Сальваторе Шибона

Конец

Original title:

The End: A Novel

by Salvatore Scibona

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Salvatore Scibona, 2008

First published by Graywolf Press

Translation rights arranged by AJA Anna Jarota Agency and The Clegg Agency, Inc., USA.

All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящается Хелен, Стэнли, Барбаре и Большому Сэму

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Я знаю, мой спаситель жив. 1913–1953

1

Он был ростом в пять футов и один дюйм, если измерять в уличной обуви, фигурой и всем обликом напоминал лампочку; круглым лицом с отвисшим подбородком походил на медведя, массивный в плечах и груди, почти так же широк ниже, но неожиданно узок в бедрах, оттого не сразу мог найти, где лучше присесть в случае нужды (к сидению без дела не был привычен), щиколотки же уже тонюсенькие, а стопы вовсе крошечные, как у девочки. Кожа отливала зеленцой, локти и тыльная сторона коленей – в бляшках псориаза, щеки же гладко выбриты, без порезов, шрамов и похожих дефектов. Он был до сумасшествия предан делу, не держал обиду на этот нечестивый мир, был даже благодарен ему. Был он пекарь, из чьих рук выходил хлеб с семечками и без, скромные торты, замороженные лакомства в сезон; он обеспечивал ими всех в округе и случайных прохожих. Этот внимательный читатель вечерней газеты, наделенный множеством достоинств. Ныне – гордый житель Огайо, он появился на свет в День святой Люсии, в 1895-м. Теперь он уже запретил себе курить с восьми утра до двух часов пополудни и заменил сигареты на карамельки. Роскошная грива волос цвета воронова крыла, брови – густые и широкие, глаза – голубые, до того светлые, что казались пустыми, глубоко посаженные; под глазами, как грозовые тучи, набрякли мешки – результат длительного отравления свинцом. За всю свою жизнь он не выступал перед аудиторией больше чем из двух человек. Когда хотел, умел смотреть сквозь собеседника – так делают старые коты, что страдают в обществе и стремятся к уединению. Кондитер и хлебопек в Элефант-Парке, бизнесмен, не очень-то амбициозный. Ему повезло: он смог найти свое место в жизни и с тех пор уж не тревожился ни о чем. Мягкосердечен он был до такой степени, что даже не брал в руки розги, чтобы поучить своих мальчиков, выпивал, но умеренно, и ежевечерне молился о спасении души сыновей и жены; курильщик, которого несмотря на это ни одна простуда не брала; на погоду не обращал никакого внимания; человек, верный своему пути, со всем всегда согласный и милосердный; ничем не примечательный христианин.

Пятнадцатичасовой рабочий день был поделен им на три части: шесть в кухне, в одиночестве; шесть у кассы за прилавком, медленно текущие часы, когда болтливые покупатели опустошали его, выжимая все соки; и вновь в задние комнаты, к одиночеству, если его не нарушит один из мальчиков. Он был отцом трех сыновей.

Не старший и не младший приходили в тихий переулок, где располагалась пекарня, не они толкали заднюю дверь, и она распахивалась, словно по волшебству – крибле-крабле-бумс, – давая возможность пробраться внутрь и провести время после школы, наблюдая за работой отца. Это был средний, не имевший друзей, с которыми можно болтаться по улицам, как делали братья. Миммо приходил посидеть с отцом; немногословный мальчик, высокомерный, вокруг которого витал легкий запах мочи, с высоты табуретки наблюдал за миром, проникая в вещи материальные и призрачные, вместо того чтобы гонять в футбол и воровать уголь у железнодорожной станции, ловко – алле-гоп – распахивал дверь (без ручки, с давно сломанным замком и палкой, пристроенной в правом углу, которой дверь можно было раскачать) и разделял с отцом тяготы самых жарких дневных часов в жизни пекарни, когда печи медленно прогреваются к ночи, а стеклянные двери, впускающие и выпускающие посетителей, заперты и зашторены. Если откровенно, то пекарь был бы рад видеть старшего или младшего, которые унаследовали от матери угодливость, умение завести приятный разговор, спеть высоким, зычным голосом патриотическую песню, не говоря уже о тщательности в уборке.

Несмотря на бережливость и тяжелый труд, за все годы детства мальчиков ему так и не удалось накопить достаточно денег, чтобы обеспечить каждому отдельную комнату или спальное место – у них была одна на всех подъемная кровать в гостиной; если уж совсем начистоту, то он все решал сам: купить для воскресного обеда мясо или птицу; или лучше что-то красивое, чтобы оживить стены в гостиной, или пришить воланы к занавескам; добавить что-нибудь новенькое на фасад пекарни или выдать жалованье помощнику. Мальчики ходили в школу. Их мать крутила поддельные кубинские сигары на кухонном столе.

Ростовщик Д’Агостино, владевший магазином подержанных вещей, его постоянный покупатель, как-то заметил, что он потому и остается бедным, что из чистого суеверия отказывается тратить вперед, в счет заработанного в будущем. «Ты не позволяешь себе даже нанять какую-нибудь девку лупить по кнопкам кассового аппарата или лущить миндаль, вот как получается» – так он сказал.

И да, так и получалось. Но это помогало пекарю четко осознавать свои возможности. Он действительно не мог себе позволить нанять даже девку лущить миндаль. Он понимал, что Америка стала великой страной, дав людям возможность делать деньги даже на самих деньгах, хотя, по его мнению, практика эта была в высшей степени порочна. Тот, кто отдавал деньги ростовщику, ведь зарабатывал их в поте лица своего. Потому ни в одном банке не был открыт счет на его имя, ибо откуда берутся проценты на счету? От предоставления денег в рост! В остальном он испытывал к новоизбранной стране нежность, которую тщательно скрывал – так девушки-подростки ни за что не признаются, что любят своего папашу.

Да и простые мечты его не были связаны с тем, что можно купить за деньги. Он вполне осознавал их, одну, по крайней мере, особенно ясно, даже мог выразить словами, но никогда не произнес бы вслух – не для чужих это ушей. Он был обыкновенным человеком, невыдающимся; покупатели, даже дети, никогда не обращались к нему по фамилии, а называли просто Рокко, как слугу или родственника.

Он был чрезвычайно подвержен страхам.

Страхи выскакивали из каждой тени и били прямо в лицо в самые неожиданные моменты сладостного одиночества, в первые утренние часы, когда он брел по извилистым улочкам, где на балконах доходных домов в желтоватых клубах угольного смога развевалось мокрое белье и похрапывали дети, загнанные туда, словно в клетку, на жаркие летние месяцы. Или позже, в четыре часа утра, когда он заполнял расстоечный шкаф ста восьмьюдесятью продолговатыми буханками, которые предстояло продать сегодня, и белоснежное тесто медленно поднималось, а он чувствовал себя великаном среди невинных младенцев; к тому моменту, когда приходило время растапливать печь, бросая туда куски угля, страх уже успевал проникнуть в самое нутро, сковать по рукам и ногам. В такие моменты что он мог сделать, чтобы защитить себя, кроме как назвать по имени свои страхи, надеясь тем самым лишить их силы. Потому он бормотал под нос библейское пророчество – ему никогда бы не удалось так точно выразить нужную мысль, а оно к тому же напоминало, какова его роль в этом огромном мире и каковы будут последствия, если он не справится с ней.

Впервые он услышал эти строки из Библии на службе во время крещения младшего. Священник произнес их на латыни, и он ничего не понял; затем по-итальянски, и он тоже не прислушивался; но звуки английского сделали свое ужасное дело: «Вот, Я пошлю к вам Илию пророка перед наступлением дня Господня, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я пришел и не поразил земли проклятием».

Он был отцом трех сыновей. Любил их так, как требовал Господь. Их мать, Луиджина (но для него – навсегда миссис Лавипентс), также была любима им, но имела значение второстепенное. Бог благословил его мальчиками, а она была сосудом, через который они пришли в мир.

Они были мальчиками, души их еще только развивались, а привычки поражали. Старший сделал открытие: научился есть арбуз с солью; а средний и младший, нимало не смутившись, переняли привычку, подражая ему, морщились и гримасничали, плевались семечками, как дикари, в бездомных собак. Они убегали из дома, но все же возвращались. Их порывы были невинны. Они перенимали нравы окружающих, впитывали все, как губка. С этим он мог бы их поздравить: они были американцами, в конце концов, ощущали азарт там, где нации постарее испытывали страх, а вокруг толпились миллионы таких же желающих быть избранными, и его нетерпеливые мальчики, находящиеся в состоянии вечного становления, вертели головами, высматривая то единственное направление, в котором стоит идти. Он же сам давно завершил процесс становления, потому сталкивался с меньшим количеством неизвестного, но оно было более кучно расположено, отчего больше пугало, – час собственной смерти, крепость его веры в Господа. Он непременно поздравил бы их, будь в нем уверенность, что становление их в итоге состоится и они заполучат и испытают все преимущества такого склада характера: легкость поведения, прямоту взгляда и речи, обретенную свободу от желания казаться кем-то другим и умение молиться, не прося ничего для себя. У его отца было одно слово, которым можно было обозначить это все разом, и в нем заключалась надежда Рокко, которая ни в коем случае не предназначалась для чужих ушей, да и не стоило унижать саму суть объяснениями. Именно этого он хотел для своих мальчиков, которых любил как самого себя, – надеялся, что его мальчики, став мужчинами, закалятся. Сразу представлялся кирпич в печи. Этого достиг его отец, дед же владел в еще большей мере, не отставал и он, чему были доказательством мешки под глазами цвета грозового неба. «Держись подальше от людей, которые в разговоре с тобой будут касаться лица, – говорил ему отец. – Руки нужны не для этого».

Взять вот его мальчиков. Он не понимал, почему они должны все время улыбаться! В школе им велели, пожимая руку незнакомцу, улыбаться так широко, чтобы видны были зубы, словно они лошади на осмотре при торге. Но они ведь не лошади! Они примерные христиане, но все же смеялись над тем, что было совсем не весело, поскольку, помимо всего прочего, не хотели показаться мрачными, а желали нравиться; от этого у Рокко закипала кровь, его мальчики поступали так, будто выставляли себя на продажу. А ведь они бесценны в его глазах и глазах Господа.

Три мальчика – раз, два, три, – он, их отец, и еще Лавипентс.

У одного из его кузенов была кузина, которую он хотел познакомить с Рокко, Лавипентс – хотя ему еще только предстояло дать ей это имя, они встретились и поженились. Ну, это если в двух словах. Жил он в городе Омаха в штате Небраска, куда отправился после того, как перебрался в Штаты и нашел работу – загонять и выгонять прибывший скот из вагонов.

У Вудро Вильсона тогда только случился удар, Рокко очень переживал за Эдит – молодую невесту, решившую изменить жизнь вдовствующего Вильсона. Кроме того, в мире свирепствовала испанка, а ведь Рокко трудился на железнодорожной станции, куда прибывали поезда из разных дальних регионов, товар везли с востока, юга и запада. Дыхание страха в лицо было жарким, будто стоишь у топки паровоза или Господь дыхнул сверху, говоря при этом: «Закаляйся». И тогда он сказал Лавипентс, отношения с которой ограничивались свиданиями в пустом товарном вагоне:

– Думаю, нам надо пожениться.

– Договорились, – ответила она.

И так как он опозорил ее, соблазнив до свадьбы, то приданое не получил, что не было несправедливо.

Лавипентс Луиджина вонзила копье в сердце Рокко, находящегося на пути становления, и на ее глазах он совершил последний рывок. Когда он закалился, отец Рокко пророчески заметил, что теперь распущенность будет казаться сыну постыдной – впрочем, такой она и была. И Рокко перестал таскаться по салунам, мочиться из окон, еженедельно писать домой матушке в Катанию, а потом покинул и саму Небраску, купив два билета на поезд, идущий на восток, и два новых комплекта нижнего белья. От прошлой жизни Рокко на пути становления у него осталась лишь Лавипентс, которая тоже на удивление закалилась. Это имя она сама придумала себе, когда они встречались в пустых вагонах, и предпочитала его Луиджине, хотя теперь оно все меньше подходило ей. Но слова живучее людей; иногда отбросить старое прозвище сложнее, чем убить человека.

Лавипентс и Рокко достигли места назначения и сошли с поезда в декабре 1919-го. Ее волосы спутались, были все в колтунах. Снежинки ложились на гладкий ворс ее суконного пальто. Железные уголки чемодана царапали лед, когда она волокла его по дороге, крепко сжимая кожаную ручку, остальные вещи лежали в тюке из непромокаемой ткани, перекинутом через плечо. Она, беременная, шла по дороге к новой жизни в Огайо, волоча на себе скарб, и еще пела для мужа.

Четыре с половиной года спустя, по прошествии уже трех лет его работы в учениках у пекаря Модиано, старик почувствовал скорую необходимость уйти на покой и предложил Рокко взять в аренду его пекарню, пока не появятся деньги выкупить ее. Где же найти деньги? Он думал целый день, но план, как озарение, сложился в голове неожиданно: его магазин будет работать каждый день. Каждый, без исключения. В Шаббат, будь он неладен, в Рождество и Троицу. Лавипентс была не единственной, кто скептически отнесся к его идее, но он пропустил хор голосов всех потомков Фомы Неверующего мимо ушей.

И так начался его путь, которому он оставался верен много лет подряд, река работы водопадом падала на его с готовностью подставленные плечи.

– Но только все труды от тела отлетели, пускается мой ум в паломнический путь[1], – декламировал зеленоглазый старший, стоя в гостиной на разложенной кровати.

Лавипентс следила по учебнику и временами подсказывала. Как Рокко ни боролся с собой, в глазах у него все расплывалось, он растягивался на ковре, младший – кожа да кости, он ни в какую не ел хлеб, выпеченный отцом, – забирался под полу халата Рокко, а средний, скрестив ноги, как Будда, наблюдал за происходящим со своего места в шкафу. Сознание покидало Рокко на четыре ночных часа. Ах, как бы он хотел отречься от сна! Если бы Господь был добр к Рокко, он вернул бы часы, которые он терял на сон в гостиной после обеда, пуская слюни на рукава.

Лавипентс хлопала в ладоши. Скрипели петли шкафа, когда средний закрывал дверцу изнутри. Рокко спал.

А потом начались сложности.

Не успел он окончательно выкупить пекарню после пятидесяти двух месяцев аренды, как начал прогорать. Паника тогда охватывала всех. Свобода предпринимательства оказалась полной чушью. Вот пример: ребенку ежедневно нужно молоко, чтобы кости его были крепкими, но у его отца нет денег купить молоко; в то же время знакомый отца, фермер-швед в Саутсайде, каждый день сливает пятьдесят галлонов невостребованного цельного коровьего молока в кормушку своим свиньям. Есть и предложение, и спрос, нет только денег. При том, что деньги, по сути, не существуют; если только в теории; и причиной стольких потерь стало отсутствие того, что не существует.

Еще пример. У буханки, которую Рокко перекладывает с садника на решетку для охлаждения, великолепный пористый мякиш с дырочками разных размеров и форм, тонкая корочка легко ломается одним укусом. К моменту открытия лавки хлеб как раз остынет до комнатной температуры и приобретет наилучший вкус и текстуру. Но часть появившихся покупателей предпочтет этому произведению искусства те жалкие остатки вчерашней партии, которые он продает за полцены. Сегодняшний будет продаваться завтра. Благослови нас Господь.

У него не было долгов, но мальчики не ели досыта, однако со своего пути он не сошел.

Приход Рузвельта принес облегчение многим людям, но почти разорил Рокко. Хлеб раздавали бесплатно всем готовым стоять в очереди. Надо сказать, он был больше похож на вату. Мыльную пену. Тесто оставляли подходить всего-то на полтора часа (он расспросил одного из горе-хлебопеков, нанятых для его производства), выпекали в теплой газовой печи. Теперь процесс создания хлеба, который Рокко доставал из печи в среду, начинался ночью воскресенья. Только посмотрите на это ноздреватое чудо со слоистой корочкой. Положите в рот и надавите языком. Он спрашивал Господа о том, куда делся людской стыд. Тем временем агенты федерального правительства скупали поросят и свиноматок и сжигали их в голодающей стране, потому что цены на них были недостаточно высоки. Зимой, чтобы сэкономить на угле, Рокко, мальчики и Лавипентс спали рядом с печами в булочной, которые он все топил, чтобы печь хлеб. Младший заболел цингой. Лавипентс в какой-то момент решила, что опять беременна, но, как оказалось, цикл сбился из-за недоедания. А потом пришла открытка от матери Лавипентс. Та овдовела и теперь жила в Нью-Джерси. «Альфред – сводный брат покойного отца – может похлопотать и пристроить тебя на фабрику по производству шоколадных батончиков, на полный рабочий день», – писала она. Так же дядя предлагал Лавипентс выделить угол с кроватью в своем доме, там же, в Нью-Джерси. «Она достаточно велика, – писала мать, – чтобы на ней могли разместиться и двое, даже не валетом, а может, еще и третий поперек в изножье, если этот третий меньше четырех футов ростом».

На том и порешили. Старшего и младшего она взяла с собой, а средний остался с Рокко. Когда дело его станет приносить доход, они воссоединятся.

Миммо, средний, Миммино, стал единоличным владельцем гостиной, ему больше не надо было принимать ванну вместе с кем-то. Когда удавалось раздобыть курицу, обе ножки доставались ему, и его крупные передние зубы блестели от жира. За год он перерос отца. Он раздевался у каминной решетки, оставаясь в безупречном костюме белоснежной плоти, появившейся из скудного семени Рокко, и Рокко опускал раскладную кровать от стены, набрасывал на мальчика одеяло и тушил свет. Ему не давались ни пекарское дело, ни счет, ни шитье, ни чтение, и он не желал учиться. Утром, через пять часов после того, как Рокко оставлял его, полусонного, в комнате, он являлся в пекарню завтракать. Садился, ел яйцо, ел булочку. Рокко капал немного масла на расческу и проводил ею по непослушным, черным, будто смоль, волосам мальчика.

Миммо постоянно говорил, что к нему приходят бородатые духи и не только ночами. Было видно, как он следит за ними взглядом во время ужина, вслушивается в их разговоры, силясь понять, – они разговаривали не с ним, а друг с другом на неизвестном ему языке. Однажды он сказал, что больше не боится их. Сказал, что они стали старыми и слабыми и что теперь они на его стороне, как ему думается.

Рокко и не знал, что бородатые духи были враждебно настроены к его сыну.

– Надо было мне рассказать. – Он протянул мальчику руку и костяшками пальцев трижды коснулся груди в тех местах, где были пуговицы. – Я бы их прогнал подальше от тебя.

– Но они ведь теперь за меня, – повторил единственный ребенок Рокко, оставшийся с ним.

– А раньше за кого они были?

– За тебя.

Ранним вечером в октябре Миммо скрючился на табурете так, словно вовсе был лишен костей. Старший, и младший, и Лавипентс сбежали шестнадцать месяцев и пять дней назад. На кольцах, удерживающих занавес в дверном проеме между лавкой и кухней, смелый и простой небольшой флаг Огайо раздувался под исходившим от плиты жаром. По центру флага были вышиты цифры: шестнадцать, пять, двадцать четыре. День, когда Рокко начал свой путь.

Тесто в его руках – на закваске из крупной колонии обычных дрожжей, которую он создал и ежедневно подкармливал и обирал, чтобы сэкономить настоящую закваску, – меняло форму, распластывалось, складывалось, опять распластывалось, взлетало в воздух позади него и падало вновь на рабочий стол, раскатывалось; все это на сумасшедшей скорости (этого дара он лишен не был) снова и снова, пока не становилось плотным, как матрас, и восхитительным на ощупь, и даже в этот поздний час этот процесс не потерял своего очарования для Рокко.

– Ударь его, Миммино, прямо ладонью плашмя, – пробормотал он, приподнимая тесто под немигающим взглядом истаявшего от голода мальчика. – Отшлепай. Смотри, я почти Бог, творю плоть из муки и воды. Смотри, оно весит больше, чем ты. И на ощупь больше похоже на твою задницу, чем твоя задница.

Голос его был ласковым, хриплым, усталым. Низкий бас. Мягкий голос закаленного человека.

– Вдарь ему с разворота, оно не будет возражать, – произнес он и фыркнул, как мальчишка. У Будды сегодня был какой-то тоскливый вид. Поза, в которой он лежал, заставила Рокко усомниться, что он дает ему достаточно сыра.

– Сожми крепко кулак, давай, ударь что есть мочи, – произнес Рокко. – Почувствуй, какое оно шелковистое, теплое, прямо как твоя кожа. Посиди с ним, погладь и поговорить можешь, сунь в него нос, ощути его запах.

И вот тогда мальчик сказал, что ему нет до этого дела, и спросил, не найдется ли в той комнате в Нью-Джерси места на полу, чтобы он смог отправиться туда и жить с матерью. У него только-только появился золотистый пушок над верхней губой.

Рокко посадил его на поезд и долго смотрел вслед.

Ведро протекало. Капли воды падали на ботинки. И все же он не побежал скорее домой, продолжил двигаться в прежнем темпе по той же тропе.

Она не вернулась. Осталась там. Даже когда появились какие-то деньги и он стал отправлять ей открытки со словами: «Время пришло», «Будет стейк на завтрак», «Я отведу тебя на танцы», «Закрою лавку в воскресенье», «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает». И мальчики остались с ней. Они время от времени навещали жаждущего встречи отца, потом все реже, а потом и вовсе прекратили эти визиты. Один женился. Другой пошел на курсы водителей такси. Третий – добровольцем воевать с врагами страны на Дальнем Востоке.

Как и все, Рокко старался изо всех сил следовать заповедям и оставаться непоколебимым в вере. На субботней исповеди он признался, что, несмотря на завещанное Священным Писанием, так и не смог обратить сердца детей к Отцу их. В воскресенье стал прерывать работу в шесть тридцать утра, покидал дом, чтобы успеть к причастию, а затем возвращался и открывал лавку в положенное время. Отказываясь от отдыха в положенный день, вспоминал слова Господа, который спросил однажды: «Кто из вас, имея одну овцу, если она в субботу упадет в яму, не возьмет ее и не вытащит?»

Он выдержал, не свернул с пути.

Желал он для себя уединения, общества лишь себя одного.

Прошедший день, 14 августа. То время, когда день переходит в вечер. Семнадцать лет без жены. Собачья жара. Дни, когда звезда из Большого Пса восходит вместе с солнцем. Он пытался вздремнуть на разложенной в гостиной кровати прямо в рабочих штанах. Суд Господа в целом милостив и справедлив. Тают вываленные на противень кусочки льда. Что же хоть немного успокоит сердце, может, джин, которого, увы, в доме не было ни ложечки? Он завернул в тряпку пару кубиков льда и положил на глаза.

Когда постучали в дверь, он решил, что пришло время перекинуться в картишки с Д’Агостино, как всегда по пятницам.

– А, здравствуйте. – Прогнал котенка от двери.

На них были шерстяные костюмы не по сезону, но они не потели, войдя, убрали шляпы под мышки и сделали заявление:

– Согласно условиям недавнего перемирия, все военнопленные войск ООН в Северной Корее, в том числе Миммо, будут освобождены.

Рокко читал новости, спасибо, он в курсе, ждал этого дня.

– Однако Миммо, – сообщили они (и слова их были тяжелы как свинец), – заболел туберкулезом и ко дню обмена пленными скончался. Не дожил буквально неделю. Флот скоро доставит тело в Нью-Джерси – Лавипентс хотела похоронить его там. Министр обороны выражает соболезнования от имени благодарной нации.

На Рокко не было сорочки. Соски его понуро уставились на колени.

Это было сказано так, чтобы не допустить иного взгляда на вещи. Очевидно, их обучали актерскому мастерству и ораторскому искусству. Вступать в дискуссию не было смысла. Они будут придерживаться своей точки зрения. Это их право, потому что в Америке у нас свобода говорить что хочешь.

– Спасибо, до свидания.

Всего мгновение, чтобы решить, как действовать. Склонившись, Рокко налил в кошачью миску рыбьего жира.

Когда он выпрямился, решение было принято.

Он наконец физически переместится в Нью-Джерси к Лавипентс и мальчикам, покается в грехе, что позволил им жить вдали от него так много лет, что подверг их праведному гневу Господа. Не будет больше писать, молить трусливо в письмах. Он поедет, увидит их лица не только в воображении, но и состоящие из плоти и крови. И они вернутся в Огайо, чтобы жить с ним.

За сетчатой дверью мелькнула красная головка дятла, и кошка машинально насторожилась, прижавшись к полу. Рокко открыл дверь, она выскользнула наружу.

Внезапно кровь будто загустела от навалившейся усталости. Он добрался до кровати как раз в тот момент, когда колени подогнулись, отказываясь держать тело. Путь, на который он ступил как раз тогда, когда родился средний, – это если память не изменяла Рокко, – кажется, был уже пройден почти до конца. Сон, настоящий сон, соблазнительный, убивающий, свалился на него всем своим удушающим весом.

В середине ночи недалеко от его дома русские сбросили атомную бомбу.

О нет, простите, это лишь взошло солнце. Он не разобрал спросонок. Впервые за 10 685 дней он проснулся, когда уже было светло.

2

И вот война! Снова! Это было началом ядерного апокалипсиса, по крайней мере он так полагал.

Рокко лежал в постели один, изо всех сил стараясь убедить себя сохранять мужество. Поток света развеял его сон, за ним должен последовать звук, который прикончит его. Белизна простыней, и нательного белья на стуле, и его ни в чем не повинных коленей резала глаза. Услышит ли он грохот или барабанные перепонки сразу лопнут? Он ждал ударной волны, как говорили, невероятной силы, обнаженный мужчина на чистой простыне в ярко освещенной спальне. На этот раз человечество точно будет уничтожено.

Кошка вонзила когти в дверной косяк и потянулась. Он успел заметить, что вдалеке кричит сойка. Он ждал, как лишится слуха, а затем и вовсе распадется на молекулы. Сейчас он находился во много раз описанном промежутке между вспышкой и грохотом. Считал цель их верной – русские сбросили бомбу на сталепрокатные заводы в городе. Если бы большую красную кнопку нажимал Рокко, именно их он бы стер с лица земли первым делом. Он ждал, недолго полюбовался собой, потому что не испытывал страха перед ударом и последующей пустотой. Обернувшись, велел кошечке подойти приласкать папочку, но она отказалась и отказывалась до тех пор, пока вдруг не запрыгнула на кровать, опустилась рядом и лизнула Рокко в подбородок.

– Вот так, – одобрительно сказал он ей.

Ничто в реальности не бывает столь ужасным, каким представляется в воображении.

И знаете ли, никакого взрыва не последовало. Никакой это был не ядерный катаклизм. Старьевщик на улице призывал жителей Вермилион-авеню вынести ненужную бумагу и тряпки. Цокали подковы запряженной в его повозку старой клячи. Цок-цок. Колеса скрипели, переваливаясь с булыжника в песчаную вмятину мостовой.

Рокко справил нужду, принял душ, побрился, сварил кофе и поджарил тосты. Его семейство не видело этот тостер, потому не узнает его, когда вернется, но им будет приятно, что он сохранил мебель, которую они помнят.

Он решил, что отправится в путь вечером, переждав зной августовского дня. Облачившись в лучшую одежду – костюм-тройку угольного цвета в тонкую полоску и до блеска начищенные броги, – Рокко сунул в нагрудный карман сложенный квадратик туалетной бумаги и вышел.

Волосы зачесаны назад с помощью специального средства, в руках чашка и блюдце – в таком виде он шел к пекарне, уверенный, что там его ждет толпа покупателей. Кипящая толпа, как рисовало ему воображение, негодующая, вопрошающая, отчего Господь обрек их на лишения именно в это ничем не примечательное утро. Лавка Рокко всегда, ну вот всегда, была открыта, потому они редко думали о Рокко, так ведь? Они были уверены, что Рокко будет здесь всегда, с анисовым печеньем к Рождеству, а в феврале с булочками, покрытыми белой глазурью, украшенными сверху красным леденцом, которые должны были напоминать грудь святой Агаты.

Он свернул с Тринадцатой на Одиннадцатую, и, смотрите-ка, дальше по улице, внизу, действительно собралась толпа. Реальность оказалась суровее, чем он был способен вообразить. Ему виделись человек шестьдесят, а набралось их две сотни.

Рокко передумал. Кофе уже почти закончился, внезапно захотелось в туалет, и он решил вернуться домой.

Тело же его, однако, продолжало движение вниз с пригорка к бурлящей толпе. На него никто не обратил внимания, скорее всего, никто не узнал. А он уже скучал по обществу себя одного. Очень хотелось оказаться дома, запереться в туалете, чтобы никто не знал, что он там.

Справа его обогнал мальчишка на роликах. Голова опущена, как у полузащитника, готовящегося к атаке. Ключ от роликовых коньков, который мальчишка повесил себе на шею, во время движения забросило на спину, по которой он теперь и постукивал. Мальчик бормотал что-то неразборчивое, скорость развил впечатляющую и был близок, возможно ненамеренно, к лобовому столкновению с Ленни Томаро.

Рокко через мгновение стал частью собравшихся. Мальчик врезался в спину Ленни и повалился на землю. Ленни несколько раз ткнула его в ребра, будто поучая по-матерински, но окружающие даже не взглянули на них. Рокко был уже в толпе, но никто этого еще не понял. Он не сразу заметил, что напевает песню «Прощай, черный дрозд!». На тротуаре две девочки играли в джекс желтым резиновым мячиком стоя на коленях. Рядом мальчишки-близнецы разложили на бетоне пазл. Из открытых дверей лавок на улицу изливался разноголосый хор радиоприемников. Может, так никто и не узнал бы Рокко в красивой одежде без россыпи муки на усах и бумажного колпака на голове. Он слышал, как тут и там звучало его имя, но только в разговоре – его никто так и не окликнул.

– Я разрешил им остаться, – послышался из толпы чей-то голос, – потому что девочку покусали крысы, да так много и по всему телу.

А следом еще:

– Я так вам скажу, так вам скажу: он умолял меня. И я могу сказать вам ровно то же самое, что сказал ему.

А потом кто-то произнес:

– Мы увидели очередь, потому подошли и встали.

А потом еще:

– Тут написано: «Продолжение на Б, двадцать четыре», но Б, двадцать четыре вы не принесли, верно?

Между столбами с фонарями узкой улицы натянули транспаранты с красными буквами, прославлявшими Богородицу. Успение, а он совсем забыл. Скоро придет время праздника, и сколько людей останутся без корочки хлеба из-за того, что Рокко не открыл свою лавку.

Зазвонил церковный колокол.

И кто-то сказал:

– У нее теперь солнечные очки, и она снимает их в таком порыве, словно ждет, что я испугаюсь.

– Ага! – воскликнул кто-то рядом. – Вот же он!

И тут его заметила Тестаквадра, местная умалишенная. Свои рыжие волосы она стригла почти налысо. Тестаквадра наставила палец на Рокко с таким видом, словно он был преступником, а за ней и все остальные начали поворачиваться в его сторону. Рокко внезапно оказался в перекрестье множества взглядов.

Было восемь часов утра.

Тестаквадра подошла к нему, пробормотала что-то, неразборчивое в людском гомоне, и двинулась дальше по улице.

– Магазин сегодня закрыт, – сказал он мягко, как мог, пышногрудой девице с глазами, возможно, приятными, он не рассмотрел – она предпочла отвести взгляд, сделать вид, что вовсе не к ней обращается. Она была одной из тех покорных, ожидавших хозяина, который обратится ко всем сразу и объяснит, почему же сегодня вдруг не будет хлеба. Но зря она возлагала на Рокко эти ожидания, он был не из таких. Существуют люди, чье величие духа только Господу увидеть под силу; он не мог говорить громко со всеми сразу. Он был простым христианином. Развернувшись, прошел под брезентовый навес у входа в лавку и сел на ступеньки.

Все внимательно наблюдали за ним, изредка переговариваясь, и отводили взгляды, видя, что он отворачивается, не желая вступать в беседу.

Недалеко от него в толпе стояла светловолосая девчушка – она чуть косила, и зубки у нее были острые. Звали ее Кьяра. Он поманил ее пальцем – и она смело шагнула к нему.

Он с двух сторон накрыл ее маленькую ладошку своими, словно сделав сэндвич, и произнес:

– Рокко не будет работать. Он берет отпуск. На неделю, возможно. Скажи им. Потом все само собой наладится.

Он взял чашку и блюдце с бетонной ступеньки, отхлебнул и махнул рукой на толпу, чтобы Кьяра пошла и передала им его слова.

Вместо этого девочка опустилась на крыльцо рядом с ним. Погладила Рокко по руке, окинула толпу решительным и полным гнева взглядом.

Сквозь толпу наконец протиснулся Д’Агостино, и девушка подпрыгнула, встала ему навстречу, скрестив руки на груди, будто запрещая приближаться, и щелкнула для убедительности каблуками.

Обойдя ее, Д’Агостино согнулся пополам и поцеловал воздух с обеих сторон головы Рокко, у самых ушей.

– Ты страдаешь, да поможет тебе Господь, – сказал он.

– Может, ты им что-то объяснишь за меня, и тогда они разойдутся? – сказал Рокко.

– Вчера вечером я был у твоего дома, я стучал, но никто не открыл, – продолжал Д’Агостино. – На тебя совсем не похоже. Но теперь все ясно. Ты, вероятно, это уже видел. – Он развернул газету, что держал в руке.

Рокко взял газету, но одну руку все же оставил на плече Кьяры, которая уже заняла прежнее место рядом на ступеньке, чашка с остатками кофе нетвердо стояла на коленях.

Заголовок на первой странице гласил: «Солдат лишился на войне ног и рук, но все же возвращается домой, собираясь отдохнуть». Д’Агостино окинул взглядом страницу и перевернул вверх тормашками. Под местом сгиба, рядом с рекламой фирмы по чистке ковров, расположилась статья колонкой в пять дюймов, сообщавшая о большой реконструкции того, что осталось от Элефант-Парка.

На Кьяре были чулки бледно-голубого цвета, расшитые крошечными рыбками. Рокко задался вопросом: что же он такого сделал, что Бог послал ему ее в такую минуту?

Холодящая душу уверенность вызвала нервный смех, вырвавшийся из глубины нутра Рокко. Он вновь перевернул газету.

– Ты неверно понял, Джозеф. Вы все неверно поняли. Это не о Миммо. Произошла ошибка на самом верху.

Рокко плутовски улыбнулся:

– Ошибка при опознании.

Д’Агостино спросил:

– Что это значит? Что произошло?

Кончик его носа при этом дергался.

Это значило, что Рокко и его жена должны явиться в государственное учреждение, посмотреть на тело и объяснить всем, что это не их Миммо.

Издалека послышался звук приближающегося цементовоза, и толпа, занимавшая уже всю улицу по ширине, сдвинулась к тротуару. В ней распространялось его видение ситуации, переданное теперь Д’Агостино. Громкость шума снизилась. Ощущение было такое, будто у него распухли гайморовы пазухи и влияли теперь на работу мозга.

Д’Агостино повернулся и произнес:

– И теперь тебе придется терпеть неудобства, остановить работу пекарни, ехать в Нью-Джерси, а потом еще обратно, и все потому, что кто-то там напутал с записями, так?

– Именно так, – кивнул Рокко.

Кьяра посмотрела на него, сжав губы так сильно, что от них отлила кровь. Страдальческий изгиб побелевшей губы ее кричал: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».

Опираясь на все имевшееся в душе милосердие и терпение, он заговорил тихо, почти шепотом:

– Пойми и меня, дорогая, они суют свои грязные пальцы мне в рот и проверяют зубы.

Д’Агостино перекатился с мыска на пятку, вышел из тени навеса, возвел очи к небу, затем вновь повернулся к Рокко.

– Должны они хотя бы, – заговорил он, – прочитать, что написано на жетонах, ведь всем известно, что их никогда не снимают.

В определенном смысле Рокко были понятны выводы властей. По словам являвшихся вчера в его дом джентльменов, у найденного парня был жетон с именем Миммо Лаграсса, к тому же личный номер совпадал с тем, который Рокко записал на бумажку и хранил как раз на этот случай в бумажнике с того самого дня, как его мальчик записался на военную службу. Да и рост совпал.

Он повернулся к девушке и спросил:

– Так пойдет?

– Мне бы больше хотелось пончиков с яблоками, – умоляюще произнесла она.

Рокко взглянул на газету. Переполняемый яростью и стыдом. И еще печалью оттого, что Кьяра увидела его таким.

– Итак, джентльмены из морской пехоты, – продолжал Д’Агостино, – решив окончательно разобраться в ситуации, сказали Рокко: «Нам нужно, чтобы вы пришли на опознание»? Как будто они сами не знают, кто это, и только благодаря статье в газете стало понятно?

«Зачем они спрашивают меня про статью в газете? – подумал Рокко. – Не я писал ее».

Д’Агостино посмотрел на небо, потом опять на крыльцо и нахмурился. Трагедия заключалась в том, что джентльмены из корпуса морской пехоты действительно не говорили Рокко ничего вроде «точно установлено» или «с уверенностью заявляем».

– Ну, может быть, хотя бы рогалик с мармеладом? – спросила девочка.

– Сказать можно все, например: «С уверенностью заявляю, что луна сделана из сыра», – заговорил Рокко. – А если луна не сделана из сыра, но и вы ничего с уверенностью не заявляли, потому что как можно с уверенностью заявлять что-то, что может оказаться неправильным? И все в том же роде.

Кьяра ускакала от него вприпрыжку, как это умеют делать только маленькие дети, возможно, потому, что не хотела присутствовать при его падении в бездну лжи.

Где-то тренькал звонок велосипеда.

Или он перепутал со звонком на прилавке и кто-то торопил продавца?

Версия, предъявленная Д’Агостино, безусловно, намеренно измененная, проникшая в ум, не понравилась. Возможно, ему даже не поверили.

Д’Агостино извинился и двинулся в направлении трелей звонка. Остальные собравшиеся последовали за ним. Вскоре вредоносная толпа рассеялась. Несколько человек пожелали мужества, также не падать духом и только потом удалились. Наверное, им было стыдно, что они ошибались.

Вскоре все уже смотрели в противоположную от него сторону, все, кроме одного, разошлись по переулкам, уходящим в стороны от Одиннадцатой авеню, и по торговым точкам. Лишь одна пожилая женщина пробиралась к нему против течения толпы. На ней был типичный наряд вдовы – черные туфли, черное платье, черная сумочка. Она подошла совсем близко.

И сказала:

– Мистер Лаграсса, пожалуйста, приходите в мой дом к часу на ланч.

В руке она держала бельевую прищепку, которая внезапно щелкнула.

– Но я должен ехать.

– Они сказали мне, куда вы должны ехать. – Она подняла руку. Звали ее миссис Марини.

– Мне надо масло поменять.

– Меняйте свое масло. И тщательно помойте руки. Идите к моему крыльцу, поднимитесь по ступеням и постучите в дверь. Ну и так далее.

Откровенно говоря, он был очень голоден.

– Тогда, полагаю, я приду, – сказал он.

– Что значит «полагаю, я приду»? Что это значит?

Он стоял в полосе солнечного света. Поднял голову вверх. И увидел, что задержало внимание Д’Агостино, когда он возводил глаза к небу. На телефонном столбе, на небольшой дощечке сидела девушка в песочной плетеной шляпе, которой защищаются от солнца, и читала книгу.

Сколько времени вам надо прожить в одном месте, прежде чем вы начнете его замечать? Все утро прошло будто во сне. За каждым поворотом открывался вид тот же, что прежде, все было по-старому, все по-старому, однако сегодня каждый штрих резал глаз, поражал, словно он видел картину впервые. «Ой, смотрите, маленький мальчик в коротких штанишках лижет трамвайные рельсы посреди дороги». Но Рокко казалось, что он никогда раньше не видел ни рельсы, ни ребенка в коротких штанишках и уже никогда этого не забудет. Как бывает в день кончины правителя; люди, сами того не желая, выхватывают паутинки воспоминаний и хранят их годами. Вот, например, выдавливаешь крем, создавая голубые розы на свадебном торте, а в дверь сует нос Лавипентс и шепчет:

– Хардинг уехал на Аляску, и теперь он мертв.

Из одной ноздри ее свисает тоненькая сопля. И сразу ясно, что именно эту соплю ты навсегда запомнишь. Сегодня почему-то в районе было полно, с позволения сказать, соплей. На ступенях церкви сидит мальчик и ест банан. Рокко виделся лес вдалеке с высоты птичьего полета. Он пошел в заведение к Бастианаццо и взял чашку жидкого кофе, который там подавали. Сам Бастианаццо не удостоил его разговором, сделав вид, что очень занят налаживанием фартуков. Он бродил по городу, который собирался покинуть впервые за несколько десятилетий, разглядывая его в целом и подмечая неожиданно многое.

Летом он любил разглядывать его с крыши. Он садился верхом, а трубу использовал как столик для стакана и пепельницы. Там можно было рассчитывать на освежающий ветерок, тогда как летом в пекарне и рядом он редкий гость. Дом стоял на холме в Элефант-Парке, и с высоты Рокко видел многочисленные фонарные столбы на шоссе, шпили церквей, заводы, выбрасывающие в небо сернокислые облака, берег озера справа. Город был гигантской помойкой – даже вода в озере была коричневой, – однако находиться здесь было почетно. Приезжая сюда, никто не надеялся на вольготную жизнь. Это место для людей, которые перестали быть детьми. Здесь можно было работать более полувека, а потом просто уйти из жизни. То, что никто не обольщался насчет этого места, и делало его уникальным для ограниченности опыта, священным.

Дома он первым делом надел старую одежду. Слил и залил масло в резервуар машины, протер руки скипидаром, хорошо помыл с мылом, вновь облачился в парадную одежду и отправился на ланч.

Дом женщины по фамилии Марини стоял прямо за лавкой, делившей с ним переулок. Надо признать, внутри Рокко должен был оказаться впервые. Они были из разных социальных слоев. Муж ее владел небольшим производством женской обуви и, вероятно, оставил жене необходимое для проживания в привычном достатке так долго, как она пожелает. Поговаривали, что она получает доход еще из одного источника, незаконного, но Рокко не считал нужным в это верить. Разве не является таковым же, по сути, волшебство получения прибыли? Кстати, ее собственные туфли выглядели откровенными дурнушками. К моменту рождения Рокко Марини уже десять лет как жила в этом доме. Сейчас ей было девяносто три года.

Она приехала из Лацио; однако ее произношение на итальянском было лишено влияния местности, как и мягкости, каждое слово виделось ему бабочкой, по которой она выдавала очередь из пулемета. Несложно было понять, что английскому она училась у немцев, живших в этом районе много лет назад. Потом они уступили сицилийцам, таким как Рокко. После будут другие. Бог могущественен.

Однажды в лавке, отыскивая в кошельке мелочь, миссис Марини спросила его:

– Почему бы тебе не закрыться на Пасху, День флага или по другому поводу?

Рокко привык к подобным вопросам, но от нее не ожидал, потому выпалил первое пришедшее на ум, то, о чем потом пожалел:

– Чем же, черт возьми, я весь день буду заниматься?

Она ответила. Говорила, загибая пальцы, будто считала:

– Развлечения, чтение, сад, молитва, общение.

Он постучал в дверь. Мальчик провел его внутрь дома. Мальчик был почти на фут выше, они разговорились, и Рокко неожиданно поймал себя на том, что не сводит глаз с темных впадин его длинного носа. Губы были толстыми, изогнутыми, глаза – слишком большими, уши – слишком выделяющимися; а взгляд из тех, что, не колеблясь, подмечает слишком многое, – подозрительным, совестливым, гордым, благочестивым, самодовольным, привлекательным и жадным. Мальчик олицетворял становление, которое шло наперекосяк. Рокко встречал похожих на него, когда занимался тем, за что ему платили, – выгонял хвастливых беспризорников из товарных вагонов.

«Знаю я твою судьбу, но тебе не скажу», – думал он, пожимая руку мальчика, хотя ему ничего не было известно о его прошлом.

В их районе было слишком много детей. Ему никак не удавалось определить, кто мать и отец какого ребенка или как кого зовут, сбившись со счета, сколько раз они знакомились, но он точно знал, что этот мальчик не родственник миссис Марини, ведь у нее нет родственников в этой стране. Как гласила легенда, единственный ее ребенок скончался в младенчестве. Совсем недавно женщина по прозвищу Голова начала пересказывать Рокко путаную историю о том, как вышло, что шестнадцатилетний парень живет с пожилой дамой, но Рокко поднял руки вверх и торжественно произнес:

– Чрезвычайно озадачен услышанным.

В столовой не было причудливых украшений из дерева или фарфоровых статуэток, на стенах атласные обои с белыми и желтыми цветами, натертые воском грубые половицы, мебель с глухими створками. И все же на стене было одно украшение – фарфоровая тарелка с портретом Бесс Трумэн. И она была перевернута. Очевидно, изображенная дама была ведьмой, как все женщины в определенном возрасте. Мальчик принял у него шляпу-котелок, справился о здоровье и предложил стул, который сам отодвинул. Видел ли он в моменты редких визитов, как их мальчики выдвигали гостю стул, что стало бы свидетельством того, что Лавипентс привила им хотя бы базовые знания? Нет, ни разу.

В двери кухни появилась миссис Марини.

– Как ты? – спросила она и, не выслушав ответ, подала первое блюдо.

Стоило ей опуститься на стул, стало ясно, что осанка ее прямее, чем у него. Волосы определенно не были своими, но зубы таковыми казались. Хозяйка наскоро осведомилась, удобно ли гостю, мальчик прочитал молитву, и они приступили.

За столом могли разместиться человек пятнадцать, но они кучно сидели с одного края. Все окна были распахнуты, в гостиной работало радио, доносились звуки играющего оркестра. Рокко сразу понял, что мальчику было поручено временами поддерживать беседу, лишенную формальностей. Надо сказать, для начала заговорили о выращивании желтой восковой фасоли, затем мальчик отнес тарелки в кухню и вернулся с мясным блюдом. Тщательно пережевывая пищу и слушая Рокко, миссис Марини дважды вытягивала руку и постукивала пальцами по скатерти у самой тарелки мальчика, после чего тот откладывал приборы и наполнял бокал гостя. Надо сказать, он не сделал ничего, что считается предосудительным за обеденным столом, за исключением одного момента – чуть склонил голову к вилке, которую подносил ко рту. Миссис Марини отреагировала мгновенно, не отрывая при этом взгляд от Рокко:

– Чиччо, будь любезен, не лезь всем рылом в корыто.

– Прошу прощения, – произнес тот, выпрямляясь.

Ему, как собаке, нравится повиноваться – но к чему эта критика? Мальчику нужно кого-то слушаться. Значит, его имя Чиччо; Рокко мысленно сделал пометку.

Мальчик снова собрал тарелки и вернулся из кухни с салатом. Время за трапезой текло крайне медленно. Рокко не мог вспомнить, когда последний раз садился с гостями за стол со скатертью, соусником и прочими атрибутами. Чиччо собрал тарелки и на этот раз вернулся с сыром и персиками. В окно ворвался ветерок. Прозвучала благодарность Всевышнему за вчерашнюю грозу, прервавшую четырехдневный ступор природы, на этот вечер тоже были обещаны грозы.

– Но это такой долгий путь, мистер Лаграсса, и всё в одиночестве, – говорила она. – Поезжайте на поезде.

– Я ведь смогу увидеть всю большую счастливую страну.

– И это, несомненно, важно, так что возьмите место у окна.

– Мне так хочется увидеть полянку с красивыми цветами, остановиться и нарвать букет.

– Но вы, я полагаю, никогда не ездили за рулем на такие расстояния.

– Я хотел сказать, – вмешался Чиччо, – на днях вы поворачивали у моста…

– Я видел тебя, – подтвердил Рокко. Парень был среди тех сорванцов, которые бросают в реку ржавые запчасти от старых автомобилей и щебень.

– Да, вы поворачивали, и я услышал, как внутри авто что-то лязгнуло.

– Вот машина сломается в какой-нибудь глуши, и что будете делать со своими цветами? – спросила мадам.

– Мне кажется, у вас сломалась одна из опор двигателя, – продолжал Чиччо. – Вы поворачивали, возможно, двигатель вращался в другую сторону, вентилятор качнулся вперед, и, вероятно, он коснулся кожуха и радиатора.

Рокко пережевывал кусок персика, сложив руки на столе и не сводя глаз с мальчика. Наконец он проглотил.

– Разумное предположение, но нет.

Вытянув руку, он пристроил косточку на край тарелки мальчика.

– Значит, я ошибся?

– Это не поломка. Хочешь, расскажу?

– Да, разумеется.

– Эту штуку я сам придумал, – заявил Рокко, спрашивая себя о том, как осмелился класть мусор на чужую тарелку. Внутреннее «я» отозвалось мгновенно. Этим жестом взрослые мужчины пользуются иногда, чтобы дать понять более молодому мужчине или мальчишке, кто здесь старший. Мол, я здесь главный, но ты мне нравишься.

– Вот это да. Расскажете?

– Если хочешь, да, я расскажу.

– Не тяните, пожалуйста, – произнесла пожилая дама, вонзая нож в сыр.

– Парень заправляет мой бак бензином. Я кладу в карман сдачу. Приезжаю домой и бросаю монеты в бак. Когда машина выходит из строя, я вырезаю отверстие в баке и забираю деньги – как раз на новую машину.

– Вот вы сядете в вагон, – заговорила миссис Марини, вывинчивая косточку из мякоти, – вздремнете, сходите в вагон-ресторан, купите себе сэндвич. Разве не прекрасное времяпрепровождение?

Рокко испросил разрешения выкурить сигарету. Мальчик тут же был отправлен за пепельницей.

Разговор зашел о войне и недавнем прекращении огня, а затем о любопытной истории, которую, к его удивлению, она не заметила ни в газете «Глас народа», ни в «Газете запаса». Сразу после заключения перемирия северокорейцы согласились отпустить часть пленных солдат ООН до официального обмена пленными. (Рокко никогда бы не смог узнать, оказался ли среди них Миммо.) Но как только обмен был завершен, без вести пропали около дюжины пленных из оговоренного числа…

Мальчик принес пепельницу и коробок спичек, выдвинул стул и перехватил взгляд пожилой женщины.

– Что? В чем дело?

Она подняла руку:

– Еще кое-что.

Она подняла руку еще на дюйм – и взрослый мальчик поплелся в кухню, откуда вскоре до Рокко донеслись звуки мытья посуды.

Разговор продолжился тем, что с момента обмена прошла неделя, а новостей больше не было. Потом вышло интервью с первой партией освобожденных заключенных, которые рассказали об условиях содержания в лагере: миска дробленой кукурузы в день, мужчин неделями держали в ямах, слишком маленьких, чтобы стоять в полный рост или лежать; люди умирали от гноящихся ран, недоедания и дизентерии. Северные корейцы заставляли пленных курить травку, пытались промыть мозги, вызвать ненависть к ворам-империалистам, говорили о победе революции и власти пролетариата. Цветные и белые содержались вместе в бараках, которые не отапливались даже при минусовой температуре. Но именно цветным военнопленным мозги промывали с особым усердием. Например, им показывали хроники, как полиция в их стране расправляется с толпами цветных, участвовавших в политических демонстрациях.

И некоторые из цветных пленных в конце концов сдались под этим потоком пропаганды. Им предлагали дом, молодую жену и работу в красном Китае, где рабочие, говорят, живут как в раю – и они приняли это предложение. Похоже, именно их и не досчитались при официальном обмене. Важно ли это?

Зловоние августовского полдня проникло в столовую. Шумела, готовая к празднику, собравшаяся на проспекте толпа.

– Как грустно, – заключил Рокко, – и еще раз доказывает, что, к сожалению, негры[2] лишены патриотических чувств, коими наделен человек белый.

– Ни вы, ни я, – продолжала дама, – никогда бы не отказались от частички себя ради дома, новой супруги и работы на другом конце света. Эта мысль никогда не поселилась бы в наших головах.

– Как сказать.

– Даже ради спасения собственной жизни я бы так не поступила.

– Минутку, минутку, вы не так меня поняли. Скажу вам две вещи. Одно дело – переехать из страны в страну, и совсем другое – дезертировать. Это уже не просто сменить место жительства. Это преступление. Измена.

– Всего десять лет назад я пожертвовала честно заработанные доллары на восстановление Кассино – он находится в той же провинции, где я родилась.

– Это другое. Не совсем одно и то же, это другое.

– Вы сказали: «Две вещи».

– Это другое, и я перехожу ко второй своей мысли: этих людей привезли, а мы приехали сами. Вот и разница. Будь я цветным, стал бы отдавать честь флагу? Спорный вопрос.

– Но ввоз рабов в эту страну был запрещен еще в 1808-м. – Она втянула воздух сквозь зубы.

– Сейчас я в состоянии представить общую картину, – отреагировал Рокко. Сегодня было как-то особенно сложно контролировать речь.

Непереваренное содержимое мозга мгновенно выскакивало наружу через рот, и Рокко самому приходилось прислушиваться, размышляя, что же он говорит. Он как бы раздвоился: один сосредоточился на мире внешнем, разглагольствовал, второй же не выбирался за границы тела, наблюдал за происходящим, находясь одновременно в состоянии бодрствования и сна, испытывая приятное чувство – как бы его назвать? – пожалуй, восторга. Однако в этот самый момент его не было. Пару секунд назад был, а сейчас, стоило обратить внимание, исчез. И ему так хотелось, чтобы это случилось с восторгом вновь, если такое возможно, хотелось потерять и вновь обрести, испытать то же, что христиане, поверившие в Господа.

– Позвольте мне сказать, надеюсь, вы не обидитесь, но вы видите малую часть картины, – произнес Рокко. – Это все равно что начать выискивать мелкие недостатки в тех, кто привез сюда их дедов. Вы, уж простите, говорите, как все эти люди.

– Какие люди?

– Которые кричат: «Надо позволить воробью спариваться с вороной!» И все такое прочее.

В столовую вернулся Чиччо, на шее его, будто шарф, висело полотенце.

– Чиччо все слышал? – спросила она.

– В общих чертах, – уклончиво ответил мальчик.

– Тогда Чиччо может высказать свое мнение.

– Вчера, – начал он, – в утренней газете я прочитал, что дезертировали в основном белые парни. Один из выбравшихся сказал, что они верят: через несколько месяцев произойдет мировая коммунистическая революция даже здесь, в нашей стране. Потому они решили, что останутся в Китае и подождут, когда в Америке наступит социализм.

– Твои выводы? – спросила миссис Марини.

– Они готовы предать правительство США, но не страну США.

– Что ж, хорошо. А теперь, – она повернулась к Рокко, – насколько я помню из учебников, воробей и ворона не могут спариваться, потому что принадлежат к разным родам птиц. Однако мулаты, коих много на Карибах, – доказательство того, что черные могут спариваться с белыми и давать потомство. Следовательно, и черные, и белые принадлежат к одному роду, вот и рухнула ваша теория. – Когда в комнату входил мальчик, она переставала говорить по-английски, теперь же перескакивала с него на итальянский и обратно, по мере того как завершала и начинала предложение. – Вы путаете физически невозможное с отвратительным морально. Спаривание, как вы говорили, также подразумевает совместное житье, пусть и по соседству, но это тоже довольно неприятно. – Скрюченные пальцы туго натянули угол скатерти.

– Знаете, за столько лет я ни разу не был в вашем доме, – неожиданно произнес Рокко.

– О, этого не может быть! – воскликнула хозяйка. – О, мистер Лаграсса, мне так совестно. Я полагала хотя бы – ах, быть того не может!

– Несколько раз на крыльце, несколько раз в саду, но не внутри.

– Ах, мне так жаль, – сказала она. – И я никогда не бывала в вашем доме.

Самая большая неприятность была в том, что из окна открывался вид на облупившуюся, грязную, совсем не радующую глаз заднюю стену его пекарни. Он чаще смотрел на свое отражение в витрине у главного входа, наверное, лет тридцать, каждый день, когда курил по утрам. Там горели огни и жалюзи были закрыты.

– Так к чему все это? Мне любопытно, правда. По какому поводу вы просили меня зайти?

Она молчала, подбирая, видимо, слова извинений за то, что вначале поверила написанному в газете о Миммо. Рокко готов был сказать, что в этом нет вреда или чего-то дурного.

– По какому поводу? – глаза ее вспыхнули. – По поводу вашего выходного дня, разумеется.

Путь его завершен. Его поношенному костюму сорок лет. Он носил его аккуратно, чтобы можно было в нем и похоронить.

Миссис Марини вновь наполнила стаканы.

– Вы вправе решать, Рокко. Что сейчас выберете – работу или игру?

Он было решил, что визит завершен, но вот стакан опять полон. Поясница опять коснулась спинки стула. На улице заиграл оркестр. Дули в трубы. Стучали тарелками. Чиччо начал игру, а они не сразу поняли, хотя невольно поддержали. В Рокко до самых печенок засели воспоминания о прелести посиделок и разговоров ни о чем. За окнами много лет звучали смех и болтовня, пока он сам не сделал так, чтобы это закончилось. Он растратил себя впустую – спустил в канализацию.

– Возрадуйтесь, – сказал Чиччо. – Бомбы, вулканический пепел.

– Что это? – спросила миссис Марини.

– Птицы с разрывом сердца падают вниз.

– Частички, выпадающие из облака! – быстро произнес Рокко.

– Хм, хорошая игра. Теперь моя очередь. Солнце. Тыква. Золотая монета в двадцать долларов.

– Какие-то оранжевые вещи, – сказал Чиччо.

– Надо лучше стараться, Констанца, – сказала женщина и похлопала себя по тыльной стороне кисти.

– Собирать золотники или медяки, – сказал Чиччо. – Оторвите взгляд от тьмы, обратите к маленькому пятнышку света.

– Поведение детей из бедных семей.

– Неверно, – вновь подал голос Чиччо. – Зов о помощи. Работа с веревкой и ведром.

– Значит, набирать воду из колодца, – предположил Рокко.

3

Создание семьи – занятие, противоположное смерти. Значит, отсутствие семьи – смерть.

Ощутив запах скипидара, Рокко извинился, направился в ванную комнату, где с помощью найденной щеточки для ногтей и кольдкрема почистил ногти. Сегодня утром он проснулся уверенный, что к нему придет смерть, и удивил сам себя тем, что совсем не напуган встречей. Может, он уже умер, оставшись без семьи.

Нет. Имя Лавипентс – Луиджина. Мальчиков – Бобо, Миммо и Джимми. Его кузен Бенедикт все еще жил в Омахе.

Дома он открывал дверь шкафчика с лекарствами, чтобы не видеть в зеркале отражение своего лица, но зеркало в доме миссис Марини было прикреплено к стене. Он отвернулся от него, когда тер щеточкой ногти. Затем, чтобы не забрызгать все вокруг кремом, встал на колени около унитаза и продолжил там. Они провели втроем весь день, пришло время ужина, шум на улице так и манил влиться в бурное празднество, стать частью этого настоящего бедлама.

Он спустил за собой воду. Повернувшись лицом к раковине, он склонил голову и стал смотреть на колечки вокруг дырок для шнурков на ботинках, а потом, когда мыл руки, на хромированную накладку вокруг слива. Однако это не помешало увидеть краем глаза отражение руки и живота. Почему ему так важно, чтобы руки были идеально чистыми? Пройдет не менее четырех дней, прежде чем он прикоснется к чему-то съедобному, предназначавшемуся не для него самого, а для людей. (Ах, но там же остался весь хлеб и луковые лепешки, возвышающиеся стопкой при входе; к его возвращению в город в лавке будет запах как в пивоварне; придется все выбросить; труд, сокровища, результат долгого пути – все в помойку; как грустно.) Он осторожно обхватил ручку двери и решительно повернул. В переулке неподалеку взорвалась петарда.

Каким человеком он становился, когда выбирался из кокона одиночества и присоединялся к компании людей? В коридоре стоял запах нафталина, было темно, он почувствовал, как его собственное «я» отступило, стоило услышать звуки препирательств в кухне.

– Допустим, – говорил Чиччо, – но, если бы мы сосредоточили все силы на вторжении в Монреаль в 1812-м, сейчас континент целиком был бы наш.

В голове Рокко закрутилась мысль: «Свернуть ли куда-то или лучше назад?» Он замер посреди коридора; назад пойдешь – получишь одиночество, вперед – общение с людьми. Он застрял в точке посредине, казалось, провел здесь все прошедшие годы жизни, мечтая очутиться либо в тишине ванной, либо в грохоте празднеств на улице. «Я не могу войти туда и туда тоже не могу», – произнес он про себя, обращаясь к сердцу. Нос защипало от желания чихнуть, и он не стал сопротивляться.

Вот он – бум-бум-бум – смог на улицах, девяносто один по Фаренгейту, мальчик бросает в окно на собравшихся внизу людей сначала яйца, потом золотую рыбку. За ней последовали кубики льда. Через каждые полквартала торговец хлопотал над уличным грилем, пот капал и шипел на кусочках обжариваемой свинины. Его напарница, женщина с кривыми желтыми зубами, принимала деньги и время от времени прокатывала по лицу мужчины бутылку с холодной водой. С дерева свалился мальчишка-пуэрториканец. Отвратительно воняло мясом животных и человеческой плотью, выталкивающей через поры соли и токсины. По водосточной трубе на фасаде церкви карабкался другой ребенок. Куда ни посмотри, везде были дети, пытающиеся куда-то залезть, вероятно, надеясь выбраться куда-то, двигаясь вверх, а затем сползающие или падающие, – так уховертку стаскивает потоком вниз, в самый слив ванной. Карабкались они и по ограждению вокруг поля для игры в мяч, что за монастырем, где расположились фургоны с аттракционами и карусели, на крышу нового зоомагазина и на огромную птичью клетку, где восседал попугай из пластика размером с человека. Камня на тротуаре не было видно от разлетевшихся карточек бинго, открыток с молитвами, спичечных коробков и яичной скорлупы. Мужчины были в галстуках, но без шляп. Женщина поцеловала горбушку хлеба и бросила ее в лужу.

В воздух взлетали обрывки фраз с догадками, угрозы и брань, произносимые тихо, походя и громко, навязчиво.

– Если бы не сегодняшний день, – сказала женщина, – я бы уже пятьдесят с половиной раз бросила бы тебя.

– Как только вернемся домой, юноша, – произнес мужчина, – ты получишь хорошую трепку.

Кто-то рядом:

– Нет же, просто друг из исправительного учреждения Оскалузы. Хотела его подбодрить, но мне не позволили.

– Амиши могут ездить на автобусах, а водить их нет, вот и все.

– Все на местах, но никакого порядка.

– Понимаете, я не вполне ясно это помню, – отчетливо заявил некто из толпы, – по причине, что ничего подобного не происходило.

Священник медленно поднял руку и, указав согнутым пальцем на асфальт, уверенно молвил:

– Этого здесь нет.

В нише каменного забора вокруг монастыря хранился человеческий череп, а рядом в известковом растворе замуровали другие кости: ребра, пальцы, ключицы, расположенные так, что вся композиция походила на хризантему; на медной табличке ниже был начертано: «Совершайте поступки милосердные и справедливые, пока еще есть время».

Кто-то сказал:

– А теперь заткнись и слушай меня.

А следом другой:

– В той части мозга, которая у всех отвечает за способность мыслить здраво, у тебя тоже только деньги.

Дети лазили по амбровым деревьям, телефонным столбам, деревьям гинкго и спинам отцов. Любопытно, куда они пытались доползти, отчего бежали и куда конкретно.

Мужчина в респираторе, черных шортах с подтяжками и в белой майке вытащил на балкон третьего этажа кресло, сел, откинувшись на спинку, и принялся разглядывать толпу. Маску он приподнял лишь один раз, чтобы сделать глоток лимонада.

Двое конных полицейских, стоявших смирно, словно статуи, на углу Шестнадцатой и Двадцать восьмой, обозревали происходящее с высоты конского крупа. А вместе с ними голуби, крысы и бездомные кошки.

– Что это, Стенли? – послышался чей-то голос. – Похоже на пирог.

Вокруг говорили на венгерском, словацком, румынском, польском, немецком, русском, хорватском, греческом, литовском, испанском, чешском. Те, кто повнимательнее, заметили бы в толпе пару японок, походно-полевых жен, скорее всего. И полным-полно итальянцев из ближайших кварталов и с окраин. Были тут и цветные, вокруг которых, как написали бы в прессе, образовались островки свободного пространства. Это был район, в который никто, кроме местных жителей, не захаживал, исключением был лишь день 15 августа, когда сюда стекались десятки тысяч. Тут можно было посостязаться в веселых играх: за десятицентовик метнуть мягкий мячик в пирамиду из консервных банок из-под супа и даже получить приз – сэндвич с салями. Центральным событием был вынос статуи Богородицы из церкви и шествие с ней по улицам. Несли ее мужчины в белых одеждах. Сопровождавшие их факельщики до недавнего времени надевали остроконечные белые колпаки. Однако полиция, дабы избежать недопонимания и злословий, распорядилась больше ими не пользоваться.

Иногда нельзя было вдохнуть полной грудью, такой плотной была толпа. Дети бросали с деревьев колючки прямо на головы. Бывали моменты, когда казалось, что тебя вот-вот раздавят. Такое случилось в 1947-м. Женщина-словачка с маленьким ребенком. Представьте, что вы убиваете кого-то своей грудью, а потом несете некоторое время пару еще теплых трупов, поддаваясь потоку, удерживающему тело твое и рядом идущих. Но ты все же пришел, ведомый желанием оказаться на улице, потому что тело не слушало разум и требовало удовлетворения желания, которое нельзя было получить в своем домашнем мире. Испытываемое чувство было примитивно – кузнечик стал саранчой, дворовая собака – тягловой. Твой разум слился с разумом толпы – так кит принимает желание стаи выброситься на берег и ощутить пузом шероховатость песка.

Земли эти стали на время Европой, и им это не шло. Этот континент был не для сообществ, не для социализма и не для крупных городов. Это была страна индивидуалистов, частного предпринимательства, обширных и пустынных угодий под пастбища, Иисуса протестантов, который именем своим спасал души одну за другой в зависимости от того, веруете ли вы глубоко в душе или нет. Вся эта толпа не соответствовала этому месту.

А дети высовывались в окна, свешивались с подоконников и сидели на торчащих балках.

Распахнулись двери церкви, и первыми по ступеням спустились мальчики, облаченные в красные сутаны и белые стихари: двое несли свечи с себя ростом; у одного в руках был посох. На нем, разумеется, была позолоченная фигура, распятая, пригвожденная, то ли умирающего, то ли уже мертвого конкретного человека, замученного и казненного толпой. И наступила ночь.

Рокко находился один в толпе и пытался добраться до пекарни. Ему хотелось курить, но между его ртом и волосами притиснутой к нему женщины не хватило бы места для сигареты. Он мог бы отведать сэндвич с колбасой и перцем, но булочку, которую в нем использовали, сочла бы недостойной начинки даже отдавшая за нее жизнь свинья. Ему надо было спешить: через два дня предстояло быть в Нью-Джерси, увидеть лицо Лавипентс, произнести слова, которые давно готовил. Пока он в толпе, надо отыскать тот темный уголок, куда никто не дотянется своей лапой. Он так же ясно понимал, что сбежать из толпы – значит дать ампутировать ту часть себя, которая к ней привязана. Придется отрубить ногу, застрявшую в ней, как в капкане. И стоит только уйти по-настоящему далеко, как чувствуешь себя таким одиноким, как никогда в жизни.

Пересекая человеческий поток в направлении переулка, того, что за кинотеатром на Двадцать четвертой улице, он случайно наступил на ногу белобрысому мальчишке лет трех в джинсовом комбинезоне, от чего тот, визжа, повалился на землю. Рокко стойко продолжал идти вперед, раздвигая толпу. Свернул направо, направо и налево в лабиринте переулков, ведущих к тому, что разделял его пекарню и дом миссис Марини. Полдюжины мальчишек в льняных блейзерах и со стрижкой ежиком по уставу клеили каких-то девиц и не обращали на него внимания, пока он убедительно делал вид, что открывает ключом заднюю дверь – опля!

В голове прозвучал пронзительный скрежет, похожий издает натужно работающий старый электроприбор, – так бывает, когда входишь в тихое место после шумного. Он поспешил сунуть голову под кран и сделал несколько глотков. Вентилятор был выключен, и воздух, даже при выключенной плите и даже для привычного Рокко, был адски раскаленным. Он положил шляпу на груду разъемных форм, убедился, что фритюрница выключена, отодвинул в сторону флаг штата Огайо, сгорбился и опустился на пол в передней, где было относительно прохладно. Сквозь стекло витрины было видно, как прижимаются к нему извне то плечо, то бедро, то поникшая прическа.

Толпа исчезла с улицы, когда возвышавшаяся над ней фигура Богородицы начала подниматься в горку. Здесь, в своей каморке, он был в безопасности. Над крышей многоэтажного дома напротив взошла половинка луны. Балконы и внешние лестницы заполнены зеваками, чьи черты плохо различимы в полумраке. Были ли у него друзья? Нет, совсем не было.

Он выбросил в помойку пятьдесят фунтов вполне съедобного, хоть и перекисшего теста, потому как Господь уготовил ему дела поважнее в предстоящие дни. Приготовленная выпечка хранилась в холодильнике у дальней стены кухни. Может, он захотел бы остаться на минуту в передней, собраться с силами. Он надавил на дверную защелку и даже решился взять с решетчатой полки поднос с булочками-рогаликами, но отчего-то повернулся и с изумлением обнаружил, что находится здесь не один.

Белый, как молоко, мужчина сидел лицом к задней стенке холодильника на коробке растительного комбижира. Если не считать шляпы-федоры с пером павлина, вставленным под ленту, и белых гольфов, мужчина был совершенно голый.

Рокко стоял и смотрел на него во все глаза.

Мужчина поднялся и встал к нему спиной. Сунул ногу в штанину брюк, трусы затолкал в карман. Рядом на полу валялась тлеющая сигара. Жирная спина была покрыта волосами и казалась седовато-белой с голубоватым отливом, как у мертвеца, в свете люминесцентных ламп, включившихся, когда Рокко открыл дверь в переднюю. Руки мужчины и шея, однако, были загорелыми – он зарабатывал себе на жизнь трудом на свежем воздухе. Судя по тому, что волосы на теле седели и редели, возраста он был одного с Рокко. Мужчина потянул на себя рубашку, которая по виду была слишком большая для рубашки, край ее застрял под коробкой с жиром, а ногой попытался влезть в ботинок, но смял его, похлопывая, не находя, куда просунуть пальцы.

Запотевшие внутренности холодильника выпустили облако прохладного воздуха, и в голове Рокко наконец сработал переключатель, побудивший захлопнуть дверцу. Разумная экономия заставила мужчину отчего-то по-щенячьи взвизгнуть и начать энергичнее пинать ботинок. Бывало, Рокко сам издавал похожий звук, когда выпивал слишком много кофе и ему было больно мочиться. Сейчас же он почувствовал слабость противника, а в себе жажду крови. «Убей его», – крикнул внутренний голос. В холодильнике витал запах пересохшей сигары, он же исходил от добытой выпечки. «Возьми сковороду», – шептало озверевшее внутреннее «я».

Мужчина освободил рубашку и стал надевать через голову, все еще стоя к Рокко спиной.

Маловероятно, что ему удалось бы забить алюминиевой сковородой насмерть мужчину такого же крепкого телосложения, как и он сам, но он все же взял ее и поднял чуть выше, чем биту для приема мяча. На голову незнакомцу посыпались пирожные.

И вот тогда он повернулся. Просторная сорочка закрывала половину лица. Дыхание было шумным и прерывисто-беспокойным. Кусок ткани менялся каждую секунду, становясь то вогнутым, прилипая к полуоткрытому рту на вдохе, то выпуклым, на выдохе. Свисающие розовые соски оставались неприкрытыми. В руке он по-прежнему держал шляпу, рукава сорочки падали на плечи, напоминая спутанные пряди волос. Существовавшие сами по себе, без головы. Ткань сорочки скрыла голову, будто капюшон палача.

Знал ли он этого мужчину? Он понятия не имел. Человек, который не был им, не был Рокко, если только он сам не Рокко, но такое невозможно.

– Что ты украл? – спросил Рокко на итальянском.

Тот мотнул головой, но не сильно.

– Ты мочился на мой пол или что-то непотребное делал?

Опять мотнул, а рука потянулась и поправила ткань на лице. Он был чужим, аутсайдером, кем-то из публики или своим, частью самого Рокко, который осмелился вторгнуться не только в кухню пекарни, цитадель Рокко, но и посягнул на холодильник, где даже сам Рокко позволял себе уединяться крайне редко, лишь когда потребность побыть наедине с собой выходила за все возможные пределы.

– Убери эту штуку с лица! – велел Рокко, шлепнув ладонью воздух.

Взрослый мужчина, замаскировавшийся под плод воображения.

Если только не…

Голова незнакомца не двинулась.

Затем в мозгу Рокко шестерни замка пришли в движение – и дверь в хранилище распахнулась.

– О, – произнес он, смягчившись, – так это ты. – И опустил сковороду. – Ты все время прятался от меня здесь.

Голова не подтвердила вывод, но Рокко все же ощутил бодрящий укол уверенности.

– Ты думал, что сможешь провести меня, мой мальчик? – Рокко усмехнулся и вытянул вверх палец. – Разве я могу не узнать своих, когда увижу?

Человек лишь едва заметно кивнул.

Рокко собрал все имеющееся внутри мужество, сделал шаг, отметив, что пяткой увяз в пирожном, и двинулся решительно дальше, чтобы обнять огромного и чертовски озорного ребенка.

На петле двери в переднюю висел датчик – хитроумное устройство. Стоило войти – и верхний свет включался автоматически, а затем, через шестьдесят секунд после закрытия двери, выключался.

И вот свет погас.

Человек налетел на него в темноте, произошло лобовое столкновение тел, и Рокко повалился на полки с тестом, а потом дверь открылась, и незваный гость выскочил наружу.

Рокко поднялся на ноги. Через проем влетел ненадолго в помещение шум улицы, затем задняя дверь – алле-гоп – хлопнула, и стало тихо. Только клочок носового платка остался лежать на кафельном полу.

По полю для игры в мяч бежала монахиня, подол ее сутаны парил над пыльной землей. Она яростно жестикулировала, пытаясь привлечь внимание чумазых карусельщиков. «Маттерхорн» и «Ведьмино колесо» вращались, «Дипси-Ду» подскакивал – все они были в сверкающих огнях, мигавших интенсивнее по мере того, как каждая машинка на них набирала скорость, купаясь в собственной бодрой мелодии.

Она кричала, требуя, чтобы карусели остановили; Богородицу уже вынесли из церкви, статуя была уже на улице. Какой-то человек, то ли бродяга, то ли школьный дворник, от которого пахло мелом и карандашами даже в августе, открыл ворота – и детвора, спотыкаясь, высыпала на поле.

Дети сидели даже на крыше здания монастыря, один пытался вскарабкаться на флагшток, цепляясь за шнур.

Мальчики – церковные служки шли по улице рядом с двенадцатью рослыми мужчинами, только вступающими в возраст, что называют средним; дородные, чуть надменные, они вышагивали медленно, с достоинством, облачены были в белые муслиновые сутаны, белые же перчатки и черные фетровые шляпы без полей. Они двинулись сквозь людское море, отгоняя мешающих на пути к обочине, к прилавкам торговцев, к витринам лавок, безмолвные, твердые как сталь, они разрезали мягкую толпу, как киль корабля вспарывает морскую гладь.

Кто-то сказал:

– У тебя еще есть время до того, как ты придешь к нам?

На крыше кинотеатра на Двадцать четвертой сидели рабочие, готовившие салют, передавали друг другу бутылку пива, поплевали на смолу, вяло переругивались. За мальчиками-служками шли священники разных приходов, некоторые в длинных рясах и камилавках. Был среди них и епископ города – немец, – хмурый старец в зеленой митре и ризе. При ходьбе он опирался на посох.

И вслед за священниками несли Богородицу – небольшую статую, фарфор на лице потемнел, сделав ее смуглой, как арабка. Нос же был дерзко вздернут, как у англичанки. На губах застыла полуулыбка. Ее одеяние, включая рукава, было усыпано крохотными бриллиантами – на протяжении многих лет женщины извлекали их из своих помолвочных колец и жертвовали церкви. Статуя Богородицы стояла на каменной платформе, по углам четыре столба со спиральным рисунком поддерживали позолоченную крышу над ее головой. Несли ее на плечах шестнадцать мужчин в белых стихарях. Развевались ленты на столбах, и люди прикалывали к ним деньги. Сопровождали помост и мужчины, протяжно распевающие григорианский хорал. Были они в белых робах и капюшонах на головах, острые концы которых лежали на их спинах; возвышались сжатые в руках факелы.

Близился вечер, но жара стояла прежняя.

Несколько сотен женщин шли за статуей Богородицы, молясь и перебирая четки, босые – прямо по мостовой, усеянной окурками, использованными салфетками, растоптанным мороженым. Замыкал процессию оркестр, производивший невообразимые звуки. Духовые инструменты исполняли вальс, кларнетисты – танец тустеп, скрипачи – иное, понять что было невозможно. А уже за оркестром начиналось пустое пространство в полквартала, где было прохладнее, кажется, даже можно было свободно дышать.

Звонили все церковные колокола.

Рокко понял, что ему необходимо глотнуть свежего воздуха.

Над огромным ларем для угля был фанерный люк, который он некогда лично покрасил под цвет потолка. Забравшись на ларь, он потянул, открыл люк и поднялся по лестнице на чердак пекарни. От высокой температуры сразу стало подташнивать. Разглядеть что-то было невозможно, пока он не догадался шляпой закрыть щель, из которой струился снизу яркий свет. Источник был ликвидирован – и перед глазами появилось облако пыли, густое, находящееся в постоянном движении. Делая вдох, он наблюдал, как частички взвеси залетают в рот, потом вылетают обратно. Пол на чердаке был сплошь покрыт стружкой и чем-то похожим на высохшие кругляшки жевательного табака – все, что осталось от рабочих кровельной бригады, не удосужившейся тогда, в 1890-м, убрать за собой. Было чертовски жарко. Внутри черепа возникли вибрации в унисон с уличным шумом.

Пригнувшись, чтобы удержать равновесие, он пошел по балке к проему в стене, где была лестница. Она почти вся покрылась ржавчиной, крепежные болты ослабли, и она заходила ходуном под Рокко, когда он полез к люку между стропилами.

Вынырнув на крышу, вздохнул, радуясь полумраку. Музыка, если эти звуки можно так назвать, звучала совсем рядом и оглушала. Рокко повернулся, и вот те раз, у противоположной стены – фасада – стояли пять девочек и мальчик. Он очень надеялся, что Кьяра с ними.

– Как вы здесь оказались? – спросил он их, стряхивая со штанов паутину и опилки.

– Мы залезли, – ответила одна из девочек, даже не взглянув на него. На порванном чулке стрелка, а под ней ссадина.

– По чему вы залезли?

– Не знаю я.

– Ты не знаешь.

– По стене, кажется.

– У тебя ссадина на ноге, юная мисс. – Он указал на нее, но девочка никак не отреагировала.

Рокко подошел к краю и увидел внизу суетящихся людей. От усталости и напряжения он весь взмок. Пересчитал детей. Раз, два, три, четыре, пять. Кьяры нет. Жаль. Да, и еще мальчик.

– Всегда одно и то же, – трагическим голосом произнесла другая девочка. – Почему всегда одно и то же?

– Плохо, что всегда одно и то же.

Они имели в виду, что из года в год празднование проходит одинаково.

Один ребенок внезапно дернулся и вытянулся. Следом остальные.

– Смотрите! – первая девочка ткнула пальцем в воздух. – Смотрите, как переливаются!

Процессия растянулась на пять кварталов. Статуя Богородицы теперь находилась где-то около пересечения Одиннадцатой авеню с Тринадцатой улицей. После пустота длиной в полквартала, которую люди оставляли исторически: идти прямо за оркестром запрещалось. Лишь на самом краю территории танцевали цветные женщины и мужчины.

Вскоре к ним присоединились еще цветные мужчины и женщины, но немного, человек семь. Рокко видел, что они хлопали, небыстро переступали ногами, исполняя танец с движениями рывками, похоже, считали себя незаметными для остальных, пока играла музыка, будто находились в толпе. Удивительно. Танец не был парным, они не заключали друг друга в объятия, даже не держались за руки. Их было теперь человек девять из, возможно, тысяч двадцати в целом, они бросались в глаза даже отсюда. При внимательном рассмотрении становилось очевидно, что все они были очень молоды, почти подростки, а еще одна девочка, почти ровесница той, что стояла на крыше перед Рокко, пыталась вырваться из объятий седовласой женщины и танцевать с ними.

Дети, чью скуку как рукой сняло, принялись обсуждать толпу внизу, копируя учтивые обороты, которые явно слышали от взрослых.

– О, Мария, Мария, ах, как же их много.

Рокко должен был завидовать цветной молодежи внизу, танцевавшей вместе и все же каждый сам по себе: они не были обязаны разбиваться на пары. Либо они наивны, либо он сделал ненужный выбор. Если ему суждено когда-нибудь попасть в тюрьму, то только в камеру без окна.

Седой мужчина в коричневом костюме и черном галстуке, что стоял рядом с приземистой дамой, освистал, кажется, танцующих, тыкал в них пальцем, потом прекратил, отвернулся, но выглядел взбешенным. Рокко посмотрел на этого несчастного, бранящегося в никуда парня и покачал головой – так он был похож на него самого.

Кто-то шлепнул по спине единственного трубача – Рокко сам видел, – и громоздкий инструмент развернулся, напомнив прячущегося в кустах оленя.

Потом вдруг – он сам видел, все произошло на его глазах – последний ряд оркестра, все как один игравшие на духовых инструментах, повернулся, оглядел танцующих цветных ребят и снова, как по команде, повернулся обратно. Кто-то похлопал по плечу барабанщика – тот повернулся и вытянул шею, чтобы увидеть. И вновь шлепки и вытянутые шеи желающих разглядеть, словно волна побежала – вперед-назад – к первому ряду оркестра. На такой скорости движется по реке ветвь, если смотреть с высокого берега. Но оркестр продолжал играть – смотрел, передавал новости, но не останавливался. И он видел, как эта новость, эта ветвь добралась до толпы босоногих женщин в черных рясах, облетела каждую и устремилась вперед, дальше, в широкие людские массы.

Рокко поразило, что мужчина, играющий на трубе, наблюдал за происходящим и даже не сбился с такта. Было приятно. Жаль только, что босоногие женщины не могли разглядеть сквозь плотное тело оркестра то, что видел он. Удивительно, выходит, они получали весть, пришедшую к ним через седьмые, восьмые, девятые, десятые руки.

И он, стоя с детьми на крыше собственной пекарни, внезапно оказался вне времени. Он увидел одновременно все: прошлое (Двадцать вторую улицу, где танцевали негры); настоящее (прямо перед ним, внизу, где человек из оркестра показывал идущему рядом, что увидел сам) и далекое будущее (происходящее впереди на проспекте, где никому нельзя доверять, где потеряна сама подлинность, истинная ценность момента).

Толпа следовала за Богородицей, потом статуя прекратила движение – и вся процессия остановилась. Чуть поодаль о чем-то совещались священники. Суетились сбитые с толку прислужники. И еще одно послание – крик из-за горки, разнесшийся по всей дороге, старательно заглушаемый чьими-то руками, зажимающими рот. Движение прекратилось. И танцы. Даже музыка стихла. Цветные исчезли.

Скрипачи сунули смычки под мышки и принялись вытирать лица висящими на шее полотенцами.

Затем участники парада сделали беспрецедентное: они развернулись и пошли назад. Пожилые дамы сели на бордюр, обулись, встали и поспешили за музыкантами обратно в церковь. Богородицу тоже вернули туда и тоже не очень медленно. Люди на крыше кинотеатра убирали неиспользованные петарды в ящики и спускали их по лестнице в грузовики.

Подождите, постойте. Праздник же не закончился. Произошло нечто, из-за чего он был отменен. Но как они все узнали, что отменен? Что случилось? Это известно всем, кроме него?

Дети на его крыше плакали, как ему казалось, из-за несостоявшегося салюта. Генераторы аттракционов на поле закашлялись и стихли, погасли огни. На остановке трамвая на Шестнадцатой улице началась суматоха. Справа от него Тестаквадра затащила двоих детей за волосы в дом и захлопнула дверь.

Время словно повернуло вспять на его глазах. Процессия, которая должна была двигаться вверх по горке и свернуть в сторону кладбища, затем вниз с горки через Чагрин и Восемнадцатую улицу и вновь в горку к церкви, вместо этого в какой-то момент (на Тридцатой улице) начала двигаться, словно в прошлое, на Одиннадцатую и сразу в церковь, слишком поспешно и суетно.

Нет, нет, подождите. Случилось нечто никем не замеченное, только им одним. И детьми. Несколько цветных услышали звуки музыки и стали танцевать. Но идущие впереди священники, люди с метлами и те, кто нес платформу со статуей, как и тысячи людей из толпы, не видевшие то, что видел Рокко, должно быть, слышали тысячи же версий того, что произошло, например, что черные курили травку во время шествия; некоторые из них, особенно нахальные, решили, видимо, что они в придорожной забегаловке. Одинаковой во всех случаях была лишь концовка: все завершилось, расходитесь по домам.

Девочки на крыше плакали, мальчик стоял в стороне от всех, на углу, оглядывал происходящее внизу, поворачивался к девочкам, судорожно вздрагивая, и Рокко заметил, что мальчик тоже плачет: невыполненное обещание салюта воспринималось как предательство. Толпа растеклась по Одиннадцатой авеню и всем ее ответвлениям. Наступила гнетущая тишина, даже смог развеялся, проспект был пуст, но ни одна машина не ехала по нему. Люди шли пешком, либо бормоча что-то под нос, либо просто молча.

Дети всхлипывали. Нет, все не так. Дело не в том, что они чувствуют себя обманутыми. Им страшно.

– Итак, послушайте меня, дети, – начал Рокко, но замолчал, не придумав, что сказать.

Их пугала сама тишина, он знал это наверняка, хотел успокоить, но не представлял как, не мог придумать ничего отвлекающего. Ах, если бы он умел составлять фразы, которые успокаивают.

Он сделал шаг назад по липкому гудрону крыши и замер. Ни один ребенок даже не взглянул в его сторону, наверное, все забыли о нем.

4

Рокко въехал в Пенсильванию в час ночи, остановил машину на обочине и заснул. Не меньше полдюжины раз он просыпался от грохота катившихся по мосту вагонов.

Когда стало всходить солнце, онемевшую руку он положил на рычаг переключения скоростей. Майка пропиталась потом и прилипла к спине, ребра давили на почки. Очки каким-то образом перебрались в течение ночи на заднее сиденье. Он потряс бесчувственной рукой. Отыскав сигареты под педалью тормоза, вышел, обозрев заваленное шлаком пространство под мостом, помочился, выкурил сигарету и высморкался. Между сваями моста бежал ручеек, его маслянистая струя переливалась на солнце множеством цветов. Опустился на колени на песчаном берегу, чтобы прочитать молитву, а после просил Господа помочь благополучно добраться до Нью-Джерси, чтобы вернуть Лавипентс утраченный рассудок и благочинность. Над головой снова прошел поезд, но уже в другом направлении. Он вырулил по насыпи на шоссе и поехал в ближайший город завтракать.

В кафе попросил принести ему только кофе и тост. Он полагал получить простое и сытное блюдо, но ошибся. Его заставили заплатить пятнадцать центов за два квадратика массы с ватным вкусом и пропитанной к тому же маргарином. В туалете вымыл лицо и руки. Выглядел он ужасно. Просить теплой воды и мыла казалось слишком большой наглостью. Он слышал, что цивилизация еще не добралась до Пенсильвании, и пока ничто не противоречило этому утверждению.

В квартале от убогого кафе он нашел парикмахерскую и решительно вошел внутрь. (Как удивительно, где бы в какую парикмахерскую вы ни вошли, везде пахнет тальком и этиловым спиртом.) Он сел на скамью в ожидании очереди и принялся листать журнал по садоводству и ландшафтному дизайну.

Мастер и клиент в кресле обсуждали, что лучше – белое мясо или темное, по крайней мере ему так показалось. Он почти не обращал на разговор внимания, это было совсем не его дело.

Когда брадобрей заправил ленту папиросной бумаги за воротник Рокко и спросил о том, что он может сделать для него сегодня утром, Рокко ответил, что хотел бы постричься и побриться.

– Говорите уж всё.

– Просто везде подровняйте машинкой, особенно вокруг ушей, и побрейте. Спасибо, – произнес он.

– Просто везде подровнять машинкой, бла-бла что-то и еще что-то, – сказал мастер.

Рокко спокойно повторил. На стене висела фотография молодого хозяина заведения с Роджером Хорнби.

В то время все парикмахеры от Ленинграда до Буэнос-Айреса заправляли за воротничок клиента папиросную бумагу и покрывали клеенчатой накидкой, которую застегивали на плече. Во всем мире – Огайо и Пенсильвания не были исключением – разговор оба его участника вели, глядя не в лицо собеседника, а на его отражение в зеркале. Если клиент был незнакомый, мастер принимал на себя право общаться с превосходством.

Но сегодня в Рокко жило чувство, что он все делает правильно, предпринимает меры, чтобы исправить все, что исказили трусость и злоба. Волшебным образом появившаяся этим утром в душе надежда породила милосердие, позволившее относиться к отвратительному завтраку и желчному парикмахеру как к мелким недочетам.

Мастер ловко приподнял кончик носа Рокко рукояткой расчески и обрезал волоски, что высовывались из его ноздрей, доходя до самых усов.

– Я не охочусь на водоплавающих с собакой, – произнес мужчина. – А вы? Мне кажется неправильным учить хищника брать зубами добычу, но не употреблять в пищу. Любопытно, что вы думаете по этому поводу.

– Простите, я не уследил за вашей мыслью, – произнес Рокко, насколько возможно отчетливо, потому что пальцы давили ему на губу.

– Приведу пример. Вы приводите женщину в магазин, где продаются тонкие льняные простыни, скатерти и все такое. – Он отвернулся и принялся рыться в ящике. – Вы протягиваете ей сотню долларов, велите бродить вдоль прилавков весь день, а потом приказываете вернуть деньги. Это очень жестоко! Я буду взбивать пену, а вы скажите, что думаете.

– Полагаю, у собак этот навык уже в крови.

– Неплохая мысль. Я об этом никогда не задумывался. Это важная вещь.

– Благодарю.

– Позвольте еще кое-что спросить. Я думаю об этом здесь, на своем рабочем месте, когда идет дождь и никто не приходит привести себя в порядок. Допустим, вам предложили поехать в недельный отпуск в любой город мира. Какой выберете? Я бы посетил Перт в Австралии.

– Плыть туда очень долго, – заключил Рокко.

– Верно. Я бы выбрал восточный путь вдоль побережья Африки, как делали португальские торговцы. Из какой же вы страны, раз так говорите?

– Я из Огайо.

– Где это? Где-то в России?

– Огайо. Соседний штат. Колыбель президентов. Родина Томаса Эдисона. Место, где растет много конских каштанов.

– Откровенно говоря, я вас совсем не понимаю, – небрежно бросил парикмахер.

Рокко закрыл глаза; спинка кресла была откинута; на лице лежало теплое полотенце. Пальцем он нарисовал в воздухе буквы.

– Ясно, – сказал парикмахер. – Мои соболезнования.

– Уоррен Хардинг, Орвилл Райт, отец вице-президента – все они из Огайо, – проговорил Рокко в полотенце.

Парикмахер фыркнул и коротко хихикнул.

– Думаете, изобрести самолет – пустяшное дело, цирковое представление?

– Ок, слушайте. Я понимаю все, что вы говорите. Просто я веселый человек, люблю подшучивать над иностранцами. Был и я когда-то иностранцем, – произнес он и убрал полотенце. – На острове Гуадалканал. И поверьте, местные приняли меня совсем не так радушно, как вас в моем заведении. Где ни ступи на песок, попадешь в место гибели морпеха.

– У меня сын в морской пехоте, – сказал Рокко. – Некоторые считают, что его среди нас больше нет. Они читали статью одного жулика в газете. – Он глубоко вздохнул, и ментоловый аромат пены для бритья проник через носовые пазухи в самый мозг. – Но я-то чувствую, что мой храбрый спаситель жив.

– Вот как? Знаете, они доставляют тела домой, в эту страну, точно вам говорю. Пусть делают свою работу. У всех свои дела. Значит, вы женаты.

– Да, так случилось. Женат уже тридцать три года. Правда, она живет не со мной, и мне очень жаль, что так вышло. Вы уж сделайте меня красавчиком. Она еще не знает, но мне надоело, я разберусь с ее дезертирством, решил положить этому конец. Через несколько дней я буду ехать этой же дорогой обратно, она будет со мной, и мои мальчики, старший, средний и младший. Чего бы мне это ни стоило.

И в Ливии, и в Швеции кладут на лицо горячее полотенце, а потом скребут бритвой, и звук этот возвращает мужчину в детство, напоминая о дне, когда сидел на скамье, болтая ногами, еще не доставая до пола, пока отец – владыка мироздания – полулежал в кресле, а какой-то мужчина брил его щеки. В его родном диалекте была фраза, которую его мальчики не знали, потому что почти не владели языком (их мать запретила Рокко их учить): «искать метрового отца», что означало «желать невозможного».

– Знаете, – сказал Рокко, – я раньше никогда не бывал в Пенсильвании.

– А ты и не в Пенсильвании, старина. Ты в Нью-Йорке.

Когда он дышал, в воздухе появлялся запах горчицы.

– Шутишь?

– Ты в получасе езды на юго-юго-запад от Буффало, штат Нью-Йорк.

Получается, он отклонился к северу от запланированного маршрута, потому что решил, что покупка карты по дороге будет означать неверие в Божественное провидение. Он знал, что надо двигаться на восток; когда время придет, Господь приведет его в нужное место.

Парикмахер занялся затылком Рокко.

– Послушай, но здесь мне негде остановиться.

Мужчина повернул крутящееся кресло и приставил переносное зеркало так, чтобы Рокко мог видеть большое зеркало на стене и наблюдать, что он делает бритвой.

– Что ты говоришь? – спросил он.

Рокко в задумчивости скривил губы.

На стаканчике с помазком был причудливый тисненный голубой краской узор и надпись: «Я гулял над Ниагарским водопадом».

– Опусти голову.

На клеенку упала крупинка перхоти. Парикмахер загнул ухо Рокко и коснулся горячим стальным лезвием родинки на его шее.

Ниагарский водопад.

Постойте. Он в получасе езды от Буффало, а от Буффало полчаса до Ниагарского водопада.

Он старательно наклонил голову, ощущая бодрящее напряжение, восторг сродни тому, детскому, когда нагишом забирался на лавовые скалы в бухте Ачи-Трецца и нырял в море.

Бритва разрезала кожу на шее.

– Вот черт, – выругался парикмахер и потянулся за полотенцем. – Смотри, что я из-за тебя натворил.

Было 11:42 16 августа 1953 года. Республика, такая огромная и прекрасная, наследница технического и политического гения, тысяч миллионов трудовых часов человека за несколько столетий, могла подвергнуться уничтожению. Это мог быть маньяк-убийца, торговец зерном или лента пишущей машинки. Ничто не могло быть более очевидным, чем то, что хотел выразить мир, и этот мир грозил в любой момент превратить нас, населявших его людей, в пепел, в груду костей. Испытанию подверглась вера в правоту нашего дела. Тем временем Господь сказал Рокко: «Смотри на ущелье, которое я создал, дымчатые столбы падающей воды, которые Я заставил падать вниз, чтобы ты пришел сюда и ощутил, что сердце готово выпрыгнуть через горло».

Там, сразу за рекой, была Канада. Если бы он пригляделся, то увидел бы канадцев, идущих по канадской улице под полуденным канадским солнцем.

Из-за гигантских размеров этого места перемещение любого существа или предмета, схожего по размерам с человеком, казалось особенно медленным. Канадские машины на противоположном берегу реки ползли, а не ехали. Всплеск воды, какое-то пятно, за которым вы следили, провожали взглядом, не падало вниз (разве падение может занимать столько времени?), а плавно дрейфовало вместе с потоком. Облака на небе и эти облака из капель воды сливались. А внизу, у подножия, пелена была настолько густой, что закрывала обзор того места, где низвергающаяся вода сливалась с рекой, создавая иллюзию, что вода попадала не в реку, а в туманную пропасть, где поглощалась и уничтожалась. Посредством грубых человеческих чувств существование этого места понять невозможно. Он не мог не спросить себя, почему вечные законы физики, которым должны подчиняться эти маленькие предметы, искажаются сей мощью. Например, если бросить газету в реку здесь, то в момент достижения поверхности воды внизу она может казаться желтовато-красной и быть похожей на фламинго. Отсюда река выглядела чистейшей, зеленоватой, полноводной и быстрой. Там же, за водопадом, становилась синей, с холмиками взбитой пены. Крошечный саженец платана с одним листочком каким-то чудом появился и удержался на краю берега, всего в шести дюймах от мчащегося потока воды, которому было под силу сокрушить грузовик. Так же каким-то чудом выше по течению смелым и трудолюбивым людям удалось построить мост через один из рукавов реки, и теперь пары в желтых дождевиках, взявшись за руки, идут по мосту в сторону Козьего острова, от которого Ниагара разделяется на два течения: Подкову и Американский водопад. Справа, в миле от водопада ниже по течению над водой, возвышаясь на сотни футов, перекинут еще один, более длинный мост, соединяя вторую и четвертую по численности нации в мире. Он бросил пять центов в телескоп, развернул трубу, навел на мост и увидел, как ребенок бросил – попкорн? – в воздух и, перегнувшись через перила, принялся наблюдать, как он падает в воду.

Почему ни разу в этой дрянной жизни с грузом предательства супруг не отвез ее на Ниагарский водопад? Так думала Лавипентс. Она пришла к невероятному для нее самой выводу, что можно сесть на шестичасовой поезд и к ланчу быть уже на месте. Рокко придумал простенькую мелодию на пяти нотах и пел на один и тот же мотив – я тебе не верю, я тебе не верю, я тебе не верю, – отчего она начинала шипеть от ярости, как кошка. Были потом и плевки злобных слов, попытки выцарапать ему глаза, угрозы задушить его детей, но все закончилось в один момент, когда он, жалея, что не располагает более щадящими методами, выдал один-единственный точный удар ей в нос, чтобы раз и навсегда успокоить. По правде говоря, он с удовольствием приехал бы сюда, ведь до сих пор хранил несколько открыток, отправленных кузеном еще в бытность мальчиком его матери. Но как ему было воспитывать мальчиков в строгости, если они его не боялись, а как научить их бояться, если не поучить их мать, рассчитывая на благой результат в долгосрочной перспективе?

Ту его кузину Тату (племянницу матери и ее крестницу) выдали замуж за владельца мукомольного завода в Буффало. Два раза в год она отправляла домой письмо или открытку, а юный тогда Рокко, как обученный грамоте, должен был читать их всем, кто к ним захаживал. Занятие виделось ему постыдным, потому как уже в семилетнем возрасте он понимал, что его мать была для Таты духовником, письма предназначались ей одной, может, еще лишь для того, кто будет читать их для нее. Но маму это не беспокоило, она стала предательницей. Как сообщала Тата, у них был собственный дом с водопроводом в Буффало и мясо было легко найти. Она родила много детей, по окончательным подсчетам одиннадцать, трое из которых умерли. Мужа своего она не видела до той поры, когда между мужчинами путем почтовой переписки было достигнуто соглашение, тогда ее снарядили в дорогу, как белую рабыню, и отправили одну в шестнадцать лет на пароходе в Геную, а оттуда в Нью-Йорк. Он оказался мужчиной средних лет, косолапым, мылся редко, но часто брал с собой в бордель их старших мальчиков. Дядя, их сосед, которому Рокко тоже читал письмо, пожимал плечами и говорил: «Что ж, такова жизнь», а потом заставлял перечитывать более веселые куски, где рассказывалось о поездках на Ниагарский водопад и садах тюльпанов на бульварах. Письма перестали приходить, когда ему исполнилось четырнадцать. Спустя два года пришло одно от дочери Таты, которая сообщала, что мать умерла во время родов. Именно к одному из сыновей Таты и приехал восемнадцатилетний Рокко. Много позже, шесть лет спустя, когда он переехал в Огайо, где кузен обещал ему место на сталелитейном заводе, на котором ему так и не довелось работать, он дал себе слово позволить через пару-тройку лет экономной жизни роскошь приехать на Ниагарский водопад. Увидеть это знаменитое место.

Но потом он отвлекся на что-то.

Мысль поразила, подобно откровению. Все тревоги и бесполезная суета в его маленьком, как гроб, мирке с замазыванием пастой оконных щелей и борьбой с плесенью на швах между плитками в ванной и грибком на ногтях – весь это бред присутствовал в его жизни лишь потому, что случилось ему родиться маленьким человеком с маленькими глазами в маленькой комнатке, а, как оказалось, все это время ему было необходимо всего-то добраться до Ниагары, увидеть гиганта на огромном расстоянии, чтобы все заблуждения рассеялись. Он бы увидел совершенную точность в творении Господа. Здесь, на самом краю каньона, он заметил, как ветвь, унесенная потоком, скрылась из вида, упав вниз. Он пытался найти ее, вглядываясь в стену воды, но не смог. Мелкий недостаток терялся в грандиозности замысла. Чувство глобальной значимости особенно ощутимо, если сосредоточиться на мелочи.

Однажды ночью после партии в карты Д’Агостино разложил на полу кухни Рокко карту мира и заявил, что Норвегия подозрительно похожа по форме на Швецию, а Швеция – на Финляндию. Случайность ли это? Штат Огайо схож по форме со всеми Соединенными Штатами, только Порт-Клинтон вылез в озеро, как корявый Мичиган, изрезанное побережье Аштабулы, смотрящей на северо-восток; похож и маленький Мэн, и Айронтон, словно бородавка посередине, и Техас. Д’Агостино перевернул Австралию, и она тоже оказалась немного похожа на США, но с одной провисшей стороной и заливом с другой стороны. Только посмотрите, как эта перевернутая Австралия похожа на красный Китай.

Похожие формы, порядки, стиль жизни – все очевидно для того, кто пытался разглядеть это по внешнему виду. Такой ему часто представлялась туманная Европа.

В детстве он все улавливал инстинктивно. Став мужчиной, как-то позабыл об этом. А сейчас внутренние способности стали возвращаться.

Он хорошо помнил, как парнишкой девяти лет от роду в белой альбе и черной шляпе тянул с другими мальчишками вверх по Виа Этнеа на канатах повозку со статуей святой Агаты – покровительницы их городка. Канаты растянулись на семь кварталов. К счастью, верующих и бескорыстных приверженцев было немало, потому ему достался конец только одного каната. Ни в ком он не видел отчаянного напряжения, однако повозка катилась по мостовой. Когда они выехали на Пьяцца Стесикоро, на его глазах случилось невероятное: от края балкона четвертого этажа отвалился кирпич – без видимой причины, – упал прямо у здания и разбился.

И подумал юный Рокко: «Будь я в состоянии понять одно мгновение, я бы понял все мгновения».

Серповидная Подкова на канадской стороне должна быть больше и величественнее, но со своего места он мог видеть только кусок. Если перейти по мосту на канадскую сторону, вид открывался бы полный, не без водной пелены, разумеется. Для этого требовалось покинуть страну, ставшую конечной точкой его пути, сюда его вело провидение. Он пересек границу Соединенных Штатов утром сорок лет назад и никогда не выезжал. За последние два дня он не раз получил намек на то, что надо смотреть вперед, дальше. Следующим шагом, наверное, станет отъезд из страны, чтобы потом обернуться и понять, для чего все это было нужно.

Какое же удовольствие, какое удивительное успокоение приносит звон подбрасываемых в руке ключей, смешивающийся с шумом воды. Музыка металла и вид крошечного деревца платана, пускающего корни в опасной близости к уничтожающему все на пути течению реки (так Лихтенштейн цеплялся за Швейцарию, надеясь, что Германия этого не заметит); хлипкие на вид лодки с туристами, набитые фигурами в желтых плащах, движущиеся к конечной точке падающей воды, – все это имеет целью успокоить. Успокоить его, убедить в том, что его средний сын не закончил путь, не ушел в небытие. Что Лавипентс, и Бобо, и Джимми не устоят и вернутся туда, где должны находиться. «Потому что не существует небытия», – прошептал водопад. Д’Агостино, и эти черти из газеты, и старуха через переулок со своим подручным, и неверующая толпа на празднике – все они хотели, чтобы он трижды отрекся от того, что знает своего мальчика, и тогда трижды пропоет петух. Они хотели, чтобы он покорно признал, что эта штука была уничтожена, пока он не смотрел. У них было несколько цифр и жетоны, у них было доверие и право действовать от корпуса морской пехоты США. Но это лишь тщеславие. Ничто по сравнению с авторитетом Ниагары и верой одной души. «Я только видоизменил его», – прошелестел водопад. Глас бурлящей реки повелел ему пустить хлеб свой по водам, чтобы опять найти его по прошествии многих дней. Ветвь потеряна для тех, кто наблюдает за пеленой брызг, но не потеряна для водопада.

Душу его переполняли страх божий и счастье.

Этот мост, как и все мосты, звал: «Пройди по мне. Прошу». И еще был рядом металлический знак – белая стрелка на зеленом фоне, указывающая влево, и потрясающие слова: «В Канаду туда».

Давай, Рокко, иди через мост, там красиво, у них на флаге «союзный гюйс» и есть музей восковых фигур.

Он порылся в одежде с целью найти сигареты. Обнаружив их в левом заднем кармане, дружелюбно произнес: «Вот вы где, дорогие мои!» И зашагал по мосту.

Вдали он увидел таможню, людей в красных мундирах, но, увы, не в медвежьих шапках. Главой государства была женщина двадцати семи лет, во время войны отбывавшая трудовую повинность в качестве водителя и механика грузовика. Коронация ее состоялась всего два месяца назад, правда, жила она в другой стране.

Теперь он видел почти всю Подкову. Под ним бежали воды синей реки. В поле зрения попал знак на краю моста, гласивший: «Государственная граница», а ниже: «Территория доминиона Канада». Он остановился, перебросил окурок через перила, ветер подхватил его, и Рокко даже видел, как бросил в воду, правда, уже краем глаза, изогнувшись всем телом, чтобы закрыть вспыхнувшую спичку, от которой прикуривал уже другую сигарету.

Он вспомнил, что не оставил своей кошечке достаточно корма, но подумал, что она все равно выживет, эта хулиганка.

Давай же, Рокко, шагай через границу, не скромничай.

Предчувствие засело занозой в мозгу.

Поперек моста тянулась линия краски, являвшаяся, как указывал еще один знак, фактической границей, хотя он находился, то есть мост находился, согласно опять же знаку, на высоте двух сотен футов над поверхностью реки. Вероятно, хотя и абсурдно, что невидимая эта стена упиралась в небо. На какое же расстояние простиралась Канада?

Можно я? Можно я? Не буду попусту тратить время.

В среднем за минуту под этим мостом, названным Радужным и возведенным в 1941 году, протекало шесть миллиардов фунтов воды. Это был четвертый мост, построенный на этом самом месте. Первый, подвесной обрушился во время бури в январе 1889-го. Второй, тоже подвесной был разобран и собран снова, но уже в нескольких милях вниз по реке. Третий, стальной арочный был разрушен льдами озера Эри, которые упали с потоками воды и повредили опоры, таким образом в 16:20 27 января 1938 года мост рухнул. Остатки конструкций до сих пор покоятся на дне реки друг на друге на глубине ста семидесяти пяти футов.

Синие, желтые, красные американские машины, роскошные, блестящие, проезжали справа от Рокко и направлялись к границам на северо-запад и на юго-восток, в сторону Онтарио и штата Нью-Йорк, уверенно и не останавливаясь проходили сквозь невидимую стену картографа, тела людей на долю секунды разрезало надвое – часть республика, часть доминион, – но одни законы и история, каждая часть ограничивает другую.

Откуда это зудящее желание? Топограф счел, что от этой полосы тянется невидимая линия. Вера в то, что линия существует, влечет за собой утверждение, что здесь два места, а не одно. Сама граница не вводит разделение, а лишь обозначает. Он слишком долго жил, чтобы этого не знать. Он сошел с парохода «Натали Тунисская» в Новом Орлеане в 1913-м, он был тогда несмышленым юнцом, твердившим себе то же, что люди твердят с той поры, как только в этом мире появилась речь: «Ибо вам принадлежит обетование и детям вашим. Найдете выход в этом другом месте».

Две девочки-азиатки лет семи в юбках цвета барвинка и белых сандалиях стояли по обе стороны от полосы и перебрасывали через границу теннисный мяч, очень серьезные, они внимательно целились, чтобы ветер не подхватил и не унес его, и он скакал туда-сюда по полотну моста.

Не ври себе, Рокко, поворачивай назад.

У нас в американском языке есть одно выражение, Рокко, оно означает совсем не то, что ты думаешь. «Делай что хочешь», – говорим мы, но это означает: «Говори правду, что ты сделал».

Теннисный мяч, хоть и точно отправленный, все же сменил траекторию и взорвался под колесом «Понтиака» последней модели.

И тебе придется расплачиваться, Рокко.

Офицер американской таможни потребовал водительские документы и задал вопрос о гражданстве.

– Соединенные Штаты, – сказал ему Рокко.

– Как долго находились в Канаде? – спросил мужчина и кашлянул прямо в документы.

– Я не находился в Канаде.

– Слушай, друг, но ведь там же Канада.

– Я… я, видите ли, люблю читать написанное на знаках. Увидел знаки и решил прочитать, что на них написано. – Голос звучал слабо. Он хотел мороженое. Было жарко, и он был голоден, хотелось поднести к лицу нечто красочное и аппетитное.

Он совсем запутался.

– Это мост. По нему можно идти либо в эту сторону, либо в эту. Учитывая, где ты сейчас стоишь, ты мог прийти только из Канады.

Он хотел мороженое.

– Я просто прошел слишком далеко, читая таблички, вот и все. Я не переходил границу. Хотел почитать, что написано, узнать об истории места и все такое прочее…

Он совсем запутался. Перестал понимать смысл происходящего.

Ощущение огромного желания любить можно перепутать с самой любовью.

Солнце отразилось в лобовом стекле въезжающей на мост машины и рикошетом ослепило Рокко.

– Я совсем запутался, – признался он охраннику.

Если коротко, он был убежден, что Бога все-таки не существует. Падающие воды больше не говорили с ним; только мост и машины, артефакты страны, повенчанной с математикой и железобетонными конструкциями, пытались что-то сказать, а точнее проскрипеть.

Офицер вернул документы, ставшие влажными.

– Ответь-ка мне, ты там что-то покупал?

– Нет, я ничего там не покупал.

Пограничник позволил ему пройти. Он медленно шел по краю каньона, кажется, отказавшись от всех тех утверждений, к которым мысленно пришел в первые минуты наблюдения за водопадом. Все стало непонятным, кроме полосы поперек моста. Он бродил по пересекающимся пешеходным дорожкам небольшого парка у каньона в поисках палатки с мороженым и чувствовал себя глубоко несчастным и одиноким. У проведенной краской полосы было еще одно назначение – заявить: ты вел себя так, словно воображаемое стало реальным.

Часто ночью дома он чувствовал, как повышается настроение, когда слышал треск запальника новой газовой печи, газ поступал со свистом, и вспыхивало пламя. Оно повышалось от стука в дверь. Он относился к печи как к компаньону, живому существу. Регулярное ее включение по ночам помогало легче переносить одиночество. Он придумал имя – Гари, как в «Пошли все к черту!».

От сигарет сердце начинало трепыхаться в грудной клетке, по опыту он знал, что единственный способ решить проблему – выкурить еще одну.

Продавец мороженого, найденный все же в двадцати футах от места падения потока в густой тени сахарного клена, был в бумажном белом колпаке, который носил на работе и сам Рокко; и еще в белой сорочке в голубой горошек и черном галстуке-бабочке. На лице застыла обнажавшая зубы дьявольская улыбка. Он сидел на железном ящике из-под молока за тележкой-холодильником, прислонившись спиной к стволу дерева. Вокруг было великолепно светло и ярко, но в этом месте крона давала густую тень, которую не нарушал ни один солнечный лучик.

Очень сложное устройство, удерживающее поток света. Множество тысяч листиков. Все под разным углом к солнцу, оттого способны остановить любой лучик. Дерево – отличный перехватчик света.

Мужчина ничего не читал, вообще ничем не занимался. Каждая его рука покоилась на ручке рефрижератора, словно он готовился распахнуть врата в подземелье. С заметным усилием он поднялся и теперь стоял в этом странном островке тени, что сделало его старше. Он заговорил, когда Рокко был еще на значительном расстоянии.

– В наличии вкус клубничный, шоколадный, фисташковый. Вафельный рожок обычный. Обычный. Ванильного мороженого нет. По одной салфетке в руки.

Он откашлялся. На плечо Рокко приземлился кузнечик, продавец потянулся и стряхнул его.

– В продаже нет ни сэндвичей, ни барабанных палочек, никакой прочей мелочевки. Имеются бумажные стаканчики и деревянные ложки. Одна порция – двадцать центов, две – девятнадцать, три – четвертной. Орешков нет. Вишни тоже. В шестидесяти футах в этом направлении фонтан. Тридцать футов налево – и придете в общественный туалет. Который час, я не знаю.

Повисла тишина, мужчины смотрели друг на друга. Рокко показалось, мужчина узнал его, и на лице мелькнула тень. Пауза затянулась, взгляды были слишком откровенными, потому продавец принялся открывать дверцы и доставать свои богатства. Колпак съехал – так носил и сам Рокко, это весело, когда шапка набекрень. На открывшейся части головы под редеющими волосами были хорошо видны пигментные пятна.

– Я ведь тебя знаю, – сказал Рокко.

– Нет, не знаешь.

– Мы точно знакомы. Подожди-ка пару секунд…

– Алле-гоп! Смотри! От тебя требуется назвать…

– Ты прости меня. В те дни я был сам не свой.

– …вкус, тару и количество шариков.

– Тогда все было как в тумане. У меня вообще проблемы с ясностью мышления. Всякий раз, когда мне кажется, что он уже поднялся выше головы или развеивается – туман, в смысле, – внезапно вокруг все окутывает тьма, и становится хуже, чем было раньше.

– Думаешь, ты один такой? У меня каждый раз так с молодоженами. То я их дядя, который умер. То бывший молочник бабушки. Они бегут из дома, чтобы пожениться, потом приезжают сюда, снимают мотель на ночь, а на следующее утро, алле-гоп…

– Нет, нет, нет.

– …и я тот самый пропавший знакомец. Я Марк Твен. Одна ночь с молодым мужем – и они передумали. Хотят вернуться к прежней нормальной жизни, к бабушке, маслобойке.

– Но…

– Соберись же, Христа ради.

– Сейчас у меня очень важное и деликатное дело. Позволь, я не буду обременять тебя подробностями. Скажу лишь, что это дело, от которого зависит моя жизнь, мне надо собрать все силы, перед тем как начать действовать.

– У меня простое лицо. Я могу быть кем угодно.

С огромного валуна ниже по дороге спрыгнул полосатый кот с живой ласточкой в пасти, пригнувшись, пролез под нижней балкой ограждения и скрылся в густой траве.

– Я человек твердых убеждений, – сказал Рокко. – Например, относительно любви к своей стране; силе молитвы; о том, что жена должна принадлежать мужу, а дети быть рядом с отцом.

– А теперь ты стал порочным. Это то признание, которое ты хотел сделать. Словно никому раньше не приходило в голову открыть душу старику под деревом, будто он покойный родственник или кто бы там ни был.

Перегнувшись, Рокко заглянул в нутро холодильника, но увидел только то, о чем было сказано: три емкости – коричневую, розовую и зеленую – в покрытой инеем большой коробке.

– Я не стал порочным, – сказал Рокко.

– Но мысли у тебя порочные.

– Я очень, очень честный человек, сэр. Я пытаюсь тебе объяснить, что лицо твое мне знакомо, ведь, если у тебя лицо того человека, значит, ты тот человек и есть.

Мужчина захлопнул крышку холодильника, отвернулся и четыре раза чихнул в появившийся в руках носовой платок. Рокко пожелал ему здоровья.

– Видимо, что-то в моем лице есть такое, что притягивает сюда людей, оно, наверное, говорит им: «Подходите, рассказывайте, что у вас на сердце», – вяло произнес он. С чиханием исчезла часть запаса силы духа, необходимой для поддержания образа самоуверенного мужчины. В голосе мелькнули нотки мольбы. Это убедило Рокко в том, что он притворяется.

– И ты знаешь меня. Мы знаем друг друга. Дай пару секунд подумать.

– Нет… – ответил мужчина тоном, полным безразличия, и продемонстрировал величественный жест пренебрежения, для этого поднял руку, описывая дугу, а в самой верхней точке мотнул кистью так резво, будто она была плохо закреплена. После этого Рокко перестал сомневаться, что видел мужчину раньше.

Если только чувство глубокого желания не иметь сомнений не было на самом деле чувством, говорившем об истинном отсутствии сомнений.

– Скажу, что по крайней мере один раз мы встречались.

– Христос всемогущий, это же чертов крестовник.

– Если только Христос не вводит меня в заблуждение намеренно.

– Знаешь, они ведь все так и спланировали, поверить невозможно. «Это часть ландшафтного дизайна» – так сказали мне эти смотрители парка, когда я посоветовал им его скосить.

Во мху под живой изгородью кошка надавила передними лапами на шею птицы, вонзила зубы в оперение и вырвала, не увернувшись от крыла, хлопнувшего ее по морде.

– Ты никогда не жил в Огайо или Небраске?

– Знаешь, что я сделаю? Проникну сюда ночью с бутылкой скипидара и спичками – вот что я сделаю.

– Или ты все это время меня обманывал? – поинтересовался Рокко.

– Летом много пыльцы, ржавых листьев кукурузы, принесенных откуда-то ветром. – Он чихнул еще четыре раза, слезы лились, кажется, из всех отверстий в голове. – И еще он переносит споры грибов.

– Как раз то, что я столько времени поглощал, – пробормотал Рокко, – сам не знаю почему.

Солнце согревало ему спину, на живот села муха-веснянка. «Тук-тук», – забилось сердце.

Неважно, что он смог сделать, а что не получилось. Смотрел, но не видел. Был, но отсутствовал. Он был голоден, и немного растерян, и смущен тем, что был голоден.

«А у меня есть розовый шарик на зеленом шарике, а тот на вафельном рожке», – думал он, с удовольствием слизывая лакомство, незаметно для себя прошел через весь газон, потом пересек дорожки, остановился у ограждения у реки и принялся наблюдать, как несутся вниз потоки, падают и падают, а потом взлетает вверх дымка из капель.

Путь его завершен. Достойного упоминания имущества не нажито. Родители давно обрели вечный приют.

Ему самому было пятьдесят семь лет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. И замолкнут дщери пения. 1928–1936

5

Тринадцать лет после смерти мужа Констанца Марини жила одна. Сейчас ей было шестьдесят восемь. Смерть уже поджидала ее. И это было по-настоящему ужасно, поскольку после беспокойства в юности, разочарований в зрелом возрасте и опустошения в преклонные годы жизнь внезапно сделала крутой вираж и вывела ее на путь, как она полагала, к финалу, неожиданно позволив ощутить силу, которую, как казалось, она уже давно израсходовала. Неожиданная и большая удача. Жизнь ее стала счастливой – нет, она стала полной. Пока она спала, ветер во время грозы посбивал фрукты с деревьев.

В ретроспективе виделось, что поворот в жизни принес благо лишь потому, что она ничего не замечала до самого завершения. Сознание так слаженно саботировало прошлые усилия по внедрению в жизнь изменений, что она больше не стремилась на него повлиять. Оно не могло изменить само себя. При хирургической операции хирург бодрствует, а пациент находится под наркозом; внедрившись в свой мозг в середине процесса, она бы только все испортила. Реформы – вещь невозможная, это она не сразу, но все же приняла. Фатализм – это правильно. Это постулаты религии, которой она намеревалась сохранить верность. Но в религии был один изъян: ее правила не всегда помогали.

Это происходило во множестве случаев, что-то из замеченного ею становилось подтверждением сделанного умозаключения. Пудинг не загустел почему? Потому что судьба этого пудинга – быть жидким. И зачем становиться наблюдателем? Осознанным? Зачем не спать? И она заснула, окончательно уверовав в страдания, не видя ничего нового, что могло бы это опровергнуть, и размышляла о смерти с растущим интересом и страхом.

Случившийся затем поворот в жизни, так многое изменивший, ей следовало хоть отчасти поставить себе в заслугу. Хотя она спала и ничего в себе не меняла, но ведь ей все же хватило ума не проснуться и не перейти к активной деятельности, пока неведомая трансформирующая сила не закончила свою работу. Все было как со святым Петром, идущим по морю, только наоборот. Она могла идти, пока верила, что не может идти, пока существовал в ней страх.

В бытность замужней женщиной на всех вечеринках и сборищах выражение лица ее было царственно бесстрастным, она походила на сонного хищника. На самом деле она просто очень смущалась, потому позволяла говорить мужчинам и радовалась тому, что с ними было скучно. К чужим страданиям она была невосприимчива, не проливала слезы ни в театре, ни на похоронах. Ей не было жаль сирых и убогих, как и отвергнутого мужа. «Ты холодная, бесчувственная, бесстрастная», – твердил он. Может, и так. Она поверила ему на слово. И никогда не страдала от нехватки того, чем никогда не владела.

После его смерти она задалась вопросом: была ли такой изначально или приобрела так называемую черствость в браке и, значит, сможет изжить? Одна знакомая вдова торговца – женщина весьма упрямая – все еще угощала гостей кексом с изюмом, притворялась, что питает к нему слабость, а сама из своего куска выбирала весь изюм; она его терпеть не могла; это ее Анджело любил кекс с изюмом. Женщины такие глупые! Но случись Констанце Марини поступить так же, она не знала бы жалости в осуждении как их, так и себя. Что же делать с нервами? Способность говорить себе правду – то преимущество, которое использовало сознание в процессе эволюции. Но правда – снова, снова и снова – глумилась и бранилась, была она бессердечная и пугливая, обреченная умирать в одиночестве, она утомляла. Где была ее гордость?

Через четыре года после того, как она овдовела, в саду ей встретился сатана. Она стояла на коленях, пропалывая шпинат. Мухи облепили лежащую между грядками тушку окуня. «Эгоизм! – сказал искуситель. – Отчаяние!» А отчаяние, как известно, грех. По правде говоря, надежда ее покинула. Она давно ни на что не надеялась. «Умри же» – сказал дьявол. Ей не следовало обсуждать это когда-либо с какой-то живой душой, но она действительно видела его там. Он был одет как юный Вертер, в синий фрак, желтый жилет и панталоны, на голове его была треуголка, и говорил он с немецким акцентом. Трансформация ее была плавной и продолжительной, но если бы потребовалось символически отметить момент, ставший поворотным, то это, несомненно, утро встречи с сатаной в саду. Она расправила плечи, но дрогнула, когда он попытался уложить ее, оглядела его нелепый наряд с головы до самых ног; глотнула ртом воздух, набрав полную грудь, кожа на голове внезапно стала зудеть, и она рассмеялась. «Не смейся надо мной!» – выпалил он. Но он выглядел нелепо. Нелепо было и то, что он говорил. Она и сама себе казалось нелепой. Ей было пятьдесят девять. Здоровье не подводило. Подол юбки измазан грязью. «Я глупая!» – сказала она и завязала шнурок на ботинке.

Она стала перебивать в разговоре. Бровные дуги нависли над глазами. Дряблость шеи она скрывала высоким, плотно прилегающим воротником-стойкой, подчеркивая стеклянную гладкость щек, скул, лба и носа. На семейной фотографической карточке 1880-х на лице ее уже больше всего заметны кости черепа. Глаза впалые и блеклые. (К слову, говорят, как аукнется… Малыш на карточке – ее сыночек Алессио – недавно скончался, от вашей жалости никакого проку; тогда казалось, что она еще снесет яичко, да вот не довелось.) Только посмотрите на эти глаза! Томные, навыкате, крупные. Теперь это маска другого животного, не того, что раньше. «Почему, – спрашивала она себя, – мы всегда смотрим в глаза? И всегда ли» Эти зеркала души она предпочитала игнорировать, считая слишком замысловатым способом понимания. Если точнее, то именно сами глаза, что смотрят в глаза. Им так же присущ дух состязательности в тщеславии, как и нам самим.

Она читала надрывные рассказы об убийствах, исторические романы, Библию, которую в юности своей читать расценивала как грех, а еще глубокой ночью произведения английской литературы в оригинале, потому после она спала до полудня. Так вот, Нико позволял ей читать. Сам покупал ей книги о болезнях крови, по анатомии, правильному питанию, акушерству и гигиене. Воспользовавшись знакомством с заведующим лабораториями университета, к которому надо идти через мост, добился для нее возможности сидеть в последнем ряду лекционной аудитории, где позволялось находиться дамам, желающим если не понять смысл, то хотя бы послушать. Едва ли это был жест простой мужниной доброты, тогда как польза для него была, очевидно, не меньше, чем для нее. К девяти часам ей следовало находиться в постели с собранными волосами и закрыв книгу, в противном случае он начинал дуться; как стыдно, как ранил он ее гордость тем, что унижался, умоляя. Он не позволял ей тратить излишки собственного дохода, чтобы не привлекать внимание, и она активно делала это сейчас, черт его подери, спускала накопленные им богатства на сыр и оперу.

Чайка, натолкнувшись на выброшенную на берег рыбину, сначала выклюет ей глаз, как самую мягкую часть, – кратчайший путь к мозгу, который тоже мягок. Интересно, мы поэтому смотрим в глаза? Стоит мне задержать взгляд на ваших глазах – и вы начнете дергаться, подозревая, что я примериваюсь, размышляя, куда пустить стрелу.

Каноны протестантства, эти отклонения, стремление узреть свет и все такое в ее случае были видением тьмы. Она не говорила, умирая: «Буду надеяться на возрождение». Она говорила: «Я умираю!» Она была тщеславна и склонна к театральности, жестикулировала во время разговора, была слишком современной американкой, чтобы носить траурный наряд дольше четырех-пяти лет (она в одно мгновение преодолела путь от крестьянки до мелкого буржуа, когда впервые взяла деньги за свои услуги), но не сменила его даже к 1928-му, через тринадцать лет после смерти Нико, да и к чему это нужно? Он был знаком ее становления. И черный ей шел. Она была и качественным товаром, и подделкой одновременно. Для европейца подобное в одежде непонятно. По мнению европейца, люди носят одежду, которая либо сшита для них, либо сшита для других. Но для американца все иначе, а она, да, теперь она была американкой: ее сердце нельзя было тронуть ни попытками вызвать угрызения совести, ни рассказами о жизни, ни чулками ручной работы, на бал-маскарад она могла явиться в непрезентабельном домашнем халате вместо костюма. Вы не станете американцем, пока не научитесь быть самим собой в толпе.

От ледяной воды желудочный сок не сворачивается, как она выяснила, когда выпила стакан и принялась ждать. Это лишь предубеждение, распространенное среди людей ее национальности; Нико до конца дней настаивал, что это верно. Подумать только. Много веков люди верили Аристотелю, утверждавшему, что у женщин меньше зубов, чем у мужчин, – купили то, что он продавал! они сошли с ума! – хотя любой мог заглянуть в рот и посчитать. Ей навязывались ложные учения даже сейчас – в шестьдесят пять, шестьдесят шесть, шестьдесят семь, – когда она была уже такой старой, ей было больше лет, чем она думала прожить. Этим теориям следовало давно лежать у подножия крутого склона растоптанными ее ногами вместе с ложными симпатиями и антипатиями, кексом с изюмом и тому подобными вещами.

Честь – для тех, кто считает себя ответственным за ядро неизменного «я». Увы. Это было не для нее.

Одеваясь, она рассматривала увеличившуюся с годами, но все еще скромных размеров грудь – предмет постоянных шуток покойного Нико. Неужели правда? Она напоминает два жалких плода мушмулы (именно мушмулы, которую она игнорировала, – хорошо), мушмулы, похожей на маленькие, пятнистые, некрасивые шарики, однако она выгодно отличается от остальных фруктов тем, что непригодна в пищу, пока не начнет со временем подгнивать.

«Уже скоро», – сказала смерть. И она принялась подводить итоги, связывать противоположные утверждения одной фразой и потом откладывать в сторону. Таким образом она отбросила давно мучавшие угрызения совести и смятение, расчистив путь для последней и важной вещи. Фразы звучали по-разному, казались порой провозглашением чего-то, от давно устоявшегося правила до абстрактного словоблудия, знаком, эвфемизмом, софизмом или, того хуже, детским лепетом. Что же до грехов: ничего подобного не существует, но я готова искупить; принятие алкоголя: в любое время, но не ранее пяти часов; как мертвые встретят ее в раю: не положат к ногам корзины с фруктами; важность той башни, что далеко-далеко, за океанами зерен, которые вновь и вновь видела во снах: отведи глаза, посмотри на траву; «Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда имеете»; все, что было в прошлом: хотя его, строго говоря, не существует; способы заработка: с улыбкой к выгоде, ко всему остальному глуха. Ей нужна была всего одна причина для отказа. Одна фраза. Это случилось через десять лет. И она была благодарна. Характер вовсе не судьба. На ее памяти ни с кем не происходили подобные по значимости перемены в столь преклонном возрасте. У нее не получалось подобрать слова.

Она ждала унижений и бессилия старости, но сие проклятие ее миновало.

Евреи по ошибке пометили косяк ее двери кровью ягненка – и Господь пропустил ее дом. Ни один ее жест не заставлял собак шевельнуть языком. Что ж, видимо, она упадет с лестницы в подвал и разобьет голову. Благосклонная к ней судьба новой жизни подсказывала, что смерть, хоть и скорая, покажется ей лишь коротким помутнением рассудка. Что ж, отлично. Когда умер Нико, она думала, что навсегда застрянет в прошлом. Больше она не могла с симпатией относиться к тому «я», которое продолжало испытывать те чувства. Она рассмеялась. Она смеялась!

Как насчет такой фразы: «Я с презрением смеялась сама над собой?»

Середина зимы. Плоды осени уже съедены, вся пища жарится или запекается в соли, миром владеет смерть. Нечто мягкое, сладкое было бы значимым подарком. Пусть немного, самую малость. Вот тогда и отыщешь мушмулу в подвале в ящике с опилками. Наконец мягкую, как кашица. А раньше она ни на что не годилась – он ее игнорировал. Жаль.

Теперь подведем итоги: не всего можно достичь одной фразой. Это было бы нанесением вреда самому себе, в любом случае невозможно сжать до нескольких слов все тонкости, которые она познавала, трудясь сорок лет. Она разрабатывала собственные методы, начиная от допотопных вещей (инструментами ее бабушки были отвар корней, очень соленый, и ручные раздувальные мехи) и достигнув точности хорошо выверенной научной работы. В перспективе после ее смерти результаты работы будут забыты, что стало ядом, который она стоически пыталась абсорбировать с помощью паллиативной фразы: «И замолкнут дщери пения». Однако удовлетворения слова не принесли. Стоицизм в конце концов подвел ее, или она подвела его, поскольку гордость все чаще побеждала, и она начала менять свои взгляды. Отход от дел не стоил ей усилий; правильная фраза существует, но на ее поиски могут уйти годы; действие, в данном случае демонстрация того, что она знала, пока мозг еще работал, было легче бездействия.

– Потому я буду искать ученицу и наследницу, – сказала она. Хотя это было не совсем верно. Она уже знала, кого хочет попросить. Уже давно возникла у нее мысль передать свои знания одной девушке, а если передавать и опыт, то, кроме нее, она кандидатуры не видела. Влажные человеческие чувства были и без того достаточно отвратительны, чтобы она не изводила себя поиском и представлением более эгоистичных мотивов.

Зависть, например. К этой девушке и ни к кому другому она не испытывала тот довольно редкий вид зависти, встречающийся чаще лишь у стариков, выражающийся в желании найти себе замену и начать ее улучшать. Она обнаружила, что эгоизм находится на дальней границе ее натуры, что чрезвычайно веселило, ведь девушке, оказавшейся на ее месте, было бы проще всего заменить именно этот порок.

Дело было не в том, что у девушки отсутствовало собственное «я» или она не была, как все мы, в постоянном диалоге с ним, а в том, что миссис Марини приобрела эту привычку в то время, когда у той выпадали молочные зубы, сохранила ее каким-то образом в подростковом возрасте, вероятно, не осознавая, что говорит сама с собой. Такое воздействие имеют хищные птицы, лошади, змеи, медведи и слоны; а собаки, жуки, рыбы, белки, куры и люди в целом нет.

Как бы то ни было, выбор, стоявший перед ней, сводился к следующему: поговорить с Линой, дочерью Монтанеро с Восемнадцатой улицы, или выпить яд и кануть в прошлое. Но как построить беседу?

Лина была здоровой женщиной с плоской грудью и не очень общительной. Все это, возможно неслучайно, нельзя было сказать о миссис Марини.

Она была старшей из двух дочерей, которых могло быть гораздо больше, и сыновей в придачу – у их матери Патриции могла быть целая орава детей, которых она не смогла бы толком прокормить, – если бы еще много лет назад она не воспользовалась советом миссис Марини. Младшая, Антониетта, или Тони, недавно вышла замуж и переехала в Калифорнию.

Ну да ладно.

Им лучше знать, ее матери и миссис Марини, доверять ли клятвам: «Я непременно еще приеду, не кану в бездну». Америка – она и есть бездна. Иначе бы ты приехала? Лине, с другой стороны, уже двадцать лет, мало того что младшая сестра ее уже обошла, так еще и перспективы выйти замуж по-прежнему туманны. Родители по неосмотрительности совершили ошибку, позволив Тони выйти замуж первой, а ведь миссис Марини говорила Патриции, та согласилась; а вот отец… но об этой персоне миссис Марини предпочитала не упоминать. Впрочем, нельзя сказать, что Лина возражала или предпринимала очень уж активные попытки пристроить себя. По утверждению миссис Марини, мы все идем на компромисс в отношении подлинности выражения себя, ради того чтобы привлечь мужчин. Лину они не замечали, но кто в этом виноват? Не стоит следовать распущенной сиюминутной моде. Достаточно просто завить блеклые волосы. Фланелевая юбка, несомненно, теплая, но она не дает наблюдателю возможности оценить скрытые ею ноги. Подумать о тепле у нее будет еще очень много времени значительно позже.

Но Лину, как было известно миссис Марини, не убедить одними аргументами. Лина была скромна не потому, что стремилась к скромности, эта черта была сродни ослиному упрямству. Раздумья не были причиной, не предшествовали и никоим образом не загромождали ее жизнь; это в ней и восхищало. Ее мозг не был похож на комнату, в которой толпа адвокатов старалась направить ее желания или препятствовать им; это был непроходимый лес, в глубине которого одинокое «я» плавало на спине в прохладном озере и всматривалось в поток мыслей.

Она работала сдельно в магазине готового пальто, расположенном рядом с театром на Двадцать четвертой улице. Как все сицилийцы, она регулярно посещала мессы. Школу она окончила, но книг не читала. Хорошо владела английским, характерным для Огайо, и разговорным итальянским, которому миссис Марини регулярно учила ее за ужинами в будни (родители были на своей нудной работе, а муж миссис Марини недавно отошел в мир иной). Единственное, чего миссис Марини удалось добиться за те годы, что она воспитывала Лину, – она научила ее разговаривать правильно. Лина была дочерью эмигрантов с отсталого Юга, простой швеей, получившей образование в этой стране, но если бы вы услышали ее по радио, то вы бы подумали, что она уроженка Савойи. Слышите, какая четкая и ясная речь? Мы произносим все буквы в слове, потому что знаем, зачем они нужны. Джефферсон с целью доказать, что негры могут рационально мыслить, научил своего раба выполнять простейшие математические операции. По крайней мере, миссис Марини слышала, что было именно так. Хотя и не поверила. Это уж слишком.

Подводя итог, можно сказать, что Кармелина Монтанеро была шедевром, созданным ею самой. Правда, миссис Марини не удалось реализовать все, что она планировала изначально (император не польстился бы на Лину), однако вполне можно ожидать, что это будет торговец или человек с хорошей профессией. Впрочем, художнику свойственно считать завершенную работу неудачной, смотреть на нее с любовью с высоты мыслей об изначальном замысле, не признавая, что он был совсем иным, но готовое творение, ставшее вместилищем множества идей, не могло не появиться. Разочарование было результатом попытки скрещивания мечты с реальностью. Случалось подобное и с Богом, о чем свидетельствуют первые страницы Ветхого Завета. Она полагала, что наивысшая радость художника в том, чтобы увидеть, как благодаря его усилиям создается нечто новое; именно лицезрея самые неудачные работы, он ощущал сопротивление мира и осознавал, что задуманный образ вырвался из клетки ума и воплотился в жизнь. В том же духе она злорадно отзывалась по поводу прекрасного итальянского Лины; однако испытывала к девочке особенную нежность в дни, когда та была взъерошенной, неаккуратно накрашенной, отстраненной и совершенно несчастной, давая каждому возможность увидеть, что миссис Марини потерпела неудачу в ее воспитании, – нельзя представить, что у мужчины появится желание взять такую в жены.

Недолгая пауза, чтобы понаблюдать за сладостной меланхолией уныния. И возможно, поразмышлять о неудаче.

Ладно, неважно. Халтура это или нет, надо оставаться бдительной. Предоставленная самой себе, Лина, скорее всего, заиграет на тех струнах, которых не касалась миссис Марини, и забудет о тех, которые та настраивала.

Некоторые женщины просто не смогут не выйти замуж. Такие, как та, что стояла слишком близко за спиной в очереди в пекарне, что-то бормоча и громко причмокивая леденцом от кашля; незнакомка, попросившая помочь с тяжелой сумкой, когда садилась в трамвай, а когда принимала ее обратно из ваших рук, начала перечислять родственников, которым верила и одалживала деньги, а они травили ее, придирались и высмеивали. Иными словами, это те женщины (случается, и мужчины, но они неизлечимы), которые будто не осознают, что вы, другой человек, отличный от них, можете быть рядом. Встретив их, сразу понимаешь, возвысившись с помощью внутреннего чутья над всей наукой, что они всегда были старыми девами, которых можно было бы спасти в юности, если бы кто-то заставил их навязать мужчине то, что тогда еще было устраивающей всех окружающих самодостаточностью и не переросло в помешательство. Она это знала. Она могла быть одной из них, но замужество обтесало ее.

6

Она строила предположения, шпионила, плела интриги. Пыталась найти способ реализовать новые амбициозные планы, чтобы Лина стала настоящей ее наследницей, не осуждая открыто предпринятого самой собой ранее, чтобы та вышла наконец замуж, но в каждом новом плане видела прежнюю ошибку и гневно выбрасывала их один за другим в мусорное ведро. Ошибка заключалась в том, что, если Лина унаследует дело, она станет независимой, таким образом исчезнет последний надежный рычаг, на который можно надавить и навязать ей замужество; напугать ее, что она останется без гроша в кармане, будет уже невозможно. Именно по этой причине Лине еще не было известно, что она унаследует дом и деньги миссис Марини.

Было и еще одно опасение, останавливающее от того, чтобы сделать девушку своей ученицей. Дело в том, что Лина была сущим ребенком. Не было в ней природной жесткости, которую в браке человек лишь совершенствует.

Миссис Марини считала, что задержалась в этом мире. Ей надоело безделье. Мозг был в ссадинах от постоянного расчесывания. Иногда приходилось начинать действовать до того, как было закончено составление плана. Человек должен использовать данную ему природой способность наносить удар, делать это со всей силой, когда внутренний голос подталкивает к действиям. И да. Да. Да. Да. План существует, должен существовать, просто подсознание спрятало его в самом дальнем уголке.

Она вышла на улицу найти Лину. Был четверг. Пробралась мимо самодельных торговых палаток, заполонивших всю Одиннадцатую авеню, там же власти вырыли траншею в полмили длиной для прокладки канализационной трубы. Она поступила безрассудно, приблизившись к краю, и посмотрела вниз – нерадивые работники выстроились гуськом, последний мужчина силой врезал лопату в глиняную массу вперемешку с камнями.

Иначе она бы не поняла. Скорость движения и мысли ее были равны. Когда начинали, вращаясь, пощелкивать шестеренки мозга, ощущения казались пустой тратой времени, это ее не интересовало. Она была сосредоточена только на том, чтобы не привлекать слишком много внимания к тому, что собиралась предложить. Важнейшие пункты плана не должны быть осведомлены друг о друге так долго, как только возможно, а потом им предстоит слиться, стать единым целым почти мгновенно, так быстро надо работать, готовя тесто, соединяя быстро уверенной рукой уменьшенную порцию муки и ледяную воду.

Зашло солнце. Она махнула ногой, отгоняя голубя, возможно, без видимой необходимости, только потому, что он шел в футе перед ней. Можно было пройти на Восемнадцатую улицу и позвонить домой Лине, но ее отец Умберто опять остался без работы и наверняка сидел дома наедине со своим горем, в то время как женщины из-за него же вынуждены были находиться в такое время на улице, направляясь от одного уличного прилавка к другому, выискивая лимоны подешевле, или, того хуже, забирать остатки с чьей-то кухни. Бедная женщина никогда не остается одна.

Она шла по улице, заглядывала в окна, но их не увидела.

Она должна сказать, что бедная женщина никогда не остается одна, с ней всегда рядом люди. Одинок тот, у кого не хватает ума стать себе компанией. Ей самой никогда не было одиноко.

– Что же станет с этой девочкой, даже страшно подумать, ты уж помоги ей, ведь только ты сможешь все устроить, как лучше, – приговаривал дряхлеющий Нико.

– Заткнись, – парировала она. Ведь понимала, что это не он говорит, Нико никогда не был саркастичным. Только ее активный ум – и ничто больше – порождал в воображении сенатора, мешающего ее вступлению в права собственной империи. Стиль был плох, но тон безупречен.

– Ты сладкоречива в своем ходатайстве, Констанца, у тебя нет жалости. Ты не желаешь никому помогать. Я покинул сцену, и ты перестала проявлять к ребенку элементарную женскую доброту. Ведьма. Решила научить ее своему колдовству. Двадцать лет – не так уж много. Хорошо подумай! Посмотри, как ты себя ведешь, изворачиваешься и лжешь. Двадцать – это самое цветение юности, чертовка. Ты не хочешь сделать ее богатой; ты хочешь воздвигнуть памятник себе. Не хочешь, чтобы девочка вышла замуж; ты…

– И кто же на ней женится? Назови мне хоть одно имя.

Девушки не было ни в скверах вдоль Вермилион-авеню, ни в церкви.

– Ты не хочешь, чтобы она вышла замуж. Не хочешь, чтобы какой-то деревенщина нашел твое сокровище. Ты полагаешь, что должна желать ее блага больше собственного, но в тебе нет искренности. Если из-за тебя она станет ведьмой, как и ты, все парни об этом узнают и ни один не возьмет ее в жены. Таков твой план. Кстати, с посвящением ее в ведьмы у тебя ничего не получится. Ты будешь ругать ее и смущать. Это не то же самое, что учить кого-то читать в своем будуаре. Там будет задействована тонкая материя сознания. Но я знаю, что ты сделаешь. Поддашь газа.

– Какой ты злой!

– Нет, это ты злая!

– Скажи на милость, по какому праву ты вдруг стал моей совестью?

– Загляни вглубь себя и поймешь, что неспособна на истинную доброту.

– Прекрати оскорблять меня, Нико!

Она уже решила, что это на самом деле говорит не он. Подобное поведение действительно никогда не было ему свойственно. У нее могут быть неразумные надежды, и она часто задавалась вопросом, сможет ли в случае, если уж призрак Нико решит ее посетить, говорить с ним о произошедшем в последние годы, надев прежнюю маску никчемной жены. У нее было желание так много ему сказать, то, что поняла лишь в последние дни его жизни, пропихивая ему в рот похожую на желе еду, тогда почки его уже отказали, а разум, кажется, умер еще раньше. Но сказать это все можно было только в прошлом.

Она уверена, что Лина никогда бы не стала потворствовать таким злобным призракам, а, если бы и потакала изредка, как поступала миссис Марини, смогла бы выйти из ситуации незапачканной достаточно, чтобы прогуляться по прохладной осенней улице.

Девочка и ее мать любили сидеть под навесом магазина подержанных товаров, любоваться через стекло на какаду Джозефа Д’Агостино и вязать салфетки из отбеленных нитей, но на этот раз ни Лины, ни Патриции там не было.

Этот запах… на перекрестке мимо прошла женщина – мать девятерых детей, но худая, чистенькая, звали ее… ее звали; не стоит ей пытаться вспомнить, вдруг не получится. А запахло мылом, промытыми волосами и чем-то горьким, отчего ее сразу отбросило в расщелину, существовавшую не один век, ощутить ее можно только через запах, только через нос – так пахло, когда она открыла саквояж сестры перед отъездом, чтобы убедиться, что та не прихватила ее рейтузы.

Последний ее период отвлеченности был долгим, она позволила скопиться на буфете газетам за три дня, пренебрежение вполне допустимое, ведь рядом не было человека, поддержание разговора с которым требовало быть в курсе новостей. Ушли пруссаки и Нико. Ее сверстники в могиле. Закончилась эпоха захватывающих публичных мероприятий. Как только женщинам разрешили изъявлять волю на избирательных участках, нация стала спокойнее. Вспомните самолеты Великой войны, эпидемию испанки и неукротимое стремление объявить вне закона хорошие времена (она имела в виду выпивку) – все, что предшествовало этому наименее интересному десятилетию. Подтверждал эту мысль Элефант-Парк, где недолго жили люди самых разных национальностей (пожалуй, в основном немцы, но они были учеными, временами тратили деньги на непрактичные, но красивые вещи, так ведь?), за последние десять лет привитые убеждениями, что навсегда останутся детьми своей родины. Итак, немцы, датчане, хорваты и мадьяры вычеркнуты. Дома, рассчитанные на одну семью, делили три, а то и четыре. Мусор на улицах, толпы людей, рахитичные дети, скот, привязанный к почтовым ящикам, – все это ей не нравилось. Она была как та еврейка, перебравшаяся на необитаемый остров в венецианской лагуне и к старости с удивлением обнаружившая, что все ее единоверцы переехали из города в ее сад.

Новых людей не интересует политика. Когда Платон отправился на Сицилию в надежде там продвигать свои политические идеи, местные жители продали его в рабство. Что же касается новых людей, для них политические интересы ограничиваются происходящим с кровными родственниками и только. Что в равной степени удручает: индивидуальное тоже касается только интересов кровной родни. «Я» стало «мы». Допущение, что можно пожертвовать благом сестры ради интересов коммуны, казалось абсурдным, как и то, что можно в одиночку съесть курицу целиком. Во времена, когда она еще была бедной, она походила на них. Но теперь она была стервой.

Она шла по улице с хмурым лицом, дабы удержать на расстоянии любителей праздной болтовни. Но почему не остаться дома, если жаждешь уединения? Она желала не уединения, а жизни и работы ума, что было возможно только вне стен. Политика, жизнь других, ими же пройденная, была естественна для осмысления умом. Разговоры были ее любимым спортом. А слушая жалобы на нехватку всего, которая казалась постоянной, ей хотелось плеваться, и даже на собственные туфли!

Туман сгущался и превращался в зыбкую пелену в свете фонарей, а девушки нигде не было.

Миссис Марини впервые проголосовала в возрасте шестидесяти лет за Уоррена Гамалиела Гардинга и других республиканцев в бюллетенях в память о Т. Р., скончавшемся два года назад, таких, как он, больше нет. Гардинг ее вполне устраивал. Поскольку он сам был из Огайо, не поддержать его означало бы неблагонадежность. «Забудем о Европе с ее бесполезными войнами, – говорил он. – Останемся дома и будем выращивать кукурузу».

«Услышьте! Услышьте! – говорила она. – Того человека, что родился в городке на Корсике, связанном только названием с Наполеоном, между Мансфилдом и Колумбусом, у него тоже есть чувство юмора, раз он стоит на такой платформе».

Она простила ему, когда он проголосовал за Акт Волстеда[3], поскольку он был одним из десятков миллионов, которых смела истерия о достижении трезвости, обернувшаяся вакханалией, к тому же она все равно не соблюдала сухой закон. Если бы она знала, что двадцатые будут такими скучными, проголосовала бы за Коса.

Впрочем, едва ли. Да о чем она? Она была полна решимости наконец сделать дело, но объект усилий миссис Марини ускользал от нее, прячась где-то среди тележек и прилавков с фруктами.

– Или само провидение прячет ее от тебя, – произнес голос одного из мертвецов из расщелины, – потому что она еще ребенок.

Она не понимала, почему Демократической партии позволено существовать; шла война, и полмиллиона смертей были необходимы, чтобы разоблачить демократов? И все же они живут среди нас.

Наконец она позволила себе прокрасться на Восемнадцатую улицу. Но в лачуге Монтанеро (бывшей конюшне) не горел свет, и она зашагала обратно вверх, в горку.

Имя женщины было самым обычным, той женщины, чей запах обрушился на нее на перекрестке. И бедственное положение ее было ничем не примечательным, как и покрой пальто, акцент и манера говорить, выбрасывая часть звуков, что сразу заставляло предположить: все слова, которые она произносит, ужасная глупость. Но сформированная за годы работы привычка мыслить чисто немедленно напомнила миссис Марини, что это несправедливое предположение; оно никоим не образом не относится к женщине с перекрестка, а лишь к ее, миссис Марини, склонности считать, что уж в ее особняке палат побольше, чем у всех остальных.

Женщину звали Джакома. Листок из картотеки лежал на дне хранилища мозга, а тут вот нашелся: больна сифилисом из-за увлечений мужа; последние двое детей рождены мертвым и слепым соответственно; в подростковом возрасте жила в Бразилии, где научилась петь приятным и заунывным голосом на португальском.

Где ее добыча, ее ягненок, горшок, куда будет складывать золото?

Вот же она.

Видите? Девушка порхала над мостом через канализационную траншею из старых досок. Ступая, Лина махала руками, словно тоже кого-то искала, может, тоже хотела встретить миссис Марини.

– Я здесь! – выкрикнула миссис Марини, ощутив прилив самоуважения.

– Нарцисс, – послышался рядом голос Нико. – Королева солнца.

Она не желала снисходительно признавать, что его слова помогали выплеснуть эмоции и сосредоточиться на работе ума. Она тихо сказала себе: «Сожми кулаки и покажи мне, где твои мозги».

Шляпа Лины закачалась так энергично, что перо фазана на ней съехало набок.

Серая мышь в своей фланелевой одежке. Один неверный шаг повергнет ее вниз на десять футов, в ужасную жижу.

«Сюда, сюда, малышка», – шепнула снизу бездна, и доска сломалась.

Пусть сегодня и она испытает счастье, что однажды разделили все существа, живые и мертвые. Дымоходы, и шоры на ломовых лошадях, и трубы, такие широкие, что сквозь них можно было пройти, ожидающие того момента, когда их погребут в мерзлой земле, и она сама, просто девушка на улице – все они в этот миг и в этом месте разделят судьбу всего сущего. Она так долго ждала у двери человека, которым обязательно станет, как собака, пережидающая под крыльцом снегопад. Сегодня наступил тот миг, когда прошлое и будущее сошлись в настоящем. Результат ее стремлений, живший за этой дверью от начала начал, он сформировался, и наконец слышны за дверью шаги, приближается то, чего она ждет. Она встретится взглядом с тем, другим, кем станет, сделает Лину своей и сотрет из памяти. «Ты, – сказала ей Лина, открыв дверь, – самая лучшая, наконец мы встретились: отец нашел человека, который готов жениться».

Дело пошло быстро.

Она искала на улице донну Констанцу, которая помогла бы замедлить темп, указала бы и объяснила.

Мужчины на тротуарах стояли ближе друг к другу, чем женщины, ведь поля их шляп этому не препятствовали.

Шестеро мужчин в траншее ели заслуженный ужин, разглядывали фотографию, хотя было уже поздно, свет был плохой. Куски мяса застревали в их усах; а на больших бревнах, из которых собирали огромную, как в гостиной, стену, удерживающую грунт, они прикрепили кнопками фотографии обнаженных девиц.

На ветках деревьев висели мальчишки в полосатых бриджах, тонкая ткань рубашек позволяла увидеть выпирающие ребра. Без пальто было уже холодно, но они поступали как хотели. Они ведь могут плавать в реке с голой задницей, не смущаясь ее взгляда. Впрочем, она уже не смотрела и не сидела на мосту под перилами, свесив ноги. Теперь она работала.

Человек, которого нашел отец, видел ее фотографию, на которой она снялась в свадебном платье, позаимствованном у сестры. Это придумал отец, чтобы мужчины не перепутали ее с теми, кого обычно разглядывали за ужином. Она не верила, что фокус сработает, но у него получилось. Мужчина тот уже два года как вступил в профсоюз, умел читать и писать, правда, пока не на английском. Он был каменщиком из деревни недалеко от Неаполя, один глаз его слезился. «И матери не надо бояться, – сказал отец, имея в виду мать потенциального жениха. – Его мать осталась в Европе». Значит, Лина будет хозяйкой в своем доме.

По улице проехала повозка. Флаг Америки красовался на упряжи лошади, у самых колокольчиков, и на шляпе возницы, одетого в двубортное пальто. Он призывал всех попробовать новую марку газировки. Рядом с ним сидела девица с тонкими губами и махала прохожим, не обращавшим на нее ровным счетом никакого внимания.

Два бедняка копошились в благотворительном огороде, собирая остатки урожая: женщина стояла на плуге механической бороны, а мужчина рулил мини-трактором, тащившим борону вперед.

С прилавка на колесах перед аптекой мужчина продавал картошку. Лине никогда не доводилось бывать в аптеке, потому что здоровьем она обладала отменным. Весь механизм работает слаженно, как сказал отец своему знакомому Винчиуццо, но ей не стоит употреблять просторечные имена и рассчитывать на чье-либо расположение.

Ее будущий муж появился в ее судьбе довольно поздно. Отец сказал, что показал жениху образец ее почерка и решенные ею примеры на сложение и вычитание, и тот заметил, что она не ставит черточку на цифре семь, как это делают европейцы. Иными словами, приданым ее были знания и навыки. Но по крайней мере, отцу не пришлось платить, чтобы он взял ее в жены, как пришлось сделать мистеру Шефферу за то, чтобы сбыть с рук его Антониетту. Отцу удалось пристроить Лину бесплатно, и теперь они с мамой могли уехать и жить на виноградной ферме, как он давно мечтал. В связи с этим Лина очень собой гордилась.

Она надеялась, что новый муж разрешит ей носить юбки покороче, открывающие туфли, чтобы не приходилось так часто подрубать подол. Она не была привередлива, но хотела, чтобы у него были крепкие зубы. И еще размышляла, на каком языке они будут говорить дома и с детьми.

Жизнь ее была похожа на глину, на ту, которую они с матерью и сестрой набирали со дна реки, перед Рождеством покрывали ей индейку или петуха, тщательно придавая форму птицы, получался будто саркофаг. Затем запекали медленно, выносили на улицу остужаться и раскрашивали – белилами рисовали перья, гуталином глаза-точечки, маминой помадой гребешок. А потом ставили на стол и ждали, когда придет отец, произнесет молитву о благословении их троих и во славу святого Иосифа, его защитника, возьмет молоток и как ударит, и они воскликнут от радости, и взлетят в воздух клубы пара.

Она встретит долгожданного мужчину в субботу. Если даст согласие – непонятно, почему она могла не дать согласие, – ровно через месяц с того дня он станет ее мужем, а ради такого она готова обмазать себя глиной и позволить потом разбить.

Все новое начинается в один миг с того, что разбивают старое. Это было уместно, казалось невозможным и верным, что ее судьба свершится таким способом, который при других обстоятельствах был бы преступлением.

Донны Констанцы не оказалось дома, и ей оставалось только бродить по улицам в своем монашеском одеянии. Лина как-то собралась, стала строже, она знала, что донна Констанца что-то скрывала от нее, ждала сегодняшнего дня, чтобы поговорить о том, как следует и не следует вести себя с мужем. Мать не стала бы об этом говорить. Она чаще смотрела и молчала, а если выражала мысль, то мимикой. Но иногда Лина пребывала в растерянности, а донна Констанца была той, чьим объяснениям можно доверять.

Отец ее встретил мужчину и даже трижды расцеловал в обе щеки, как и должно было для заключения договоренности, хотя этот мужчина был тем, кто снимет с нее одежду и прикоснется к телу. Мать окинула тяжелым взглядом, будто говоря: «Вот так вот». И больше ничего. Словно для ее отца смотреть, как люди приветствуют ее, подхваченную мужем на руки, смотреть с пугающей насмешкой во все понимающем взгляде, было облегчением, избавлением от мук позора, потому он и дал согласие на подобный поворот в жизни. Так есть, и так было.

Она могла свободно передвигаться лишь потому, что все знали, чья она. Так можно оставить велосипед где угодно, даже не позаботившись прикрепить цепью, ведь, где бы вор на нем ни ездил, все будут знать, что он вор. Теперь, оказавшись на перепутье, не находясь под опекой ни отца, ни мужа, она надеялась на помощь донны Констанцы.

Кричащие друг на друга замужние женщины, развевающееся над головами ветхое белье, начинающие портиться фрукты в тележках – все было таким отвратительным и прекрасным, почти идеальным, потому что случилось в одно мгновение. И выражение лица мамы подсказывало, что и в ней, Лине, каждая часть найдет свое место, и наступит порядок, она будет похожа на туго натянутую веревку.

Однажды, когда она была маленькой, мать послала ее в сад донны Констанцы сорвать несколько листочков лаврового дерева для рагу, но она что-то не так поняла, и вернулась с целой веткой длиной с руку, и объяснила, что просила немного, а получила вот сколько. Отец тогда отругал ее нещадно, взял за шкирку и потащил по Чагрин-авеню, а потом показал, как дегтем замазать и привязать ветку, чтобы она приросла. Смысл его затеи был в желании объяснить дочери, что, приложив старания, можно избежать страшного развития событий, сохранить все как есть.

В этой части улицы стоял невыносимый смог от печного дыма, за углом пахло каштанами, которые жарили на открытом огне, а дальше – горевшим мусором, который мадам Пьеранджеллини с подпеченным солнцем лицом сжигала, чтобы согреться.

Воздух был влажным и побуждал к действиям. Из него выделялись капельки воды и оседали на ее лице.

Вот женщина с животом круглым, как у мужчин, толкает вперед клетку с поросятами.

До конца ее жизни он будет иметь право прикасаться к любой части ее тела даже немытыми руками. И неважно, будет ей это приятно или ненавистно. Смотреть на пальцы было невыносимо, на лице ее появилась гримаса, она не отводила взгляда, ожидая, ощутит ли некий приятный вкус во рту. Казалось, тело будто вымазано грязью, тело, которое она лелеяла и холила, чтобы подарить единственному.

Надо было рассказать об этом донне Констанце, как делала мать своим лицом. Все тогда сразу станет понятно. Но стало еще хуже, продолжало разваливаться на пугающие еще более мелкие частички.

Когда Лина рассказала, что произошло, и всем своим видом, как могла, передала к тому отношение, донна Констанца скривила рот, словно пыталась подавить желание чихнуть, а потом губы разомкнулись, демонстрируя серые, крапчатые зубы. Для кого это презрение и ненависть на лице?

Лина попыталась переступить порог и войти, но донна Констанца велела оставаться снаружи, хотя уже стемнело и стало прохладно, а потом сказала пройти подальше вдоль траншеи, которую мужчины копали теперь в свете уличных фонарей.

Лина взглядом дала понять, что ей страшно и стыдно.

Но донна Констанца сказала, что ей все равно надо пройти вдоль траншеи, где мужчины будут смотреть снизу вверх на нее, симпатичную молодую особу в обществе вдовы с сумочкой в руках и связкой певчих птиц, которую она купила у мальчишки на улице им на ужин.

Сделав, как она велела, Лина лицом показала, что ей уже не так страшно и стыдно. И донна Констанца, которая всегда говорила вслух и крайне редко лицом, на этот раз приподняла брови, словно утверждая: «Именно так, Кармелина. Так и должно быть. Ты должна переломить себя. Даже если он придет домой и сядет в кресло, даже если от него будет разить алкоголем и он ткнет в какую-то вещь на тебе, ты ее снимешь».

Позже, когда стало совсем холодно, донна Констанца повела ее к себе в дом. Но не взяла при этом за руку, как делала всегда; она шла справа на некотором расстоянии, словно Лина как-то ее подвела.

Птиц ощипали и опалили. Трудно сказать, кто это был, она предполагала, что скворцы. Донна Констанца поджаривала их на вертеле, а Лина гонялась за мухой, зажав в кулаке шарф.

В окно она увидела в переулке пекаря Рокко. Он держал отвалившуюся от задней стены доску вагонки, один его сын приставил к ней гвоздь, а второй уверенно бил по нему молотком. И на них падали хлопья снега.

Нижняя часть камина была в черных пятнах подгоревшего жира.

И еще они ели собранный в саду цикорий.

Миссис Марини аккуратно срезала мясо с грудки и ножек птицы. Однако страдание от разрушенных надежд ее было так велико, что она обглодала и ребра, разламывая их с хрустом, надеясь успокоить бурление внутри. Она представляла, что это кости Умберто.

– Отец сейчас покупает ферму, – сказала Лина.

Миссис Марини включила патефон, что означало нежелание слушать то, что она уже знала.

– Деньги из выкупа невесты он потратит на бычин, которых так хотел купить, – добавила Лина.

– На быков.

– Да, на быков. Он мне их непременно вернет. Вы его просто не так поняли, – возбужденно говорила Лина. Руки ее побелели, сквозь тонкую кожу просвечивали зеленоватые венки. Взгляд был мечтательным, но именно с таким лицом люди совершают поступки, которые потом скрывают от полиции.

– Честно признаться, мне все это кажется каким-то средневековьем, – произнесла миссис Марини, глядя прямо на не сводившую с нее глаз Лину. – Я надеялась, что ты выйдешь замуж за человека выше по положению, что вполне согласуется с идеями этой страны. А сейчас у меня такое ощущение, что он взял мою дорогую и редкую марку и наклеил на конверт, чтобы отправить письмо.

Муха села на стол, и Лина наконец ее прихлопнула.

Миссис Марини продолжала:

– Он продал тебя, да еще и по дешевке, и ты гордишься этим?

– Пожалуйста, не надо.

– Как зовут твоего хозяина-крестьянина?

– Маццоне, Винченцо. Прошу вас, не надо.

– Твои же дети напишут на твоей могиле твое же имя с ошибкой.

Миссис Марини разложила птичьи головы на краю тарелки, и клювы их свешивались, словно намеревались склевать крошки со скатерти.

Желудок требовал большего.

Она понимала, что не сможет сдержаться и выскажет то, о чем лучше умолчать, а позже испытает хоть и толику раскаяния и вспомнит фразу fatti maschii, parole femine («мужчинам дела, женщинам слова», девиз штата Мэриленд).

– Я полагала, вы будете шуметь, устроите сцену, а потом пожалеете меня, – сказала Лина.

– Откровенно признаться, я слишком рассержена, чтобы повышать голос, – ответила ей миссис Марини и жестом зверя, готовящегося к броску на охоте, пригладила редеющие волосы. – Тебе известно, что два года назад он уже собирался покупать ферму? Но твоя мать сказала, что надо подождать, пока вы с сестрой выйдете замуж, она не хотела, чтобы вы жили на этой ферме старыми девами после их смерти. И знаешь, что он сказал? Что уедет, с вами тремя или без вас. Вот прямо так и сказал. Нам с твоей матерью пришлось прятать деньги в другом банке, чтобы ему помешать. Вот так он тебя «любит».

Несъеденная птица на тарелке Лины лежала в луже сока, подернувшейся пленкой.

– Да, мне это известно, – нервно сказала Лина.

– И он уже купил колокольчик для коровы!

– Нет, ему подарили. – Лина схватилась пальцами за прядь лежащих в беспорядке волос.

Миссис Марини смотрела на нее с раздражением.

– Я все это знаю, – сказала Лина. – Но всё уже позади. Он будет счастлив. Но от вас я надеялась услышать другое. Думала, вы… – Она покраснела, маленькие ушки стали розовыми.

В голове миссис Марини всплыли еще несколько фактов, способных стать сенсационным разоблачением.

– Что ты хочешь от меня?

Лицо девушки было открытым, милым, прекрасным, глаза – совершенно глупыми и полными обожания.

– Пожалуйста, не надо меня ненавидеть, – сказала Лина.

– Разумеется, нет, святые угодники.

Лина оттерла салфеткой оставленный на руке след убитой мухи и произнесла в одном порыве:

– Вы поедете со мной?

– Когда?

– В субботу. На знакомство с ним.

Умберто будет недоволен.

– Разумеется! – последовал восторженный ответ.

Что же касается намерения сделать Лину своей ученицей, то миссис Марини всей душой верила в исполнение задуманного всего час назад, но решилась на шаг лишь из-за многомесячного вынашивания плана и, как получилось, лишь для того, чтобы увидеть, как две конкурирующих ветки развития событий в последний момент заставили ее остановиться, охладить пыл. А несколько лет спустя, когда Лина уже была замужем, и вовсе отказаться от идеи. Какое-то время идея даже стала казаться безумной, ведь Лина и Винченцо даже не смогли зачать ребенка.

– Софист, – вполголоса заявил Нико, впрочем, это был опять не совсем он.

Миссис Марини спустилась в своих фантазиях по длинной веревке на дно ущелья, из щелей рыхлых стен пробивались грибы, болотная тина обволакивала ноги ее призраков, бродивших здесь и придиравшихся к себе прежним. У одного из них была маска Нико, но сам Нико так и не появился.

– Ты ребенок, – сказал тот, что был за маской Нико. – Ты ребенок и всегда была ребенком. Ты хотела готовить свадьбу, но тебя отодвинули на второй план. И потому ты устроила истерику.

– Самозванец, – ответила она. – Не думай, что смог меня провести. Он не был таким самовлюбленным.

На самом деле с ней говорила она сама из года приблизительно 1920-го, тогда Нико уже скончался, но она еще не была стойкой. Существо умело пользовалось маской Нико с отвисшей челюстью, приподнимало лохматые брови, чтобы подчеркнуть с усмешкой сказанное слово, как он непременно бы сделал; волосы (тогда еще густые, но уже потерявшие цвет) выбивались по краям маски, походя на гриву.

– Она была гладкой, преданной, бесполой тварью, и она тебя обидела. И потому, желая наказать, ты послала ее туда, где эти мужланы разглядывали ее трусики, а потом начала говорить гадости об отце. Но и этого тебе было мало, и ты лишила ее дела – но она ведь даже не знала, что ты собиралась отдать его ей!

– Ты всегда должна быть единственной и неповторимой, – усмехнулась фигура в халате – сестра – и принялась стряхивать тину с ног, обтянутых ее рейтузами.

– Почему бы просто не сказать, что ты передумала? Я знаю. Тебе недостает рациональности, – продолжал голос в маске. Сходство было поразительным, даже жаль, что она не попалась на уловку. – Хотя ты считаешь, что очень рациональна. Ты разочарована неказистым женихом, что вполне можно использовать как оправдание.

– Мелочная дрянь, – сказала мама на том диалекте, на котором она говорила в юности и на котором не произнесла ни слова за пятьдесят лет.

Вот как она познакомилась с мужем. В 1876 году в городе Лацио взвод солдат нового короля самовольно расположился во дворце недавно изгнанного герцога. Местные мальчишки устроили с ними состязание по бегу. Ей было шестнадцать, и мать строго-настрого запретила идти, но она проигнорировала ее слова.

Они бежали спринт один против одного от самых дворцовых ступеней через заросшую сорняками площадь. Они разделись до нижних рубашек, для справедливости скинули обувь, потому как солдаты были в сапогах, а мальчики – в легких сандалиях. На финише каждый окунал голову в брызжущий струями фонтан. Там собралась толпа. Ее заметят. Кто-то из собравшихся непременно доложит матери – такова была ее цель, дающая возможность блеснуть. Однако никто, казалось, не обращал на нее внимания.

В финальном забеге друг против друга встали два офицера, братья из Болоньи по фамилии Марини – оба худощавые и рыжеволосые. В ее кармане лежала колода карт с пластиковым покрытием – подарок матери отца, – ее-то она и решила презентовать победителю соревнования. Но вышло так, что его, раскачивая на руках, унесли товарищи, потому она отдала карты брату победителя.

7

Шестьдесят лет спустя миссис Марини ехала на заднем сиденье автомобиля, преодолевавшего последний из множества подъемов и спусков по дороге, ведущей в долину реки Кайахога. Она не выезжала за пределы города с лета 1905-го, тогда Нико возил ее на поезде в курортный отель Сандаски. На помосте ресторана отеля играл квартет, как и во всех лучших заведениях, в то время там еще работали настоящие музыканты. Они отужинали вдвоем самым сочным на свете галантином из утки, погуляли по берегу озера и заснули под шелковым одеялом в светлом, просторном номере.

Сейчас ее, неумело претендующую на место в среднем классе, вез вперед старый автомобиль (мраморная плита на ступеньке была на самом деле куском линолеума), который, судя по грохоту под капотом и толчкам при каждом переключении скорости, давно осознал свое место. И все же она обладала авторитетом. Лина заняла переднее сиденье, а ее Винченцо вел машину по грязной и неровной гравийной дороге. Они были женаты семь лет.

Автомобиль страдальчески переносил подъемы, мотор издавал жалобный рев, раскаиваясь в лихачестве времен начала службы, молил Энцо о пощаде; но тот был невосприимчив к подобным вещам и стоял на своем. Как помнила миссис Марини, Нико был со всеми их лошадками гуманен и вежлив.

Ей хотелось, чтобы кто-то из этих двоих обернулся и поговорил с ней. Из горла вырвался резкий, короткий звук – безрезультатно. Их вез «Бьюик-Родстер» 1924 года выпуска. Она очень старалась забыть эту ненужную цифру, и оттого у нее не получалось. Вообще ей виделся излишне экстравагантным факт владения автомобилем простым рабочим, но это была лишь дребезжащая развалина с резиновой заплаткой на мягкой крыше, Энцо сам ее ремонтировал. Молодая пара жила в новом доме в квартире с двумя спальнями и горячей водой в хорошем месте Элефант-Парка, на расстоянии пяти кварталов от ее дома. Они втроем часто куда-то выезжали, например послушать оркестр или купить что-то красивое Лине в магазине в центре города – по настоянию миссис Марини. Энцо ждал их, курил в холле универмага и просматривал газету. Он почти всегда предлагал отвезти их на автомобиле, но сдавался, когда она настаивала на поездке в трамвае.

Расходы Лины и Энцо были небольшими, ведь детей у пары еще не было. Лина сохранила место в магазине готового пальто на Двадцать четвертой улице, как и Энцо, способность которого удержаться на работе в столь трудные времена, когда пострадал бизнес миссис Марини, поражала.

Они направлялись на эту чертову виноградную ферму, чтобы Энцо и Лина помогли отцу обрезать лозу, а миссис Марини переговорила с Патрицией, не раз передававшей через Лину приглашения заехать в гости, от которых она легко отмахивалась до прошлой недели. Тогда Лина намекнула (не в ее привычках объявлять открыто об интересных вещах), что мама хотела посоветоваться с миссис Марини по неотложному делу, а телефона на ферме не было. Озадаченная несвойственным женщине эгоизмом, миссис Марини немедленно согласилась. Лина, как выяснилось при близком рассмотрении, о причине ничего не знала.

Миссис Марини приподняла очки, дужки надавили на виски, но картинка стала более четкой. Она надеялась, что суровые сельскохозяйственные реалии смягчат ее цинизм, но увиденное было совсем не сельским хозяйством. Оно являлось способом человека доминировать над природой. Она же увидела полосы зеленеющего леса, окаймлявшие некоторое открытое пространство, словно баррикада, сдерживающая от вторжения во фруктовые сады, и акры тонких голых стеблей, тянущихся из грязи (был апрель). Четкие квадратные формы каждого надела свидетельствовали о приложенных человеком стараниях. Здесь становилось очевидно, что совсем недавно Огайо представлял собой единый густой лесной массив, отступающий лишь там, где протекали реки, хотелось, чтобы он снова стал таким. Деревья торчали вверх и в стороны даже на обрывах. Она жила в стране, которую еще до конца не приручили. Разумеется, были и те, кто, окидывая все это взором, сочтет кукурузные поля захватчиками и уничтожителями несчастных деревьев, однако у нее были иные предпочтения. Девственный лесной рай не привлекал ее даже в литературе. Она была городской девушкой. Читать ей нравилось о цивилизованных людях, дающих друг другу взятки, Зейн Грей был ей неинтересен. Пусть будет бассейн, в который бросили яд. Кто отравил воду? Сюжеты такого рода интересовали ее.

По мере приближения к конечной точке пути вопреки ее воле все сильнее становилось предчувствие чего-то… Она не могла подобрать слово, не была уверена, что оно вообще существует – ощущение неслучайной здешности происходящего. В эту далекую страну привело их провидение, каждого из разных земель. Нет, это никак не связано с Конституцией и сражением при Булл-Ран. История, политика, культура – все это послужило питательной средой для ее ума, и не было более подходящей почвы для того, чтобы вскормить эту странную интуицию – но она не являлась ни результатом логических умозаключений, ни была навеяна аурой этого места. Река под мостом, по которому они ехали, переливалась в лучах, падавших сквозь щели в его досках. Над водой клубился туман. Дух этого места подстегивал ее чувства, но она была не из тех живых созданий, что способны принять его в себя, стать бессознательной частью огромного бессознательного целого. Результатом была лишь острая, физически ощутимая боль в основании шеи, и она поднималась вверх, словно затылок гладила рука злобного существа. Миссис Марини не была животным; она обладала сознанием, и оно отделяло ее от всех остальных Божьих творений – бессознательных и потому однозначно завершенных и категорически реальных.

Деревья были одновременно и на своем месте, и нет. Понимать, что ты здесь, означало быть осознанным среди бескрайнего неосознанного; находиться в определенном месте и знать, что смотришься здесь противоестественно, как жемчужина в пироге.

– Энцо! – сказала она. Из-за шума мотора быть услышанной непросто.

– Я к вашим услугам, – был ответ.

– Энцо, останови машину. Я хочу, чтобы меня стошнило.

Дорога была однополосной и без обочины, но он тут же остановил машину, перегораживая путь, ни с одной стороны к ним никто не приближался. Он распахнул дверь, однако она не позволила ему помочь ей выйти. Лина опустила окно и выдала жалостливо-обеспокоенным тоном несколько междометий.

Миссис Марини шла по клеверу к ограждению, за которым паслись овцы. Холодный воздух и запах навоза немного освежили. Утро уже набрало силу, солнце светило вовсю, проливая яркий свет на отрастающую траву и овец, три из которых отделились от стада и подошли ближе к ограждению, чтобы лучше рассмотреть гостью. За ними потянулись остальные – около двадцати. Энцо стоял рядом, рука его тревожно зависла в воздухе на случай, если придется спасать ее одежду от рвотных масс. В другой руке он сжимал ремешок ее сумочки, захваченной из машины.

– Что я могу сделать? – сказал он. На нем была куртка из негнущейся ткани, которую Лина сшила из обивки старого стула и куска холста. Воротник был залихватски приподнят, но это было единственным проявлением тщеславия.

На другом краю луга трое мужчин в одежде из толстого сукна срывали с крыши сарая поросшую мхом черепицу.

На самом деле миссис Марини не тошнило ни сейчас, ни раньше, но в объяснениях не было смысла, потому она ничего не ответила. Боль в затылке прошла.

– Привет, малыш, – сказала она ягненку с черной мордой.

Один из мужчин отодрал лист жести, закрепленный у основания трубы, и бросил на землю.

Тоненькие ножки ягненка дрожали; наверное, ему еще не было и месяца. Он сунул морду под брюхо матери и принялся сосать молоко, и они оба, мать и дитя, смотрели на нее, и взгляд их был по-овечьи покорным и безумным.

– Крошка Молли, – сказала она. – Ой.

Овца упала перед ней на колени, затем поднялась и выдала традиционный короткий звук.

Лина сказала:

– Ей не плохо.

– Мне плохо, – возразила миссис Марини.

– Ну не сильно. Можем ехать дальше.

Брак высосал все медово-сладкое из Лины, что, впрочем, было весьма отрадно видеть.

Миссис Марини не пребывала, разумеется, в иллюзии, что говорит с ягненком, он ведь просто животное, тогда как она была человеком пожившим, с которым уже нет тех, кого привычно видеть рядом, и казалось спорным, кого считать умершими, их или ее.

Она сжала деревяшку забора и рассмеялась.

– Видишь? – сказала Лина. – Вот так. Давайте поспешим.

Они вернулись к машине.

– Я проголодалась. Смогла бы одна съесть вашего собеседника целиком. – Надо сказать, она немного раздобрела, что тоже радовало глаз.

– Твоя мать, полагаю, предложит тебе кофе с овсянкой.

Энцо передернуло. Его кишечник не переносил зерновые продукты.

Вскоре они прибыли на место.

Умберто Монтанеро отрастил густую и красивую бороду, ее образовали жесткие волосы – черные, коричневые, седые, совсем белые и рыжие, – длина доходила до нагрудных карманов рубашки. Усы не были запачканы едой и усеяны крошками табака, не скрывали губы. Напротив, аккуратно причесаны, а кончики лихо закручены вверх; ложбинка посредине (волосы на подбородке и усы подстрижены короче остальных). Лицо выглядело как у мужчины в элегантном пиджаке. Он приваривал крошечный серп для обрезания нити к кольцу, надетому на большой палец. Принял поцелуи Лины и Энцо, поприветствовал миссис Марини официальной фразой и даже слегка поклонился – насмешка, верх презрения. Выпил воды из колонки и возблагодарил за подземные реки, и за утро, и за хорошее здоровье, и за помощь святого Иосифа, и за то, что сапоги еще крепкие и носки в них остаются сухими.

Лина сказала, что они переоденутся и готовы помочь в работе.

– Это очень хорошо, – ответил он. Садовые ножницы у него были с пружинкой: сжимаешь ручки – а они вновь отскакивают в разные стороны с лязгом, возбуждающим азарт.

Все собрались у ворот сарая. Кролик выпрыгнул из открытого окна старой машины, лежавшей на боку под протекающей крышей сеновала. Виноградники выглядели идеально, остальное же хозяйство – удручающе: и дом, и сарай, и курятник, и сама Патриция, выскочившая из-за машины, когда еще три кролика перепрыгнули через ветку, которой она методично водила по грязному полу.

– Закрывай! – выкрикнула она.

– Будьте благословенны и вы, мадам, даже вы! – сказал Умберто, ткнув ножницами в сторону миссис Марини, и захлопнул небольшую дверцу за их спинами. – И дарует Господь мне поддержку, но лишь насколько я смогу доплюнуть. И пусть благословит даже вас!

Он сглотнул слюну.

Патриция, постоянная, незаменимая спутница миссис Марини в середине ее жизни и отвергнутая позже, обвила ее руками и окутала смрадом хлева.

Миссис Марини никогда не отказывалась от исполнения обетов, однако христианкой не была.

Умберто поплелся к виноградникам, за ним вскоре последовали Энцо и Лина, и две пожилые женщины остались в доме одни.

Ферма находилась на межобщинной территории, в округе Аштабула, недалеко от грунтового шоссе и от границы с Пенсильванией. В летний зной местность освежали северо-западные ветры из Канады с озера Эри, они же защищали от осеннего похолодания, таким образом в регионе климат был умеренным и благоприятным для виноградарства. В первые месяцы зимы ветра приносили влажность, благодаря теплым водам озера, оттого осадков в начале сезона холодов здесь было в три-четыре раза больше, чем в городах и мегаполисах на западе. К Новому году земля покрывалась толстым слоем снега, а озеро замерзало.

Сухой закон вынудил многих местных фермеров уничтожить виноградники и посадить кукурузу, а то и вовсе устроить пастбища. Кто-то выбрал столовый виноград, в основном сорта «конкорд», – так поступил и прежний владелец фермы Умберто и Патриции. Когда удалось получить то, что можно продать, Умберто продал ягоды производителю желе из Женевы. Прошлым летом из-за постоянной облачности того, что созрело, не хватило даже на оплату труда рабочих-мигрантов, потому результат года стараний сгнил на корню.

Когда все ушли, Патриция принесла из подвала папку с документами. Каждый лист в ней многократно и небрежно складывался в несколько раз, словно его убирали в карман брюк. Патриция так и не научилась читать. Но ей очень хотелось узнать, что там написано.

Последующие несколько часов прошли в сосредоточенном изучении. Миссис Марини читала документы вслух и переводила. Патриция выдавала лаконичный перефразированный вариант и спрашивала, верно ли она поняла.

Из-за задолженности по ипотечному кредиту банк получил право на удержание собственности. Из-за задолженности по налогам это же право получил штат.

Патриция не была под впечатлением, не выказала удивления. Некоторые документы она пометила для себя, замяв по диагонали, миссис Марини сочла, что муж ее этого не заметит.

Здесь же хранилась расписка с торгов четырехлетней давности о покупке мула, которого они недавно зарезали и съели. На этот раз она просто сложила лист посредине, а потом разгладила рукой.

– Что это значит? – спросила миссис Марини, на что Патриция жестами дала понять, что это надо сжечь, но позже.

Дамы прервались, чтобы перекусить.

– Мы больше не покупаем такой пикантный сыр, – сказала Патриция, указав на тот, что привез им из города Энцо. Счастье откусить кусочек передними зубами стало примером возобладания чувств над разумом.

Важный в жизни период сделал видимой каждую пору носа. Ее тусклые ногти слоились. Коренных зубов осталось мало, но сыр ей удалось размять языком о нёбо молча и с достоинством, которое давалось нелегко и которое восхищало миссис Марини.

Прочитать и понять смысл документов в папке было совсем не в духе Патриции. Впрочем, миссис Марини не нужно было знать больше очевидного – они разорены и Умберто скрывает от жены подробности. На самом деле, будучи озабоченной, как распорядиться сложной пассивной вещью, оказавшейся в ее владении (деньгами), миссис Марини не думала ни о чем другом, потому была избавлена от сочувствия. Чувство, как всегда, бодрило, на этот раз несколько неуместно, но она с ним не боролась. Еще совсем недавно, всего два года назад, она и не задумывалась о завещании, а вот сегодня червячок в душе вновь зашевелился.

Женщина, ожидавшая скоро смерти, разработала непостыдный эгоистичный план на последние годы жизни. Она долго считала, что это скорее можно отнести к постижению, нежели к созданию, в любом случае это способствовало ее обновлению. Смерть перестала быть интересной. Однако из-за присутствия рядом людей на два поколения моложе ее, у которых была своя жизнь и заботы, она невольно стала задумываться, что будет дальше. Подделанные голоса Нико и призраки середины жизни, ставшие прошлым, беспокоили своими криками все реже. Но вместо этого ее стало тревожить будущее, готовящееся стать прошлым, удары были не частыми, но мощными.

И в далеком прошлом, и в настоящий момент буйное «я» походило на дородного человека, стоящего прямо напротив ее реальной, и закрывало обзор на все вокруг, кроме своей задней части.

Днем обе женщины вышли на веранду.

Миссис Марини спросила о том, часто ли приезжают кузены Умберто из Янгстауна помочь с урожаем.

– Да, иногда. – Патриция подвесила кролика к крюку под навесом, и кровь его капала в миску на бетонном полу. Эта веранда была, пожалуй, единственной прочно сколоченной конструкцией во всем доме. Ее строил Энцо. Больше нигде не было видно ни одного угла верного градуса.

– Представляю, каково, когда собирается целая толпа, – сказала миссис Марини, – атмосфера всеобщего единения, и уборная всегда занята.

Патриция вздохнула.

Миссис Марини пристально смотрела на нее.

«Не отворачивайся от меня! – это было в ее вздохе. – Ты была моей единственной близкой подругой, я здесь из-за мужа, я этого не хотела. Он привез меня сюда, в богом забытое место, где у нас нет даже туалета в доме. Я, как и ты, люблю играть в канасту вечером по четвергам. А ты за все семь прошедших лет не произнесла ни слова. А ведь могла сказать: “Энцо, я поеду с тобой, когда ты соберешься навестить свекровь. Ей наверняка очень одиноко”. Но ты бросила меня».

Патриция распорола брюхо животному от горла до ануса, затем сделала надрезы вокруг шеи и голеней и содрала шкуру.

«Здесь нет смысла следить за одеждой, – говорило лицо женщины. – Приходится все время слушать Берто, россказни о его идиотских планах, о яйцах, которые только что снесла курица, о том, что желтки у них ярко-оранжевые, как и должно быть. Что это меняет? Яйца все на вкус одинаковые. Хотя, подумай, какие темы для разговоров здесь можно найти. Вспомнить хотя бы все наши прошлые разговоры. Посмотри на этот дом. Посмотри, как облупилась краска, а мы не можем себе позволить его покрасить. И у нас нет времени красить. Видишь сарай? Видишь, как он накренился? Сильный порыв ветра может превратить его в груду досок. Как бы мне этого хотелось. Мы банкроты, и я этому рада! А ты думала, что мы были раньше бедными. И ты бросила меня здесь, молчала тогда, молчишь и теперь».

«Довольно», – сказала себе миссис Марини.

Записи в документе о собственности поведали ей о том, что Монтанеро – пятые владельцы с той поры, как штат Коннектикут продал большую часть заповедника (участок земли протяженностью в сто двадцать миль, его до сих пор называют Западным резервом, который и сформировал угол Огайо на северо-востоке) земельной компании Коннектикута в 1796 году. Информация, вызывающая сомнения! Все это она прочла в прилагавшейся яркой брошюре риелторской фирмы.

Патриция порубила тушку кролика на куски.

Миссис Марини поднялась и обошла двор в поисках листьев одуванчика для салата.

– Виноградники такие стройные и красивые, – сказала она Патриции, которая мыла мясо кролика у ручной колонки около сарая.

Патриция стряхнула воду с мяса на траву. Послышалось невнятно произнесенное английское слово.

– Что, прости? – переспросила миссис Марини.

– Гербициды, – отозвалась Патриция.

Миссис Марини принялась мыть зелень у колонки. Невероятно, вода была ледяная, казалось, должна была превратиться в лед.

Патриция сложила фартук, чтобы получился мешочек, побросала туда куски кролика для просушки, повернулась к миссис Марини и посмотрела так, будто та что-то говорила. Узел платка ослаб, удерживаемые им волосы растрепались. Раньше она гладила его. На лице отражались печаль и внутренний конфликт. «Ты совсем не поняла», – говорило оно.

Они прошли в дом. Патриция обжарила мясо на топленом жире, залила виноградным уксусом и оставила томиться на плите. Вышла на улицу и несколько раз надавила на клаксон, подавая всем сигнал, что пора собираться к ужину.

Миссис Марини провела рукой по утренней газете, разглаживая кроссворд. В окно было видно, как Патриция захлопнула дверцу машины и возвращается, с трудом шагая по грязи в ботинках без шнурков. Она шаталась из стороны в сторону, как человек, который несет в одной руке тяжелое ведро с водой. Груди ее свисали до талии – бюстгальтера под одеждой не было. «Я совершила преступление», – подумала миссис Марини.

Солнечные лучи проваливались в щели рамы окна на противоположной стене. Замерли, точно затаившись, молодые листья винограда чернильно-синего цвета, поражало сходство места с кладовой в доме бабушки, из единственного окна которой были видны скучные ряды виноградников на склоне холма. Был даже пень на переднем плане, как много лет назад в доме бабушки, – от срубленного лимонного дерева.

Вошла Патриция и переобулась в домашнюю обувь. Миновали несколько тошнотворных минут, когда обе молчали. Тяжелый нож Патриции ударялся о деревянную разделочную доску.

Миссис Марини отложила карандаш. Несколько раз согнула и разогнула пальцы, чтобы размяться. Ее завораживал вид длинных рядов лозы в отдалении, тянувшихся в стороне от дома, все менее четкий на расстоянии и, кажется, даже сходящийся в какой-то точке у самого края леса.

На железнодорожной станции в 1879-м с одним чемоданом, с одной бутылкой воды в ожидании поезда в последний раз рассматривала она просторы покидаемой страны, террасированные сады, виноградники в долине. Кому только рассказать, что ее заперли в комнате. Что она сбежала, решив выйти замуж за мужчину, с которым разговаривала всего три раза, к тому же проигравшего соревнование. Я больше никогда это не увижу. Никогда в жизни я больше не окажусь в этом месте. Не сумев найти Огайо на карте, задумалась: «Может, он имел в виду Айову, Айова прямо здесь, в самом центре». До нынешнего дня вид гор вызывал лишь смертельную скуку и раздражение. Один чемодан. Одна бутылка воды. Перспектива никогда не увидеть ни отца, ни мать.

Молчание не прерывалось, потом совсем затянулось. Если бы они не были знакомы, если бы миссис Марини заблудилась и зашла спросить дорогу, не было бы той неловкости и смущения, минут раздумий о том, что сказать, как вернуть привычную легкость или спровоцировать разрядку – заставить произнести вслух нечто скрываемое, тайное. С незнакомым человеком люди ведут дела открыто, представляются и говорят, что им нужно.

Ожидание на железнодорожной станции, чтобы стать незнакомкой для всех. Ожидание поезда, чтобы опять увидеть горы и ступить с подножки, собственно, опять на поросшую сорняками землю. Может, вернуться домой, вдруг еще никто не заметил ее отсутствия. Встать на террасе дома отца и смотреть, запоминая каждую деталь, могучие, как ноги слона, ветки каштанов, брешь в крыше из-за отсутствующей черепицы – вид, достойный сохранения в памяти. Есть время подумать. Сдержать данное сестре обещание подстричь ей волосы. Сорняки у платформы, извиваясь, тянулись к ее ногам. Может, этот мужчина ее обманул? Зачем ехать туда, где никто, даже он, не понимает особенный язык ее города. Из глубины здания были обращены к ней глаза мужчины, продавшего ей билет. Она видела его несколько мгновений, но он, вероятно, смотрит и размышляет, зачем эта девушка неподвижно стоит в траве у платформы, над которой простирается небо. Ее вещи теперь достанутся сестре. В насыпи из щебня между рельсами вспыхивали искры света. Она одна с одним чемоданом.

Может, Патриции здесь нравится. Всякое бывает.

Раньше они разговаривали, лишь обмениваясь взглядами, как делают женщины, когда рядом маленькие дети. Патриция обладала чудесным даром определять по манере миссис Марини держать карты во время канасты, что та в последний раз ела.

– Как это раздражает, – пожаловалась она на неудачный кроссворд.

Патриция отрешенно смотрела в кастрюлю.

Миссис Марини встала, чтобы накрыть на стол. Она сдалась. Она была готова забыть. Открыла сервант и наткнулась на знакомый безвкусный сервиз из фарфора, который был ей неинтересен.

– Забыла, – сказала она, – какими стаканами вы пользуетесь?

Забыть названия улиц. Уйти сейчас – значит не вернуться никогда. Стараться сохранить в памяти слова матери, которые она произносила, запрещая идти на состязания по бегу, но понимать, что они уже забыты. Запомнить пронзительное звучание женского голоса; что примечательно, она и сейчас уже его не помнила. Одна бутылка воды. Составление телеграммы, которую она отправит из Нью-Йорка мужчине, сказавшему, что будет ее ждать, тому, с которым она никогда бы не познакомилась, если бы брат его отстал хотя бы на минуту. Шаг на платформу и обратно. Чтобы повернуться и увидеть, что больше поезда никто не ждет. Никто не поглядывает на часы. Справа просвет между деревьями – там должен появиться поезд, слева от нее просторы, туда он умчится после станции. Уехать сейчас – значит навсегда запомнить именно эту картину, таким она будет всегда вспоминать это место, мама, папа, сестры, братья и тети запомнятся такими, какими были в тот день за обедом. Никто из этих людей не умрет, они навсегда останутся в Лацио. Она не пришлет им новый адрес. Не будет получать известия. Уехать сейчас – значит обеспечить им вечную жизнь.

– Умберто хочет вернуться домой, – сказала Патриция.

– Чудесно, – отозвалась миссис Марини. – Устроим праздник. Купим все самое лучшее. Можете пожить у меня, пока не найдете дом.

– Умер его брат на Сицилии. Детей нет, потому дом перейдет по наследству Берто. Я пользуюсь теми, что с вишенками, – добавила она, указывая на сервант.

– Это какой дом? В Сиракузах? Я тебя не понимаю.

– Так что все как в прошлый раз.

– Что в прошлый раз?

– Со мной или без меня.

– Ах, ну да.

– Со мной или без меня.

– Или что?

– Или чашками. Неважно.

– Но это не наше дело, – сказал Энцо. – Не нам решать.

– Извини, я не согласна, – возразила Лина. – Он тоже, знаешь, не может решать один.

Умберто отрезал ножку кролика и передал Лине.

– Все же мы не можем… – повторил Энцо.

– Он женатый человек, это ответственность, нельзя просто так, словно тебе восемнадцать, взять и переехать в другую страну, потому что так захотелось, – сказала Лина. – Потому что это тяжело и грустно. Ведь у него жена, семья, дом.

– У меня есть не только этот дом, – заметил он.

– Но двадцать четыре года, – сказала миссис Марини.

– Между прочим, – продолжала Лина, – здесь рядом с нами человек, который вообще не хотел переезжать в эту страну. Но ты попросил – и она согласилась. Она согласилась, мама никогда не хотела переселяться в этот рай ослиного труда, но ты так решил – и она повиновалась. Без жалоб и причитаний. Без стонов и слез. Молча.

– Мама, почему вы молчите? Донна Констанца, вам добавить еще соуса?

– Не смей повышать голос на отца, – произнесла Патриция.

Миссис Марини подняла руку, соединив большой и указательный пальцы.

– Немного, да, спасибо.

– И где сыр? – спросил Умберто.

– Вспомни свою жену семь лет назад, – сказала Лина.

Тарелка с сыром переходила из рук в руки.

– Между мужем и женой происходят порой вещи, которые кажутся непонятными со стороны, – сказал Энцо. – Ты же знаешь.

– Но, Берто, двадцать четыре года, – произнесла миссис Марини.

Патриция молча жевала. Руки ее лежали на коленях. Взгляд устремлен в тарелку.

– Вспомни, какой была мама семь лет назад, – говорила Лина. – И посмотри на нее теперь.

Миссис Марини видела, как солнце за окном опускается все ниже. Пейзаж с виноградниками терял четкость. Из яркого осталась лишь розовая полоса на небе.

– Моя жена так и не объяснила, почему не хочет ехать, – произнес Умберто. – Я ведь не возражаю. Что же ты, Патриция, будь любезна, скажи им.

– «Будь любезна». Такие слова употребляют при общении с чужими людьми, которые случайно появляются в доме.

– Скажи им. Говори же.

– Передадите мне сыр? – спросила Патриция.

– Ответь же мне.

– Я не хочу, чтобы ты туда ехал.

– Вот и все. И ничего… другого нет. Никаких «Мне здесь нравится», «Я хочу остаться здесь». Просто «Я не хочу, чтобы ты туда ехал».

– Кролик удался, – сказала Патриция. – Позвольте заметить.

– Если нравится кролик, значит, будут кролики.

– Я понимаю, вы не хотите говорить при нас, – сказал Энцо. – Это дело очень личное.

Патриция шумно сглотнула.

– Мясо могло быть и мягче, но он был очень крупным.

– Полагаю, ты хочешь, чтобы я оставила эту тему, мама, – сказала Лина, – так вот, не жди.

– В моем доме найдется место для нас обоих. И для кроликов, и для гостей, – произнес Умберто.

– В «моем доме» говорят, когда человек не женат или уже вдовец, – заметила миссис Марини.

– Нет, отчего же, продолжай, – сказала Патриция.

– Хорошо, что сыр великолепен, иначе я бы не пережил.

– Видите? Видите, что она делает? – спросил Умберто. – Да, Винченцо, сыр очень хорош, спасибо тебе.

– А почему она обязана объяснять причины? – сказала Лина.

Энцо взял свой кусок мяса, встал и пошел к двери на заднее крыльцо.

Умберто заговорил, обращаясь к своей тарелке:

– Мой собственный ребенок позволяет себе говорить в таком тоне с отцом.

Энцо остановился в проеме.

– А кто будет мыть пол в твоем доме? – спросила Лина. – И готовить ужины, и стричь бороду?

Умберто постучал по столу ручкой большой ложки, которой раскладывали по тарелкам кролика, и закрыл глаза.

Энцо вернулся и сел за стол.

– Вполне естественное желание вернуться домой, когда приближается старость. Твоей тете придется поискать для себя другое место. Этот дом принадлежал мне тысячу лет. – Он стукнул ложкой по краю тарелки Лины.

Патриция перевела взгляд на Умберто, и, пожалуй, впервые миссис Марини заметила пробежавший по лицу холодок.

Лина убрала руки под стол, медленно откинулась на спинку стула и провела языком по зубам.

– Вот увидишь, – Умберто продолжал стучать ложкой по тарелке Лины, – и Энцо однажды тоже захочет вернуться. Только надо подождать несколько лет. Захочется моря, ла-ла-ла, – он постучал ритмичнее, – песен, войти в дом, который принадлежал предкам.

Энцо смотрел на Умберто, и губы его медленно исчезали во рту. Вероятно, он снова решил встать, потому что в какой-то момент стал неестественно высоким по сравнению с остальными. Он нависал над столом. Правый глаз косил. У миссис Марини сложилось впечатление, что он решил охватить взором все происходящее в комнате одновременно.

– Твоя мать умерла, Берто, и отец, и братья умерли, – сказала миссис Марини. – Осталась только невестка, которую ты хочешь выгнать из дома. Все твои друзья здесь.

Он перехватил ложку так, чтобы держать было удобнее.

Один глаз Энцо был повернут в тарелку Лины, второй смотрел в окно.

Патриция окинула мужа совершенно открытым взглядом.

Лина не пошевелилась.

Энцо взял блюдо с тушеным кроликом и прошел к той части стола, где сидел Умберто.

– Послушайте, папа, – заговорил он, – отдайте мне эту ложку. Я положу ее обратно в соус.

На улице стемнело. Изображение на стекле изменилось, теперь в нем отражались все они – пятеро, сидящие за столом в ожидании.

В ожидании поезда хотелось оглянуться в прошлое. Подумать о том, что все останется таким, как в тот день, когда они были вместе, однако это обман, когда-нибудь она признается себе. Что она отказалась от матери и отца, позволила им умереть, сама убила. Последний брошенный взгляд на каштаны вдоль уходящей в сторону дороги.

И, прости Господи, решительный шаг обратно на платформу. Потом были клубы дыма паровоза над деревьями, жалобный гудок. И он вывернул из-за поворота и появился в поле зрения. Потом была кухня на Двадцать шестой улице в доме, который она делила с человеком, ставшим ей утешением, ее правой рукой, жемчужиной и драгоценной наградой, – таймер отключился, и она открыла дверцу духовки. И крикнула ему, сидящему в гостиной: «Нико, двигай сюда и нарежь мясо». Подождала минуту, но ответа не было. Она не сделала и шага в сторону гостиной (отлично знала, что он сидит на диване и читает газету). Во влажном воздухе витали ароматы гвоздики и запеченной свинины. Она стояла перед открытой духовкой и произносила его имя все громче и громче. Из нутра печи на нее валил жар.

8

Они уехали с фермы.

Маслянистая чернота снаружи резала глаз. За рулем машины была Лина, Энцо показывал дорогу, но увел не в ту сторону, и они вскоре заблудились в южной части округа, где до горизонта простирались залежные земли, а в сточных канавах у домов росли молодые деревца. Дорога была слишком узкой для машины, потому заставила, завалившись на одну сторону, ехать двумя колесами по травянистой обочине, а двумя – по единственной колее посредине. Была это даже не дорога, а тропа, разграничивающая владения длиной в несколько миль, часть ее теперь была завалена навозом. Местами деревья росли так близко друг к другу, что ветки их соприкасались, образуя свод узкого тоннеля.

Удар света фар заставил собак отскочить в стороны от трупа сородича. У Лины не было выбора, пришлось, чуть притормозив, переехать труп.

– Пресвятая Дева Мария, – пробормотал Энцо.

Через некоторое время он почувствовал себя плохо и положил голову ей на колени.

– Ты хочешь всегда вести машину сам? – сказала она.

Он глубоко вздохнул, уткнувшись носом ей в юбку.

Одной из его особенностей была способность без всяких эмоций сломать кость, но если его начинало тошнить, то он требовал внимания и утешения.

Она провела рукой по его волосам.

Он пробормотал что-то нежное в складки одежды.

– Я лишь надеялась, что ему станет стыдно, – сказала Лина, имея в виду отца.

– И еще эта ложка, – пробормотал он и потер пальцем глаз.

– Ложка только для пущего эффекта, – сказала Лина.

Энцо повернулся, посмотрел жалобно, указал на рот, потом на окно, но она знала, что он просто хочет, чтобы она остановила машину.

Во время ужина он находился в постоянном напряжении, силясь заставить косящий глаз смотреть прямо, теперь мышцам был нужен отдых. Она хорошо изучила его тактику, как и велела донна Констанца, потому часто понимала его желания лучше, чем он сам.

Она перевела взгляд на мужа, когда он обхватил себя за плечи и опустил веки, пряча карие глаза.

Ей было известно, например, что он отчаянно хочет сына. Это было наваждение, казалось, тень всегда где-то рядом, он даже слышал звуки, но никогда не видел его (только она видела). Он никогда бы это не признал. Он перестал писать письма родителям, потому что у него не было детей, о которых можно было бы рассказывать, а о себе не было желания. Помимо донны Констанцы, он был единственным знакомым человеком, не имеющим ни одного родственника в Соединенных Штатах. Она была обязана изменить ситуацию, но не смогла. Вероятно, ей следовало стыдиться неудачи, но ей было лишь немного стыдно за то, что совсем не было стыдно. Она считала, что, наверное, была очень холодной женщиной. Временами приходила мысль, что необходимо заставить себя испытывать сожаление и выставить его напоказ, ударить себя несколько раз несильно ложкой по лбу из солидарности с ним; однако его чувства были искренними; она восхищалась ими; тень рядом была созданием суровым, она помнила своих предков и не желала им смерти ради себя. Ее присутствие рядом с мужем казалось Лине правильным, а собственное вмешательство недопустимым, как и глупыми попытки продемонстрировать, что тень преследует и ее тоже.

– Если бы твой отец не задержал тебя так надолго, мы могли бы уехать еще засветло, – выкрикнула с заднего сиденья миссис Марини.

Энцо поднялся.

– Мы ездили туда по делу, – сказала он ей.

– Не защищай его. Он… он каннибал!

– Нет, он фермер, – ответил Энцо.

– Надо искать способы, – сказала Лина. – Сейчас она точно никуда не поедет.

– Это точно, – согласилась миссис Марини.

– Почему нет? – спросил Энцо.

– Месть, – ответила Лина.

– Фурии в аду в сравнении ничто и так далее, – сказала миссис Марини.

Энцо заговорил неожиданно зло, что совсем не было ему свойственно:

– И почему его должно это заботить? И как он узнает? Она отправит ему фотокарточки?

– Одному Богу известно, – ответила Лина.

– Богу известно, – повторила миссис Марини.

– Это не месть, а… как вы там говорите?

– Желание досадить, – сказала миссис Марини.

В днище машины была дыра. Энцо вырезал ее ножовкой и вставил рычаг переключения передач, когда менял коробку. Отверстие вышло слишком широким и теперь позволяло увидеть не только ходовую часть, но и, если поплутать взглядом, саму дорогу.

Внезапно снизу ворвался в салон обломок гравия, срикошетил, коснулся двух окон, оставив трещины.

Лина почувствовала, как что-то бесформенное и блаженно-приятное заполнило мозг.

– Ой! – взвизгнула миссис Марини. – Что это было?

– Камешек! – отозвался Энцо.

Лина смотрела перед собой на дорогу. Она избавилась от лживой надежды обзавестись ребенком. Сделать это было несложно по причине ее лживости, она и была ложью, поскольку Лина никогда не желала иметь ребенка, а не желала она иметь ребенка, потому что в этом случае потребовалось бы отдать часть себя, чего она не хотела (она знала точно), но надежда все равно жила, потому что ее лелеял Энцо, и она это видела.

– Я спросила: что это было?

– Камешек, – повторил Энцо.

– Он сказал, что это был камешек, – сказала Лина.

Трещины в окнах были небольшими, почти царапины. Одна на окне у пассажирского сиденья, вторая на лобовом стекле.

Лина не сразу сообразила, что камень гордо восседает на приборной панели; что он ударил ее в нос, почти у самого глаза с левой стороны, где никто не мог разглядеть, хотя след остался, и глаз стал чуть косить.

Она взяла камешек. Это своего рода награда. Она собиралась уже донести мысль до присутствующих, но передумала и быстро сунула добычу в карман.

Энцо заткнул щель у основания рычага шарфом и одной из перчаток, бормоча слова проклятий по поводу необходимости менять стекла, когда трещины расползутся.

Миссис Марини вытянула шею со своего сиденья и ткнула пальцем в дыру в днище.

– Нас могло убить! И все потому, что ты поскупился потратить деньги на муфту!

Лина моргнула раз и еще раз. Глаз сам пришел в норму.

Им удалось выехать на главное шоссе, и автомобиль взял курс на заходящую луну.

Въехав в город, они увидели у заколоченной витрины бакалейной лавки сидящую на чемодане женщину. Она была закутана в несколько слоев одежды, оттого не сразу можно было разобрать, что на спине она несет ребенка в перевязи. Они подъехали ближе, женщина встала, громыхая зажатой в руке консервной банкой, открыла рот и высунула толстый язык. Потом ударила жестянкой по стеклу со стороны Энцо. Ребенок оказался большим, он крепко спал и совсем не реагировал на активные движения матери. Из всех произнесенных ею слов они ни одного не поняли.

– Дрянь! – воскликнула миссис Марини.

– Прочь! Ты разобьешь стекло, – сказал Энцо.

– Лентяйка! – кричала миссис Марини, стуча костяшками пальцев в окно.

Машина лихо миновала перекресток и покатилась вниз по склону. Лина переключила передачу на нейтральную. Они плавно выехали на Одиннадцатую авеню Элефант-Парка.

Доставили миссис Марини до самой двери и поехали домой.

Утром Энцо оставил почти все окна в квартире открытыми, и теперь в комнатах было прохладно и сыро, но они не стали их закрывать; это была первая весенняя ночь, когда было достаточно тепло, чтобы позволить себе спать, не перекрывая доступ свежего воздуха. Они сняли одежду, откинули одеяла и легли. Матрас был новым и жестким. Выстиранное постельное белье пахло крахмальной свежестью.

Наконец она осталась с ним наедине.

Вскоре после свадьбы Лина прибавила пятнадцать фунтов. Она все сделала намеренно, съедала ежедневно сладкую булку от пекаря Рокко и вареное яйцо перед сном, и все ради возможности забеременеть. Она всегда была равнодушна к еде, питалась как придется, чем, кажется, нарушила работу яичников. Так сказала донна Констанца и добавила, хихикнув: «Или выбрала бракованного самца».

В любом случае сделанное пошло на пользу, сейчас она стала очень хорошенькой. Очень. Ей посчастливилось набрать вес в тех местах, которые с ним смотрятся наиболее выигрышно: в бедрах, ягодицах, груди, ладонях и щеках – они всегда были впалыми, а сейчас по форме напоминали две выпуклые ложки.

Замужество преобразовало ее, позволило обрести истинное лицо, но это было лишь одно из многих менее очевидных и неожиданных изменений. Некоторые были совсем непонятны, она сама не замечала их, пока не пришла пора событий, сделавших их очевидными.

Она наговорила гадостей отцу и чувствовала при этом, что поступила правильно и повторила бы все ему в лицо, если бы поехала снова, отчего наотрез отказывалась прощаться перед его отбытием в Сиракузы ближайшим летом.

Она была весела, внимательна, прямолинейна, переживала лишь по поводу волос, которые были слишком тонкими, чтобы вынести перманентную завивку, и постоянно спутывались. Ее подпись на чеке была компактной, без завитушек и петелек, с наклоном влево, написанной четко, но трудно читаемой. Она плохо писала от руки, одна буква всегда выглядела по-разному, и второй вариант всегда подтягивал до идеала первый, что самой ей очень нравилось.

Магазин пальто разорился и закрылся. Она стала работать дома сдельно, шила шторы по заказу одного еврея из форта Сен-Клер. К счастью, ей не пришлось, как ее матери, устраиваться за столом на кухне, где та делала корсеты и отдавала оптом скупщику в центре города. В их квартире была для работы неиспользуемая спальня, там Энцо закрепил на стенах карнизы, чтобы она могла повесить шторы и посмотреть, как они будут смотреться. Еще давно он нарисовал на стене детский паровозик, как предполагалось, хотя он больше походил на извергавшую дым кастрюлю на подставке. Единственное окно в комнате открывало вид на ручей и остановку трамвая на противоположной стороне дороги, потому она могла наблюдать, как он возвращается домой после работы. Еще отсюда было видно кафе Бастианаццо и мужчин, увлеченных газетами и кофе. Из-за отсутствия собеседника в маленькой комнатке она слушала радио. Раньше ей никогда не доводилось подолгу оставаться одной, и теперь, оказавшись среди людей, она чувствовала себя одновременно расслабленной и воодушевленной, отмечая контраст с тем, как обычно проводила дни. Доход ее был скромным, однако Энцо уже стал бригадиром, детей у них не было, и потому можно было позволить себе хорошо питаться и ходить иногда на концерты. Как сказал Энцо, им повезло попасть в обойму, чтобы в такие времена иметь хоть какой-то заработок.

«Когда тело приобретет свою истинную форму, дверь сама откроется перед тобой», – сказала мама. Разумеется, мимикой и жестом. Это было на ферме за пару лет до предательства отца. Мама с видимым удовольствием провела ладонями по округлившимся бедрам Лины, когда они прощались, а потом внезапно, хотя сильного ветра не было, резко распахнулась дверь черного хода. Мама ткнула в ее сторону пальцем: «Смотри, ты тоже так можешь». Донна Констанца высказалась более прямолинейно, когда они шли в толпе прихожан на праздник Успения: «Познав мужчину, ты стала привлекательнее».

С пищеварением у Лины все было более чем прекрасно. Будь у нее желание, она могла бы съесть творог, потом грейпфрут и отправиться по делам на трамвае. Тогда как кишечник ее Энцо отвергал орехи, мороженое и даже кожуру яблок. Когда они пошли в кино, он купил ей в буфете плитку шоколада и лимонад, но, не найдя ничего подходящего для своего желудка, курил на протяжении всего сеанса, чтобы притупить голод, в сердцах даже впился зубами в руку и вскрикнул.

На обратном пути они зашли в кафе Бастианаццо, и он выпил крошечную чашку кофе и такую же воды с пищевой содой. Она его любила. Его страдания и стыд (из-за плохого образования и совершенно неуместного акцента в английской речи; из-за того, что у него нет сына; ему было тридцать три) были почти незаметны и потому для нее непостижимы и безграничны; он был рядом и желал только ее и никого больше.

Она уже не была для него женщиной-мечтой, Кармелиной, дочерью Монтанеро, стремящейся выйти замуж хоть за кого-то. Ее звали Кармелина Маццоне. Она была женой вот того человека, Маццоне, Винченцо. Личность ее прописана в реальности, как буквы на листе бумаги. И мать, смотря на нее, как бы говорила: «Теперь сотворение тебя закончено, завершено».

Взгляды проходящих мимо не скользили по ее лицу без задержки, как раньше, они останавливались, словно зацепившись за что-то.

Как тогда, когда она шла с тяжелыми сумками по мосту, ветер распахнул полы пальто и сквозь тонкую ткань блузы проступили затвердевшие соски…

Человек прогуливается по мосту, смотрит на воды реки внизу, поднимает голову и видит ее, проходящую за спиной. Его беззащитный взгляд не мог не уловить. Он высок, необычайно белокожее лицо безупречно гладко выбрито. Одет в темное пальто из камвольной шерсти, из кармана торчит небольшая красная книжица.

Она несет, закинув на плечо, дерюжный мешок, в таком хранят лук, но он замечает не его, а совсем другое. Снегопад усиливается. Неподходящая погода для прогулок в незастегнутом пальто.

Она приближается и проходит мимо, его глаза ведут ее, шея выворачивается, чтобы не упустить. Раньше она существовала для него гипотетически, не имела формы, сейчас же стала реальной, настоящей, неопровержимой, отчетливой. Он смотрит, как она удаляется. Он может принять решение пойти следом.

Ему неизвестно ее имя, но она рядом. Еще нет ошибок, упущений или опасений.

Как волнуют мысли о ком-то другом, не только о себе. Будоражит возможность начать предложение с местоимения «она». Как это бодрит.

Вот. Женщина с мешком за спиной. Она переходит улицу. Пальто снова распахнулось. Останови ее, пока она смотрит на тебя. Это не продлится долго.

В скором времени появится еще одна Лина, под другим именем, придуманным ею же, – похожим на прежнее, то, которое было у замужней дамы, по сути ставшее дословным переводом, но не выбивающееся из ряда имен тех, среди которых она окажется. Впрочем, их еще не было рядом, и у нее были все основания полагать, что она навсегда останется Кармелиной Маццоне. Не было еще причин думать, что все происходящее лишь интерлюдия.

Мужчина смотрит с моста, как она поднимается в горку. Горбится под тяжестью мешка и отдаленно и трогательно напоминает мула – выносливое животное, несущее на спине ношу того же размера, что он сам.

Пойти за ней было бы приятно. Сладость звуков слова «она» отсылает к кому-то другому, к чему-то иному, не существующему в реальности, но это не фантазия и не призрак, а человек, существующий и завершенный.

Он следит за ней, не в силах отказать себе в этом. Наблюдение превращает ее вновь в фантазию, ему надо действовать быстрее. Ведь образ ее начинает рассеиваться.

Миссис Марини предложила Лине стать ее ученицей. Лина решила согласиться, если не будет возражать Энцо. Однако он был категорически против. Считал, что это станет проклятием для их детей. Видимо, еще не осознал, что у них никогда не будет детей. Он был очень наивен, этот Энцо. Например, был убежден, что миссис Марини до сих пор живет на деньги, заработанные ее мужем от продажи обуви. Все же он был мужем, в своем праве, и Лина отказалась. Возможно, это сделало бы их богатыми. Но она продолжала шить шторы.

Это события ноября 1936 года. Зимой Пьеранджеллини – юродивую – нашли на свалке в склепе из старых газет.

Примечательна причина смерти, указанная коронером: проглотила щетину щетки.

– Интересно, приготовила ли она ее предварительно, – спросил Энцо на третий день после Рождества. Он сидел в кухне и завязывал шнурки ботинок, а Лина торопливо жарила им обоим яйца.

– Точно нет, – сказала она. – Тогда огонь перекинулся бы на газеты.

Они проспали, не услышали звонок будильника. Ели прямо из сковороды, стоя у плиты, спешно натягивали одежду. Выбежали из дома. Уже на остановке, прежде чем вскочить на подножку вагона, он с упреком сказал, что она одета слишком невзрачно.

Лина села в автобус до форта Сен-Клер, куда должна была привезти сделанное за неделю – сверток в коричневой бумаге – и получить семь долларов и сорок пять центов. Женщина, передавшая ей ткань для следующего заказа, сама точно не была швеей, она предпочитала отрастить ногти длиннее кончика пальца.

Лина опоздала, потому не могла выбирать заказ, по этой причине возвращалась домой с четырнадцатью ярдами тканей дамаск и синель, которые положила в грубый мешок для хранения овощей.

Лесной бегун

Если бессонница, его верная спутница на протяжении последних десятилетий, чему и научила его, так это тому, что прикрывать усталость надо опрятным внешним видом. По одежке, как говорится, встречают. А сегодня он чувствовал себя чертовски усталым: до двух ночи глаз не сомкнул, занимал себя чтением.

Он побрился, провел лезвием сначала по росту волос, затем против. Пинцетом убрал с пальто россыпь волос. Начистил лучшие ботинки, вставил в них новые шнурки. Проходит, бесшумно ступая, по толстому ковру красной лестницы, легко касаясь перил, полностью сосредоточившись на этом ощущении. Он считает важным держать спину даже тогда, когда никто не видит. Его дух – чистый, холодный эфир.

За завтраком сестра наливает ему чай. Обстановка столовой статична в керосиновом свете, воздух теплый и влажный. Это цитадель цивилизации, существующая в эти предрассветные часы в этих стенах отдельно от остальной северной части штата Огайо. Они живут в доме, где родились, в Вест-Сайде, на берегу озера. Крепкий дом из побеленного грубого камня с четырьмя дымоходами. В прошлом году он нанял бригаду поляков, которые провели электрическое освещение, но они так и не привыкли им пользоваться. Отец их умер, мать тоже.

На календаре 27 декабря 1936 года. Ему пятьдесят четыре года, сестре пятьдесят пять. У обоих нет семьи. Оба домоседы, необщительные. Он все еще спешит утром в ювелирный магазин, открытый дедом в 1886-м; она же тем временем занимается домашним хозяйством. Он абсолютно уверен, что она создана для того, чтобы поддерживать порядок; он же, вероятно, совсем для другого.

Каждый из них хранит предметы своего интереса строго в границах определенного места. Ее закопаны за домом – собранные за прошедшие годы луковицы тюльпанов, многие из них весьма ценных сортов. Его же занимают один-единственный ящик письменного стола и в денежном выражении ничего не стоят: чуть больше двух пачек пожелтевших листов бумаги тринадцать на шестнадцать дюймов, все исписаны с одной стороны, почерк один и тот же. Это письма домой солдат шестьдесят четвертого пехотного полка Конфедерации Теннесси, роты К, уничтоженной до последнего человека 20 сентября 1863 года в Чикамауге, но все письма, к сожалению, были копиями. Даже те восемь из них, написанные его родным дедом по материнской линии. Он собственноручно сделал копии тайно и давно в доме дяди в Коннектикуте, пока сам дядя ставил капканы.

Сначала он пытался купить письма, но никто из владельцев не хотел с ними расставаться, пришлось оставить попытки. Вы, должно быть, подумали, что им были дороги воспоминания, но нет, сама бумага. И в глубине души он их понимал. Он хотел забрать старые письма у дяди, но тот воспротивился, и в конце концов дом его сгорел вместе с оригиналами. К счастью, к тому моменту ювелир уже провел серьезную работу по примирению с мыслью, что главное в них – слова, и они у него были.

Попасть в дома было не так уж сложно. Предложенный доллар за каждую страницу копии сделал свое дело. Когда он, сгорбившись над кухонным столом, впился глазами в строчку, трижды прочитывая, они начинали думать, что он ученый; оттого появились на полях столбцы заметок с характеристиками человека, записанные со слов, крайне полезные для составления полного портрета личности, уже покинувшей этот мир.

Когда за ними отправится и он, его рукописи будут переданы в библиотеку. А пока он собирает материал для книги – обработанного и классифицированного варианта имеющейся коллекции, с каждым ее словом, каждым фактом и событием, – и завершать работу не планирует. Все мы грешны и поклялись не искать утешения в сладостном пороке, который природа наша решила сделать дорогим для нас, потому все мы стараемся найти себе для замещения того некое полезное дело, он выбрал такое. Как указано в Писании: «А что сверх всего этого, сын мой, того берегись: составлять много книг – конца не будет, и много читать утомительно для тела[4]». И что еще? «Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека[5]». Итог всего дела – кто же не ждет его? Кто, читая чужие письма, не пожелает в конце концов отложить их и встретиться с автором?

Ювелир завершает завтрак и выезжает на автомобиле в промерзший город – в этот час пустынный, если не считать бродяг, разбивших лагерь в парке. На провисших трамвайных проводах сосульки. Старые улочки, подходящие больше для запряженных в повозки мулов. Пар поднимается из водоприемных решеток, из-под крышек люков, словно под мостовой спит бегемот.

Этим утром от так непривычно вымотан, что тратит полчаса на замену пружинки в дамских наручных часах.

В восемь он закрывает кабинет и открывает зал. Окажись здесь случайный прохожий, не заметивший вывеску, не сразу бы понял, что это ювелирный магазин. Стены завешаны, на диване и в витринах полно старья, которое он подобрал в ходе своих исследований. Книги, дверные молоточки из умерших домов, ржавые кремневые ружья, трубочка для «порошка» из двадцатичетырехкаратного золота, головной убор народа арапахо. Каждый из этих предметов по-своему пробуждал в нем чувства. Их задача не в том, чтобы принести финансовую прибыль или рассказать о прошлом, а в том, чтобы коснуться его этим самым прошлым, напомнить то состояние детского сознания, когда не знаешь, ни что это за вещь, ни как она называется или сколько стоит. Игрушки на рабочем месте; отец бы не позволил, но отец умер.

Он садится под одной из них за напольными бесшумными часами и открывает маленькую красную книжечку, прочитанную уже не один раз, – роман для юношества «Лесные бегуны» Джозефа Александра Альтшелера о долине реки Огайо в стародавние времена – тема была дорога его сердцу. Он начал читать.

Пол остановился на небольшой полянке и оглядел лес по периметру. Куда ни взгляни, одно и то же – изогнутая красно-коричневая стена, за ней синее небо, усыпанное крошечными белыми облаками. Девственная природа, богатая красотой, наполненная достоинством, покоем и тишиной, не было ни одного признака того, что когда-то здесь появлялся человек. Легкий западный ветер трепал листья, склонялись под ним и зыбкие островки травы; но не видел Пол вокруг ни одного живого существа, кроме самого себя в этом огромном, пустынном мире.

Позже тем же утром у его прилавка появилась робкая юная леди, нуждающаяся в его помощи – снять кольцо. И он туго обмотал опухший палец швейной нитью, начиная с кончика, затем выше по суставу, заставляя кровь отхлынуть обратно. Подцепив скрепкой, продел нить под кольцо и начал опускать его, одновременно разматывая нить, каждый следующий виток позволял ему скользнуть ниже. Женщина, скромности которой был брошен вызов (она оставалась с ним наедине в этой темной комнате), хотела что-то сказать, но подняла руку и указала на ряд книг над его головой.

– Да у вас здесь целая библятека, – проговорила она, просто пролив бальзам ему на душу.

Акцент выдавал уроженку востока, скорее всего Кентукки. Много парней из роты К были из окрестностей Престонсберга – родины его матери. Дом дяди располагался ниже по течению, ближе к Луизе.

У женщины прекрасные золотистые волосы и веснушки, разбросанные по всей белоснежной руке. Дримма Ганнибал, жившая за баптистской церковью в Престонсберге, позволяла ему разминать ей пальцы после обеда.

– Када я шла до вас, думала, придется отрезать, – заметила девушка, наблюдая, как он снимает с нее кольцо.

Прошлой ночью ему приснилось, что он вернулся в Престонсберг, в родные для мамы места, снова слушал разговоры стариков. Престонсберг. Он так давно не слышал этого простонародного говора, что теперь эти звуки заставляют его расчувствоваться, ощутить себя слабым и устыдиться этого. И почему именно сегодня? Потому что сегодня ювелир поднялся с кровати уже уставшим, руки не слушаются его, а женщина произносит эти ласковые слова не так, как они звучат сейчас, здесь, а как говорили тогда, в Кентукки, в округе Лоуренс, когда он мальчиком приезжал к родственникам мамы.

После ухода дамы он еще стоит у прилавка с маленьким молоточком в руке, приотворяясь, будто бьет им по камням. Словно в задумчивости постукивает им вольно по стеклу витрины. Затем ритмично, уподобившись метроному.

Затем рука с молоточком, поднявшись, внезапно заносится над головой.

* * *

Почему он повторяет слово тихо, будто мечтая спрятаться за женской юбкой, как ребенок, в то время как он уже мужчина?

Престонсберг.

Стекло, миллионы осколков на полу, на ботинках, на часах, на цепочке часов в футляре.

Смотри, опять она. Та собака, которая больно тебя укусила. Ты загнал ее подальше и зарыл в снегу, но она опять тебя нашла. Потому что любит тебя. Тебе никогда не заставить ее понять, что ты отрекся от нее. Он клялся, что никогда, никогда, никогда больше. Желает еще раз войти в комнаты дома отца, где не горят лампы. Со времени последнего расставания он значительно повзрослел. «Приветствую, – говорит он. – Я люблю тебя».

На крыльце стучит в дверь мужчина в широкополой шляпе. (Этот мужчина он сам.) У него есть основания полагать, что вы можете помочь в поисках. Он щедро заплатит. На зубах его темный налет. Ни ты, никто другой не знает, сколько раз женщина в доме предлагала: «Рутбир не желаете?» – и он говорил: «Нет». – «Не хотите крекеров, профессор?» – и он вновь отказывался. Сколько раз он повторял собаке: «Я тебе на полном серьезе говорю: пока я переписываю, ты сидишь под столом».

«Мелкий завершающий штрих – это то, что создает событие, которое уже давно свершилось», – писал Томас Харди о человеке, который внезапно понял, что воспринимаемое как собственная сангвиническая натура вообще никогда не было частью него.

Ювелира все больше пугает человек в шляпе на его крыльце, он сипит – куда уж ему.

Будучи в двух кварталах от магазина, вспоминает, что не запер дверь, но уже спешит вперед.

Он необыкновенно добр и даже готов бежать. Запрыгивает на подножку идущего на восток трамвая. Вокруг люди давят друг на друга, поджимают плечи и задницы. Ближе к последней двери двое мужчин жарко спорят на каком-то славянском языке. Мальчик стоит, обхватив маму за ногу. Ювелир протирает ботинки носовым платком, словно это его успокаивает. Однако сейчас он не желает спокойствия.

От удара молоточка разлетелись осколки витрины и легли на футляр короной чертополоха.

Вагоновожатый отпускает тормоз – и машина катится по рельсам из закаленной стали вдоль улиц Ист-Сайда.

Ювелир сам не знает, куда едет.

Прошло время. Наступили сумерки. Он сидит на табурете в дальнем углу кафе и ждет. В руках иностранная газета, и он делает вид, что читает, хотя лишь называет про себя буквы каждого бессмысленного для него слова, тарабарщины, будто перебирает во рту стеклянные шарики. Здесь есть окно, выходящее на проспект, оно пропускает слабый дымный свет, прохожие постукивают по нему, призывая человека за стойкой поднять голову и обратить на них внимание. Заведение могло бы получить звание самого маленького частного бизнеса в Северной Америке. Иностранцы пришли вдвоем. Ювелир чувствует их появление по запаху. Он не пытается ни с кем заговорить. Единственные слышимые английские слова – ругательства и названия марок автомобилей. День перетекает в вечер.

Взгляд ювелира скользит по строке под фотографией в газете, запечатлевшей какую-то демонстрацию, шествие забастовщиков, или, может, похороны, или рождественский крестный ход – люди несут по улицам статую женщины. Он сидит здесь уже пять часов, ест крошечные печенья из марципана в форме персиков и арбузов, травит себя сахаром и ждет, когда его найдут. Он не прячется, он на той же улице, вот же он. Утешает мысль, что группа слов под фотографией называется подписью, он знает это, хотя понятия не имеет, что они означают.

Мальчишкой, когда гостил у дяди в Луизе – каждый год в течение восьми лет, – он шел по следу зверя по тропе из смеси снега и грязи и по такой же в церковь Престонсберга по воскресеньям. Он должен был привязаться, проникнуться чувствами к этому месту. Они жили в небольшом доме, состоящем из единственной комнаты с печкой-буржуйкой, которую использовали для готовки и обогрева, на ужин был тушеный опоссум и кормовая репа. Возвращаясь домой, он жаловался маме, как скучно было в лесу. Однажды она сказала ему то, о чем напомнила подпись под снимком, о том, что, открывая рот, вещи надо называть своими именами. Мама сказала: «Тебе скучно, потому что ты не знаешь, как называется то, что видишь».

Потому у него выработалась привычка в моменты, как этот, когда голоса его множественных «я», упрекающих друг друга, становились громче, чем можно вынести, начинать перебирать мысленно предметы в помещении и произносить про себя их названия.

Этот предмет мебели, где хранится фарфор, – сервант. Часть стены у пола, обшитая деревом, – цоколь, сама обшивка – это панели. Это дверь.

Некоторые мужчины заходят и остаются. Некоторые покупают коробку печенья, перевязанную голубой ленточкой, бросают серебряные монеты и выбегают на улицу. Некоторые, переступив порог, будто превращаются в кого-то другого, они не утруждают себя приветствиями, и крошечные чашки кофе появляются на стойке перед ними без требования. Женщины стучат в окно, называют мужчин по имени, но внутрь не заходят.

Ювелир перелистывает страницу непонятной газеты.

У него под ногтями кровь женщины. Перед уходом он вымыл руки над раковиной в ее кухне, потом вытер насухо, потом опять вымыл. И потом еще стакан для воды, которым пользовался. Оставил его на сушилке для посуды и вернулся в гостиную, где на полу лежала женщина. Он опять представился, кажется, уже в третий раз, опять спросил, как ее имя, и она опять не ответила, даже не шелохнулась, не попыталась подняться с того места под кофейным столиком, где лежала полуголая. Он не смог отыскать щетку для ногтей, потому кровь так и осталась под ногтями. Он старается на них не смотреть. И сопротивляется искушению понюхать.

Два престарелых иностранца в поношенных костюмах, потертых на локтях, плечах и коленях, громко спорят в баре.

Ювелир ощупывает помещение взглядом, старательно произнося название каждого предмета, на котором он останавливается, в стремлении вновь зацепиться за что-то и остаться в мире материальном.

Эта маленькая балка над дверью – притолока. Когда говоришь про себя, становится лучше. Притолока, кажется, уже второй раз появляется в этом мысленном перечислении, если память не изменяет ему.

Мама надеялась, что перебирание слов откроет ему мир. Например, ты не будешь замечать яблоко мандрагоры, пока не узнаешь, что это за плод, как он называется, потом же будешь видеть его везде: слова учат любить то, что они обозначают. Но он не поэтому говорит себе: «Это самовар. Там точилка». Он никогда не пользовался словами так, как предполагала мама. С их помощью он держал материальный мир в страхе. К настоящему времени слова фактически заменили сами предметы.

Случаются моменты великой ностальгии по временам буржуйки, чертополоха, Дриммы Ганнибал, державшей за церковью в Престонсберге его маленькую ладошку в своей, пока их никто не видел. По минутам, когда мама окунала гребень в таз с водой, разделяла его волосы пробором и оба они наблюдали за этим в зеркало. По секундам, когда желание держать предмет в руке, в своей руке, с целью произвести на себя впечатление его простым существованием уязвляет так сильно, что он готов сделать все, что велит фантазия, чтобы достигнуть этого состояния.

Он желает обладать миром, а не словами, обозначающими его части.

Но каждый раз, когда взгляд падает на молоточек или аметист, голоса в голове начинают спрашивать: «Что это? Придумай название тому, как ты возьмешь пальцами аметист». Они говорят ему: «Продолжай работать». Твердят: «Положи этот молоточек, ты что-нибудь разобьешь».

И наконец, привычный спор на тему: «Стоит делать что-либо или нет».

Приходится спрашивать себя о том, решится ли он размешать сахар в чашке с чаем.

(Нет.)

Долить масло в лампу?

(Нет.)

Оторвать голову от подушки и посмотреть, как уходит сестра?

(Нет, он не решился поднять голову.)

И так всякое стремление взять ключ, наперсток или пилу и на этом остановиться рушится и сводится к обвинениям, контробвинениям, стыду и страху.

И сегодняшним утром, когда блики отскакивали от стекла часов, упали на мыски его ботинок, рука его сжала рукоятку ювелирного молотка, будто так нужно, и вот он мчится по улице, едет в трамвае, и знакомое решение – застарелое, как и сама проблема, – формируется в голове, как прежде дарующее радость, как обещание получить заварной крем после ужина.

Решится ли он сойти с трамвая?

Он сходит с площадки.

Решится ли пойти следом за этой беззаботной, несчастной женщиной, которую никогда раньше не встречал. Она переходит дорогу, за спиной у нее мешок, возможно, с луком. (У каждого из нас свои проблемы.)

И он решается пойти за ней.

Обещание из прошлого, отвергнутый пес, который его любил. Оно говорит: «Вот она, вещь, завернутая в ветошь названия. Давай, лови».

Потом, когда все закончилось, ему захотелось сладкого. Он прошел квартал в направлении главной авеню. В переулке две девочки усадили третью, значительно младше, на спину пса-далматинца и пытались удержать ее в равновесии. Он остановился перед витриной с богатым выбором выпечки, разнообразных, замысловато украшенных пирожных и печенья в форме летних фруктов. Это было кафе или, может, таверна. Внутри расстояние между барной стойкой и стеной оказалось достаточным, чтобы прошел человек, правда, только боком. Ювелир купил три печенья и газету. Сел в дальнем углу и принялся ждать, когда за ним придут.

Он ждет у барной стойки, натертой до блеска, еще более красивой из-за названия средства, которым покрыта, – шеллак. Слово это называет материал, из которого делают музыкальные пластинки, из них потом проступает на поверхность музыка. Перед этим словом он раньше всегда делал паузу, необходимую, чтобы справиться с ошеломляющим чувством его совершенной красоты и оторопи от того, что оно при этом всегда отражает его собственное далеко не прекрасное лицо. Слово, одно из значений которого, если рассматривать его в сочетании с глаголом, – «разбить наголову».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Фальшивка. 1952–1953

9

Суббота. Энцо Маццоне до шести часов был на работе. Вернувшись домой, увидел, что посуда все еще в раковине, из ящика пропала пачка сигарет, редис не собран, перец не собран, под фасоль не внесена зола, салат не прорежен и мальчишки дома нет.

С деревянной ложкой в руке он направился на поиски на задний двор, прокрался по полю для игры в мяч, потом по железнодорожным путям, под мостом, перешел мост, по всем сторонам Чагрин-авеню, то и дело замахиваясь и ударяя ложкой по голове в том месте, где пристраивался комар. Правильное направление ветра помогло учуять жертву. Прокравшись по переулку мимо пекарни, он вышел к дому миссис Марини, но мальчишки и там не было.

Пожилая дама в черном объемном парике сидела на скамейке в тени передней веранды и срезала зерна кукурузы с початка в таз.

– Энцо! – выкрикнула она, заметив его через защитный экран. – Иди сюда.

– Отдайте мне его, – повелительным тоном произнес он и встал рядом с бегонией прямо у перил.

– Но его у меня нет.

– Хабеас корпус, – пробормотал он.

– Его здесь не было. И сейчас нет.

– Я получу его голову. Вы понимаете?

– Поднимайся. Я возьму на себя роль судьи, раз ты вздумал обвинять тогда, в баре. Он хороший мальчик. Оставь его.

Энцо поднялся в прохладное, тенистое помещение без паутин и жуков. Разложил стул и сел. Потянулся к тазу.

– Убери свои грязные руки от моей кукурузы.

– Что это значит? Вы ведь ненавидите кукурузу.

– У Дома Ламана излишки урожая, он считает, что делает мне одолжение. Эту корзину с куриным кормом он нес через пятнадцать кварталов под палящим солнцем. Пот лил с макушки фонтаном, ты бы видел. Я ничего не сказала ему из вежливости.

Она подняла на него широко распахнутые глаза, взгляд ее говорил: «Прошу, избавь меня от этой кукурузы».

– У меня колит. Мне нельзя есть кукурузу, – сказал Энцо.

– Может, Чиччо?..

– Мальчишка ничего не получит, – перебил он. – Пусть поголодает.

Она ушла в дом и принесла половину сэндвича с салями, лежалый салат, вилку и мятую льняную салфетку.

Энцо решил, что это оставшееся от обеда мальчика. Он настаивал, чтобы она сообщила о его местонахождении. И принялся жевать сэндвич.

– Не думай, что сможешь меня запугать, – сказала она и добавила на английском: – Иди ищи этого прохвоста в другом месте.

Она подумала, что, если заставить его тщательно вымыть руки, он мог бы помочь с кукурузой, потому он был отправлен в дом, где долго вычищал смазку и следы раствора из каждой складки и трещинки на ладони. Весь день он клал кирпичи на стройке нового торгового центра на окраине – высотой в три этажа и длиной в целый городской квартал, без единого угла и окна, похоже на мавзолей диктатора. Он работал вдвое медленнее, чем несколько лет назад, но успевал вдвое больше. Стал блестящим образцом современной техники, никакого лишнего веса в теле, четкий в движениях, «человек-автомат».

Он вернулся на веранду, скрытую от солнца нависающими пышными кронами деревьев, дул легкий ветер с привкусом спелых овощей. Ниже по улице люди поливали из шлангов проезжую часть и тротуары. Сосед, Ларри Ломбарди, обрезал какой-то электрической штуковиной азалии.

– Левую, – распорядилась миссис Марини.

Энцо протянул руку для осмотра. Она раздвинула пальцы, придирчиво изучила кутикулу, и выпирающий бугорок у большого пальца, и волдырь прямо над ногтем среднего.

– И это «чисто»? – спросила она. – Ты воспользовался щеткой?

Мизинец на левой руке не сгибался, оставался торчать, когда он сжимал кулак. Во время войны его заставили зарегистрироваться как иностранца вражеской национальности; служащий пытался снять отпечатки пальцев, но кожа стала гладкой, как стекло, из-за постоянного контакта с бетоном и мешалкой. Он не мог бросить крученый мяч, потому что не мог правильно его держать.

Он склонился над тазом и принялся яростно отрывать зерна, пыльца бегонии проникала сквозь защитную сетку.

– Он тут поел или вы собрали ему еды с собой? – спросил Энцо, тряхнул гладким ухом и чихнул, уткнувшись носом в плечо.

– Не надо мне угрожать.

– Наверное, с ним был тот славянин.

– Ты ошибаешься, если полагаешь, что меня так легко сломить.

– Он ушел в центр города играть в мяч с этим гаденышем Рикки, в то время как перцы гниют, а вы его защищаете, – сказал Энцо.

Мальчишке было пятнадцать лет. Он был умнее отца, но еще не знал об этом. Он утверждал, что не отличит помидор из магазина от помидора из сада. Он отказался учиться играть на аккордеоне, и Энцо обернул инструмент куском бархатной ткани, потом убрал в футляр и спрятал на чердаке дома, который купил через год после рождения мальчика. Все, чем Чиччо хотел заниматься в личное свободное время, как он его называл, – это играть в мяч и драться. Как будто его кто-то спрашивал! Энцо отправил его на все лето к Патриции работать на винограднике, надеясь, что одиночество сделает его крепким. Мальчик был уже слишком взрослым для соглашательства.

Лицом Чиччо походил на хаунда. Нос был длинным, узким, значительно выдающимся вперед, большие глаза посажены близко. Как-то резко появилась обильная растительность, волосы росли даже на прыщавых плечах. Зубы пожелтели от кофе и батончиков «Марс». Возможно, схожесть с собакой была вызвана удлинением лица, завышенным лбом из-за отступающей линии роста волос. Рост его был чрезмерным, как пошлый анекдот.

Они закончили с кукурузой и зашли в дом. Она положила на стол буханку хлеба, рядом поставила миску с грибами. Энцо взял один и пожевал, затем поднялся и принялся рыться в кухонных ящиках в поисках колоды карт, незаметно выплюнул пережеванный комок в ведро с очистками для сада. Гриб был сырым.

Раздался стук по раме сетчатой двери заднего входа, со стороны переулка, и она подскочила, чтобы посмотреть, кто там. Он нашел карты, налил бокал вина из кладовки, не стараясь прислушаться к тому, о чем она говорила с людьми на улице. Он сел, поставив стакан, щелкнул резинкой, стянув ее с колоды, и принялся рыться в карманах в поисках сигарет.

Пневматический механизм медленного закрытия двери долго и злобно шипел, поршень выдавливал воздух из цилиндра; затем с хлопком она закрылась.

До него долетел сладковато-кислый запах – всего мгновение потребовалось ему, чтобы определить зловоние грязных ног мальчика-подростка.

Он моргнул. Встал. Стул позади него рухнул на пол.

Он пронесся по крытому проходу, по ступеням, мимо зарослей вьющейся фасоли и мангольда, растущего по обеим сторонам узкой садовой дорожки. Пожилая женщина пыталась остановить его, но он, повозившись с щеколдой, наконец открыл калитку и выбежал в переулок. Первым, кого он увидел, был сообщник мальчика, Рикки свернул за угол пекарни и скрылся на Двадцать шестой улице.

Доводчик двери повторил процедуру с тем же вкрадчивым звуком.

Он прислушался, определил для себя целью середину переулка и двинулся вперед. Он отдался бегу, быстрому, яростному, с рыком.

Он бежал по лужам.

Сам свернул за угол пекарни, увидел мелькнувший вдалеке силуэт Рикки в клетчатых штанах какого-то старика, криво обрезанных на уровне колен, где ткань пострадала от частой химчистки. Они сворачивали на Одиннадцатую авеню. Тактическая ошибка со стороны Чиччо (Чиччо был впереди; Энцо его не видел, но чувствовал запах, чего ему было вполне достаточно). Избегай открытых мест, когда тебя преследуют. Мальчик никогда его не слушал.

Рассекая воздух, Энцо бросился через Двадцать шестую улицу. Своих шагов он не слышал. Миновал кучи мусора, выскочил прямо перед мчащимся желтым олдсмобилем. Стало ясно, что придется подниматься в горку. Возможно, он недооценил мальчика, тот решил измотать противника. «Мне пятнадцать, ему сорок восемь, – наверное, думал мальчик. – Я просто сбегу. Это будет унижением для противника».

Энцо решил использовать его тактику в свою пользу и двинулся в горку. На Одиннадцатой авеню стояли рядами торговцы фруктами и орехами; толпились старые, хромые, истощенные и убогие; философы; поэты уходящей, потерянной эпохи; пророки надвигающейся ядерной катастрофы; человек, продающий отбеливатель собственного производства из машины, с надписью, мигающей белым светом, будто кричащей: «Бриллиантон! Бриллиантон!»; женщина, подметавшая тротуар по ходу движения; бессердечные; безработные; босые; человек, точивший для вас ножи на камне с ножным приводом, пока вы, присев на ступеньку, слушали жужжание колеса.

Он пролез в щель между переулками и увидел мальчиков, обоих сразу, идущих на цыпочках по двойной желтой разделительной полосе дороги, белые гольфы натянуты доверху (они ходили где-то по высокой траве). И припустил во весь опор. Машины тащились ближе к краю улицы. Никто, казалось, не обращал на них внимания, ведь нет ничего особенного в том, что мужчина гонится за двумя мальчишками.

Он и забыл, какое счастье убегать и догонять. В возрасте от пяти до тринадцати лет он провел половину времени, блуждая по переулкам безлюдного города на вершине холма, пропитанного запахом плесневелой кожуры фруктов, воды для купания и фекалий, стараясь обходить улицы пошире, играя в игры, где правила менялись на ходу и без предупреждения.

Скудность ума и целей.

Вон же мальчишка, лови его.

Схлынул первоначальный азарт и всплеск сил. Но он не остановился. Он шел вверх и вверх по горке, машины уступали ему дорогу. Он не остановился, внутренняя дрожь трансформировалась в нечто иное, в умиротворение в голове, которое теперь он не ощущал даже редко.

Все трое курили, но умеренно. Это не могло продолжаться вечно. Энцо почти догнал мальчиков, но он был ниже ростом, следовательно, его немолодым уже ногам приходилось работать в два раза больше. Мальчик должен был принять это к сведению. «Пусть вымотается окончательно, – вероятно, думал мальчик. – Да помогут мне бейсбольные гетры убежать от него, заставить исчерпать все силы, унизить».

Грузовик «Студебекер», словно кит, выплыл на Тридцатую улицу прямо перед ним, на мгновение закрыв обзор, – отличный повод для мальчика изменить курс. Когда улица стала вновь свободной, Энцо увидел выбивающуюся из общего потока голову Чиччо. Рикки исчез. Что ж, тем лучше. Кожа головы Чиччо была красной и шелушилась. Энцо нашел в его волосах вошь и три дня назад сбрил их и натер голову ядом, а мальчику велел носить шляпу, предупредив, что иначе кожа обгорит на солнце, тот, выходит, не послушался.

Если есть мальчик, надо найти на него управу.

Энцо совсем не устал. Он готов был бегать так вечно.

Он свернул на Тридцатую улицу.

Он не устал, но затем в каждой ноге – а у него ведь было плоскостопие – словно открылся кран, через который жизненная сила вытекала, словно вода в сточную канаву.

Он двигался все медленнее и медленнее, потом наконец сел на бордюр, сгорбившись и тяжело дыша. На доме напротив рельефные карнизы заменили на гладкие белые. Неудивительно, ведь их легче красить.

Спотыкаясь, он брел вниз по улице к дому миссис Марини. Кажется, потребовалось часа три, чтобы до него добраться. В рыбной автолавке на углу Двадцать девятой купил судака. Самого большого, серебристого, с грозными зубами. Он умирал от голода.

– Вам с головой или без? – спросил дерганый, явно плохо питавшийся молодой человек с серым лицом и стряхнул на асфальт лед с рыбины, так похожей на него самого.

– С головой, – сказал Энцо, и парень завернул товар в плотный пергамент и наспех, неплотно перевязал оранжевой лентой. Кроме того, у уличных торговцев Энцо купил пакетик лакричных конфет, пакет вишен и пучок петрушки.

Его вина была не в том, что он не бил мальчика, а в том, что он не бил его с пылким желанием изменить, потому для мальчика трепка была бы лишь платой за полдня непослушания и не считалась позором. Энцо быстро отходил, вот он уже купил ему конфет.

Входя в кухню миссис Марини, он еще тяжело дышал. Болели икроножные мышцы. Она стояла у раковины и лущила горох.

– Выйди за дверь и постучи, – произнесла она.

Он вышел. Он всегда строго придерживался правил и соблюдал их даже тогда, когда они уже лишались смысла.

Она подошла к двери.

– О, мой Энцо! – сказала она и саркастически распахнула объятия. – Что это за сверток, который завязывал парень, впервые в жизни увидевший веревку?

Он передал ей рыбину. Затем снял ботинки, прошел в дальнюю комнату, где на диване спал мальчик.

Он бросил пакетик с лакрицей ему на грудь. Мальчик открыл глаза.

– Привет, па, – сказал он.

Энцо сел и принялся тереть икры ног. Сильные ноги мальчика победили.

– Ты будешь меня слушаться, – сказал он.

– Рад тебя видеть. Услада для уставших глаз. – Его глаза были закрыты. Мясистые, припухлые, похожие на женские губы растянулись в улыбке.

– Не умничай мне тут, – сказал Энцо. – Говори, что с перцами и фасолью.

– Я забыл.

– Он забыл, ясно вам?

– Я забыл, что ими надо заняться.

Энцо поднялся и принялся вытягивать ремень, пытаясь придумать, чтобы такого сказать, что пробьет эту стену доброжелательности мальчишки и стряхнет эту маску с его лица.

– И ты еще лжешь, – добавил в отчаянии.

– Прости, я понимаю, что это плохо. Но я не знаю, что сказать, чтобы было хорошо.

– Вставай, я тебя выпорю.

– «Вставай, я тебя выпорю», – как попугай повторил мальчик.

Сходство было почти идеальным. Невероятно. Настоящий талант, ему можно выступать в цирке. Энцо устало покачал головой, подумав, что его мальчик становится мужчиной, который так и не уяснил, что надо отказаться от дешевого соблазна быть интересным другим людям – в эту игру можно забавляться снова и снова и никогда не пресытиться.

Из кухни донесся звук уверенного и сильного удара миссис Марини, обезглавившей судака.

– В моем доме я король.

– Но это не твой дом, – заметил мальчик, вытянув палец.

– Что ж, да, – сказал Энцо, вновь надел ремень и застегнул. Мальчика он выпорет позже, на сытый желудок. Так будет лучше.

– Возьми лакричную конфетку, – предложил мальчик, разорвал целлофан и с наслаждением вдохнул химический аромат сахарина, который презирал его отец.

Энцо Маццоне был приверженцем устоявшихся моделей поступков, он с ними сжился, например, в выходной после обеда он покупал мальчику что-то вкусное, хотя это могло противоречить урокам, которые он пытался преподать в другое время.

– Я твой повелитель, – сказал Энцо.

– Без сомнения, – согласился мальчик.

Миссис Марини сварила из рыбьей головы бульон и заправила рисом. И еще горох к самой рыбе, которую пожарила на сковороде. В финале подала грушевый пирог, купленный у Рокко.

Миссис Марини и Чиччо пили кофе, а Энцо потягивал воду из-под крана, накидав в стакан дюжину кубиков льда для коктейля. Он придерживался теории, что во время еды пить не следует, чтобы не нарушать кислотность желудка. Ледяное дыхание морозилки было отвратительно, да и сама вода казалась едва ли пригодной для питья, если сравнивать с той, что он привозил в бутылках с фермы свекрови. Обжигающе холодная вода с легким запахом серы вызывала сентиментальные чувства. Они имели над ним власть большую, чем ему бы того хотелось.

(Был у него дядя, холостяк, почти аскет, звали его Грегорио. На время жатвы он забирал Энцо у отца в работники. Так этот Грегорио пил воду только из собственного колодца и только сразу из ведра, подняв на поверхность. С ним Энцо делал так же и даже приучил себя получать удовольствие от ожидания глотка свежей воды. Завершив к концу дня работу на склоне холма, не испив с обеда ни капли, они рысью летели к дому дяди, расположенному у стен города, в трех милях. Весь их путь освещало заходящее солнце, ботинки они несли в руках. Дядя поднимал ведро из колодца, и Энцо пил, чувствуя, как сводит зубы, пульсирует внутри нерв, а пищевод отзывается болью, пропуская через себя воду.)

Каждый из них – мальчик, старуха и Энцо – извлекал грецкий орех из скорлупы своим способом. Энцо давил два ореха, сжав в кулаке. Мальчик клал один швом вверх и ударял ладонью. Миссис Марини использовала молоток. Энцо не мог есть свои и отдавал мальчику.

Миссис Марини сказала, что на шесть часов у нее назначена встреча. Чиччо начал задавать вопросы, что за встреча, но Энцо его остановил.

– Если она сочтет, что тебе нужно знать, расскажет, – произнес Энцо.

Миссис Марини обиженно поджала губы, как делала всякий раз, когда с мальчиком обращались сурово.

Энцо закатил глаза и принялся рассматривать хрустальную люстру под потолком. По возвращении домой надо сделать над собой усилие и выпороть Чиччо, но в последнее время он все чаще откладывал воспитательный момент на «потом», пока окончательно не забывал об этом.

Старуха и ребенок обхватывали губами края крохотных чашек и продолжали разговор. Обсуждали только местные сплетни, а они бывали гадкие, отвратительные, порой излишне откровенные. Он любил их слушать. Хотя редко понимал, о чем они говорили.

Он был очень одиноким человеком.

Они шли вдоль авеню, Энцо и мальчик. Это был час переваривания пищи. Ни одна машина не пыталась проехать сквозь толпу. Шли по тротуарам рука об руку опрятные старики, перебрасываясь словами под полями шляп. О чем они говорили? Об ужине. «Каждый раз, как я ложусь спать, твой племянник Антонио в доме на другой стороне переулка включает эту ужасную негритянскую музыку». «Очень у тебя хорошие брюки, Кармен, кто их шил?» Надо отметить, что дни, когда мужчины прогуливались по улицам Америки, переваривая пищу, были на исходе. Молодое поколение предпочитало лежать на диване и курить в трусах.

Мальчик направился на Двадцать вторую, а Энцо – за ним, отставая на полшага, потолстевший и спокойный.

Они заглянули на минутку в дом к Ди Стефано, поскольку Энцо еженедельно отдавал дань уважения старому товарищу по профсоюзу, недавно вышедшему на пенсию.

Эдди Ди Стефано приподнялся, встал почти вертикально и пожал им руки. Затем принял прежнее положение и откинулся на спинку кресла. Именно в этом кресле он проводил теперь летние дни, подставив лицо вентилятору, лопасти которого разгоняли воздух над стоявшим рядом напольным радио, и жмурился, как маламут, высунувшийся из окна мчащейся на полном ходу машины. Ожирение придавало ему величественности. Скорее гость пожимал ему руку, нежели вы обменивались рукопожатиями, потому что он не перекидывал большой палец, чтобы обхватить ладонь.

– А вы знаете, – начал Эдди, когда кто-то из его детей прикрутил ручку громкости на радиоприемнике, а Энцо и мальчик уселись, – знаете ли вы, что теперь недалеко от Сент-Джонс-авеню живут представители понятно какой культуры, и это в пяти минутах ходьбы от дома, где вы присели передохнуть?

Они знали, но он продолжил.

Словаки продали приход Святого Варфоломея. Белых в форте Сен-Клер можно пересчитать по пальцам одной руки.

– Колумбиана-авеню полностью потеряна, да и Дугансвилл, Новая Одесса, бульвар Тули. Теперь это все – одна гигантская плантация. Они там держатся за руки и поют свои песни.

Его многочисленные маленькие дети постоянно сновали вокруг и пролезали под его массивным троном с дерматиновой обивкой. Жена была на работе (трудилась машинисткой на пивоварне).

Шесть месяцев назад, чтобы не оставалось сомнений в чувствах жителей Элефант-Парка, Эдди Ди Стефано с несколькими товарищами повесили на фонаре перед церковью Святого Успения чучело негра; потом они созвали журналистов и подожгли его. Сделали чучело маленькие дочери Эдди, использовав наволочки, нарезанную траву и краски.

Были времена, когда дети словаков знали, что лучше не приходить в Элефант-Парк, а итальянские держались подальше от форта Сен-Клер. Если кто-то женился или выходил замуж за представителя другой национальности (как, например, невестка Энцо Антониетта, которую он никогда не видел и муж которой был из Австрии), то все понимали, что у него есть желание переехать, например в Чикаго или в пригород. Теперь же были обеспокоены они все – все белые. Энцо затруднялся сказать, когда это случилось. Сам даже позволял хорвату Рикки ночевать в его, Энцо, доме.

Мерильной ярдовой линейкой Эдди дотянулся до вентилятора и нажал одну из кнопок, после чего агрегат завертелся так яростно, что их всех обдало потоком прохладного воздуха.

Эдди продолжал рассуждать о цветных.

Они не планировали задерживаться надолго. Это был визит скорее с целью сказать: «Парни с участка двести тридцать восемь передают привет и обещают нести твой гроб на руках, когда придет время».

– Разве я не прав? – спросил Эдди.

– Я не интересуюсь политикой, Эдвард, – ответил Энцо.

Он даже не ходил на выборы, не представлял, как в прямом смысле слова проводится голосование. По закону – так, по крайней мере, думал Энцо – он даже не считался гражданином США. Когда в Европе шла последняя война, ему запретили летать на самолете, пользоваться радио с короткими волнами и иметь фотоаппарат. Его это ничуть не удивило и не оскорбило. Ограничения были сняты в 1943-м, Энцо узнал об этом еще пять лет спустя. Мальчишка тоже не интересовался политикой.

Точнее, он мог рассказать вам все о сражении при Типпекану, о том, как вносились поправки в Конституцию США, но к насущным событиям настоящего он был равнодушен.

Энцо следил за событиями в Корее встревоженным взглядом отца, у которого есть сын-подросток. Сейчас там все забуксовало, но он был уверен, что скоро разразится новая война, которая затянет в свою бездну Чиччо и погубит его.

Эдди пригласил их остаться на ужин, который Филлис приготовит, как только вернется с работы. Мальчик, извинившись, сказал, что они уже ели.

– Тогда кофе? Мороженое? Пиво?

– Нет, спасибо, – поблагодарил Энцо, – я не пью пива.

У мальчика случился приступ моргания – так он делал всякий раз, когда знал, что должен молчать, но очень хотел вставить какой-то ироничный комментарий.

Энцо ткнул пальцем в мальчика:

– Он тоже пиво не пьет.

И все рассмеялись:

– Ха-ха.

Они зашагали к дому. Энцо сжал большой и указательный пальцы так, что между ними с трудом прошла бы и спичка, и поднес их к самым глазам мальчика.

– Ты по краю прошел, – сказал он.

Чиччо похлопал его по плечу, как старого приятеля.

Они приостановились на светофоре на углу Чагрин. Мальчик стоял на мостовой, а Энцо – на тротуаре, потому они были почти одного роста, и он мог разглядеть поры в грязных ушах мальчика.

Чиччо просунул три пальца между пуговицами своей кофты из джерси, оттянул ткань и отпустил, хлопнув, чтобы хоть немного просушить пот, пропитавший шерсть, и тут его отец понял, что весь день мальчик нарушал одно из важных правил дома.

– Подожди, – сказал Энцо. Ноздри его раздувались, втягивая запах мальчика. – Все мужчины нашего дома всегда носят майку, это закон. Повтори.

– Да какое твое дело? – произнес Чиччо, повернув голову к потоку ветра. – Тебе надо, чтобы я выглядел как ты, вот и все.

Энцо прикусил губу. Поднял руку, повернув так, чтобы костяшки были направлены на лицо мальчика, и ударил.

Из перекосившегося носа Чиччо закапала кровь, словно награда.

– Твою мать, – тихо сказал мальчишка.

– Посмотри, на кого ты теперь похож, – произнес Энцо.

Быть отцом – это вести запутанный гроссбух, в который входят: угрозы, слежка, свод правил, предписаний и запретов, кара и возмездие, оскорбления, взлом и проникновение, нападения и избиения, а еще сигареты, еда, латынь и тригонометрия, «Делай, как я сказал», «Неси ножницы», «Квадратный корень из двух разделить на икс», «Я сказал тебе использовать колодки для обуви, а ты не использовал». Когда ведешь машину, можно курить, держа сигарету в левой руке, потому что мальчик переключает передачи. На дороге отцовства то в горку, то под горку, и в итоге проклятый мальчишка выжимает тебя досуха.

«Встань, я тебя выпорю». «Ты еще не знаешь, что хорошо, что плохо». «Не чавкай». «Выключай свет, когда выходишь из комнаты». Бриллиантон. Стирка.

Быть сыном – презирать правила и того, кто пытается их установить, понимание, что следят за каждым твоим шагом. Ложь, капризы и бойкая говорливость. Бег во весь опор. «Скоро, очень скоро, старик, я тебе тоже врежу».

Кармелина, мать мальчика, ушла от них между полуднем и четырьмя часами дня 8 августа 1946 года, когда мальчику было девять лет.

Когда Чиччо окончил восьмой класс (два года назад), Патриция предложила забрать его у Энцо и пристроить на работу на ферме. Энцо договорился с профсоюзом об обучении ремеслу – Чиччо выглядел тогда на шестнадцать. Однако, к несчастью, в тот год начали требовать свидетельство о рождении для подтверждения достижения минимального возраста, и заботы о карьере Чиччо пришлось отложить. Почему бы не отправить его на ферму, где он и так проводит большую часть лета и может быть полезен? Это не нравится Энцо, вот почему. Он дал мальчику свою фамилию, Маццоне. Понятно вам? Он приобрел, а не арендовал. Он пойдет учиться дальше.

Он решил отдать мальчика в ремесленное училище, расположенное выше на их улице, но миссис Марини заявила, что это полумера, что он должен поступить в гимназию в центре, ту, что была основана в 1880-м группой священников-иезуитов из Мюнхена; они, кстати, покупали обувь у ее мужа. Чиччо должен изучать языки и богословие, а не столярное дело. И она готова за это платить.

Энцо школе не доверял. Например, не пытаются ли они сделать из Чиччо миссионера? Большинство священников, преподававших там, были рождены в Европе, что стало для Энцо подтверждением того, что они хотят выманить мальчиков из дома и бросить на произвол судьбы; а для миссис Марини служило гарантией, что правила не будут глупыми. Ни один из них не спросил мнение мальчика. Он пойдет туда, куда скажут. Если не считать работу по дому, он был человеком внушаемым (еще одна причина держать его подальше от церкви, как считал Энцо). Они все равно не примут его, рассуждал он, да и не должны. Такое обучение для детей из семей среднего класса, не для сыновей таких, как он.

Миссис Марини назначила собеседование. Они втроем ехали в трамвае в город: мальчик стоял, держась за прикрепленный к потолку ремень, а двое его старших сопровождающих сидели на шаткой деревянной скамье и спорили, сможет ли он сдать экзамен, хотя ни одному из них не было известно, на какую тему его будут экзаменовать. Чиччо, прилизанный и веселый, насвистывал сквозь зубы, пока миссис Марини не шикнула на него: он мешал окружающим.

Так называемый экзамен представлял собой пятиминутную беседу на латыни со старым монахом франко-канадцем, который объявил Чиччо «непригодным», после чего была проведена двухчасовая тренировка на футбольном поле.

После полудня они предложили Чиччо начать обучение с осеннего семестра при условии, что весь август он будет тренироваться дважды в день.

– Это школа или конюшня?

Миссис Марини потребовала пригласить директора школы – подтянутого и моложавого лицом американского священника ирландских корней, подол рясы которого был испачкан известкой, ею обозначались границы футбольного поля. Он нес какую-то чепуху о всестороннем развитии мальчика, но у нее не было желания его слушать.

Она изо всех сил пыталась справиться со стрессом. Первоначальный энтузиазм отправить Чиччо в школу был подобен горшку с молоком, которое слишком быстро довели до кипения, и в нем образовались сгустки. Она решила, что это всего лишь сгустки, их можно убрать, процедив молоко. Пока священник продолжал речитативом приводить аргументы, она сделала вид, что озабочена жужжанием в ухе. Она рассеянно оглядела вызывающие трепет своей мощью дубовые балки потолка, казалось, вот-вот откинет голову и заснет. Таким образом она сделала все, чтобы дать себе возможность сказать, что не слышала ничего, способного стать причиной для изменения решения.

Сказанное священником заставило передумать Энцо. Школа оказалась не такой мудреной, как он боялся. В том смысле, что там были не только молитвы и благовония и Чиччо не собирались кастрировать для того, чтобы он пел в хоре.

По дороге домой Чиччо молчал и разглядывал свои большие, похожие на ласты ступни.

– Что с лицом? – спросила миссис Марини.

Обращаясь к ней (в отличие от отца), он еще иногда позволял себе не скрывать детские чувства и тревоги; она с трудом сдерживала смех, ведь он уже был совсем большой.

– Я вот немного побаиваюсь их, – признался он и заморгал.

– Кого их? – спросила она.

– Священников.

Это стало тем, что подкупило Энцо. Точка была поставлена.

Они сидели втроем на скамье в трамвае. Миссис Марини посредине, между мужчиной и мальчиком. Энцо изогнулся, подался вперед, чтобы его видеть.

– Ты пойдешь в эту школу, – сказал Энцо, выделяя одинаковым ударением каждое слово.

Чиччо глубоко вдохнул и выпустил воздух.

– Это придаст тебе важности, – сказала она примирительным тоном.

Энцо ни разу не позволил миссис Марини оплатить счет; он платил из своих сбережений. Для себя самого что ему нужно? Но к тому моменту, когда Чиччо начинал третий год обучения, Энцо разуверился в том, что оно идет ему на пользу. Энцо хотел, чтобы в классе его сына обучили двум вещам: не подлизываться и держать рот на замке, если сказать нечего.

Но они проходили алгебру и богословские сочинения.

Вместо оплаты обучения миссис Марини сшила Чиччо форму. Это была идея Энцо, он счел неприличным предлагать ей купить ее за деньги. Ей было приятно делать это самой, но ровно до той поры, пока не стало ясно, что Чиччо вырастает из всей одежды, кроме, пожалуй, носков, почти сразу, как ее надевает. (Нет, носки она ему не шила.) По записной книжке, куда она вносила его параметры, она подсчитала, что за год его пиджак стал больше на четыре размера. Она была бы не прочь, если бы так росли акции, в которые она вложила деньги. Ростом он был шесть футов два дюйма и носил обувь тринадцатого размера.

Что же до сегодня, ей как раз предстояло закончить очередной блейзер, потому пришлось придумать шестичасовую встречу. На самом деле она была назначена на 23:30. Миссис Марини все придумала лишь для того, чтобы они ушли и дали ей возможность закончить работу до того, как настанет необходимость приступить к другой, требующей задействовать иные части мозга. При возможности она старалась заниматься несколькими делами только по очереди. Шить она могла, лишь если рядом никого не было. И часто задавалась вопросом о том, зачем ей кто-то.

Как только они ушли, миссис Марини села на стул в мастерской. Играло радио. Вагнер, которого она презирала. Но вставать нельзя. Надо закончить.

Она глотнула кофе из термоса, утерла несколько упавших на подбородок капель краем атласной подкладки рукава.

Мучила боль в ногах ниже колена; она бы скинула туфли, но пол был усыпан множеством булавок, которые могли впиться в кожу. Она всегда следовала первой заповеди швеи, которой ее научили в монастыре Лацио еще в детском возрасте. Хотя бы одна булавка, но обязательно упадет.

Лаяла без умолку собака, что жила на углу улицы.

Надо заканчивать.

Она щурилась от усталости.

Очки сползли с носа от равномерного раскачивания педали. Эта работа не для нее. Надо было просто купить новый блейзер и срезать бирку, но был риск, что Винченцо все же узнает и будет чувствовать себя униженным.

Пес раскаивался во всех грехах и вымаливал прощение у травы, деревьев, пролета изгороди, к которому отскакивал, когда мимо проезжали машины, и у дома, и у сонма различных запахов, наполнявших его собачью вселенную.

Со стоном вращался вал машинки, нитка вплеталась в ткань, ведомая уверенным движением опытной ноги. Ей хотелось одновременно и утешить несчастного пса, и придушить. «Пожалуй, придушить», – сказала она себе, на мгновение положила голову на прохладный габардин и провалилась в сон.

Когда она открыла глаза, окно было темным. Щека лежала на волосах, которые она сбила в кучку, приняв за подушку. Единственным звуком, нарушающим тишину, был стук в калитку. Она прислушалась, пытаясь уловить лай пса, но тщетно.

Кто-то забрал собаку! Отравитель! Убийца! (Или того хуже, его задавила машина, одна из тех, шины которой шипят, когда она трогается с места; пес мог решить, что это нахальная овца, и броситься на нее.) И вот она подбирается к ней, эта смерть! Жнец!

– Убивают! – закричала она, но не слишком громко на случай, если что-то не так поняла. Взбила волосы и уложила, как было привычно.

– Что вы говорите? – тихо спросил голос.

– Убивают? – повторила она на выдохе.

– Я захожу внутрь, – произнес женский голос.

Миссис Марини сжала сиденье стула.

В дверях мастерской появилось круглое и загорелое женское лицо Федерики, ее помощницы, жены друга Винченцо.

– Скажите, почему вы не подошли к двери? – спросила она.

Миссис Марини не видела причин для притворства.

– Решила, что за мной пришла смерть, – сказала она.

– Я опоздала. Росси проснулся и орал так, что чуть не вывернулся наизнанку.

– Pavor nocturnus[6], – сказала миссис Марини. – Пройдет, когда закончится половое созревание.

– Пришлось окунать его головой в ванну.

– Не волнуйся, я сама спала, – сказала она, потянулась и раскинула руки, закрыв собой дверной проем.

Завтра вновь придется заниматься этим пиджаком.

– Она появится не раньше чем через полчаса, – сказала миссис Марини, бросив взгляд на наручные часы.

Федерика поставила кипятиться воду (для чая; ее очищали химическим способом) и побежала вниз по лестнице в подвал готовить инструменты.

Это была дородная дама сорока пяти лет, мать шестерых детей и бывшая ее клиентка. Курение испортило ее голос, но в остальном – и в ее манерах, и в ней самой как человеке – все было приятным, незапятнанным и благостным. Она принадлежала к тому типу женщин, которые легко вызывают симпатию других женщин, потому что в ней хоть и присутствовало тщеславие, но оно не принесло плодов: она спала под открытым солнцем, потому морщин на лице было много, оно имело вид такой, будто принадлежало женщине гораздо старше ее по возрасту; волосы выгорели и стали ярко-желтого цвета, а с такой кожей просто невозможно выглядеть естественно.

У нее была раздражающая привычка вести себя так, будто она хочет заслужить одобрение всего света. Она яростно ругала детей на публике, хотя души в них не чаяла и радостно играла с ними дома. Когда ее с кем-то знакомили, она окидывала человека с головы до ног холодным, оценивающим взглядом, изучая внешний вид, определяя принадлежность к классу и есть ли на коже загар, и произносила «приятно познакомиться» тоном, начисто лишенным удовольствия. Но потом она быстро смягчалась (даже чересчур, по мнению миссис Марини) и вела себя фамильярно со всеми. Ее английский был ужасен. Итальянский еще хуже; загрязнен наречием и уже непоправимо. Господь наказывал миссис Марини за желание оказаться в рафинированном обществе тем, что сводил с простолюдинами все более и более низкого уровня.

Девушка появилась уже после часа ночи. Заметный акцент отсутствовал. По ее словам, она была домохозяйкой из Ван-Бьюрен-Хайтс, хотя девушки оттуда в их районе не встречались. Выглядела она на семнадцать. Ее зять, как нелепо она представила парня, остался ждать в кухне, а женщины спустились в подвал.

Миссис Марини всегда мечтала, чтобы лестничный пролет был освещен лучше. Темная пасть подвала, вероятно, пугала девушек, хотя она утверждала, что опасности нет, что они в опытных руках, а в экстренных случаях можно обратиться за консультацией к некому доктору Сниду из Ист-Парка; впрочем, таких случаев не было много лет. Страха лучше избегать, это приводит к судорожному спазму мышечных тканей – и раскрытие шейки матки может проходить болезненно.

Много лет назад по ее указанию Нико оклеил стены помещения без окон голубыми шелковистыми обоями, что придавало ему легкости. Были установлены здесь потолочные вентиляторы, чтобы избежать влажности летом. Подушки на столе были толстыми и удобными.

Они дали девушке пару стерилизованных вискозных чулок и трусы с вырезанной промежностной панелью. Пока она раздевалась, они, повернувшись к ней спиной, раскладывали инструменты на столике.

Миссис Марини положила ее ноги на специальные подставки и похлопала по руке. Больше она не расспрашивала девушку, все вопросы были заданы два дня назад. У нее не должно быть повода для лжи, которая препятствовала расслаблению – ключевому принципу ее метода. Она была убеждена, что большинство травм, нанесенных компетентными во многих вещах врачами (мужчинами), были результатом их нечувствительности к тому экстремальному воздействию, которое оказывалось на тело девушки, оно и вызывало тяжелые последствия. Миссис Марини жестоко осуждала их, но приучила себя держать мнение глубоко внутри и относиться к женщинам по-матерински, хотя каждая из них, по сути, презренная блудница.

В то время как доктора стыдились подобных операций, миссис Марини гордилась своими способностями, как физическими, так и эмоциональными, а чувства практикующего специалиста всегда передаются объекту путем тактильного контакта, например через касание руки. Эмпатия была одним из необходимых подручных инструментов, таких как зеркало, для правильного раскрытия и вычищения.

Макияж девушки был свежим и выполнен очень тщательно. Она нарисовала темные стрелки, чтобы прибавить возраст, припудрила ноги и провела косметическим карандашом линию на ноге сзади, от пятки до самой подколенной впадины, имитируя шов нейлонового чулка. Все это смазалось во время надевания чулок медицинских.

Федерика усиленно терла руки, а миссис Марини повесила на каждую ногу девушки стерильную наволочку.

– Итак, милая, пусть твои ноги отдыхают, если почувствуешь, что они затекли, скажешь, – произнесла миссис Марини.

– Мне тужиться? – спросила девушка по имени Софи, как она себя назвала.

– Тужиться не надо, – отчеканила Федерика, оторвавшись от раковины.

– Тебе вообще ничего делать не нужно, милая, – добавила миссис Марини. – Расслабься. Представь, что ты в ванне, вода как раз той температуры, как тебе нравится.

– Можно я почешу коленку? – глупо улыбнулась та.

– Какую из двух, деточка? – спросила Федерика, стряхивая с рук воду.

Девушка ткнула пальцем и захохотала; она прыскала и брызгала слюной через сжатые губы. Это был тот глупый, заливистый смех, который можно иногда услышать от старшего ребенка, играющего с младшим. Мать, как правило, выказывает недовольство, и дитя недоумевает, не понимая отчего, ведь когда-то она сама была такого же возраста и так же смеялась, мама улыбается и произносит всякие милые слова. Смех часто звучал здесь, когда ноги уже подняты, но еще ничего не было сделано, отчего клиентке было бы больно. Задача была в том, чтобы предстать перед девочкой с ласковым лицом любящей матери, хотя притворяться, конечно, зазорно.

Федерика сунула руку под ткань, почесала и похлопала девушку по ноге. Та дышала глубоко, медленно и громко, как показывала миссис Марини.

Губы ее растянулись в ухмылке, и миссис Марини сделала глазами знак Федерике подождать, пока это не пройдет.

И вот Федерика села на табурет между креплениями для ног.

– Как себя чувствуешь? – спросила она. – Приготовить тебе что-то выпить?

– Спасибо, нет, – ответила девушка.

Миссис Марини продолжала медленно растирать ее совершенно безволосую руку.

– Теперь ты почувствуешь щипок, возможно, появится желание напрячься, но я прошу тебя представить, что это кулак, который ты можешь разжать.

Она говорила очень эмоционально и демонстрировала рукой, что имеет в виду.

Федерика наклонила голову, пригляделась и направила инструмент вперед жестом учителя, ткнувшего в сторону ученика мелом.

Девушка зашипела.

– Если хочешь ругаться, пожалуйста. Тебя никто не услышит.

– Спасибо, нет, – хладнокровно произнесла та.

– Можешь считать вслух, прочитать стишок.

– Нет. Спасибо.

– Даже поплакать, если захочешь, – продолжала Федерика, повторяя движение с инструментом с более толстым стержнем.

– Нет, – вырвалось из горла девушки.

– Что ж, очень хорошо, – сказала Федерика. – Хорошая, очень хорошая девочка.

Много лет назад миссис Марини купила форму медсестры. Она плохо сидела, пришлось подгонять по фигуре. Нико сказал, что в ней она похожа на айсберг. Она стала медсестрой, тогда как много лет позволяла клиентам называть ее мадам доктор. Это была плата за весьма скромный прогресс в разработанном методе и новый, весьма значительный источник клиентуры. А еще за сепсис, которого можно было избежать, если бы она не говорила так много.

Девушка рассказала о ней токологу в лютеранской больнице, который выследил ее и явился в магазин Нико. Он оставался у прилавка, пока они разговаривали в мастерской. Доктор знал о ее практике, как и его коллеги, но исправлять ее ошибки им еще не приходилось, что и стало причиной встречи.

– Я был крайне удивлен, когда она обвинила во всем вас, – сказал он. – В процессе я обнаружила посторонний предмет. Именно тогда понял, что она мне лгала. Полагаю, ей гордость не позволила признаться, что она пыталась сама, но не вышло.

– Как она выглядела?

По точному описанию она узнала клиентку.

– Она сочла плату слишком высокой, – сказала миссис Марини.

– И вы ей отказали?

– Разумеется нет. Я спросила, какую сумму она может себе позволить заплатить. В этом была моя ошибка, в этом слове «позволить». Из-за меня ей стало стыдно, и она ушла. А что за посторонний предмет?

– Кончик карандаша.

Она улыбнулась уголками губ.

– Ваш послужной список внушительнее моего, поверить в это трудно, но, похоже, это так. Может, например, вам не удалось добиться стерильности хирургической операционной.

– Вы все так озабочены микробами. – Она описала в воздухе рукой круг у головы доктора, намекая на представителей медицины. – Нет необходимости изучать этих невидимых паразитов, чтобы понимать, что есть грязной вилкой не стоит.

Он предложил обмен. Его интересовало, что известно ей. Она ассистировала ему в операционной, когда удавалось получить разрешение руководства больницы. Чаще всего, когда отец или муж соглашался с тем, что женщине угрожает опасность. Так миссис Марини узнала немного о местной анестезии и более медленных и менее болезненных способах расширения шейки матки.

При расставании он подарил ей прекрасный набор стальных инструментов.

– Все это у меня уже есть, – сказала она.

– Пусть будут запасные. Название кюретка произошло от латинского слова «заботиться».

– Да, я знаю, – раздраженно сказала она и пожала доктору руку.

10

Письмо пришло в октябре. Энцо пробежал его глазами, затем перечитал медленнее – и невидимая фигура потянулась из-за спины и сжала сильной рукой горло, отчего стало невозможно дышать, кровь прилила к глазам, в желудке случился спазм, за ним последовала эйфория человека, которого душат.

Был поздний воскресный вечер выходного дня, когда он и мальчик наконец вернулись домой после отпуска в сорок четыре дня; четырнадцать часов каждого были посвящены уборке урожая на виноградной ферме его тещи, которой банк опять угрожал ее отобрать. Мальчик лег спать еще до того, как обнаружилось письмо, он же не мог уснуть, а теперь лежал на грязном полу в кухне, скрутив ноги так, что хрустнули суставы, и курил без остановки, пока не выплыла на небо луна.

Он понимал, что дому необходима тщательная уборка, но у него не было нужных навыков. Плесень захватила его тряпки для посуды и оставляла запах на стенках стаканов. Ободок унитаза затянула прозрачная пленка с россыпью волосков. Для внешнего мира это был дом с тремя спальнями, обшитый снаружи досками, и мансардными окнами на обеих частях фасада; на столбе крыльца указан номер сто двадцать три. Но для него это был не дом, а скорее просто здание. Мебель перемещалась из комнаты в комнату. Мальчик не должен так жить, но неряшливость в доме была знаком пренебрежительного отношения к женатым, которое пускает корни задолго до того, как вырастает и становится видимым.

Он встал с пола, уселся за обеденный стол и некоторое время играл сам с собой в карты. Кончик его носа медитативно был устремлен строго на стакан колодезной воды с фермы. Потом он его выпил. Черная десятка на красного валета. Мотор морозильника работал на природном газе, чтобы вода его оставалась холодной. В руках появлялось все больше карт, и он проиграл. Его сгубила нехватка тузов. На пальцах остались пятна от винограда.

Он вышел за ворота и проверил почтовый ящик, что поленился сделать на прошлой неделе.

Квартал покрылся инеем. Трава хрустко ломалась под ботинками, в воздухе пахло только холодом и отсутствием растений. Мир вокруг стал тусклым, с металлическим привкусом.

В почтовом ящике нашелся счет от пожарно-страховой компании и письмо, сморщившееся, будто на него попали капли дождя.

Он оглядел наклейку итальянской авиапочты на конверте, вскрыл, встав под уличным фонарем, и с удивлением обнаружил, что оно написано отцом, чье последнее письмо приходило шесть лет назад, вскоре после войны, то письмо, которое, как и многие другие, Энцо так и оставил без ответа. В этом же послании сообщалось, что отец отбывает из Неаполя в Нью-Йорк 30 сентября, проведет неделю у племянницы в Йонкерсе, а затем направится по указанному на этом конверте адресу. Его не покидает надежда, что адресату известно, где найти его единственного из живущих сыновей Маццоне, Винченцо, отправившего всего однажды весточку с этого адреса. Детали он телеграфирует по прибытии в Нью-Йорк.

Отца его звали Франческо. Мальчика, первенца, следовало называть в его честь, хотя для них он был Чиччо, а для друзей в школе – Фрэнк.

Прошли три недели, а Энцо так ничего больше не получил. Он боялся, что пароход с отцом пошел ко дну. И очень на это надеялся.

Двадцать шестого октября он вернулся с работы и обнаружил в раме защитной двери телеграмму, в которой указывался номер телефона в Йонкерсе, штат Нью-Йорк, в доме племянницы отца, его кузины. Энцо ничего о ней не знал; вероятно, она родилась уже после его отъезда. Ступни зудели в заношенных носках, которые совсем не впитывали пот, в волосах остались комки бетона. Вы спросите о том, позвонил ли он по указанному номеру. Да, он позвонил.

Почти сразу трубку взяла женщина и передала отцу.

Пожар начался в машинном отделении корабля, на котором ехал отец, посреди Атлантики. Он рассказал, что их отбуксировали назад, к Азорским островам. Во время пребывания там он питался исключительно качественно и дешево. Фрукты были отменного качества; однако вино прогорклое. Затем он сел на единственный корабль, отправлявшийся прямиком в Соединенные Штаты – в Новый Орлеан. По прибытии он с удивлением обнаружил, что городской смрад настолько отвратителен, что напрочь лишает аппетита, потому питался два дня только солеными крекерами. Наконец он сел на поезд до Нью-Йорка.

Шепотом он сообщил с того конца провода, что кузина Энцо – женщина слишком толстая и нерадушная, потому он мечтает как можно скорее уехать из Нью-Йорка. Разговор вышел куцый, уважительный и слишком формальный. Энцо плохо понимал говорившего на диалекте отца и сам отвечал сбивчиво. Он двадцать четыре года не разговаривал ни с кем из родных.

Отец произнес весьма размеренно:

– Наверное, я и лица твоего не узнаю. Надень тот желтый шарф, что связала тебе мать.

– Я его потерял, – сказал Энцо. Он выбросил его, сам не помнил когда.

– Что ж, ладно. Одолжи у кого-нибудь желтый шарф. Мое место в последнем вагоне.

Энцо сообщил ему, что расстался со своей женой, она жила в Питтсбурге, в соседнем штате Пенсильвания. Еще он напомнил ему о мальчике и как его зовут.

Отец сказал, что ему вовсе не требуется напоминать, ведь в своем кратком письме Энцо сообщил великолепную новость о рождении мальчика, пусть и через два года после знаменательного события, больше от него вестей не было.

– А от братьев? – осведомился Энцо.

О, с братьями все хорошо. Они поступили на государственную службу в городе Бергамо на севере – один служил офицером полиции, другой водил почтовый грузовик. К сожалению, они жили так далеко, что отец Энцо видел их лишь дважды в год, на Рождество и летом.

– Я намекнул, что они мертвы, чтобы подчеркнуть силу моих намерений, – объяснил он. – Я считал и тебя умершим. Я ведь так и не получил ответ на письма, что отправил в сентябре 1939-го, ноябре 1940-го, декабре 1945-го и марте 1946-го.

На линии случился сбой, вклинился кто-то, возможно радиостанция, и временами они слушали бодрую карибскую мелодию. Усилия, приложенные для четкого произношения каждого звука числа и даты, утомили отца, он замолк, чтобы набрать в легкие воздух, Энцо воспользовался случаем и бухнул трубку на рычаг.

Телефонный аппарат размещался на специальном столике у главного входа в дом, рядом с перилами лестницы, которая вела в спальни на верхнем этаже. На одной из балясин на крючке для штор с зажимом висел календарь – подарок от семьи свидетелей Иеговы, однажды появившейся у его крыльца, – белокурой дамы тридцати пяти лет, ее мужа, одетого в коричневый синтетический костюм и сжимавшего руку мальчика лет десяти, одетого почти так же. Они стояли чуть позади и мрачно смотрели на Энцо, а женщина вышла вперед и начала объяснять ему, что скоро, очень скоро, его дом, все люди, в нем живущие, и все материальные ценности, ими нажитые, будут уничтожены Господом Богом нашим.

На открытой ныне странице календаря были изображены четыре темнокожих человека, склоненных на поле с бобами, на заднем плане извергался вулкан. Правда, это была страничка июля.

Энцо оглядел ступени лестницы и принялся подниматься, обойдя учебники Чиччо и его нагрудник для игры в футбол, валявшийся тут же и мешавший пройти.

Он набрал полную ванну, скинул одежду, забрался в воду и принялся намыливать и смывать пену, брить лицо, ополаскивая инструменты, глубоко погружая руки. Раньше его бритву точила Кармелина, теперь приходилось самому.

Завернувшись в халат, он отправился проверить мальчика. Чиччо лежал на полу и разглядывал яркий комикс, на который падал пепел его сигареты. Над столешницей виднелись металлические зубья подержанной пишущей машинки, которую Энцо купил для него, а потом угрозами и силой заставлял ей пользоваться. Они застревали вместе с бумагой, которую вставляли и вынимали, ни один из методов не достиг цели – все это походило на методы толпы людей, одновременно пытавшихся влезть в двери автобуса.

– Убери свои книги с моей лестницы, – устало сказал Энцо.

– Хорошо, – ответил Чиччо, перевернул страницу и принялся сосредоточенно читать написанное на картинке.

Энцо сказал:

– Делай, как велю: насыпь немного бриллиантона в раковину, налей воды и смой всю ту дрянь, которую впитала твоя форма.

Энцо закрыл за собой дверь, прежде чем мальчик успел ответить, и стал спускаться по лестнице, постепенно замедляя шаг. Язык распух, словно его укусила пчела.

Набрал ли он снова тот номер телефона, сидя у аппарата, потея в толстом халате и глядя, как листы календаря трепещут на ветру из-за открытого окна? Да.

– Что случилось? – спросил отец.

Энцо объяснил, что связь прервалась, ощущая при этом восторг и тошноту, как ребенок в игрушечной лодке. Объяснил, что ждал полчаса, пока оператор восстанавливал линию. Ладно уж, главное – номер поезда отца.

Настал вечер Хеллоуина. Энцо и мальчик отогнали пикап на стоянку у огромного стадиона для соревнований по бейсболу. Он не был защищен от ветров озера, расположенного всего сотней футов севернее, ветер пролетал вдоль его сторон, закручивался между зданиями, резвясь, словно в зарослях тростника. Они шли к Центральной площади, мальчик, как всегда, на два шага впереди – или он спешил, или Энцо отставал? – и дальше, через подземный этаж станционной башни Эри. Он сказал Чиччо, что если его дедушка узнает каким-то образом, что он курит, то он отдубасит его до полусмерти.

В кои-то веки он заставил мальчика погладить рубашки, и Чиччо справился с задачей блестяще, правда, переборщил с крахмалом, и теперь пот Энцо мгновенно превращался в клей. Поезд подкатил к платформе, из вагонов стали выходить люди всех мастей. Он поправил галстук мальчика сзади, подоткнув под воротник. Чиччо пытался постигнуть смысл расписания, а Энцо левым глазом изучал пространство.

– Он будет, наверное, очень строгим, врежет мне по яйцам, – сокрушенно говорил Чиччо.

– И по губам, – сказал Энцо.

– И не поймет ни одного сказанного мной слова, – добавил Чиччо. – Что мне делать с этим парнем, если тебя не будет рядом?

– «С этим парнем»? Что за слова?

Чиччо перевел взгляд на тротуар и сплюнул.

Каким был его мальчик? Есть ли в языке подходящее слово? Легкомысленный. Если бы не Энцо было доверено формировать его личность, будь он чужим человеком, наблюдающим со стороны, вместо этого слова использовал бы другое – беззаботный.

Однажды, сидя в парикмахерском кресле, Энцо увидел Чиччо, перемещающегося вниз по улице с ватагой приятелей. Он был выше всех на голову. Как и все, он курил и отбивал мяч, и тот переходил другому, отскакивая от бетонной поверхности. Вдруг кто-то из них ударил по мячу слишком сильно – глупая, злая шутка, – и мяч пролетел над головой парня, которому он предназначался, и дальше на мостовую, где машины тормозили и объезжали его.

Так вот, Чиччо бросился прямо за ним на проезжую часть, продолжая при этом болтать с приятелем. Энцо все видел, в тот момент брадобрей Пиппо лязгал ножницами, приводя в порядок его бакенбарды.

Тело Чиччо, его руки и ноги были озабочены только мячом, в то время как мысленно он был весь в разговоре с приятелем. Все произошло очень быстро.

Мяч его подскакивал, ведомый приложенной силой удара, Чиччо постучал по нему, потом по сигарете, зажатой в той же руке.

Посмотрите на этого мальчика.

И на машины.

А какие слова ты, Маццоне, выдал в адрес мальчика из-за стекла?

Где были те машины, которые могли превратить его в лепешку?

Мяч был полностью под контролем мальчика. Но тот, вместо того чтобы бросить его обратно на тротуар и убираться с дороги, поступил иначе (отец смотрел прямо на него, жалея, что не сможет докричаться). Он медленно пошел к тротуару, постукивая мячом о землю, тем же медленным шагом, даже не прибавив темп, помахал водителю затормозившей перед ним машины и вскоре был уже рядом с приятелями.

Чиччо посмотрел на плевок на платформе и размазал его ногой.

Человек в белоснежной форме продал им кулек арахиса. Вокруг было много цветных детей. Мимо проехал еще один вагон, из него выпрыгнули мужчины с зажатыми в зубах сигаретами.

– Почему он не приехал с женой? – спросил Чиччо.

– Ты хотел сказать с бабушкой? Эй, подбери скорлупу с земли, – сказал Энцо. – Ты в общественном месте.

Чиччо наклонился.

– У тебя ведь есть мама, так?

– Нет, – сказал Энцо. – Она умерла.

Мальчик выпрямился. Под кожей на лбу проступили набухшие вены.

– Я не знал, – сказал он. – Почему я не знал, почему ты мне не сказал?

– Она умерла восемь лет назад, – произнес Энцо.

Он пережевывал каждый орешек до консистенции пасты и только потом глотал.

– И когда мне предстоит узнать о твоих тайных связях с мафией? – сказал Чиччо.

– Ты понял, что я имел в виду. – Он не злился. Он не собирался злиться. Просто стал слишком разговорчив.

Энцо оглядел множественные заломы нечищеных ботинок мальчика. У него было одно желание – проникнуть в его мечты и внести в них коррективы.

– Считаешь меня кротом федералов?

– Что ты хочешь знать?

Чиччо заговорил тоном инквизитора:

– Какое твое настоящее имя, Маццоне?

Они стояли у металлического мусорного бака, бросали туда скорлупу и вдыхали запах зловонных бактерий.

– Маццоне, – сказал Энцо, потому что другого ответа не придумал. – А твое?

Кусок скорлупы застрял в позорных усах Чиччо.

– Мне здесь надоело. Почему мы вечно загодя всюду являемся? Этот парень меня раздавит. Зачем я тебе говорю? Ты будешь смеяться.

Ему нравилось слушать Чиччо. Хотелось, чтобы он рассказывал больше. Он теперь лучше умел слушать.

Поезда подъезжали к полудюжине вокзальных платформ с грохотом многотонной стальной машины по металлу рельсов. Скрежет тормозов оглушал.

Он не прихватил с собой шарф. Он не узнает отца. Через пять минут после прибытия поезда они с мальчиком разделились и приступили к поискам пожилого растерянного иностранца, наверняка нарядившегося для поездки. Энцо быстро шел по платформе. Поезд, на котором должен был приехать отец, уже ушел, его место занял следующий.

Он уже пожалел, что на нем нет шарфа. Старая негритянка и молодой негр в пасторском воротничке вели дюжину молчаливых цветных детей.

Энцо походил по пустеющей платформе, проверил санузел и билетную кассу. Снял шляпу и пригладил волосы. Потом опять ее надел.

Через мгновение перед ним вырос мальчик, держа под руку джентльмена ростом не больше гнома, в костюме с гвоздикой в петлице. К сожалению, это был не его отец. Тот должен быть намного выше. Мальчик развлекал его играми.

– Он тоже выглядит потерянным, но рост другой, – сказал Чиччо.

Мужчина окинул Энцо взглядом с головы до ног.

Чиччо держал в руке его чемодан.

– Прекрати, Чиччо, не стоит смущать людей. Отстань от этого господина.

– Я велел тебе надеть шарф, – произнес мужчина на его родном диалекте итальянского.

– Что он сказал? – спросил мальчик.

Охота на кабана. Отец ждал в устье оврага, на нем черный вечерний костюм и единственное пальто. Энцо гнал ревущее животное вниз по склону. Вырвавшись из лесополосы, вепрь двинулся на юг, но он бросил камень и заставил его свернуть – кабан обогнул смоковницу и понесся дальше по берегу высохшего ручья. Через несколько мгновений раздался выстрел из дробовика. Он слышал, как отец звал братьев и его, велел выходить из леса. Никто еще не знал о его победе. Он загнал кабана. Он был быстрее всех. Он раньше остальных спустился в овраг, увидел, как его старик сморкается в носовой платок, затем горбится, склоняясь к голове вепря, хватает за бивни и перерезает горло, и на землю льется кровь. И вдруг отец смотрит вверх. Он смотрит вверх и видит бегущего по дну оврага Энцо, он надевает сорочку, которой выманил кабана. Энцо встает рядом, отец вытирает с рук кровь и прикладывает их к щекам сына.

Мужчина освободился от рук Чиччо и поцеловал Энцо в губы.

Тикают часы, и пахнет табаком. Бутановый аромат открытой зажигалки. В последний раз его целовала в губы проститутка летом 1950-го. Это он позволил себе лишь однажды. Позже пожалел о тратах.

Лицо старика было в заломах морщин, что обычно для стариков, обманчивая жесткость и суровость присутствовали еще во времена юности Энцо. Это казалось хитроумной маскировкой – нарастить жир, который со временем превратил поверхность лица в груду мясистых комочков, сделал похожим на каменную стену, из швов которой вымылся известковый раствор.

– О, Винченцо, – заботливым голосом произнес он, – как же давно я тебя не видел.

Энцо показалось, что все огни на станции разом потускнели и ярко вспыхнули вновь, будто тень смерти пронеслась перед глазами.

– Привет, па, – сказал он.

– О чем вы говорите? – спросил мальчик.

Отец Энцо оставил его лицо и повернулся к мальчику.

– Маццоне Франческо, – произнес он, призывая его склонить голову для поцелуя в щеку. – Меня тоже зовут Маццоне Франческо.

Было 19:14, как указывали огромные часы, прикрепленные к сводчатой крыше вестибюля.

– Скажи ему, что хватит меня целовать, – произнес Чиччо.

– Он ничего не понимает из того, что я говорю? – спросил Франческо Маццоне.

– Кое-что, – сказал Энцо. – Он не умеет говорить. Но понимает, если старается.

– Вы обсуждаете меня, но что говорите? – спросил мальчик.

Когда они вышли на улицу, Франческо пожелал узнать, принято ли здесь, чтобы дети одевались так мрачно. Из дверей магазина выплывали прекрасные чертовки, балерины, бродяги и разные иные силуэты.

– Он перепутал костюмы, – объяснил Энцо.

– Как прискорбно, – сказал Франческо.

– Вот наша главная площадь, – любезно сообщил мальчик.

– Он говорит, это площадь, – перевел Энцо.

– Благодарю, я и сам вижу.

По Кошоктон-стрит они прошли к водоему.

Франческо Маццоне достал из внутреннего кармана пальто пачку сигарет «Кэмел», вытряхнул две штуки и протянул Энцо и мальчику.

– Купил их в Йонкерсе. Очень высокое качество.

Голова его выглядела аккуратно, седые волосы были хорошо подстрижены.

Округлившиеся глаза Чиччо были полны благоговения и признательности.

Старик взял его за руку:

– Энцо, переводи.

– Что он сказал?

– Я умираю от голода, – сказал Франческо, обращаясь к мальчику. – И здесь всегда так? Мне в жизни не было так холодно.

Энцо начал переводить, но мальчик отмахнулся. Общаться и понимать друг друга им помогали пальцы и кивки. Когда они подходили к автомобилю около стадиона, мальчик уже использовал итальянские слова, которые, как он утверждал раньше, не помнит.

Они ехали на восток по Моми-авеню, Франческо сидел у окна, мальчик посредине, с коробкой передач между ног, и переключал скорость, когда Энцо выжимал сцепление.

Франческо и мальчик вели вполне сносный диалог, лишь изредка прибегая к помощи Энцо.

Они добрались до района, населенного цветными.

– Вот здесь живут ниггеры, – сказал мальчик.

– Эй.

– Что? Я думал это правильное слово.

– Что он сказал? – спросил Франческо.

– Здесь живут негры, – сказал Чиччо.

– Я говорил тебе, как нужно их называть.

– Существует специальный закон? – спросил его отец. Он имел в виду закон, регулирующий, кому здесь жить.

– Нет, – сказал Энцо. – Возможно. Честно говоря, я не знаю.

Несколько светофоров на их пути светили зеленым. Начался снегопад. Франческо вытянул палец, указал на себя, потом на автомобиль и произнес что-то очень быстро.

Мальчик сказал:

– Он раньше никогда не ездил в автомобиле?

– Быть не может, – произнес Энцо.

– Автобусы, конечно. Только так. Когда мы поедем к твоим братьям в Бергамо. И никаких частных автомобилей. Это очень странный автомобиль. Как называется?

– Пикап, – сказал мальчик.

Франческо повторил.

Дальше мальчик заговорил по-итальянски без намека на акцент:

– Твоя поездка, как она прошла? Было комфортно?

– Где ты научился так разговаривать? – настойчиво потребовал ответа Энцо.

– Не учился я. Не знаю, – сказал мальчик и сдвинул рычаг вниз. – Как-то само вышло.

Таким он был, этот мальчик. Открывал рот, что бы ни касалось его гнилых зубов.

Мальчик показал, где их церковь.

Энцо венчался в ней двадцать три года назад, профсоюзный значок удерживал бутоньерку, а вместо родственников рядом стояли парни из бригады двести тридцать восемь. На Кармелине был атласный костюм и маленькая шляпка с вуалью. По утрам он просыпался, вдыхая аромат розового мыла, исходивший от пряди волос, откинутой на его шею.

Что-то заставляло Энцо постепенно замедлять ход. Это нечто жило в нем долгое время. Похоже на подброшенный вверх мяч, который достигает наивысшей точки, замирает и начинает медленно падать.

Франческо Маццоне закинул ногу на ногу, вкрадчиво потянулся и взял мальчика за подбородок. Потом принялся поворачивать влево и вправо, придирчиво разглядывая, как владелец ранчо на аукционе живого скота.

– Такой красивый мальчик, – отрывисто произнес он по-итальянски. – Но ты должен что-то сделать с этими зубами, Энцо. Лимонный сок и бикарбонат. Утром и днем.

– Что он сказал? – спросил мальчик.

Энцо не ответил.

Завтра День Всех Святых, а потом День всех усопших, а он забыл купить свечи, чтобы зажечь в доме в память об умерших.

11

Какой-то мальчишка схватил Чиччо за волосы, мальчишка из государственной школы, от которого пахло сыром «Мюнстер», эдакий хлыщ с поднятым воротником вельветового пиджака. И неважно, как началась драка. Это случилось в городе, у грузовой станции Новая Одесса. У Чиччо было его обычное преимущество – рост и размах рук. Но у парня, видимо, не было никакого самоуважения, он взял Чиччо за волосы и ударил лицом о шпалу.

Теперь из раны на скуле Чиччо текла кровь, он едва дышал от страха перед тем, что миссис Марини будет с ним делать. В прошлом у него уже была похожая рана – на плече, – он закрывал ее рукавом и так запустил, что гной потом пришлось вычерпывать ложкой. Случилось это вечером в среду, перед самым Днем благодарения – праздником, который они не отмечали шесть лет, с той поры, как ушла его мать. Ему никто так и не объяснил причину.

Миссис Марини ощупала припухлость под его глазом, сменила очки и принялась внимательно осматривать одежду, понюхала пятно от креозота на локте пиджака, а потом с нескрываемым презрением шлепнула мальчика по неповрежденной щеке.

– Неужели не понимаешь: если ты умрешь, у твоего отца не останется наследников, – сказала она. – Отправляйся в ванную.

На плите в кухне стояла кастрюля и пахло вареной птицей, но у Чиччо пропал аппетит. Хозяйка спустилась по лестнице в подвал.

Франческо Маццоне, модель более раннего года, лежал на полу швейной мастерской и что-то делал с панелью столика. В каком-то мусорном баке он нашел электродвигатель и теперь пытался приладить его к педали швейной машинки миссис Марини, поскольку работа привела к ревматизму бедра. По крайней мере, такой вывод сделал Чиччо, поняв два слова, «механизм» и «мусор», и оглядев находку. Резиновая педаль, изношенный ремень, вращавший маховик, были брошены в кучу тряпья, приготовленную для старьевщика, который также согласился взять медь, жесть и велосипедные покрышки. Ранее в том же месяце, используя находки, старик починил ванну и кофеварку – агрегат, с которым раньше ему не доводилось встречаться и выпускаемый которым продукт его разочаровал.

– Ты победил? – спросил Франческо Маццоне, взял Чиччо за руку и повел вперед по коридору.

– Да, я победил, – сказал Чиччо. Хотя ничего подобного не случилось ни в каком смысле.

Он сел на крышку унитаза. С полки над той, где лежала туалетная бумага, на него смотрели головы трех гипсовых дам с другими прическами миссис Марини, окидывали отстраненным сексуальным взглядом выпученных глаз. Рядом стояла и четвертая, но лысая. Дед сидел на краю ванны, продолжая причитать и удивляться, что в этой стране на помойке можно найти так много полезного. Прикрыв один глаз и вытаращив второй, он изучал рану Чиччо, положив большой палец выше раны и чуть раздвигая ее, заглядывая внутрь. Он вдыхал запах табака, апельсинов и кариеса. Руки его и ладони были такими большими и крепкими, что он наверняка мог снять его голову с плеч, как тыкву.

– И как же эти щепки попали именно сюда? – спросил старик и открыл рот так широко, что Чиччо видел всю поверхность желтого языка до самого горла. Разрушающиеся коренные зубы показались Чиччо похожими на Блэк-Хиллс в Южной Дакоте, где он никогда не был. Впрочем, он бывал только на ферме и здесь.

– Я вытряс из него все дерьмо, кровь, мочу. Я ничего не сделал. Перед глазами сыпались искры. Я пришел домой. Я победитель, – осторожно ответил Чиччо.

Старик скривился, чтобы вытолкнуть застрявшее между зубами семечко, ему удалось, и он шумно его проглотил.

Миссис Марини взглядом надзирателя проследила, как Чиччо моет руки с дезинфицирующим мылом, позволила ему смыть его, а потом заставила повторить процедуру заново со щеткой. Только тогда она разрешила ему взять пинцет, обработанный спиртом. Дед держал зеркало, пока она вытаскивала из раны осколки. Потом промокала рану перекисью и обрабатывала йодом. Чиччо был опечален, узнав, что швы накладывать не требуется, но повеселел, получив надежду на небольшой шрам. Все, чего он желал, – легкое, постепенное изменение цвета, чтобы осталось нечто для рассматривания в последующие годы, когда он будет мыслить лучше, но не выглядеть кретином, скорее он хотел получить метку с историей, штрих на любимой картине.

Чиччо Маццоне не гордился своей внешностью. Что-то в его лице было не так, но он не понимал, что именно. Научная идея заключалась в отслеживании изменений черт с течением времени, чтобы потом сравнивать Чиччо Маццоне (или Фрэнка, как никогда не называли его дома) с его младенческими фотографиями, ни одной из которых не существовало. Когда он спросил отца, почему так вышло, тот срезал корочки с хлеба приготовленного сэндвича, положил на разделочную доску, отнес на оттоманку в гостиной, сполз рядом на толстый ковер и принялся есть.

Миссис Марини отрезала кусок марли и принялась приклеивать к щеке Чиччо, не переставая его ругать. Будь на ее месте папа, он бы ликовал, но это была она, потому от стыда хотелось натянуть на глаза рубашку.

Идея со швейной машинкой удалась. Миссис Марини даже зааплодировала, чего никогда не делала раньше, пожалуй, если только с издевкой. Ревущий мотор наполнял воздух озоном. Обратно в дом под номером сто двадцать три она отправила их с чистой повязкой и кастрюлей куриного рагу. У отца сегодня было полторы смены, потому ужин откладывался.

Чиччо и Франческо Маццоне молча спускались с холма. Все заведения и лавки были закрыты в связи с подготовкой к празднику, смысл которого никому не был понятен. В церкви недавно случилась кража, и теперь дверь ее была закрыта на цепь. Пошел мелкий дождик.

Город, распластавшийся перед ними в своем сером одеянии, истекал темной жидкостью, бежавшей по желобам вдоль дорог, и походил на мертвого солдата конфедерации.

Пришлось надеть в школу хорошие ботинки ради дебатов о западной цивилизации. Потом он два часа бродил с парнями по улицам под дождем, кожа обуви скрючилась и давила на ноги, что доставляло мучения. Он подумал, что неплохо было бы, окажись рядом какая-нибудь Салли или Сьюзен-Энн, и он сказал бы ей: «Ах, детка, у меня так болят ноги». И она была бы с ним нежна. Возможно. А потом она захочет навестить его дома.

Дед передал ему зонт, который был у них один на двоих, он закатал штаны и стал похож на какую-то красотку на пляже, которая не хотела намочить одежду.

Странный день. Чиччо чувствовал себя не в своей тарелке. Ему было пятнадцать, беспокойный, раздраженный. В подобные моменты, когда он превращался в маленького ребенка, залезал на стул под календарем у телефонного столика, перелистывал вперед на несколько месяцев и писал в квадратике некого числа: «Этот день никогда не придет».

Он подозревал, что тоскует по матери. Покрутил подозрение в мозгу, порылся в его складках, провел несколько проверенных временем экспериментов и со смущением констатировал, что это неправда. Два года назад она отправила папе телеграмму, где писала, что хочет приехать к ним, но он, Чиччо, перехватил эту чертову телеграмму и уничтожил. Жалеет ли он об этом? Неа.

Они миновали темные витрины лавки, торгующей свининой, и свернули на Двадцать вторую улицу. Он сто тысяч раз проделывал этот путь. И он признался Франческо Маццоне, что ботинки испорчены, а ноги болят. Во всяком случае, он пытался донести до деда именно эту мысль. Но старик лишь фыркнул так, что зашевелились торчащие из носа волосы, а струи дождя по-прежнему барабанили по зонту.

Франческо Маццоне приобрел привычку будить Чиччо в пять утра, водя по его лицу смоченным в ледяной воде полотенцем. Затем он провожал Чиччо в школу – четыре мили вниз по бульвару Святого Амвросия, вдоль выделенной полосы для трамваев, всегда под плотным слоем смога, отчетливо видимого в свете фонарей. Раньше Чиччо всегда ездил на трамвае, дремал под стук колес и приходил в часовню на утреннюю молитву, борясь с мешавшими слезами. Теперь он использовал прогулки в плохую погоду, чтобы смазать шестеренки тела и души. Они шли по большей части молча, им нечего было сказать друг другу. В этом была щедрость и простор, это давало возможность смотреть вокруг и размышлять. Ему это нравилось до той поры, пока он не попадал в ловушку размышлений о себе самом.

Старик шагал вперед, поправляя шарф и поддергивая на ходу штанины. Чиччо не понимал, как ему удавалось проделать весь путь до города и обратно на искалеченных ногах. Единственное, на что когда-либо жаловался дед, – боль в них. В то же время он был уверен, что все его проблемы с ногами вызваны нарушением кровообращения и, если он не будет ходить хотя бы три часа в день, ноги высохнут и отвалятся. Чиччо видел, когда он снял носки, открыв темные кусочки будто пористой губки – ногти больших пальцев, – а следом и многочисленные мозоли, и распухшие ступни с багровыми пятнами. Кости искривлены так, что диву даешься, как он вообще ходил.

Они – и курица на ужин – добрались до дома. Чиччо поднялся по лестнице и бросил учебники на пол в своей комнате. Закурил сигарету и спустился в кухню, пошатываясь от отравления ядами, которые попали в кровь. Он ощущал себя загнанным в угол и обессиленным. В голове крутилось: «Чиччо Маццоне, Чиччо Маццоне, Чиччо Маццоне». Он постоянно был оторван от того, что происходило вокруг. Трудно сказать, что послужило причиной. Он ненавидел этот дом. Ненавидел запах этого дома.

Хотел, чтобы было с кем поговорить.

Старик у раковины набирал воду в бак и жестом, будто ведет мяч на баскетбольном поле, велел Чиччо садиться.

Чиччо взял пепельницу, сел и уставился в квадратную, фундаментальную спину человека, с которым у него не было ничего общего, кроме имени и фамилии.

Старик вздрогнул, повернулся, согнулся и опустил дымящийся бак на пол у ног Чиччо. Встал на колени. Стал развязывать шнурки его ботинок.

Разум Чиччо Маццоне был неуправляемым животным. Он не мог объяснить, почему оно взбрыкивало, подскакивало, бросалось в погоню за каким-то эфемерным существом, хотя мир за пределами черепной коробки не давал явного стимула для действий. Вот события, которые он обдумывал в настоящий момент.

При осаде Йорктауна в 1781 году, когда американцы боролись за свободу от англичан, им на помощь пришли Лафайет и французская армия. Минуло триста шестьдесят лет. Лафайет, Вашингтон, Георг III, Корнуоллис – все умерли. Умерли их дети и внуки. Немцы напали на французов, и американцы вступили в Великую войну, чтобы помочь им. Во Франции высадился американский генерал Джон Джозеф (Блэк Джек) Першинг. А потом он, как рассказывают, отправился в Париж, посетил склеп, где в земле, привезенной из Соединенных Штатов, покоился герой, и один из помощников генерала, полковник С. Э. Стэнтон, произнес вслух: «Лафайет, мы здесь».

Для Чиччо Маццоне смысл этой истории заключался в том, что нам порой лишь кажется, что мы бесцельно перемещаемся в пространстве, хотя на самом деле далекие события намеренно забрасывают нас на эллиптические орбиты, подобные тем, по которым движутся кометы, так отличные от нам привычных, и мы, пройдя по ним, вернемся к людям, чьи жизни предшествовали нашей и ее породили. Мы можем узнать их мгновенно. Можем впервые встретить незнакомца и радушно пожать ему руку, живо ощутив, что древнее обязательство наконец исполнено.

– Я научу тебя ухаживать за ногами, – сказал старик. – Внимательно смотри, как я это делаю, и не забудь.

Стекла очков его запотели. Он снял их и сунул одну дужку в рот меж зубов, а потом закатал рукава сорочки. Стянул с Чиччо мокрые носки и закатал штанины. Затем взял ноги Чиччо и погрузил их в горячую воду.

Старик переминался с колена на колено, очки по-прежнему свисали изо рта, его белые руки и белые ноги Чиччо краснели в баке. И вот из воды извлекли и руки, и ноги, и старик приступил к работе.

Каждый палец был захвачен мясистыми пальцами и промят ими. Он соскреб щеткой омертвевшую кожу с пяток Чиччо, труху, скопившуюся между пальцами, и сбросил все это в воду. Кожа между пальцами ног была потрескавшейся, а пальцы старика – скрюченными.

Он опустил ноги Чиччо обратно в воду на минуту, вытянул их из бака и надавил большими пальцами на подушечки под пальцами. Потом принялся разминать их, следом сухожилие голени, о существовании которого Чиччо не подозревал. Он растирал и растягивал мышцы.

До того как Чиччо начал расслабляться, он даже не осознавал, как затекли и окоченели его ноги. Поочередно руки старика сжимали их, затем резко отпускали, и он начинал чувствовать, как бежит по венам кровь.

Тем временем другая часть мозга Чиччо Маццоне была занята Лафайетом. Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет. Через несколько десятилетий после революции он отправился в путешествие по штатам, и везде, где появлялся, в его честь называли города, сохранившиеся до нашего времени. Из поездки он привез во Францию ящик с американской землей, чтобы его похоронили в ней.

Чиччо очень хотел бы поговорить с Лафайетом. Возможно, маркизу удалось бы ответить на некоторые его вопросы. Привезенная из Америки почва вкупе с желанием все же быть похороненным во Франции была для Чиччо поступком человека, который, как и он сам, разрывался надвое (но что это были за половинки, что жили в Чиччо?), и, привезя с собой американскую почву, Лафайет нашел способ воплотить в жизнь раздиравшую его мечту. Эти ошметки счищенной с ног Чиччо кожи на дне бака были для него лишь некой абстрактной идеей, что могла выступить локомотивом, передающим импульс мышцам для сокращений, помогающим вычислить логарифм для быстрого продвижения вперед, но старик твердил: «Это ноги, это ноги».

12

Недавно проложенная новая, добротная, на четыре полосы, уже побелевших от соли, скоростная дорога на Аштабулу сократила путь до фермы с двух часов до часа. Она вела их вдоль берега озера, мимо заводских и портовых городов, окутанных сизой дымкой, а не южнее, как старая, через кукурузные поля и свинофермы. Пикап несся вперед, впуская холодный воздух в вентиляционные отверстия, он пробирался по нагретой фольге радиатора под приборной панелью и вырывался наружу над ботинками обоих мужчин, наполняя кабину приятным теплом. Тот, что моложе, Энцо, вел автомобиль, он походил на отца формой головы с приплюснутой макушкой, и складками у мясистых губ, и руками, большими, со слишком грубой кожей, чтобы росли волосы. Отличие же было в том, что взгляд его отца был обращен вперед и ногти на руках выглядели аккуратнее.

Старик радовался каждой возможности прокатиться в пикапе. Он обожал машину, в свободное время присматривал за ней, оберегая от проходящих мимо подъездной дороги ребятишек. К кузову он прикасался только руками в перчатках. Это была самая большая ценность, которой когда-либо владела его семья. По его словам, вибрация дна автомобиля сделала для его ног больше, чем все предшествующие лично изобретенные методы терапии.

Наступило 23 декабря. На это Рождество опять предстояло работать, но Энцо это даже радовало. Мальчик уже неделю был на ферме, обрезал лозу. Патриция сама прикатила на своей развалюхе в город и забрала его в последний день занятий. Но на ферме оставалось еще много срочных дел. Необходимо было восстанавливать опоры, гниющие деревяшки надо заменить до того, как земля замерзнет.

Автомобиль без остановки миновал Перри, что в Пенсильвании, Франческо Маццоне был занят поеданием яблок, которые сравнивал с теми, что давали в сухом пайке в конце войны, это открыло ему более широкую тему дефицита военного времени, а следом и военных потерь. Энцо всячески старался уклониться от этого разговора. Но старик, однажды ступив на эту дорогу, всегда проходил ее до самого конца, как не раз уже делал это с попутчиками в автобусах, кораблях и поездах. Он легко шел на контакт и ничего не скрывал.

Энцо знал – в одном из писем рассказывалось об этом, – что из-за наступления союзников и обстрелов Неаполя и ближайших поселений все гражданское население его родной деревни покинуло дома и четыре месяца провело в пещерах в горах. Немецкие оккупанты поняли, что на позиции им не удержаться, установили мины-ловушки на дверных ручках, утюгах, туалетах, выключателях, обуви, в огородах и на мансардных дверях, на трупах, птичьих клетках и шкатулках с драгоценностями, надеясь замедлить продвижение союзников. Часовня, где был конфирмован Энцо, взорвалась уже после прибытия союзников – туда пробрался мальчишка, чтобы позвонить в колокола. В письме, отправленном в начале 1945-го, было упомянуто лишь самое важное и самое личное. В нем обращались к получателю письма, продиктовано оно, как и все остальные, было сестре Энцо Джулии, записавшей его на выцветшей голубоватой бумаге, оставшейся от первых годов правления фашистов. Энцо хорошо помнил такие листки; такой дала ему учительница в школе, а он где-то его оставил. «Будем очень признательны, – пробежал он глазами выведенные почерком сестры буквы, – если Вы, любезный получатель письма, будете так добры передать его Маццоне Винченцо, если такой человек Вам известен». Энцо помнил каждое слово, хотя прочитал письмо лишь раз и сразу выбросил в мусорное ведро.

– Всю зиму мы питались грецкими орехами, – говорил старик. – Ничего не было, кроме орехов. Твой племянник Филиппо, которого ты никогда не видел, украл из немецкого военного магазина около десяти бушелей этих орехов. Его нашли и казнили, выстрелили вот сюда, в позвоночник. Но, понимаешь ли, выяснить, где он их спрятал, им не удалось. Нас было шестеро. Твоя мать, Грегорио, твоя сестра, ее муж, ее дочь и я. Филиппо, сын Джулии, был седьмым. Мы страшно мерзли, у нас был ужасный кашель. К тому же сначала нас было семеро, а потом шестеро. Мы сидели в этой пещере, прямо как дикари, грязные, не представлявшие, чем себя занять. Скука хуже страха. От входа была видна апельсиновая роща Джузеппины Фиорентина, но мы знали, что на деревьях установлены бомбы, а в траве – мины. И мы наблюдали, как плоды наливаются соком, потом сохнут и падают на землю. А мы ели только грецкие орехи. Только после войны мы узнали, что сама Джузеппина убедила всех, что роща заминирована, чтобы никто не воровал ее драгоценные мандарины и клементины. Не думаю, что немцы вообще о ней знали. Так вот, она всем рассказала, а потом отправилась домой спасать свою музыкальную шкатулку, а после ее нашли в собственной спальне с оторванными руками. Именно сундуки, где хранились всякие ценные вещи, были первым местом, где устанавливали мины-ловушки. Они начали это делать, когда мы еще не покинули дома. Сначала на шкатулках с драгоценностями, музыкальных шкатулках и в шкафах. Так вот, потом наступил март, с ним сезон дикой спаржи. Один австралиец, служивший в войсках союзников, избавил наш дом от мин. Их было пять, я уверен, ты помнишь. Мы очень скудно питались. Однажды твоя мать каким-то чудом раздобыла чашку сливок. Ты не поверишь, как мы были счастливы этой чашке сливок, предвкушали настоящий пир. Американцы дали нам пасту, ужасного качества, но все же, и твоя мама отправилась утром собирать дикую спаржу, чтобы приготовить вкусное блюдо. Это место, где ее нашли, должны были уже разминировать – но, как оказалось, не до конца.

Помню, как она пришла домой со сливками в алюминиевой банке и по-настоящему плакала от счастья, она и была счастлива. Мы поставили банку в кладовку, где было прохладнее. Мы так ждали, хотели устроить праздник, у меня были две сигареты. Не помню, откуда они у меня появились. И мы курили, передавая друг другу, это было так романтично, и вторую выкурили так же. И потом она ушла. Теперь я много курю. Так получилось. Эти американские сигареты мне очень нравятся. Закрой на минутку окно, я прикурю.

Энцо поднял створку окна, и старик чиркнул спичкой.

– А потом я увидел у двери американского солдата. Кто-то рассказал ему, как найти наш дом. Я раньше не видел американца так близко, думал, он будет намного выше. Я не понимал, что он говорит, но тогда уже перевалило за полдень, твоей матери не было уже довольно долго, и я всем своим нутром понимал: что-то случилось. Я отправился в спальню, чтобы надеть хорошие ботинки. Потом пошел за американцем. Он привел меня в маленькую комнатку в здании школы. Там было много американцев, они пили такой же жидкий кофе, что у тебя, и красили столы и стулья зеленой краской. От паров краски у меня закружилась голова, впрочем, может, мне уже было не по себе. Должно быть, они знали, кто я, потому что разом все замолкли, когда я вошел. Один из солдат говорил немного на калабрийском диалекте. Я понял из его слов достаточно, чтобы представить, что увижу. Они повели меня по коридору.

– Меня возмутило, что они даже не протерли ей лицо. Я не мог поверить. Все лицо ее было в грязи. Они даже не прикрыли ее пледом или простыней. Одной ноги у нее не было. Всей ноги. Я оглядел помещение, но ее не нашел. Было так ужасно, будто меня самого лишили ноги. Американец из Калабрии предложил мне сигарету, а я попросил принести воды и полотенце, умыть лицо, а он сунул мне сигарету. Я отчетливо повторил, попросил дать воды и полотенце, и он развернулся и вышел. Я сел и стал ждать, когда он вернется. Заглянул под стол, искал ногу, но ее, конечно, там не было. Солдат вернулся примерно через полчаса с чашкой чая. Тогда я встал и пошел домой. Взял, что мне нужно, и вернулся в школу.

Когда они прибыли на ферму, Франческо Маццоне ответил на вопрос, мучивший Энцо двадцать лет кряду: почему нельзя было выращивать винный сорт винограда в Аштабуле? Земля слишком хорошая. Даже в декабре еще не увяли летние растения, верхний слой почвы был очень темным и богатым. Старик предположил, что у них часто идут дожди, – так и было. Растениям едва ли приходилось бороться за выживание и сбрасывать часть ненужной листвы, для этого необходима песчаная, гравийная почва и мало осадков. Растения должны ощущать угрозу вымирания, чтобы бросить все силы на вызревание плодов. Никакая обрезка не изменит почву, виноград с мало-мальски приличным вкусом не вырастет, если не страдал корень. Он предположил, что здесь можно выращивать столовые сорта.

Он с интересом слушал рассказ Патриции о том, сколько вредителей ежегодно поражают урожай, и о затратах на опрыскивание, которое приходится проводить.

Напряжение из-за огромного размера грудей искривило ее спину, шея изогнулась, как тонкий стебель, удерживающий крупный цветок, но шаг все еще был широким и быстрым. Седые косы перевязаны прядями собственных волос, убраны наверх под капор. Она носила черное вдовье платье, хотя не знала, что случилось с Умберто, о котором теперь упоминала лишь в той степени родства, в которой он состоял с тем, к кому она обращалась: «твой тесть», «твой дедушка», а порой и «наш старый знакомый». О Кармелине и Тони она не упоминала вовсе.

В канун Рождества заснежило, мальчик спал на раскладушке в кухне, а мужчины – на соломенных матрасах на полу гостиной у камина. Энцо за всю ночь так и не провалился в сон ни на минуту; солома колола тело через ночную рубашку, храп отца донимал не меньше, чем его рассказы о прошлом. Впрочем, в доме свекрови он редко спал всю ночь, хотя обычно его тревожила тишина.

В конце концов он выбрался из дома, сунув ноги в резиновые сапоги и накинув пальто из шерсти мериноса, которое хранил на ферме. Элегантная вещь, хоть и поношенная, некогда принадлежавшая супругу миссис Марини, а он превратил его в тряпочку, об которую кролики Патрисии в гневе точили зубы.

Воздух был неподвижным и почти теплым, крупные снежинки плавно перемещались сверху вниз, будто скользили по поверхности, стараясь остаться незамеченными, хотя на земле из них образовался слой, доходящий ему до колен. Он зачерпнул их ладонью, стал есть и сразу ощутил, как охладился поток в венах.

Утром Рождества обменялись подарками: апельсины, грейпфруты, сыр. Из тусклой пряжи, купленной на распродаже за пять центов, Патриция связала крючком для Чиччо плед. После завтрака они все оделись и вышли на улицу. Патриция вела трактор, еле тащившийся по снегу, Энцо и мальчик стояли в прицепе и каждый, замахнувшись кувалдой, обрушивал ее на вершину столба. Старик шел за ними по одной колее, любуясь снегом, который никогда не видел в таком количестве.

Припорошенный снегом виноградник был похож на лист бумаги с одним повторяющимся словом; будто его печатали на машинке, но лента подсохла, и буквы, так хорошо читаемые вначале, были в конце едва различимы.

Что это было за слово? Скучающей, эксцентричной личности Чиччо Маццоне заснеженный виноградник напоминал о чистом листе, и о подвоях, и о столбах – все они походили на одинаковые буквы, повторяемые бесконечно. Это слово псевдолатинское, американское изобретение, которому предполагалось звучать, словно слетело оно с уст знатного римлянина, хотя на самом деле произнес его лоцман речного судна из Западной Вирджинии или странствующий проповедник; слово имело значение «сбежать» или «скрыться», но он бы предпочел не произносить его, с вашего позволения, пока не покинет это проклятое место.

Отец Чиччо наблюдал за мальчиком с глубоким удовлетворением: как огромная головка молотка плывет за парнишкой, как сгибается спина Чиччо и как, замахнувшись, он протаскивает ее в воздухе у себя над головой. Если на чистой странице разума Энцо и повторялось какое-то слово, незваное, неотступное, то это было не «паршивец» – теперь, десять лет спустя, больше нет – и не «Кармелина», как ни прискорбно это осознавать, это тоже остыло в его душе; но «спать».

«Спать», – твердили опорные столбы после каждого удара, а он бил и вдыхал серный запах дизельного топлива, сорвал с одной лианы замерзший побег и пожевал.

Через две ночи Энцо с отцом поедут в город, Чиччо останется на ферме. Поезд старика до Нью-Йорка отправлялся ранним утром следующего дня, и Энцо с любовью и надеждой думал о мягких пружинах матраса на своей кровати.

После рождественского снегопада дороги расчистили, но теперь снова шел снег. Вскоре после того, как мужчины выехали с фермы, снег перешел в дождь. Полотно шоссе казалось черным и блестело в свете фар. Маловероятно, что после завтрашнего расставания Энцо еще раз встретится с Франческо Маццоне.

Дворники метались как сумасшедшие. Энцо видел дорогу не так отчетливо, как сам дождь – светящиеся атомы, возникающие из мрака в обозримом пространстве в отдалении, застывали там на доли секунды и потом смывались миллионами подобных, заставляя сливаться с ними.

– А теперь по поводу мальчика я должен кое-что объяснить, – начал он и повернулся.

Поза его отца, как всегда, была застывшей, крупные руки прижаты к ребрам. Усталые глаза закрыты, голова во сне упала на грудь.

Энцо с трудом различал белую полосу по обочине дороги, вдоль нее и ехал.

Он оставил старый бьюик у тротуара, поднялся по лестнице. Носки промокли насквозь еще до ланча. Он никогда не должен забывать, что вошел в квартиру – через гостиную прямо в спальню, – открыл ящик комода, сменил носки. Только потом, вернувшись в гостиную, он увидел ее на полу за журнальным столиком, голова лежала на оттоманке. Вероятно, когда она падала, платье каким-то образом задралось сзади, и выяснилось, что по каким-то причинам сегодня она не надела белья. И как-то вышло, что она, падая, ударилась так, что теперь истекала кровью и была без сознания. Он отнес ее в ванную, ее маленькие ножки были вялыми и скользкими, он положил ее в ванну, согнув их, чтобы поместились ступни. Поднялся сам, оглядел комнату, но для чего? Поискал расческу с неизменным беспорядочным пучком ее волос и не нашел. Бросился в кухню, поискал глазами, но что? Тряпку. Он был совершенно потерян и в полном недоумении относительно того, что произошло. Увидел стакан, единственный, странно, один стакан в сушке у раковины. Не в правилах Лины было сушить так стаканы; она вытирала их и ставила на место в шкаф. Он налил в стакан воды из-под крана и выпил.

Он так устал.

Что-то теплое и снимающее боль наполняло мозг. Эффект оцепенения, химическая реакция, дарующая облегчение, что следует за сексуальной разрядкой, это повергало его в состояние глубочайшего сна в первые годы брака. Сон будто в тысячу лет.

Прошли девять лет.

Он вернулся домой с работы. Сколько раз он так возвращался домой с работы? Велел мальчику наполнить для него ванну. Спросил, где его мать, мальчик сказал, что не знает.

На краю поля зрения Энцо дернулась голова отца.

– Мой бог, проснись! – воскликнул старик. Энцо поискал глазами белую полосу справа и нашел. Но только две полосы и обе желтые. Он ехал не по той полосе.

Бриллиантон.

Встань, я тебя выпорю.

Ad astra per aspera.

Импульс? Импульс – это легко.

Импульс на лишенной трения поверхности равен массе тела, помноженной на скорость. Он тормозил, но автомобиль продолжал нестись вперед. С каждой микросекундой фары напротив становились все ярче. Колесо вертелось, пикап летел прямо вперед, не отклоняясь от дороги, столкнулся с автомобилем напротив лоб в лоб, издавая звон битого стекла и лязг металла.

Сон.

В горку, под горку. Он моет, ты вытираешь. Жуй и не чавкай. Выключай свет, когда выходишь из комнаты.

Мне было одиннадцать. Был у меня дядя по имени Грегорио, который брал меня у отца на время сбора урожая, дядю я любил больше, чем кого-либо. Он ушел воевать с Турцией и вернулся с набором красочных открыток с изображением городов севера – по одной каждому из нас. Но для меня был еще один, тайный подарок – серебряная сабля турка, убитого им в Ливии, самое ценное, что у меня было. Я хранил ее в яме под мушмулой в деревянном ящике.

Сегодня мы вдвоем возвращались домой. Ушли мы еще до рассвета, жать пшеницу. Косы мы оставили в хижине у поля. Мы были босыми. Даже сейчас, в сумерках, жара стояла невероятная. Мы были голодными, мучились от жажды, но наконец добрались до последнего пригорка, и вдали показалась колокольня. Потом мы спускались с последнего пригорка все быстрее и быстрее.

И вскоре уже бежали. Камни впивались в ступни, но не потому, что мы бежали. Внизу начиналась широкая дорога, и мы бежали по ней плечо к плечу. Быстрее было просто невозможно. Но мне удалось.

Я оторвался и понесся, вдыхая пыль. Я был молод и скор. Я один вырвался вперед. Ноги мои уверенно несли меня, легкие, почти невесомые. И земля сдалась, отпустила меня.

13

Миссис Марини с Патрицией приехали в канун Рождества на вокзал встретить Лину. Они прошли через Центральную площадь к башне Эри, поднялись на лифте на второй подземный уровень, с клочками туалетной бумаги и леденцами на бетонной поверхности. На платформе, куда ни глянь, толпились цветные всех возрастов и оттенков темной кожи, что вызвало у обеих тревожное стремление бежать без оглядки. Семафоры на путях зажглись зеленым, и прибыл локомотив из Янгстауна с вагонами для перевозки животных, заполненных, кажется, лишь кровавыми разодранными тушами. Вскоре подошел еще один поезд из Балтимора, и на площадке появилась пожилая цыганка, придерживавшая шляпу на голове. Поняв, что здесь ей не выйти, поспешила обратно в вагон, через минуту возникла у другой двери и, вытаращив глаза, стала оглядывать толпу, время от времени теребя шляпу, будто желая удостовериться, что она все еще на месте. И вот уже ей машет женщина ее же возраста, бросается к ней и берет из рук чемодан. Высокая белая женщина в голубом пальто с норковым воротником, закусив губу, неотрывно смотрит в журнал о кино, на тыльной стороне которого актер из вестернов, ухмыляясь в усы, давал понять, что Lucky ароматнее. Кто-то пытался продать им плитку шоколада. Из мусорного бака торчал начищенный мужской ботинок вполне приличного вида.

В этот же день чуть ранее миссис Марини заплатила гробовщику и по дороге домой купила себе у Рокко датской сдобы. Зайдя домой, она не сняла теплые панталоны, но сменила парик на вязаную шапочку. Она не могла вспомнить, когда озноб мучил ее так долго и не отступал ни перед одним способом избавления от него. Она заставила себя закутаться в шаль, хотя ненавидела шали. Потребность накинуть платок означает, что пора приводить в порядок документы и не прятать мелкие купюры наличных, чтобы наследникам не пришлось долго их искать. Она выпила половину галлона только вскипяченной воды с дымком, добавив лимон, но организм выпустил ее слишком быстро, чтобы она успела сделать свое дело.

Поверх шали укуталась в плед. (Позор; кабала.) Решила размяться и согреться, прошагала из кухни в гостиную, в спальню, в гостиную, в кладовую, вверх по лестнице, вниз по лестнице, еще ниже в подвал, подбросить угля в печь. Обратно наверх. (Ах, ее бедро! Сколько страданий!) Лицо ее стало серым, пальцы посинели. Она была полна решимости не позволить определенной группе людей увидеть ее такой.

Она поставила стул над решеткой в полу кухни. Открыла лежащий на комоде словарь. Липкой лентой приклеила кроссворд к разделочной доске и положила на колени. Взяла карандаш. Часы показывали 10:17. Она дала себе двадцать минут.

Думай быстро. Просмотри внимательно заглавные буквы на поле – это подсказки, указывающие на один верный ответ. Столица Йемена. Собака Худого человека. Иосиф из Гори. Теперь напрягись: Сана, Аста, Сталин – или ты что-то упустила.

Наступил волшебный момент, чувственный экстаз на цифре четырнадцать по горизонтали: шесть букв, вторая с конца «н», подсказка – «ахинея».

Она, обнаженная, стоит у дерева и пытается сорвать сливу.

Трескотня.

У нее проблема с тринадцать по вертикали: десять букв – «проступающие детали». В середине «нти». Последняя буква «о». Что же это? Кажется, начинается с «пе»? Может, это пентименто? Сверилась со словарем. Она и не представляла, что слово считается английским.

Заполнив последние клеточки за две минуты до конца срока, который отвела себе на разгадывание кроссворда, ощутила привычный восторг триумфатора. Она выиграла у составителя. Однако почти мгновенно восторг сменился пустотой. Она часто испытывала подобное, когда дело было завершено. Картинка выцвела и явила миру то, что скрывалось под ней. Кроссворд померк, и из-под него появились мелкие ежедневные дела. Ни одно из них не будет способствовать румянцу на лице.

Ей нужен план.

И он сложился сам собой.

Она как следует себя пропарит. Оставила головной убор на одной из гипсовых голов в туалете внизу. Прихватила детективный роман и погрузилась в ванну. Каждые десять минут добавляла воду, сливая понемногу, прочитала книгу от корки до корки, ногти больших пальцев, казалось, отделились от тела. Пот застилал глаза.

Она бросила книгу на сиденье унитаза и встала, опираясь на поручни, которые, несмотря на ее протесты, Винченцо закрепил на выложенной плиткой стене. Микроскопические слесари-ремонтники проникли в ее ногу, размяли вертлужную впадину и головку бедренной кости, отполировали ее до блеска и покрыли слоем вазелина. Она была способна пробежать марафон, но у нее были более неотложные дела. Наручные часы тут же, на сиденье унитаза, показывали 15:03. Она вытерла полотенцем зеркало и оглядела свою лысую, мокрую голову. Победа над холодом была абсолютной. На ее ладонях можно было поджарить яйцо, но у нее были другие задачи.

Она растерла тело. Надо двигаться дальше. Патриция и Чиччо появятся в любую минуту, чтобы вместе ехать на вокзал.

Она прикрепила черный парик к нескольким прядям сохранившихся волос – экстравагантная, пышная, высокая прическа. Надевая серьги, испытала толику возможного сожаления, что из-за того что столько лет тяжесть металла оттягивала мочки, теперь в них были не дырочки-точки, а прорези. Знай она раньше, что проживет так долго, отложила бы прокалывание ушей до пятидесяти лет. С другой стороны, если бы она затянула с этим, у Нико не было бы повода купить ей эти великолепные серьги.

Замечательно. Голова в порядке, пристегнуты серо-бежевые чулки из искусственного шелка, воротник достаточно высок. Изображение в зеркале показало зубы. На краю разума вспыхнула искра – это идея, пока далекая и неясная, но она летела прямо на нее, как стрела во сне. Идея отвратительная, но она не виновата в ее появлении, она прилетела извне. Не она это придумала, она сама в ней появилась; теперь нельзя не признать, что это абсолютно верно. И смысл идеи был в том, чтобы пережить их всех.

Сумочка ее была черной, платье, естественно, черным – все ее платья были черными. Извлеченные из шкафа мюли с открытым мысом были тоже черными – теперь она не восприимчива к холоду и хочет выглядеть немного легкомысленно и царственно одновременно, эдакой королевой преисподней. Она не выходила из дома в наряде другого цвета с 1915 года. Лину, свою маленькую девочку, свою кроткую овечку, она не видела с 1946-го. Макияж она сделала особенно выразительным. Щекам придала легкомысленности. Целью ее не было выглядеть хорошо. Не было в стремлении примитивного тщеславия. Она хотела выглядеть грозно. Глядя в зеркало, примерила выражение лица, с которым встретит Лину на платформе. Для пущего эффекта лучше скрестить руки на груди или упереть в бока? Убедилась, что ухмылка впечатляет меньше, чем поджатые губы и расширенные ноздри. Не показывай зубы, пока не дойдешь до желания уничтожить.

Лина была повинна во многих смыслах, перечисление их требовало времени, что, впрочем, ее не остановило. Она исчезла, и очень долго не подавала никакой весточки. После чего раз в два года приходило сообщение о благополучной жизни у космически далеких западных границ, которую позволяет вести работа на кухне в школе, все они отправлялись, как выяснилось, из Питтсбурга. Существовала вполне разумная, если и бездоказательная, гипотеза, что Энцо и его отец смертельно устали на ферме, оба могли уснуть, пусть и на секунду, чего никогда бы не случилось, будь с ними в автомобиле Лина. Она следила бы за Энцо или сама повела машину, она никогда не предавалась процессу с беспечностью и задрав нос. Не было никакого смысла оставлять мальчика без матери. Был муж, сказавший: «И в богатстве, и в бедности». Была мать, которую предали уже все, кто мог. В машине, с которой они столкнулись, тоже был человек, и он тоже погиб. А Лина бы разговаривала с Энцо, не дала бы ему заснуть или поехала бы сама. Не было смысла ни в чем: ни в письме, ни в телефонном звонке, ни в отъезде. По личному мнению миссис Марини, никакого смысла не было, лишь решение, принятое и приведенное в действие одним – необдуманным – махом. Была Констанца Марини. Было: «А что с ней?» Было: «Я отдавала тебе свое сердце ежедневно в течение тридцати лет». Было: «Даже проходя мимо дохлой собаки на улице, вы отдаете ей дань, оглядываясь назад». Было: «Я изгнала тебя из своих мыслей. Я не произносила имени твоего».

Она приберегала самое суровое наказание за грехи других, в которых считала повинной себя, но это был не тот случай. Ей не были интересны смягчающие обстоятельства, или христианская психология, или ничтожная толерантность. С большим желанием она вонзила бы кол в сердце Лины. Господь желал, чтобы возмездие свершилось в строго определенное время. И расплата должна произойти здесь, дома.

Она выщипывала брови у зеркала, когда появились Патриция и мальчик. Чиччо прошел и сел на кровать, всем лицом выражая любопытство по поводу ее занятия.

– Ты знаешь, я без этого и шага ступить не могу, – сказала она.

– Что я могу знать о косметологии.

– Ты притащил снег на мои ковры?

В зеркале она увидела, как он приподнял ноги в носках для ее одобрения.

– Вы заболели? Вам плохо? – спросил он.

– Нет, – ответила она.

– А выглядите больной. Простите мне эти слова.

Вошла Патриция, шаркая и позвякивая ключами. Опухшее лицо ее было в пятнах. Миссис Марини обозрела в зеркало лицо Чиччо, показавшееся ей загадочной маской с персиковым румянцем, говорившей о здоровье и благополучии. Он поднялся и вышел. Патриция искоса взглянула на хозяйку дома, по-прежнему выражавшую недовольство бровями. Из другой части дома доносились звуки открываемого и закрываемого Чикко холодильника.

– Ты голодный? – выкрикнула Патриция в дверной проем.

– Нет, – крикнул он в ответ.

– Значит, решил поиграть с дверцей моего холодильника? – вмешалась миссис Марини.

– Да.

– Нравится звук? Как она щелкает?

– Да уж, – слабо отозвался он.

Таким был его голос перед походом в церковь, возвращением домой, где его неминуемо ждал список дел, оставленный отцом, и перед занятиями по чистописанию, которые она проводила с ним после обеда. Это был его способ просить оставить его в покое.

Она перевела взгляд на Патрицию и улыбнулась игриво.

– Не начинайте, Констанца, – прошипела та. – Будьте добры.

– Я добра, – прошептала она с ухмылкой. – Очень, очень, очень добра. Как считаешь, я хорошо выгляжу?

Если вдуматься, реализация ее плана прошла бы более гладко, останься Чиччо дома. Жаль, что Патриция настояла на том, чтобы сесть за руль. Она хотела, чтобы место заняла Лина.

– Пусть он останется здесь, – сказала она.

– Он поедет, – сказала Патриция. – Он хочет поехать.

– Нам придется всем уместиться в салоне машины, будет жарко и совершенно дискомфортно.

– Ему нравятся поезда, – настаивала Патриция.

– Мы будем все зажаты, будем думать только – сможешь ты переключить передачу или нет.

– Когда он был маленьким, у него был игрушечный паровоз, он возил его по дивану, по дорожке у автомобиля и гудел, как он. Помните? На нем была полосатая шапочка, которую я связала.

– Это была легковая машина. Седан.

– Я куплю ему арахис, он так его любит.

Миссис Марини и мальчик были схожи по темпераменту. У нее, как и у него, было обостренное чувство справедливости. Она щелкала прищепкой; он хлопал дверцей холодильника – пустая трата охладителя, которую она не позволила бы никому другому. Связь их установилась еще до его рождения и брала начало в откровениях, которые по роду деятельности она научилась хоронить в глубоких пещерах, так далеко, что извлечь их уже невозможно.

(Откровением стали события, приведшие к тому, что Лина забеременела мальчиком; однако конкретных причин, по которым Лина отказалась избавляться от плода, пока он был еще совсем мал, не было. И миссис Марини, и Энцо это казалось единственным, не вызывающим возражений выходом. Если бы Лина застыдилась и убежала тогда, никто и не ждал бы от нее никаких объяснений. Вместо этого казалось, будто она ждала, чтобы исчезнуть до той поры, пока никто не сможет приписать ей иных мотивов, кроме эгоизма в наивысшей степени.

– Ах, Коко, – сказал бойкий призрак, притворявшийся ее мужем, – рыбак рыбака видит издалека.

– Не хочешь для разнообразия сказать мне что-то приятное? – воскликнула она. – Неужели ты никогда меня не поймешь? Кармелина должна была стать моей наследницей. Она сама вычеркнула себя из моего завещания. Из прихоти. Какой абсурд.)

– Если бы у тебя была машина, в которой могли одновременно поместиться четыре человека, – сказала миссис Марини, – я бы смирилась и не придиралась. Но у тебя пикап.

– Я съем один банан, – прокричал мальчик из кухни.

Патриция заговорила тише:

– Я надеюсь, что вы поведете себя достойно.

– В ящике внизу есть мортаделла, – выкрикнула в ответ миссис Марини.

– Оставьте метание тухлых яиц хотя бы на месяц. Проявите ко мне милость.

– Не найду хлеб, – сказал он.

– Месяц? – сказала миссис Марини. – Да через месяц она будет охотиться на тюленей в Норвегии.

Поезд тащился на север, от закопченных островков леса в районе Питтсбурга спускался на знакомую равнину, к Эри, Пенсильвания, где женщине предстояло пересесть на другой поезд и преодолеть еще два с половиной часа пути на запад по территории штата Огайо.

Она спросила бледного, словно мертвец, молодого мужчину, читавшего Книгу Мормона, не найдется ли у него сигареты, но у него не было. Она поковыляла в следующий вагон, оглядывая сиденья в поисках лица с не соответствующими возрасту признаками старения. Пассажиры переводили на нее взгляд и опять отворачивались. Наконец рядовой армии США дал ей «Честерфилд», но заявил, что у него нет спичек.

Ее муж, с которым она разлучилась, ненавидел «Честерфилд». Даже с невежливой пренебрежительностью выходил из комнаты, где курили «Честерфилд». Ей дала прикурить девушка за стойкой в вагоне-ресторане. Сам ресторан не работал. До Эри оставалось несколько миль. В вагоне были только они вдвоем. Девушке лет двадцать пять, на голове красовался золотой тюрбан, полосы ткани были замотаны так, что напоминали французский круассан. Она выкатила из-под прилавка ведро и нажала ногой на рычаг, фиксируя его на месте.

– Миссис, у вас нет носового платка? – Она вздохнула.

Женщина сидела за столиком у окна и отрицательно покачала головой.

Девушка вытянула из кармана платок с вышивкой в уголке, явно сделанной вручную, и помахала в воздухе.

– Чистый, только утром погладила, – сказала она. – Можете оставить себе.

– Спасибо, – поблагодарила женщина, вытерла глаза и нос, готовясь к тому, чтобы ее настойчиво жалели, а потом и вовсе благоговели.

Но девушка принялась мыть пол.

Позже на станции в Эри девушка вновь подошла к ней и спросила, есть ли у нее свободное время? Женщина ответила, что да, два часа.

Девушка сунула сжатые кулаки в карманы и выдохнула, не разжимая зубов. Тюрбан чуть съехал в сторону. Они принялись разглядывать расписание с указанием прибытия и отправления, номерами путей и пунктами назначения.

Не отводя глаз, девушка чуть склонила голову набок и спросила:

– Миссис, разве вы не знаете, что надели платье задом наперед?

Он открыл холодильник. Закрыл холодильник. Он был один в доме пожилой женщины. И прислушивался к звукам, когда а) тянул за ручку, защелка исчезала; б) сдвигал уплотнитель на двери для герметичности; в) отпускал ручку, защелка появлялась; г) снова толкал ручку, защелка исчезала; д) не желая больше видеть, что внутри, толкал дверцу, заставляя выскакивать защелку и соприкасаться полоски уплотнителя.

Позволил раскрыться уму. Позволил ему думать, о чем пожелает. Затем пронзил звуком захлопывающейся дверцы холодильника. Он пытался синхронизировать звуки с тиканьем часов. Наблюдал, как ум сосредоточивается на этих звуках: щелчок, еще щелчок, пока остальные мысли станут неслышными.

На самом деле метод работал плохо. Обычный способ устранить внутренний шум не помог. Чиччо так много времени потратил на работу со своей головой, что у него оставалось лишь два часа.

Он взял трубку телефона миссис Марини и позвонил Рикки.

Вскоре они уже катили вниз по Чагрин, Рикки рулил, а Чиччо сидел на багажнике, расставив ноги для равновесия. Снова пошел снег – большие хлопья падали на дорогу.

– Ты все это время был на ферме? – сказал Рикки.

– Я же тебе говорил, осел.

Они оставили велосипед на подъездной дороге и вошли в дом Чиччо с черного хода.

– Снимай обувь, – сказал Чиччо.

Они разулись.

– И знай, ты будешь обо всем молчать, понял?

– Да, ладно.

– Я серьезно, – повторил он, хотя Рикки можно доверять.

– Да, говорю же.

– Поезд прибывает в 17:47. Допустим, они будут здесь уже в 18:15. У меня девяносто две минуты на то, чтобы все здесь убрать.

Кондуктор выкрикнул: «Станционная башня Эри», и женщина сошла с поезда. Она сразу увидела на расстоянии примерно в пятьдесят футов двух старушек в черном, обе бросились к ней, обе изо всех сил старались двигаться быстро. Она повернула голову влево. Сделала вид, что пытается разглядеть лица там, где их нет, притворялась секунд пять, будто не слышит, как одна из них зовет ее по имени, позволила себе еще пару секунд оставаться инкогнито.

Отстраниться от страха быть названной по имени прилюдно.

Она стояла в прежней позе, пока было возможно делать вид, что она их не слышит. И еще секунду. Велик был страх перед теми, кто знал ее лицо. И потом она сдалась этим лицам.

Вот и она. Волосы другие, блеклые. Ты этого ожидала. Милосердию надо противостоять любой ценой. Держать лицо. Вот так. Зафиксируй челюсть, как репетировала. Не поднимай брови – появятся морщины. Вперед! Не позволяй Патриции тебя обогнать. Нет, волосы, конечно, не выгорели (теперь можно разглядеть лучше); в них просто много седины.

Держи лицо.

Вот и она.

Вот и она.

Она очень худая. В канун Рождества, когда валит снег и холод пронзает до костей, она стоит без пальто, без шапки и даже без теплых наушников. Она в платье, которое не просто плохо сидит на ней, а висит, оно чудовищное, желтое в синюю полоску, к тому же не глаженное. Двойной узел на шнурках, как ты ее учила. Кожа лица по цвету напоминает нательное белье, которому требуется отбеливание. Кожа на шее сморщилась и походила на спущенный до щиколотки гольф. Следы угрызений совести не уловить ни по глазам, ни по губам или позе.

И вот вы стоите лицом к лицу. Ты держишь ее руки. Чувствительность, ее нельзя отрицать, она разрастается, как дурная опухоль, хочется полоснуть по телу и вырезать ее.

Ты изо всех сил пытаешься оставаться решительной. Изо всех сил пытаешься держать на первом плане воспоминания и обиды, ею причинные, и вот она рядом, и ты забываешь обо всем, остается только: ты – это я. И у меня есть лицо, видишь? Но обо мне забыли.

Было одно.

Было одно большое нечто, частью которого она была. Но теперь оно распалось на мелкие фрагменты, объединялось с грохотом на время, потом опять разваливалось.

Всякий раз после объединения одна маленькая частичка норовила увернуться и вырваться.

Что стало с этой частичкой? Она бесцельно перемещалась в пространстве, так и не выбрав определенную траекторию движения.

Что стало с ее несчастным отцом?

Никто о нем ничего не слышал.

Что стало с ней?

Женщина так много раз воспроизводила в памяти моменты из прошлого, что теперь невозможно было отличить представляемую картину от истинного изначального изображения. Представьте дом, который сотни тысяч раз перекрашивали, под сотней тысяч слоев дерево уже сгнило; но дом все же стоит, держится лишь благодаря краске. Возможно, изначальный момент уже не имел значения. Возможно, он был тривиальным с самого начала, но переписываемая для себя, изменяемая десятилетиями сцена натренировала мысль в работе над основной ее тайной.

В одной из таких сцен она стояла на утоптанной, грязной земле двора под веревкой для белья с прищепкой в зубах и переброшенной через руку мокрой майкой отца, когда киномеханик, прокручивающий фильм ее жизни, решил сменить бобину. Проекторов было два, другой стоял наготове, ожидая нужного момента, перемещение было плавным, но она заметила. Она оказалась в точной копии своего двора, но понимала, что находится не в нем. Иное скрывалось под тем, что воспринимало зрение, слух, обоняние, что имели в виду люди, говоря, что корзина с бельем «вон там», какое значение придавали слову «там», – все было другим.

За деревообрабатывающей мастерской миссионерской школы, где она работала два года назад, все напоминало Вайоминг, там пахло Вайомингом, но она знала, что находится не в Вайоминге, а в месте совсем недалеко от того, где стоит в настоящую минуту, – на платформе, в городе.

Люди имеют в виду разное, говоря «местоположение» или «место». Место включено в местоположение.

Настоящая сцена рисковала стать одной из таких из прошлого. Она проигрывалась слишком быстро, отчаянно хотелось замедлить действие. У нее был лишь один шанс стать свидетелем того, что происходило. Нет, не было и одного. Ей останется лишь то, что нарисует ее воображение.

Женщины спешно подошли, и Лина повернулась и посмотрела на них. Глаза матери были так глубоко спрятаны за отекшими веками, что возможность что-то разглядеть была минимальной. Глаза миссис Марини казались огромными за более толстыми стеклами новых очков, макияж щек, губ и глаз делал ее похожей на грустного клоуна. Губы ее дрожали. Лину поразило, какими обе женщины были старыми. Поразило, что она вообще их узнала, ведь сейчас они были совсем не похожи на себя прежних.

Говоря «она», «ты», «я», люди имеют в виду не только тело и лицо, но еще ее «я», твое «я», мое «я».

Она с уверенностью могла сказать, что они вели себя так же, как она: искали ее «я» под ее изменившейся внешностью, как и она их «я» за их постаревшими лицами.

– Ты чудовищно выглядишь, – сказала мама.

Миссис Марини взяла руку Лины в свои, потом ее лицо. Маленькие ноздри старухи раздувались; губы разомкнулись, являя серые зубы. Лина наблюдала, как глаза распахиваются все шире, не скрытое маской лицо стало свирепым. Старуха притянула голову Лины ближе. Может, она собирается укусить ее? Она уже ощущала кожей влажное дыхание женщины. Лина покосилась в сторону. Попыталась вырваться, но сильные руки вернули голову в то же положение, заставляя смотреть на лицо, у которого было «я» человека, брошенного ею.

14

Они ушли с платформы. По Центральной площади, украшенной светящимися рождественскими гирляндами в форме посоха и пластмассовыми ветками остролиста, прикрепленными к деревьям, прогуливалась внушительных размеров группа нарядно одетых негров. Шел снег. На площади стоял зеленовато-черный памятник – статуи солдат в натуральную величину в форме прошлого века, у некоторых в руках винтовки и факелы; другие будто рвутся куда-то вперед по рельсам. Фигура женщины на пьедестале возвышалась над солдатами, да и над всеми на площади, одна грудь ее была обнажена, в левой руке меч, другая в произвольном движении поднята вверх; в ладони ее скопилась горстка снега. В одном из углов площади установлен помост и закреплена вывеска над ним, слова на которой Лина не смогла разобрать в темноте сквозь пелену снегопада. Они свернули на Кошоктон-стрит, пройдя несколько кварталов по которой можно было попасть к озеру. Ветер норовил сбить с ног, снег теперь валил, будто со всех сторон.

Она была одета по-весеннему, но, несмотря на снег, совсем не мерзла. Облачность была беспросветной, небо – низким, подкрашенным оранжевым из-за городского освещения. На голове матери был полупрозрачный газовый платок, завязанный в русском стиле «бабушка». Миссис Марини – с непокрытой головой, если не считать высокого парика со снегом на самом пике прически. Лина чувствовала, как тает снег на плечах, снежинки застревали в ресницах. Она захлюпала носом. Они шагали вперед, используя стоящие у обочины авто, чтобы не потерять равновесие. На мгновение ветер стих, но для снега он не стал примером. Скоро она увидит мальчика.

Мама отвезла их на восток, за город, въехала на стоянку отделения ветеранов войн за рубежом, поставила автомобиль на нейтральную передачу и парковочный тормоз. Ожидая, пока проедет снегоуборочная машина, задала несколько общих вопросов о том, была ли поездка долгой и утомительной, теплее ли в Питтсбурге и не хочет ли она нанести на губы немного блеска.

Миссис Марини сидела между ними, молча посасывая зубы.

Меры инквизиции неотложны. Уже скоро. Лина относилась к этому как к преследователю во сне, от которого бежишь через густой лес. Ее освежуют и разделают; куски будут очищены от жира, нанизаны на вертел, изжарены и проглочены.

Она слышала шум потока крови, выброс которой произошел внутри черепной коробки, где-то за глазами. Она прижала ее лбом к окну, чтобы охладить.

Она смастерила сумку из лоскутков и резинки, чтобы сделать себе больно, и сейчас это все вываливается наружу.

Железяки снегоочистителя прогрохотали и стали удаляться, мама направила машину следом. Впереди были двадцать кварталов благостной церковной тишины.

Миссис Марини поджала ноги так, что колени были направлены в сторону Лины. Затем она свесила с поручня локоть и развернула к ней плечо. Потребовалось не меньше минуты, чтобы свыкнуться с таким положением тела. Патриция включила третью скорость. Ребром правой ладони миссис Марини постучала по приборной панели.

– Пришло время мне задать несколько вопросов, и ты на них ответишь, – сказала она.

– Хорошо, – произнесла Лина.

– Где твоя одежда?

– В кузове пикапа, в чемодане.

– Я имею в виду одежду, которую здравомыслящий человек наденет в холодную погоду, например рейтузы и теплые наушники.

– Мне жарко.

– Это от перемен в жизни.

– Нет, это происходит уже два дня.

– У тебя нет лихорадки? Дай, потрогаю лоб.

– Температура немного повышена.

– Когда ты последний раз причащалась?

– Лет пять назад. Может, шесть.

– А последняя исповедь?

– Шесть лет назад.

– Что ты делала в Саскачеване?

– Работала. В Вайоминге.

– Кем работала? Слухи ходили разные. Множество инсинуаций. Я слышала слова «лесоруб», «портовый грузчик» и «футбольный тренер». Хотелось бы узнать из первых уст, но, разумеется, кому-то было трудно взять трубку и позвонить.

– Я работала поваром в школе.

– Ты изменила мужу?

Короткая пауза, и:

– Нет.

– Как ты позволила себе покинуть дом в таком виде? Без теней для век, небольшого количества косметики, чтобы хотя бы скрыть дефекты.

– Меня это не волнует.

– И я тебя не волную? И…

– И то, что думают люди вокруг, тоже.

– Ты хоть знаешь, какого роста твой сын и какого цвета у него волосы?

– Нет. Но предполагаю, все еще коричневые.

– Верно. – Пауза. – А рост тебе не интересен? Но я отвечу: для мальчика его возраста он огромный. Ты так ни разу и не позвонила.

– У меня не было номера.

– Как долго ты прожила на земле вестернов? В Бойсе, Медисин-Хат или как там?

– Года четыре-пять. В Каспере, Вайоминг.

– Где ты все время работала в школьной столовой?

– Именно.

– В этой школе был административный кабинет с телефонным аппаратом?

– Был.

– И все же ты не попросила разрешения воспользоваться этим устройством, чтобы связаться с мужем, или матерью, или со мной, не пришла тебе мысль отправить открытку с номером телефона того места, по которому мы могли бы время от времени связываться с тобой. Ты, вероятно, была очень занята, слушая «Новых всадников пурпурного мудреца» или тому подобное.

– Я писала, отправила свой адрес.

– Не желаю слышать сказки, которые, как ты думаешь, тебя оправдывают. И часто ты писала?

И тут вмешалась Патриция:

– Она отправляла мне открытку на каждое Рождество.

– А как часто ты писала мужу и сыну? – продолжала миссис Марини, будто не слыша. – Полагаю, я даже знаю ответ: после каждого дождичка в четверг.

– Да, нерегулярно.

– Почему ты уехала из этого Тумстоуна, или Санта-Фе, или откуда там?

– Каспера.

– Да. Почему?

– Не знаю.

– И никаких идей?

– У меня была подруга, только одна настоящая подруга. Они решили ее уволить. Она украла банку картофельных чипсов, вот и все, и она собиралась уезжать, должна была проехать мимо города, и я решила…

– Минутку. Значит, подруга.

– Да, второй повар.

– Твоя подруга.

– Да.

– Дальше.

– И я решила, что вернусь с ней.

– Зачем?

– Не знаю.

– Лжешь.

– Я не знаю.

– Обрати очи свои внутрь к душе и скажи, что видишь, – зло выпалила старуха.

– Я подумала, и все. Давно хотела вернуться.

– И все же не вернулась.

– Я… я отправила Энцо телеграмму: «Могу я вернуться домой? Прибываю такого-то числа в такое-то место», но его не было на перроне, я решила, это значит…

– Какую телеграмму?

– Я отправила телеграмму, думала, он получил, но я потом звонила ему по телефону, он сказал, что не получил. Вот так. Он не получил телеграмму. Но я говорю правду, я отправляла телеграмму со словами: «Могу я вернуться? Я еду». Он не встретил, телеграмма не дошла, а я хотела вернуться. Тогда я ничего больше не сказала. Хотя могла бы. Он не собирался приходить. Я знала. Но спросить я побоялась. Вдруг он сказал бы нет. Тогда я была в Питтсбурге. Я могла бы сказать: «Прошу». А он мог бы ответить: «Да».

– Я знаю, что бы он сказал.

– Пожалуйста, Констанца. Прекратите немедленно, – вставила Патриция.

– И ты знаешь, что бы он сказал.

– Прекратите, – повторила Патриция.

– Ты должна была уговорить его не ехать или отвезти их сама.

– Довольно, – сказала Лина.

– Глупая. Я люблю тебя. А ты глупая.

– Закрой свой дряхлый рот, – сказала Лина.

– Как ты оказалась в Питтсбурге?

– Нашла работу.

– Молоть кофе? Или продавать обезьян?

– Шила портьеры в универмаге.

– Как часто ты писала мужу или сыну? Патриция, закрой свой рот, пусть она ответит.

– Дважды.

– Один раз, да, и еще один.

– Да.

– Говоришь, у тебя изменения в жизни?

– Возможно, я точно не знаю. У меня сердце не на месте.

– Почему ты поехала сюда из Вайоминга – ты знаешь, знаешь, знаешь.

– Прежде всего, хотите знать, что я делала в Вайоминге, так?

– Выкладывай. Все по частям.

– Почему я оказалась в Вайоминге?

– Почему ты оказалась в Вайоминге?

– Почему я нашла там работу?

– Почему?

– Почему искала работу? Почему поехала в Дуглас? Почему спала на улице в Висконсине?

– Не хочешь узнать? Ты не знаешь, почему не знаешь?

– Почему я не приехала сюда?

– По порядку.

– Почему уехала?

– Да.

– Была высокая влажность.

– А потом?

– Почему я села в машину?

– Именно.

– О, я скажу, но это не то, что вы ожидаете услышать. Ничего существенного.

– Так ли? А я уверена, что очень существенно.

– Да, но изначально это представлялось мне увлекательной прогулкой. Я села в машину и подумала: хорошо бы ехать и ехать так вперед с открытым окном. Мой поступок не имел отношения к вам обеим, или Энцо, или Чиччо, или кому-то еще.

– Прогулка…

– Ничего серьезного, я варила сыр, а сычужный фермент закончился. Понимаете?

Наступила тишина.

– И я ехала и ехала.

Снегоуборочная машина свернула на шоссе, туда, где большинство фонарей не работали. Падал снег. Его покров на земле отливал голубым. Пикап стал подниматься в горку. От холода стекла рядом лицо Лины будто заморозилось. Она вспомнила, что в кармане все еще лежит носовой платок девушки.

– Ты надолго приехала? – спросила миссис Марини.

– Я взяла с собой все вещи.

– Значит, ты прямо остаешься-остаешься?

– Может быть.

– Теперь тебя никто не будет умолять, – сказала Патриция.

– Ну, конечно, как выбрать между нами и чем-то грандиозным впереди? – сказала миссис Марини.

– Вам меня не устыдить.

– Стыд – бесполезное чувство, – отозвалась миссис Марини. – Избавься от него.

– Да. Конечно.

– Избавься, и все.

– Мне вовсе не стыдно.

– Он изнуряет, всегда приходит с задержкой и совершенно бесполезен.

– Вы не заставите меня просить прощения, – сказала Лина.

– Но все же тебе придется.

– Я не стану делать ничего подобного.

– Но я тебя попрошу, – сказала миссис Марини.

– Говорите.

– Говорю. Пожалуйста.

– Что пожалуйста?

– Проси у меня прощения, – сказала миссис Марини.

– Нет.

– Хорошо. Отлично. Благодарю. Я принимаю извинения. Однако одними извинениями сыт не будешь.

Ее дом – точнее, дом Винченцо – производил впечатление места, еще недавно ухоженного, но отданного человеку педантичному с целью превратить его в свинарник. Газеты, учебники и настольная лампа образовали в углу гостиной внушительных размеров монумент. В столовой и кухне стулья были перевернуты и водружены на столы, как в ресторане в нерабочее время. Шнур, привязанный с двух сторон к латунным крюкам, удерживал пыльные плотные гардины. В воздухе стоял крепкий запах хлорки.

На дверце холодильника обнаружилась записка от Чиччо, начинавшаяся словами: «Тому, кто это найдет». В ней он сообщал, что останется ночевать у Рикки.

Миссис Марини ушла домой. Лина и мать сняли чулки и встали на колени, чтобы отмыть пол в кухне. Наступила полночь. Шел 1953 год. Очевидно, муж ее поседел, на его подушке она нашла несколько волосков.

Следующим утром женщины принялись разбирать чемодан Лины, водрузив на кухонный стол. Над крышей дома завывала снежная буря. Мать спросила:

– А где остальное?

– Здесь и остальное тоже, – сказала она.

– Где остальная твоя одежда, Кармелина? – спросила миссис Марини.

– Здесь вся одежда, которая у меня есть.

В трех баках на плите они вскипятили воду. Миссис Марини отмерила нужное количество черного красителя и всыпала чашку соли для хлопковых тканей в один бак и столько же в другой для вещей из шерсти.

Вся одежда Лины была сшита из лоскутков, оставшихся в кабинете домоводства в школе Каспера, при составлении выкройки цвета не имели для нее значения. Непокрашенными останутся только чулки и носовые платки.

Хотите знать причину. Но ее нет. Хотите полной картины с флорой, закатами, какова была толщина снежного покрова, когда вьюжило в 1949-м? Какая мебель была в комнате общежития, где я жила? Каковы лица друзей, которые там у меня были? Ужасно, но ничего такого нет, не существует артефактов, позволяющих проверить, достоверны ли мои воспоминания, нет возможности опровергнуть ваши подозрения о том; я была, потом меня не было, и вот я опять есть, появилась, сойдя с подножки вагона на перрон. Я хочу начертить жизненную линию, которая становилась бы шире, петляла, в какой-то момент пересекла сама себя, стала дорогой, которую можно преодолевать поэтапно.

Еще один день она провела будто в подземелье, прежде чем смогла заставить себя дойти по Вермилион-авеню к моргу, взяв два костюма Энцо, один из которых предназначался его отцу. Было решено кремировать его и отправить прах домой в металлической урне. Когда она вышла из кабинета по оформлению ритуальных услуг, вспышка белого света зимнего солнца показалась подобной взрыву бомбы. Она усеяла пятнами пространство перед глазами, отчего перемещаться было непросто, как и понять, стала процветать или, напротив, увядать за время ее отсутствия торговля в районе неподалеку. Щурясь, закрывая рукой глаза, она увидела в просвете между пальцами знакомую витрину без вывески. Несмотря на метель, заведение определенно работало, и она вошла.

Звякнул колокольчик на двери пекарни, занавесь с изображением флага Огайо отодвинулась в сторону, и появился Рокко, леденец во рту его грохотал, ударяясь о зубы.

– Говори, – произнес он, беря в руку пакет из вощеной бумаги.

– Два круассана, пожалуйста. С мармеладом.

Она открыла кошелек, то отделение, что для мелочи, там лежали лишь монетка в десять центов и несколько пенни.

Под доской, на которой мелом были написаны цены, висела фотография красивого парня, гладко выбритого, с тоской в глазах и холодной улыбкой, на нем была военная кепка. Фотография была сильно ретуширована – американский флаг на заднем плане неестественно яркий, алые губы и румянец на щеках.

Надпись на доске гласила: «В плену у врага уже 832 дня подряд».

– Что-то еще?

– Нет, спасибо.

– Сорок шесть центов, если у вас найдется.

У нее не нашлось. Пришлось просить оставить только один круассан.

– Вы ведь Монтанеро, если не ошибаюсь. Слышал, вы уехали в Вайоминг. – Извините, запамятовал ваше имя.

– Шарлотта, – машинально ответила она. Это был псевдоним, который она выбрала. Но больше не собиралась им пользоваться.

15

Наконец Чиччо произнес фразу, которая ярко светилась в воздухе над виноградниками.

– Мне надо как-то смыться, – сказал он.

Он не мог сказать, когда принял решение отдать во владение матери дом на Двадцать второй улице. Все полетело в пропасть. Все полетело к чертям в мгновение ока. Раз все катится в ад, может показаться, что ничего нового туда уже не попадет, и, раз все катится в ад, ниже уже не пасть, но это не так.

Три дня после катастрофы он страдал избирательной амнезией; хронология событий была ему недоступна, но он отлично чувствовал мысли и эмоции. Он ощущал освобождение и, если не восторг, то, он бы сказал, радость; несчастья – пища для ума. Однако не мог вспомнить, что конкретно делал, в каком конкретно месте. Вроде бы находился на ферме, чем бы он ни занимался, ликование это определенно не вызывало. Наконец он спросил бабушку, она поведала, что он от рассвета до заката ходил в снегоступах по винограднику, повязывал лозу. И не появился к обеду, ей пришлось отвозить его самой на тракторе.

Разговор в бреду на латыни походил на вывороченные плугом борозды.

Когда воспоминания стали возвращаться, он вспомнил, как стоял на снегу и затачивал ножницы напильником. Потом услышал вдалеке грохот; поднял голову и увидел, как бабушкин пикап выезжает на шоссе и направляется на север, в город. Куда это она? Еще позже, за ужином, состоящим из хлеба и вареной тыквы (тогда реальность вернулась полностью, с ее желтизной и слизью), он спросил ее, зачем и куда она ездила. Она ответила, что отправила телеграмму его матери. Это случилось 29 декабря 1952 года, дата, которая навсегда останется в календаре черной. Все уже и так летело в преисподнюю, да еще на следующее утро на ферму принесли телеграмму от матери, в которой сообщалось, что она приедет на похороны.

Забавно. Впрочем, если честно, совсем не смешно. Бабушка сама поняла, что написано в телеграмме, но все же заставила его прочитать вслух. Как иначе он мог интерпретировать слова бабушки? Только так: «Можешь приходить сюда, дорогой, но я тебя не впущу».

Он – мальчик, стоящий на крышке люка.

Его мать не собиралась просить приют в Союзе молодых христианских женщин, как любой нормальный бездомный; вместо этого они решили, даже не посоветовавшись с ним, что она будет жить – угадайте где – в его доме, будто это ее дом. В аду становилось тесно.

Неужели его мать думала, что он останется в одном с ней доме?

Они пытаются его выставить на улицу – вот чего они хотят.

Завещания не было. Он несовершеннолетний. Все достанется матери.

В канун Нового года, когда две пожилые дамы отправились на станцию, он убрался в доме (с ним был Рикки, но Рикки не в счет, от него никакой помощи), задержался, чтобы коснуться парчовых пуговиц подушек дивана, на который клал после тренировки подплечники, чтобы они проветрились. Прощай, дом сто двадцать три по Двадцать второй улице. Привет, дорога.

Рикки ушел домой.

Чиччо остался один, женщины появятся с минуты на минуту. Надо сматываться. Он оставил записку, якобы останется ночевать у Рикки. Решил, что проверять они сразу не станут, потому у него будет фора часов в двенадцать, прежде чем его начнут искать (если только это не совпадает с их планом дать ему уйти и ничего не предпринимать).

Ему некуда было идти. Он этого желал. Ему было пятнадцать, он лишился всего, даже дома. Было ощущение, что он взял тряпье у бездомного, чтобы доказать, что у него самого ничего нет. Ребенок не может разориться, у него не может быть собственных денег. Это все равно что сказать: «Моя собака разорилась». Однако ему нужно покупать еду и платить за жилье, а денег на это у него не было, потому можно считать его банкротом.

Идти ему тоже было некуда.

Как признать: это так, это факт, положение серьезнее, чем кажется? Я положил в рюкзак пару носков и только одни запасные ботинки, потому что неизвестно, как долго придется нести сумку. Мне некуда идти с этим рюкзаком на спине.

Между миром ребенка и миром взрослых невидимая пелена. Мир ребенка существует гипотетически; мир взрослого – фактически. Мир ребенка лишь образ. В нем нет механизма, способного привести в движение реальность. У тебя не должно быть денег. Тебя нельзя посадить в тюрьму. Твоя работа – учиться. Ты не производишь ничего настоящего, пишешь курсовые работы, строишь гиперболу, и все это фальшивка. Оттого он иногда ощущал удовольствие от работы на ферме, когда появлялась приятная усталость от труда, который был кому-то нужен. Стране нужен виноград для производства джема для тостов. Но на ферме он бывал только в выходные и школьные каникулы. Ферма была вспомогательной деталью. Там он становился другим, был не таким, как обычно. Спроси его кто-то, каков род его занятий, он не мог бы сказать «фермер». Он ребенок, он потенциальное живое существо, он как яйцо. Когда до него дошел весь фальшивый смысл его существования, он решил уйти. Но они не отпускали его, пока он не стал для них помехой, и только тогда оттолкнули.

В канун Нового года шел снег, был поздний вечер, сесть в трамвай едва ли удастся. Он решил идти пешком. Не обернулся посмотреть, скрыт ли снежной пеленой дом, который он потерял навсегда.

Как признать: «Я существую, я имею плотность, тело мое не эфемерно, но, по сути, мне нет места в мире, мне некуда идти». Почему, существуя, он не ощущал свой вес? Почему все вокруг осталось таким же гипотетическим, как прежде?

Его учитель, отец Делано, сказал, что у него манихейские взгляды; в устах его это было оскорблением, но по сути правдой. Мыслительный процесс Чиччо был организован так, будто в голове существовали две противоборствующие структуры. Он ощущал их присутствие сердцем. Последние события подтвердили это. Над городом носились силы тьмы, потому пора сматываться, верно? И вот он стоял на углу Двадцать второй и Одиннадцатой авеню, глядя в пустые глазницы памятника Колумбу, возведенному членами братства «Рыцари Колумба» напротив стадиона для игры в баскетбол, у него два пути – вверх или вниз по улице.

Нет, вверх.

Он выбрал вверх.

Он был в черной шерстяной кепке отца на голове, фланелевом шарфе, рабочих перчатках из кожи, в которых вколачивал в землю столбы на ферме, шерстяном пальто длиной почти до голени, надетом поверх плаща, под которым был пиджак школьной формы, под ним термобелье и футболка. И еще в рабочем комбинезоне, утепленных кальсонах и зимних школьных ботинках с галошами.

Как сообщалось на табличке, висевшей на шее великого мужа, «Рыцари Колумба» отменили фейерверк в честь Нового года из-за метели. На проспекте ни души. Ветер бил в спину и подталкивал в горку, вверх по улице. Он решил, что ветер его поддерживает, способствует побегу.

У его поступка не было свидетелей, никто не знал, куда он направляется. Ни на улице, ни на деревьях, ни впереди за горкой не было заметно шевеления, говорившего о присутствии живых существ.

Смотри, как сыпет снег. Можно знать все о том, как снежинки формируются в атмосфере, но, наблюдая за ними, подняв голову, сложно преодолеть уверенность, что они падают ниоткуда, материализуются из воздуха. Ночью снег отливает голубым. Это как-то связано с небом. Он приближался, падал все ниже, закрывал пятна следов, как крышка коробку.

Он не мог не уйти.

Ужасный снегопад, скорее уничтожение улиц. Ему не нужно было смотреть на вздыбленный, будто рябящий покров снега, чтобы отметить про себя, что здесь был пожарный гидрант, а там что-то другое. Случился мистический катаклизм. Индивидуальное физическое существование уничтожалось.

Он хотел исчезнуть.

Смотри, как снег материализуется из пустоты, ах, что за слово. Он хотел прочувствовать все это, происходящее с ним. Верил, что, найдя дорогу, обретет плотность, перестанет быть просто мыслью. Однако ему казалось, что это невозможно. Он не ощущал тяжесть, напротив, все большую легкость.

Ему следовало спросить себя, какова цель. Стать реальным, проявиться силой в мире физическом, иметь деньги, чтобы люди смотрели на тебя, а не сквозь тебя, как поступают, когда вокруг много детей.

Или, напротив, отключиться от иллюзии реальности? Сделать так, чтобы смотрели сквозь тебя, стать невидимкой?

Снег материализовался из пустоты, и он решил проделать все в обратном порядке. Он брел в гору, шаг, еще шаг, ветер подталкивал в спину.

Он хотел раствориться в полосе деревьев. Остановившись наверху, оглянулся назад. Он хотел не оставлять следов. Снег по-прежнему падал. Хотел, чтобы никто не вспомнил, что смотрел ему в лицо.

Произошедшее было, вероятно, неизбежно.

Он прошел пешком пять миль до автобусного вокзала в Ван-Бьюрен-Хайтс и был благодарен возможности заснуть на скамье.

Проснулся на рассвете, опять же, благодарный тому, что нес на теле почти весь гардероб. Он потел в коконе. Кто-то включил над головой аргоновые лампы. Нищий пытался опрокинуть автомат с сигаретами, стоящий в нише у зарешеченного окошка кассы. В зеленоватом воздухе устойчиво ощущался запах мочи.

Получилось так, что он поднялся и сел в своем коконе из одежды, а на его плечо опустился светящийся ангел. Он предупредил, что не стоит покидать Огайо, никого не уведомив, подобная эскапада – шаг беспрецедентный – была им осуждаема и в прошлом. Кроме того, ангел спросил о том, неужели он позволит матери изображать оплакивающую усопших вдову, а самому стать дезертиром. Глашатай благочестия сказал, что ему надо вернуться, выдержать всю процедуру похорон, а потом объявить, что хочет уйти, и тогда уйти.

Автомат с сигаретами плашмя упал на пол, мужчина стоял рядом и сыпал проклятиями. Казалось, он осознал глубину проблемы, разум его постиг, что, даже разбив стекло фасадной панели, он не доберется до сигарет, ибо они надежно погребены под саркофагом из металла. Мужчина упал на колени и стал скрести железо. И смотреть, и не смотреть было одновременно трудно и больно от жалости. Чиччо понял, что во всем обозримом пространстве они одни.

Они в помещении, но здесь вовсе не тепло.

На другом плече появился посланник тьмы и принялся его бранить. Вернуться, воспользоваться найденной для себя уловкой – это предлог дать остыть железу, чтобы потом его нельзя было ковать. В будущем он поймет, что ему комфортно, исчезнет острота момента, а там недалеко и до предательства собственных целей.

Мужчина обмочился, но продолжал осторожно скрести ногтями заднюю панель автомата.

Чиччо толкнул ведущую наружу дверь и протиснулся в щель. Снегопад, очевидно, продолжался всю ночь и до сих пор не закончился, но северо-западный ветер стих, он не будет дуть ему прямо в лицо.

Шел 1953 год. В носках скопились хлопья снега. С каждым шагом посланник тьмы обрушивал на него новые ругательства. На то расстояние, что вчера он преодолел за четыре часа, сегодня, кажется, потребуется пятнадцать, но все же он был наделен нечеловеческой силой. Он не ел, но голода не чувствовал.

Он провел день на погребенных под снегом улицах, исследуя свой стыд. Он хорошо его ощущал, но не понимал, что это. Чувство совсем не то, которое испытываешь, когда думаешь, как посмотрят на тебя окружающие. Он ощущал стыд, не понимая его причину и цели. Он должен его изучить. Это своего рода предупреждение. Сердце хотело предостеречь практический дух. Действия были ровно такими по силе, чтобы он мог вынести.

За последнюю неделю он стал взрослым мужчиной. Пары горя, которые он, возможно, чувствовал ранее, исчезли, трансформировались в топливо для его длинных, мускулистых и упорно работающих ног.

Когда он добрался до Ист-Парка, а впереди оставались еще две мили пути, опять наступил вечер. Стали сказываться крайне суровые обстоятельства. Он хотел поесть и отдохнуть. Он был на ногах с прошлого вечера, с перерывом на сон на скамье, составивший половину обычного времени. Ему необходим отдых. И еда. Он не представлял, где все это получить.

Он пробирался по Ист-Парку, прошел через лес, чтобы срезать путь. На земле здесь было меньше снега, чем на улицах и во дворах, где еще не побывала снегоуборочная машина, большая его часть оставалась на ветках деревьев. Он увидел железную бочку и сел на нее. Стало клонить в сон. Он невольно задумался, как бы соорудить некое укрытие.

Лесной войлок под снегом представлял собой иной мир разнообразных живых существ, названия которых он не знал или помнил детские выдуманные названия, но сейчас никого нельзя увидеть, снег скрыл всех. Кроме неба, снежного покрова и скелетов деревьев, смотреть было не на что. Картина перед глазами поражала размерами и чистотой красок, но он не был ее частью. Чувствовал себя испуганным зверьком, что забрел сюда случайно. На некоторые куски полотна лучше вовсе не смотреть.

Если бы удалось понять, куда идти, ему стало бы легче.

Было ли место, куда он может прийти? Нет такого места. Узурпатор уже, должно быть, в доме. Он спросил себя сначала, где он может остаться на короткий срок, а потом и на долгий. С незапамятных времен кончина родителей заставляла детей уходить в глушь и строить свои крепости. В Западной Канаде все еще остались участки земли для поселенцев. Пробило два часа ночи, как известил церковный колокол – единственный признак близости жилья, иначе лес стал бы казаться ему диким, как в период колонизации французами или Северо-западной индейской войны. Он старался, но не мог отвести взгляд от прекрасного пейзажа перед глазами, частью которого никогда не был и не мог быть. Глупо считать это место глухой чащей, ведь ему известно, что это парк, ограниченный со всех сторон улицами, которые придают ему форму трапеции, он даже знает их названия. Глушь – место дикое, безлюдное. Это же лишь кажется таковым, но на самом деле таковым не является. Но он – человек – существует здесь, по крайней мере физически. Он хотел бы уйти в глушь, но, вероятно, таких мест не осталось. Существуют те, где побывали люди, и те, где они намереваются побывать. Если и существует место дикое и безлюдное, то только в его собственном уме.

Наконец снегопад прекратился, стали видны звезды и луна. Кроны деревьев не демонстрировали и намека на ветер. У него болели ноги, желудок от голода и даже замерзшее лицо. Он готовился сдаться. В голове возник ужасающе разумный вопрос: «Куда он может добраться быстрее, учитывая, что выбора у него вообще нет?» Он слишком замерз, чтобы бороться дальше. Он готов отступить. Он спустился по лесному склону, вышел за границы парка прямо на Чагрин-авеню, направился на Двадцать шестую, а там, подняв распашные дверцы подвала, проник в дом миссис Марини.

На цыпочках прокрался в спальню в подвале, которой никто не пользовался, к счастью, был там и туалет, и раковина. Ему потребовались пятнадцать минут, чтобы раздеться и спрятать вещи под регулируемой больничной кроватью. Потом он лежал час или два отчего-то без сна, мысленно составлял список обид – причин, по которым не мог жить в том доме, отмечая, как проходит озноб, к пальцам ног возвращается чувствительность и исчезает желание уйти навсегда.

Вероятно, он спал, но не тогда, когда наверху раздались шелестящие звуки почтальона у наружной входной двери – звуки, в которых был весь тот комфорт, без которого он хотел бы уметь обходиться: привычный распорядок дня, укрытие от холода, свежее мясо, люди, с которыми можно поговорить.

Он поднялся, заправил постель так, как было, и стал подниматься по лестнице в одних носках, держа обувь в руке, одетый, как было бы комфортно не очень холодным вечером, спрятав остальные вещи в подвале. Окно кухни было еще темным, когда он вошел. Ночь уже не была такой непроглядной, как раньше. Луна, должно быть, уже скрылась из вида. Весь свет в доме было выключен.

Ему надо в ванную. В кухне было достаточно света, чтобы хромированные предметы, расположенные у плиты, пугающе блестели. Откуда же этот свет? Отражается от снежного покрова за окном или его посылают звезды, находящиеся в миллионах световых лет отсюда.

Логично было предположить, что к настоящему моменту они точно звонили Рикки, если не сделали это в первые часы его отсутствия. Вопрос определенно был следующим: «Где Чиччо?» Он собирался сказать, что все это время был у Рикки, две ночи. Они бы возразили: «О нет, тебя там не было, мы звонили, но тебя не нашли». И что ему сказать на это?

Он слишком долго обдумывал ответ. Они не пойдут на конфликт с ним. Они ведь сами выгнали его на улицу.

Добираться до входной двери ее дома пришлось на ощупь, опираясь на столешницу. Он открыл первую дверь, затем вторую, защитную, перегнулся через порог, выудил из снега газету, испачкав ботинки свежевыпавшим снегом. Тишина была почти идиллической. Обувь с россыпью белых снежинок оставил внутри у входа. Довольно грубая уловка, но вполне дозволительная.

Теперь можно ожидать начала спектакля и появления публики.

Он ступил на линолеум и захлопнул дверь. Не боясь звуков, опустил на плиту сковороду. Прислушался, пытаясь уловить приближение зрителей, – тихо. Тогда он уронил на пол ее кофемолку и притворно чихнул.

И снова прислушался. Послышался скрип половиц.

Из темноты коридора медленно материализовалась миссис Марини в белом одеянии.

– Откуда ты явился? – произнесла она.

Она выглядела белой и бестелесной, как он бы сказал, словно полупрозрачной, как клубок тумана. Ее пижама с дюжиной заплат, казалось, вот-вот развалится. У нее было выражение лица испуганного, мелкого животного, подобного он раньше никогда не замечал.

– От Рикки. Надеюсь, я вас не разбудил.

Он продолжил доставать ингредиенты для изысканной яичницы.

Сохранившиеся на ее голове пряди волос были тоненькими и ниспадали до плеч, совсем не скрывая желтоватую кожу головы, и походили на крылышки мотылька.

Одежда ее больше подошла бы человеку раза в три толще. Вид был такой, словно она завернулась в простыню. Если бы его попросили угадать, он бы сказал, что она спит в ночной сорочке. И в белом он никогда ее раньше не видел. Похоже, это какая-то старая мужская пижама.

– Мне что-то снилось, – сказала она. – Не могу вспомнить. Слышала, как хлопнула дверь. Я думала, это не ты, а кто-то другой.

– Я был у Рикки. – Он изо всех сил старался убрать нотки, говорившие о фальшивости алиби, но безуспешно. – Я пришел за костюмом, оставил его здесь после, после…

– Положи на место мое яйцо, – произнесла она. – И отправляйся мыть руки.

Он вымыл руки. Она приготовила ему яичницу, заставила нарезать грейпфрут – половину ему, половину ей. Пока он резал свою, она буравила его взглядом, говорящим: «Стоит ли раскрыть твою ложь, парень?» Нет, этого не сделала.

Это был первый день похорон.

Узнав, что его мать тоже будет в морге, позже тем же утром он отправился домой, принял душ и оделся подобающе. В доме обнаружился странный запах. Потом он пошел в морг и съел много колбасы и сыра.

Да, узурпаторша была там, сидела, будто ворона, перед гробом. Волосы ее были седыми. Может, и она скоро умрет. Она подошла к нему и пожала его никчемную руку, сделав вид, что она вовсе не чокнутая и точно не узурпаторша. Он не знал, кого она может обмануть. Только не его!

Он заснул на диване миссис Марини в четыре и проснулся за час до восхода солнца. Она сняла с него носки.

Следующим утром он забрал из дома на Двадцать второй улице свой детекторный радиоприемник и несколько пар носков и положил их в комод в гостевой спальне в доме миссис Марини, которую теперь занимал. Пока все молчали, он полагал, что сможет создать прецедент, установить права скваттеров и не заводить разговор о том, где в долгосрочной перспективе собирается обосноваться.

Но ведь что произошло на самом деле. Дом на Двадцать второй улице был его домом, а не матери, но он готов был отдать его, пусть забирает. Она ведь не была его настоящей матерью, так, фантик от конфеты, который ветер несет по улице.

Он вернулся в школу. Прошло несколько месяцев.

Ему больше не приходилось гладить себе одежду или быть рабом отца на время подработок. Он постоянно испытывал голод. Он, словно безумный, все время сжимал зубы и кулаки. Избить кого-то или даже быть избитым – единственное, что даровало облегчение. Это стало спасением от появления в поле зрения «матери», что та делала слишком часто, с постоянной улыбкой на физиономии.

Он был мужчиной. Казалось, ему лет пятьдесят пять. Он не желал общаться со всякими чокнутыми. Он постоянно испытывал голод. Миссис Марини полагала, что любому достаточно плотного трехразового питания, но он, будь его воля, ел бы девять раз в день: он снова начал активно расти, у него начинало урчать в животе, когда он убирал со стола после десерта. Он открыл ей много нового по теме, ранее ей неизвестной, – пищевые потребности мальчика-подростка. Большего он просить не мог: вдруг она устанет от постоянной готовки и столь больших трат на него из фиксированной суммы расходов в месяц и отправит жить в дом сто двадцать три? Он соблюдал все правила по поводу времени мытья в душе и «куда деваются грязные носки?». Сигареты хранил в пакете из-под кукурузных чипсов в куче листьев за сараем.

Он рассматривал свой стыд. Тыкал в него. Экспериментировал со способами разжечь его или потушить. Он появился из констелляции, из «мой отец умер, а я все еще жив».

16

Он ждал каких-то событий. Он стал больше читать. Такое погружение в книги ему самому казалось неверным, но в обозримом пространстве больше бежать было некуда. Процесс не доставлял удовольствия, но он к этому и не стремился. Напротив, стремился, чтобы было неприятно, чтобы ощущалась вся непривлекательность его положения, потому что казалось неправильным, совсем неправильным, что горе его превратилось в пепел, не успев произвести должного воздействия. Чиччо месил тесто для хлеба и слушал, как бабушка в своей спальне издавала громкие, пульсирующие звуки, напоминающие о темном веке.

Иезуиты и светские учителя заставляли его читать больше, и он повиновался, хотя чувствовал себя тупым, как лошадь, он надеялся, что, если получится забрести достаточно далеко, непременно что-то произойдет. И он даже не собирался управлять этим процессом. Он случайно стал искать в философии и религии указание на то, что должно произойти. Это и был овес, ставший его пищей. Если бы несколько лет назад он вступил в профсоюз, как планировалось, он погрузился бы вместо работ Фомы Аквинского в работу с тачкой и цементным раствором.

Во время устного зимнего экзамена отец Манфред спросил его:

– Если бы я сказал вам, что одновременно свободен и несвободен, какое я мог бы представить обоснование?

– Что ж, – ответил юный Маццоне, – Бог создал нас по образу и подобию своему, вы могли бы основываться на том, что Бог по большей части свободен, но не полностью, поскольку список вещей ему неподвластных все же длинный. Он не может просто войти в бытие и выйти. Он не может быть не добром. Бог одновременно и свободен, и нет; мы созданы по его подобию и так далее. Как вам такое объяснение?

Но отец Манфред сказал, что оно не подходит.

– Бог может быть и не быть одновременно, если пожелает. Бог не против того, чтобы противоречить самому себе. Попробуйте еще раз, – предложил отец.

Он произнес то, о чем думал:

– Бог велик. Бог есть тайна. Бог такой же, как мы, и отличен от нас.

– Да, хорошо, еще, – произнес священник.

– А если внутри ты раб? Я имею в виду, что мы не можем взмахнуть крыльями и полететь на Марс. Легко сказать, что ты свободен внутри, в своих мыслях. Но что, если это не так?

– Давайте поразмышляем над этим.

– Если внутри ты не свободен…

– Поднажмите. Со всей силы.

– Я тружусь не очень усердно, потому что боюсь, отец.

– Удар, еще удар.

– Тогда будет сложно увидеть то малое, что я получаю.

– Хорошо. Вперед, бей. Левой. Правой.

– Кажется, что Бога нет, но он есть. И понять это можно, лишь будучи свободным внутри.

– Видите, как велик Бог? Ему под силу растоптать даже такие обоснования.

Что, собственно, было лишь нелепо мерцающей тенью парадокса, наполненного верой, потому что верить было бы нелепо. Он знал, что подобные вещи им нравятся. Признаться, ему тоже. Для него это было наполнено смыслом, ха-ха.

Он оказался на перекрестке огромной значимости и осознавал это. Аристотель и Фома Аквинский находились за гранью его понимания. По большей части мысли в эти дни сводились к следующему: проглотить все, что втолковывали священники, потом сплюнуть это все на рубашку и сказать себе: «Ой, что же я наделал».

Отец твердил, что все, сказанное иезуитами, надо делить на три. Они известны своей способностью заморочить голову. Они сделали порок добродетелью. Пару сотен лет назад орден был изгнан на несколько десятилетий из лона церкви. Но в этом вопросе его отец сам противоречит себе, то есть противоречил. Ведь именно он заплатил кучу денег, чтобы отправить Чиччо в школу к иезуитам.

Здесь преподавали гражданские права и тригонометрию, да. Но ими не советовали особенно увлекаться – возможно, потому что и то, и другое в этих учебниках застыло на уровне тринадцатого века. И, разумеется, латынь. Латынь, латынь везде, от incunabulum до extremis, от колыбели до могилы.

В этом году появился еще и древнегреческий. На одном уроке Чиччо с трудом переводил Аристотеля; на другом читал его на английском; на третьем читал Аквинского и обсуждал его труды. Взятие Аристотеля блицкригом в средней школе. Его защита слабела, но от чего он защищался?

«Не дай им превратить себя в того, кем ты не являешься». Опять отец, доморощенный философ. Чиччо было бы легче, если бы его просто заставляли учить наизусть отрывки из Балтиморского катехизиса – такой метод применяли монахи в начальных классах средней школы, но на него это влияния не оказывало. (Он не стал болваном, превозносящим папу римского, как многие ирландцы и поляки, он придерживался циничного мнения своего народа о двуличии церкви.) И в старших классах священники заменили метод воздействия, гоняя подростков на работы по церкви, словно в крестовый поход.

Необходимо понимать, что он стоял на люке, и задвижку потянули, безжалостно выбив опору у него из-под ног, и он рухнул внутрь себя, и почему-то приземлился среди уважаемых европейских философов, которые принялись перемешивать осколки его личности, чтобы вылепить нечто по своему вкусу.

Катехизис полностью лишился смысла. Так же исчезло и понимание, ощущение компетентности, чтобы он мог участвовать в дискуссиях. Ясности не было. В ту же топку понимание полезности, но это случилось давно. Вера на слово – туда же. И что пришло на смену? Вопросы. Смятение и страх. Он наконец прочувствовал всем сердцем, что такое сослагательное и условное наклонения.

Его заставляли выучить, что Аристотель писал о том-то, затем, что об этом же говорил святой Павел, а потом – к чему пришел Фома Аквинский, чтобы объединить их идеи. На экзамене он должен был не согласиться с Фомой Аквинским и обосновать свое мнение по пунктам. Очередная иезуитская уловка. Они знали, что он, как все подростки, склонен спорить со всем подряд, потому и велели ему спорить с Фомой Аквинским. Это возмутило и обидело его, поскольку он все равно желал поступать наперекор тому, что ему говорят. Как же он мог самым логичным способом выразить свой протест? Разумеется, согласиться с Фомой Аквинским. Таким образом, они делали его последователем идей Фомы Аквинского, хотя он этого и не хотел. По крайней мере, некоторые из учителей преследовали эту цель. Другие из этой толпы любителей парадоксов, насколько он мог понять, пытались склонить его к лютеранству.

Впрочем, нельзя сказать, что он хорошо представлял, что означает быть томистом, последователем Фомы Аквинского, и каково должно быть его кредо.

Конечно, они понимали, в чем причина его духовных поисков. Так может быть, с учетом серьезности этих причин, они могли бы не тащить его каждый в свою сторону?

Непереведенные тома «Суммы теологии» восемнадцатого века, в переплетах из зеленой лайковой кожи, занимали все семь футов стеллажа за классной доской, у которой во время уроков стоял отец Манфред. О том, чтобы прочитать, а уж тем более постичь логическую доктрину семи футов длиной, не могло быть и речи, но она несла в себе обещание вселенной, достаточно большой, чтобы потеряться в ней. В монастырь он уходить не собирался, и потому прочел едва ли десятую часть трудов Фомы Аквинского. Но этого хватило, чтобы почувствовать себя брошенным в чаще. Он мог бы сказать, что он прочел достаточно, чтобы забыть, что этот гений человеческой мысли должен, по сути, вдохновлять, пугало появление страха потеряться в дебрях, что казалось правильным и лучшим, чем ничего.

Он читал во второй половине дня в коридоре, лежа на банном полотенце на полу между двумя дверями пустующих спален в доме миссис Марини. Это было единственное место, куда не проникали солнечные лучи. Незаметно для себя заснув, он очнулся от того, что она легонько ткнула его в ухо мыском туфли. Страницы тома «Суммы теологии» беспорядочно смялись под головой.

– Этот Чиччо не читает, а бездельничает, – сказала она и обвинительным жестом указала – не на него, нет – на книгу. И добавила: – Готова поспорить, в тебе ничего из этого не задерживается.

– Скажу так, – начал он, – я понял из этого достаточно для того, чтобы упустить суть.

Он спросил отца Манфреда о том, что значит быть томистом. Надо ли брать другое имя, как делают монахини? Это была шутка. Манфред сказал, что лучшим объяснением станут строки, прочитанные им в семинарии.

– Представь море, – произнес он, – и небо над этим морем. На большом расстоянии трудно увидеть границу между морем и небом. Лишь тонкая линия на горизонте, некая третья область, где смешались первая и вторая стихии. Это и есть взгляд томиста на личность человека; она включает в себя материальное (море) и духовное (небо).

«Ну и хорошо», – подумал Чиччо. С берега трудно увидеть, где заканчивается небо и начинается водная гладь. Но это вовсе не означает, что ему не известно, что они не соприкасаются, их единение лишь иллюзия. Это означает, что человек может быть либо материальным существом, либо духовным, либо не тем и не другим. Простите. Но это бессмыслица.

Они убивали его этими заданиями. Он не понимал, в кого они хотят его превратить. Но не знал он и кем является.

Март. В воздухе витал запах сырой земли, грязи поздней зимы, которая была повсюду и наконец стала высыхать. На что похож этот запах? На слабый аромат корзины с кровельными гвоздями.

Юный Маццоне, широко шагая, направлялся в школу. Он почти бежал, потому что чувствовал себя паршиво. Иезуиты, желавшие переделать его по своему образу и подобию, в моменты хандры совершали длительные прогулки в быстром темпе, чтобы очистить кровь. Он даже подпрыгивал на ходу. Немного запыхался, что даже хорошо.

Путь его лежал через центр города, по бульвару Святого Амвросия – кратчайшей дороги на запад от Элефант-Парка. Он редко шел, как следовало, по тротуару, чаще всего шагал по бордюру или спускался на грязную обочину, где трава была уничтожена реагентами. Маршрут без грязи занял бы вдвое больше времени. Посредине дороги пронесся трамвай. Бульвар был покрыт асфальтом вдоль обочины, далее шли полосы брусчатки и гравия в середине, где проложены рельсы. Сохранившиеся дома представляли собой уникальные заброшенные постройки разных цветов, столбы, что поддерживали крышу крыльца, почти везде упирались в уже прогнившие доски, оконные стекла разбиты забавы ради, трубы изогнуты, как позвоночник больного сколиозом, входные двери сняты с петель или заколочены досками (под облупившейся белой краской просматриваются три-четыре слоя старой, часто в пастельных тонах). Горгульи вместо алюминиевых водосточных труб способствовали осушению желобов и свидетельствовали о наличии некогда средств у хозяев, которых позже не стало. Ни в одном из домов не наблюдалось признаков зарождающейся разумной жизни. Темные лианы с эффектными розовыми цветами ползли по стенам и дальше в окна. Терракотовая черепица была единственным украшением садов. Эта деревня из старых пряничных домиков была заброшена, оставленная бездомным собакам и енотам и на милость дождя, способного превратить стены в желе.

Далее бульвар поворачивал на север и тянулся по обрыву карьера мимо нескольких некрашеных лачуг, где когда-то жили сирийцы, потом цветные, но недавно уехали и они. Затем дорога шла через старый луг, который, как было видно, несколько лет назад возделали – земля стала ровной и вспаханной, с одной стороны высилась каменная стена, сложенная кем-то из обломков древней породы. Сахарные клены и заросли сумаха окаймляли его с остальных сторон, явно замышляя интервенцию. Над стеной возвышался тянущийся к небу росток бука.

Миновав луг, он проверил пульс и прибавил шаг. Железнодорожная линия здесь разветвлялась: одна полоса вела на юг, а почти все автомобильные дороги, кроме одной, сузившейся до двух мощенных булыжниками полос, вливались в новое федеральное шоссе.

Через сотню ярдов он остановился на пологом краю утеса.

Он должен был здесь задержаться, как и делал ежедневно, – иначе не мог. Как пройти мимо, если вид сам останавливал его? Четыре миллиона лет назад это место было морским дном, покрытым слоем ила. Осадочные породы со временем каменели, появлялся новый слой и так далее. В какой-то момент море отступило, открыв людям слоистый сланец. Потом его прорезала река, следом за ней стал надвигаться ледник, расширив в одном месте русло и образуя заводь, уходящую в долину, ограниченную скалами. Под его ногами черный хрупкий сланец походил на небрежно уложенные слои обуглившихся газет. Он смотрел с утеса на грязные воды реки, петлявшей, обходившей леса и несшейся дальше по долине туда, где расположился протяженный, ветшающий город, окутанный угольным дымом, пахнущий серой, но еще способный очаровывать, – город, который был его домом.

Он брел дальше, в школу. В период цветения не вошло еще ни одно из деревьев. Кратчайший путь – мощенная булыжником улица с односторонним движением под названием Реклесс-авеню. Вниз он спускался на огромной скорости, будто ноги превратились в колеса.

Над городом медленно поднимался туман, словно в эту холодную погоду намеревалось испустить дух гигантское животное.

Утренний воздух приобретал желтоватый оттенок по мере того, как он приближался к доменным печам на самом дне долины у стен из сланцевой породы. Он специально приучал себя замечать подобные уродливые вещи, когда воздух будто надевает военную форму цвета хаки, как теперь называют. Побыв на ферме, где воздух был прозрачным, он открыл для себя, насколько неестественен цвет городского воздуха. Слово «хаки» пришло из урду и означает «подобный пыли».

Через улицу от сталелитейных заводов располагались таверны и проходила западная Седьмая авеню. В зависимости от того, в какое время доводилось там оказаться, он встречал рабочих либо третьей смены, идущих от прокатного стана, либо первой, направляющихся к нему.

Он срезал путь, пройдя через двор и стоянку больницы, а потом огород, где иезуиты выращивали овощи, и сразу оказался у школы.

Нино и Рикки ждали его у котельной.

Было 07:15.

Нино поскребся спиной о кирпичную стену и произнес:

– Здрасьте, Ваше Высокопреосвященство.

Утреннее собрание курительного общества юных джентльменов было открыто. Они его ждали, что он ценил.

Ничего важного сегодня не должно было случиться.

Он посмотрел на Нино.

Широкоскулое лицо друга, как всегда, хмурое. Его отец был приставом в собрании местной общины, к которой принадлежал и отец Чиччо. У него был брат-близнец Корнфлейк, или Корни, как называли его все, даже мать. Брат Нино жил в интернате для умственно отсталых детей, мама и братья навещали его два раза в неделю, но отец никогда. Сам Чиччо ни разу этого близнеца не видел, полагал даже, что тот был фальшивкой, однако лицо Нино не могло врать. Его лицо с крупными чертами – глаза широко расставлены, расположены всего в дюйме от висков, челюсти выдаются вперед, уголки рта всегда опущены – придавало ему вид большой бесхитростной форели. Чиччо только сейчас это заметил.

Он перевел взгляд на Рикки. Как он выглядит, было неясно. Чиччо не видел ничего, кроме волос каштанового цвета, синего блейзера и перхоти на его ткани. Он так давно знал Рикки, что не мог сказать, какой он.

Первым делом он старался замечать отклонения от нормы, что было несложно. Подобное встречалось повсюду. Гротеск. Недавно он подошел к зеркалу в ванной с рулеткой в руке, не ожидая найти что-то определенное, но отчаянно нуждаясь в контрольном образце для исследования гротеска. И он нашел чудесное зрелище, не без гордого потрясения от того, что его собственные черты не совсем ровно расположены на лице, и его взволновало, как же так вышло. Он был не в курсе. Он воображал, что настоящая мужественность, свобода будут означать, что раскрыть загадки этих простых вещей он не мог потому, что они были слишком близко. Перед ним откроется то, что с самого начала пряталось прямо здесь, на видном месте.

Они докурили сигареты и пошли в школу.

Потом был апрель.

А потом май.

Ему надо было, чтобы произошло нечто, но не в этом было дело. Его желание никак не могло повлиять на события. Крайне необходимо было, чтобы что-то случилось. Нет, не так; было очевидно, что что-то должно произойти. Некая субстанция была помещена в предварительный сосуд, и этот сосуд хотел взорваться. Он погружался в чтение, надеясь раствориться в этой субстанции, чтобы его унесло вместе с ней, когда сосуд лопнет.

Его заставили написать об определении движения Аристотелем. Движение как изменение есть осуществление потенциала до той степени, до какой оно является потенциалом. За работу он получил отметку С-минус, потому что пропустил и неверно понял значение фразы «до той степени».

Отец Манфред сделал карандашом пометку внизу последней страницы, отсылая к концу книги III, главе I «Физики», где он мог найти пример, как используется и что означает это понятие. Весной он должен быть готов отстаивать свое понимание этого вопроса.

Экзамен проходил во внутреннем дворике между лабораториями и теплицей иезуитов. Чтобы попасть туда, надо было пройти через оранжерею. Стоило оказаться во дворе, как в глаза бросались два раскладных холщовых кресла, в одном из которых уже ждал отец Манфред. На траве стоял кувшин с фруктовым пуншем и стопка бумажных стаканчиков. На кусочки фруктов в кувшине пикировали пчелы с желтыми полосатыми спинками и тонули, отец Манфред, слушая Чиччо, вылавливал их, давил, сжав пальцы, и складывал в карман юбки сутаны.

Примером потенциала, который предстояло рассмотреть Чиччо, был «строительный материал»; блок, используемый человеком для создания чего-то, он пребывает в движении, реализует потенциал.

– Но, – произнес Чиччо, – если вы, например, бросили бетонный блок в грушевое дерево, чтобы сбить им грушу, уже нельзя сказать, что блок имеет отношение к созиданию, хотя он был в движении, став снарядом, может, потому, что вы активировали его потенциал как объекта, который является потенциальным.

Потом он сам прервался.

– Всякий раз, когда мне кажется, что я уловил его мысль, – сказал Чиччо, – его, Аристотеля, сразу говорю себе: это не может быть верным, ведь это, как бы выразиться, это бессмысленно, разве он мог тратить время на формулирование такого?

– Нет, но ты прав, – ответил отец Манфред. – Так ощущал мир Аристотель. То, что он наблюдал. У него есть дно. У святого Павла есть дно. Я скажу тебе, что всякий раз, когда я считаю, что верю некоему философу, что понимаю его, я ощущаю укол страха, поскольку знаю, что учение этого философа бездонно. К кому применимы эти слова?

– Платон, – ответил Чиччо.

– Так, и еще?

– Иисус Христос, Господь наш.

– Да, и?

Чиччо принялся теребить родинку, которая недавно появилась у него на подбородке.

– Хотите, чтобы я назвал Кьеркегора? – сказал он.

– Хорошо, попробуй выразить мысль. Ты ведь о чем-то задумался.

Он попытался вновь, но запутался в понятии «до той степени» и сам хлопнул себя по губам.

– Перефразируй мысль, приведи другой пример без использования понятий «потенциальный» и «действительный», – сказал священник.

– Мужчина сидит в тюрьме, – начал Чиччо. – Он видит сон о том, как ему удается сбежать, – красочный сон. Но за ним гонятся охранники. Потом он просыпается. Ломает замок, пытается сбежать, но действительность совсем не похожа на сон. За ним не гонятся собаки. Не воют сирены. Он убегает, но побег в реальности не хорош до той степени, как во сне. – Он помолчал и добавил скорее для себя, нежели для учителя: – И тогда, словно в тумане, он возвращается и запирается в камере.

– Я не уловил твою мысль, – рассеянно произнес священник, похрипывая от скопившейся в горле слизи. Он смотрел куда-то в сторону. Глазные яблоки вращались, следуя траектории движения невидимого Чиччо, веки покраснели и припухли.

– Став свободным, заключенный не мог больше мечтать о свободе, – произнес Чиччо. – Таким образом, мечта его существует только во сне.

– Маленькая негодница решила, что может меня ужалить! – сказал священник.

Желтое насекомое приземлилось ему на затылок, где и встретило свою смерть.

– Тебе придется повторить, что ты сказал. Прошу меня простить. Я отвлекся.

Чиччо повторил.

Отец Манфред кивнул и заговорил:

– По-твоему, достижению цели всегда сопутствует разочарование?

Он протяжно зевнул, демонстрируя ироничное отношение.

– Я хотел сказать, – начал Чиччо, – себе самому: исходя из здравого смысла, я мечтаю о том, о чем мечтаю. Но, знаете, мне кажется, что мечта не в том, на чем человек делает акцент. Это очевидно. И почему так? Может, потому, что приятнее желать это, чем получить? Что, впрочем, довольно глупо.

– Хочешь поставить под сомнение утверждение «Потенциал реализуется»? Поскольку, по твоим словам, предмет не может быть тем, что он есть, и делать то, что делает.

– Хорошо, да, это то, что я хочу сказать.

– И одновременно нет. Это движение. Изменение. Путь можно измерять милями в час. Да и само время течет.

– Что ж, мне это не по душе.

– Не хочу быть с тобой резким, но разве это хорошо? Аристотель тебе не враг. Движение – вот твой враг.

– Что вы говорите, отец? Я люблю движение. – Чиччо энергично махнул рукой, разрезая пространство между ними.

– Все это наполняет тебя опасением, но ты не понимаешь, отчего оно возникает. Каковы твои изначальные мысли?

Он смотрел на священника. Один глаз его казался пустым, словно мертвым, но Чиччо не мог сказать, какой именно.

– Изначально я мыслю… я даже не знаю, согласен ли я с тем, что собираюсь сформулировать…

– Итак, – произнес священник.

– Все кажется фальшивкой.

– Хорошо.

– Словно в ловушке, я оказался в фальши. Каждый раз, когда я говорю себе: смотри, вон оно, настоящее, вон там, получается, что оно не реально, это только мое представление реальности. Представления не могут быть реальностью, это лишь мысли. Я чувствую фальшь постоянно. Чем больше думаю, тем более фальшивым все видится.

– Что «все»?

– Вообще все. Все, что я вижу, на что надеюсь, чего жду.

Он огляделся. Небо в дымке приобрело зеленоватый оттенок. В воздухе появилась мелкая морось. Дерево, укрывшее их под своей кроной, – он знал, что оно называлось акация белая, – осыпало лепестками белых цветов плечи и колени священника, что тот, с изумлением, заметил не сразу. Вероятно, его поразил цветовой контраст между чистым белым цветом лепестков, бездонно-темным одеянием и ярко-желтыми полосами на тельце насекомых. Каждому школьнику Огайо известно, что это не пчела, а оса. Лицо отца было чисто выбрито. На кончике носа, похожего на набалдашник, несколько лопнувших капилляров, что наводит на мысль о том, что так бывает у пьяниц.

– Позволь задать тебе еще вопрос, – заговорил священник.

– Конечно, отец, – ответил Чиччо.

– Как думаешь, зачем мы заставляем вас все это читать?

– Мне кажется, говоря зачем, я не думаю, что понимаю, что вы имеете в виду.

– Я скажу тебе, что я имею в виду. Иногда, когда я ем мороженое, мне все равно, настоящее ли оно и действительно ли я его вкушаю. Но иногда мне это очень важно. Как тебе известно, я католик, и я считаю, что одни удовольствия лучше других. И я верю, что способен развивать одни желания и подавлять другие. Предположим, мне надо выбрать между удовольствием вкушать мороженое, отбросив все мысли, и таким же большим удовольствием, э… понимать, что я не знаю, что такое мороженое, каково оно на вкус, и испытывать желание узнать, id est ужасающее стремление за пределы сознания к силе, управляющей внешним миром. Какое из желаний мне следует развивать?

– Такую же штуку вы, парни, придумали, чтобы натравить инквизицию на евреев.

– А, Б, и А и Б, но никогда или А, или Б.

– Хотите разглядеть у меня рога, отец?

– Перефразируя, можно спросить: что лучше – чувствовать или думать?

– Ну, это просто! – сказал Чиччо. – Чувствовать.

17

Звучный и печальный голос в трубке принадлежал мужчине, без сомнения, уроженцу Палермо, говорил он решительно и громко. На заднем фоне кто-то сгребал гравий.

– Вы продаете велосипед? – сказал мужчина.

– Да, говорите.

– Это номер дамы, которая продает велосипед?

– Я лишь отвечаю на телефонные звонки, – сказала Лина.

– И как же дальше будет происходить сделка?

– Вы встретитесь лично.

– «Вы» – это кто?

– Вы – человек, которому вы покупаете велосипед, и моя подруга, которая его продает.

– Я ничего не понял. А вы почему снимаете трубку? Это что значит? Значит, вы и есть она, так? То есть велосипед ваш, правильно?

Очевидно, несмотря на акцент, он был все же не местным, ведь живущий здесь не стал бы спрашивать, ее это велосипед или нет.

– Я договорюсь с подругой о времени встречи и цене, – сказала она.

– Мы встретимся, чтобы поговорить о долларах и центах?

– Торга не будет. Вопрос лишь в том, подойдет ли вам велосипед. Если вам нужен велосипед на срок больше, чем двенадцать недель, боюсь, моя подруга вам не сможет помочь.

– Я скажу вам: не беспокойтесь. Я уверен, нам нужен именно этот велосипед. Давайте перейдем к сути.

– Не думаю, что моя подруга согласится продать велосипед на таких условиях, – сказала Лина.

– Назовите место и время, – произнес мужчина.

– Перезвоните через десять минут, я вам отвечу.

– Место желательно в Вест-Сайде. На углу Висконсин-авеню и Оглайз-стрит есть небольшой сквер.

– Я записала.

Она повесила трубку и стала звонить миссис Марини.

Миссис Марини сказала, что может быть там на следующий день в десять.

Лина повесила трубку, выкурила сигарету, опрокинула солонку, поставила ее ровно, смахнула соль в ладонь, и в следующую секунду зазвонил телефон.

– Скажите, что будет лучше, если я не сам приду на встречу, – произнес мужчина.

– Сэр. Я поднимаю трубку и кладу трубку. Понимаете?

– Тогда, пожалуй, я не приду сам. Я пойду куда-нибудь в другое место, раз вам все равно, пусть девочки поговорят без меня.

– Как вам угодно, – сказала Лина и подошла к открытому окну, чтобы выбросить соль через плечо в траву. Она спросила: – Как ее подруге узнать его подругу?

По словам мужчины, у фонтана в сквере установлены лавочки, его девушка будет с собакой – шнауцером.

На следующее утро развлечения ради Лина решила прокатиться вместе с миссис Марини. Висконсин-авеню была главной улицей района, ее часто называли Старые Марши, Нижние Марши или просто Низы. Будучи девочкой, она несколько раз слышала, как очень старый человек говорил, что они выходят «на Низах» или едут оттуда. Название из ушедшей эпохи. Миссис Марини была одной из немногих, кто называл место именем, которое, вероятно, закрепится за ним в будущем, – Гаагой. Сама Лина говорила: «Новая Одесса», хотя понимала, что и это название скоро выйдет из употребления. Когда они с миссис Марини пересекли бульвар Тули, стало ясно, что витрины магазинов на Оглайз-стрит закрыты щитами, не горят неоновые надписи на кириллице. Они направлялись в ту часть города, куда ни за что бы не поехали, если бы знали, во что она теперь превратилась.

Девушка оказалась совсем не девушкой, а женщиной лет сорока. На ней был сильно накрахмаленный синий сарафан, на плечи наброшен белый мохеровый свитер. Миловидное лицо, обезображенное шрамами от прыщей. С ней была полная женщина возраста Лины, может тетя. Эта самая тетя сказала, что они были уверены, что подруга Лины – цветная. Лина ответила, что не сомневалась, что девушка звонившего окажется белой. Они обменялись репликами небрежно, словно для всех это была шутка, но в голосе каждого ощущалась неискренность. Цветные женщины опешили, услышав, какую сумму им придется заплатить. Миссис Марини просила спутницу покупательницы и Лину извинить их, она намеревалась задать женщине несколько личных вопросов. Лина, компаньонка покупательницы и собака перешли на другую сторону фонтана, чтобы не слышать их разговора. Растрескавшийся бетонный парапет фонтана покрывали опавшие листья, птичий помет и разбросанные детали сломанного радиоприемника.

На обратном пути в трамвае было невообразимо душно от плотной толпы людей. Белая женщина заставила сына встать и уступить место миссис Марини. Лина стояла, державшись за свисающий с потолка ремень, вагон набирал скорость, внезапно его качнуло и сзади Лину придавил мужчина, она его не видела, но ощутила неприятный запах изо рта. Ее сумочка покачивалась прямо перед лицом миссис Марини. Та пробормотала по-итальянски, что спросила женщину, не оказывал ли тот мужчина давление, которое было бы ей неприятно, и она ответила, что нет на свете более жалкого зрелища, чем желтый ребенок.

Лина сказала:

– Это ничего.

– «Ничего»? – передразнила ее миссис Марини. – Ничего – пустое место.

Женщина, у которой теперь мальчик сидел на коленях, посмотрела на Лину, задержала взгляд и вскоре начала нарочито медленно отворачиваться, как человек, застигнутый врасплох, пытающийся защититься, будто говоря каждым движением: «Нет, я смотрела не на тебя, а в точку рядом». Затем без видимой причины у Лины начались болезненные спазмы где-то внутри черепной коробки, за глазами. Она сильнее сжала ремень. Давление распирало голову, она ярко ощутила щемящую тоску по дому и потерю его навсегда, но отчего это?

И так же внезапно все прошло.

Чиччо был хорошим мальчиком. Конечно, миссис Марини никогда бы не сказала ему этого. Но она очень любила его. И ей не надо было сообщать о своих чувствах, как трубадуру или странствующему рыцарю. Ее всегда смущали эти сцены в шоу, когда Берта падает в объятия Билла и они начинают нести сладкую чепуху.

Так же не было нужды говорить Энцо, что, несмотря на ее первоначальное предубеждение против него, она, ну… не то чтобы полностью его не одобрила. Лина была единственным человеком, обращаясь к которому уже в зрелом возрасте она произнесла те-самые-три-слова. Но это произошло случайно. Она имела в виду другое, а точнее: «Ты дура. Я люблю тебя и наказываю тебя тем, что говорю об этом. Ты дура». Хотя, может, прозвучало и не совсем так. Впрочем, отношение миссис Марини к Чиччо все объясняло без слов.

Он был для нее выгодным во многих смыслах жильцом, поднимателем и переносчиком тяжелых вещей, выгребателем пыли из дальних углов, тщательным мойщиком дрезденского фарфора. Он прислушивался к советам. В те дни он со всей серьезностью отдавался учебе. Как и мать в его возрасте, порой впадал в кататоническое состояние. С взрослыми он был неизменно вежлив, если не считать вопиющее поведение в отношении Лины. Он легко набирал очки в свою пользу.

Но, видимо, имел смутное представление о разуме взрослого человека с его способностью видеть скрытое за внешним. Например, он был уверен, что ловко обманывает всех с сигаретами, но миссис Марини знала о них, как и о том, где он их прячет. Ему даже казалось, что никто не заметил, как он переехал в ее дом, хотя на самом деле короткое и неприятное обсуждение этого момента произошло на второй день после похорон. Патриция собиралась вернуться на ферму и хотела внести ясность в вопрос, каким образом теперь обязанности по воспитанию Чиччо распределятся между ними.

Три женщины пили кофе в кухне Энцо (Лины). Лина не была уверена, что останется здесь. Миссис Марини пригодился бы мужчина в доме; пальцы у нее теперь уже почти не сгибались. По причинам, непонятным для каждого из них по-разному, Лина с сыном не поладили.

И еще. Они любезно согласились позволить ему считать, что он принял решение сам, без их ведома, поскольку сообщение о том, что оно принято коллегиально, подействовало бы на него деморализующе. Лина будет регулярно их навещать. Кто знает, может, примирение и состоится. А тем временем миссис Марини, sub rosa[7], выяснит все об оформлении опеки.

Когда Чиччо переехал, миссис Марини начала подумывать о заключении с ним соглашения о запрете на вход в подвал в определенные часы вечером, особенно если явно слышно, что у нее посетители; исключением может стать лишь критическая ситуация. Он был слишком взрослым и любопытным, чтобы это могло сработать. Могла ли она раскрыть ему карты и рассказать о своем бизнесе? Может быть. Он умел держать язык за зубами. Однако это пришлось обсудить с остальными. Лине в любом случае это было безразлично, но ее мать выступила категорически против. Миссис Марини поинтересовалась причинами, и Патриция ответила: «Потому что нет». До того дня все плебисциты, так или иначе связанные с Чиччо, заканчивались консенсусом. Но на этот раз Лина позволила матери добиться своего, и миссис Марини проиграла.

Миссис Марини довела до сведения всех заинтересованных лиц, что теперь нельзя стучаться в ее дверь, а также нельзя звонить напрямую ей самой. Звонить следовало Лине, произнести кодовые слова, после чего будет назначена встреча. Этой весной и летом им удалось заполучить для своих дел погреб – принадлежал он тетушке Федерики, вдове, которая была по гроб жизни должна миссис Марини за некоторые благодеяния, оказанные много лет назад.

В августе Лине позвонил аноним, который, собственно, и подкинул им эту негритянку из Вест-Сайда. Не стоило ее принимать; один негр непременно приведет за собой кучу других. Тогда же возникла проблема, которую миссис Марини должна была предвидеть: тетушка Федерики отказалась пустить в свой дом цветную.

Операцию назначили на дневное время в Успение, когда все соседи будут сходить с ума от шума толпы и появление этой женщины на остановке трамвая не станет столь примечательным событием, как могло быть в другой день. Лина предложила воспользоваться ее домом. Правда, вокруг него часто ошивался Чиччо, полагая, что это остается для всех незамеченным, как и пропажа его вещей, им же унесенных. Его комната на Двадцать второй медленно пустела, а новая на Двадцать шестой заполнялась. (Как могла миссис Марини не обижаться на то, что ее считают слепой?) В теплую погоду он проводил время за книгой на заднем дворе своего прежнего дома, пробираясь тайком, как кот, помечающий кусты. Он мог появиться в любом месте неожиданно. Миссис Марини был нужен план понадежнее.

День настал, прежде чем миссис Марини смогла это осознать. Она сидела утром в кухне, грызла печенье на завтрак и заносила буквы в клеточки кроссворда с видом дятла, бьющего по дереву. Чиччо еще спал наверху. Посмотрела прогноз погоды. Он сообщил: зной, облачность; вечером грозы. Ее это не тревожило. Она чувствовала себя превосходно абсолютно без причины, а точнее по множеству причин. Она богата; тявкающая собака соседки умерла от рака; Эйзенхауэр унизил Стивенсона; даже запах типографской краски казался ей божественным. Все проникающее в ее мозг вызывало восторг. Прошлое мертво. А она жива!

На первой полосе газеты красовалась фотография улыбающегося молодого мужчины в смокинге, однако без рук и ног.

– Они назвали пехоту «инфантерия», потому что набирали ее из детей, – сообщил голос, похожий на Нико, но она старалась не обращать внимания.

Перелистнула страницу, чтобы прочитать остальные статьи, и воскликнула:

– О! Мне знакомо это имя!

Было 15 августа, Успение.

Имя, которое она прочитала, было Миммо Лаграсса. Через три дня после заключения мирного договора и за день до предполагаемого освобождения из лагеря военнопленных он умер в Корее. Он был сыном пекаря Рокко.

Как ужасно.

Впрочем, так ли ужасно? Она почти не помнила этого мальчика, а с Рокко была едва знакома.

Она по-прежнему смотрела вперед, в новый день, с беспечным любопытством. Вместо того чтобы вызвать сочувствие, статья заставила лишь сильнее ощутить некоторые собственные привязанности. Тягучие, как карамель, от которых она хотела бы отвязаться при помощи меткой фразы, но на ум ничего не приходило. Она заметила эти свои привязанности несколько раньше и описать их могла только с помощью сложной аналогии.

У всех людей с возрастом развивается пресбиопия. Мышцы глаза со временем слабеют, хрусталик теряет свои эластичные свойства. Так называемое старческое зрение не стоит путать с дальнозоркостью, хотя оба случая предполагают неспособность четко разглядеть находящееся вблизи. Также, по мнению миссис Марини, все люди, достигнув определенного возраста, вне зависимости от типа темперамента в юности, становились сентиментальными. Часто эта нежность направлена внутрь, на самого старика, но, как подсказывал ее жизненный опыт, случалось, что и в мир внешний, на ближних и на все живое вокруг. По словам ее окулиста, люди пожилые, которые хвастались, что им не нужны очки (часто просто безграмотные), лишь притворялись. Она предполагала, хотя не могла доказать, что эта сверх меры развитая сентиментальность ведет к психическому расстройству, широко распространенному среди пожилых людей. Среди симптомов – потеря памяти, слабоумие, а потом уже и смерть. Потому она старалась держаться подальше от событий и обстоятельств, способных вызвать обостренную жалость и сочувствие. Однако после появления в доме Чиччо добиться этого было все сложнее.

Она добросовестно пыталась отвлечься, начала читать новости, но, дойдя до раздела о спорте, поймала себя на том, что пытается отвлечься от отвлечения. Ей благополучно удалось удержаться от перечитывания статьи о сыне пекаря, потом она скинула туфли, сунула ноги в тапочки, чтобы не разбудить Чиччо, и поплелась наверх в свою спальню. Дверь его комнаты была приоткрыта. Голова с коротко стриженными волосами лежала на подушке. Ему приходилось спать по диагонали, свесив ноги, потому что рост значительно превышал размеры матраса. (Раненного Линкольна из Театра Форда перенесли в дом напротив, где из-за огромного роста его пришлось положить по диагонали на кровати, на которой он вскоре умер). Она понимала, что позволять себе долго смотреть на этого мальчика – по капле принимать яд. Но увы! Способность противостоять соблазнам, например тем, которые могли привести к разрушению ее рассудка, никогда не была ее сильной стороной.

Наконец он проснулся. На заспанном лице красные полосы от подушки; он сел, не открывая глаз; пижамная рубашка была мала и собиралась складками под мышками.

Она исчезла из дверного проема раньше, чем он успел ее увидеть, и принялась спускаться по лестнице. Вышла на улицу, чтобы ощутить свежесть перед полуденным зноем. Ей было отвратительно до тошноты, но она шла по авеню вместе с толпой под растянутыми ко дню Успения Богородицы полотнами.

Пекарня не работала. Скандал! Когда это в семь утра она была закрыта? Впрочем, учитывая прочитанное в газете, подобного стоило ожидать. Около двадцати человек обсуждали событие на тротуаре. Вскоре их стало в два раза больше, а потом еще в два раза. Она была удивлена, что многие решили выразить Рокко соболезнования; по ее мнению, люди должны были начать его избегать. Никто из них близко его не знал. Но люди любят несчастья, что и подтвердилось.

Потом появился сам Рокко. Внезапно. Когда пробили церковные часы. На нем была маленькая шляпа-котелок, которой в этот день, должно быть, стукнуло лет тридцать, и зимний шерстяной костюм в вертикальную полоску, который больше подошел бы финансисту из веселых девяностых, чем ему, крестьянскому сыну – приземистому, понурому, с землистым лицом, испуганными синими глазами – двумя драгоценными камнями в коробе с углем. Он пытался убедить всех, что это недоразумение, что с его Миммо все в порядке, это фиаско, ошибка учетчиков, фикция, но ему никто не верил.

…Иногда никак не получается решить такую простую задачу, как «чем наверняка отвлечь рассеянного подростка в летний полдень». Ошибкой было бы придумывать планы разной степени сложности. Нужно не терять самообладания. Нужно выжидать. И прежде всего, нужно быть готовым к появлению новых обстоятельств, особенно кажущихся несвязанными. В них может содержаться простое зерно простого решения. Позже выяснится, что оно изначально было предначертано самой судьбой.

Вместе с остальной собравшейся толпой миссис Марини отвернулась от Рокко и направилась к дому, и вот тогда стало ясно, что проявленное терпение и гибкость ума ее окупились. Решение не в том, чтобы отослать куда-то Чиччо, а отослать себя и его взять с собой. Федерике придется провести процедуру одной.

Миссис Марини всего-то оставалось сделать так, чтобы мальчик был при ней с часу дня до наступления ночи. И ее озарило. Она остановилась, развернулась и пошла обратно сквозь толпу, которая уже начала расходиться, ощущая с каждым шагом, как внутри нее все натягивается, будто тетива. Добравшись до пекаря, она сообщила, что ждет его сегодня на ланч. Сначала он возражал, припадая губами к пустой кофейной чашке и отмахиваясь от нее блюдцем. Она же настаивала и победила – наконец он согласился. И она двинулась в обратный путь по проспекту.

Федерике она больше не нужна: та знала, что делать. В последнее время роль миссис Марини свелась к тому, чтобы успокоить клиентку, мило поболтать с ней. Если же вдруг Федерике понадобятся лишние руки, Лина протянет их, как поступила бы любая хладнокровная женщина. Лина уже бывала в том доме; и она быстро училась. А потом, в следующий раз, Лина могла бы, конечно, почему нет, да, в следующий раз Лина могла бы – кровь ударила в голову и защипало глаза, – да.

У нее был шанс достичь забытых целей: Лина могла стать ее преемницей.

– Но, но… – бормотал призрак-фейк в маске Нико с растрепанными волосами.

– Я победила! – сказала она, отбросив сомнение в его подлинности, и обвила руками прикрытую волосами шею.

– Люби меня!

– Я люблю тебя, Коко, – сказало нечто напротив, покоряясь ее поцелуям и приподнимая свои чудовищные брови на слове «люблю».

(Однако Нико никогда бы не произнес эту фразу, что относилось и к ней самой в равной степени. Он бы просто поцеловал ее один раз, но крепко и в губы, велел бы ей продолжать говорить, а сам сидел за столом и внимательно слушал. Такая у него была привычка – сидеть и слушать, поедая какой-то фрукт. Но ей было девяносто три года, и несчастное создание, так желавшее общения с ним и бывшее его женой, было заточено в расселине памяти. Все, что она хотела сказать ему, давно высохло на стебле, было погребено в земле, съедено и переработано червями, вновь выделено в почву, где и проросло, приобрело странные и неожиданные формы.)

К тому времени, когда она вернулась домой, Чиччо уже не ждал от нее завтрака и сам поджарил себе яичницу. Из пяти яиц. Скорлупки валялись в раковине вместе с посыпанными семенами корками половины батона белого хлеба; он не любил их. Она поведала ему о трагедии Рокко. Удивительно, но мальчик ничего не ответил, лишь стыдливо сгорбился над тарелкой и продолжил есть.

Чтобы как-то помочь ему, они должны занять пекаря на предстоящий день, это понятно? Рокко очень плохо, это очевидно, потому он будет непременно вести себя эгоистично. Их задача – переключить его внимание на что-то иное. Она ясно выразилась? Других планов на день, по ее мнению, у Чиччо не было.

Он жевал, жевал и глотал; сказал, что они с Нино собирались порыбачить на карьере, но он может и отказаться, если для нее важно его присутствие. (Ее предусмотрительность не была излишней, ведь «порыбачить на карьере» всегда означало, что он будет сидеть на видном месте в саду Энцо и читать.)

– Очень хорошо, – сказала она. – Мы его разговорим. И помни, бокал его всегда должен быть полным. Он расслабится и не захочет уходить. Надо непременно сделать так, чтобы он пробыл у нас по крайней мере до пяти, все это время должно продолжаться застолье. Что за выражение разочарования на лице?

– Нет, ничего.

– Тьфу на твое ничего.

– Ничего, просто… тук, тук, тук – часы тикают, проходят минуты. Ну, вы понимаете?

– Что произошло?

– Ничего не произошло.

– Откуда же этот совсем другой Чич? – Ничего такого, конечно, но она не может просто так ему это спустить. Он тяжелый, как камень-валун, справиться с ним – адский труд, как с плесенью.

– Я же говорю: ничего не произошло, – твердил он.

– Этот Чич со скорбью на лице, – продолжала она, будто не слыша.

– Ничего не произошло, только вот я… Иногда, как полный болван, я спрашиваю себя: а где папа?

Мерзавец. Он хочет ее смерти.

18

Не смотри на него. Не позволяй любопытствующим, пробирающимся крадучись вдоль стены дома просунуть нос сквозь защитный панцирь из живой изгороди и следить за Эдди, заглядывая в кухонное окно. Он полуголый, отчего кажется не совсем полноценным, один во всем доме в это утро Успения, согнулся перед холодильником. Видите, как он тычет пальцем в кусок бекона, в кожухе из вощеной бумаги, размышляя, как извлечь из-под него пищу. Оставьте Эдди в покое, пусть он хандрит и потеет в одиночестве. Выход на пенсию и отход от дел были фальшивыми. В его саду за домом произрастало шестьсот четыре растения. Он полностью победил тлю на огурцах. Помидоры считались с ним в период цветения. А потом?

Филлис ненавидела этот день на исходе лета, и верно, кому приятно сидеть за столом и есть, когда на тебя глазеют тысячи проходящих мимо. И зловоние разгоряченной толпы, и эти зеваки, и прочий сброд. Вчера Филлис высказала мысль, что надо бы использовать автомобиль по назначению, а именно съездить в Сандаски, дать детям возможность торчать сколько захочется на американских горках и плескаться в озере. «Разве не завтра день, когда надо отдать долг святому?» – спросил набожный Эдди. «Мы можем отправиться и без зануды-отца», – был ответ. Слишком поздно он произвел на свет слишком много детей.

Не смотрите на него в одних трусах, поднявшегося с постели около одиннадцати утра, проспавшего прохладные ранние часы, подходящие для полива сада, и еще немного сверх этого. Не смотрите, как он, о, презренный, поворачивается, позволяя нутру холодильника охладить его зад и силясь вспомнить, Филлис сварила бекон и потом нарезала на кусочки или наоборот. Она ли, Филлис, отрекшаяся от мужа, заставила детей на рассвете зайти гуськом в комнату их отца, который обычно в это время занят подрезанием кроны или поливом? Обычно, но не сегодня. Сегодня он лишь видел это во сне таким тихим и прекрасным утром, не тревожимый топотом его деток, что проспал до самого наступления жары. И они, его деточки, нежно поцеловали отца в нос и оставили спящим.

Что это значит? Даже коробка для салями пуста. Неужто никто не подумал, собрав корзину для пикника, что нужно оставить папе сэндвич или хотя бы оливки?

Что ж, подвинем стул к холодильнику и разберемся. Рассмотрим конденсат, собравшийся на скорлупе яиц, и задумаемся об ограничении времени своих страданий. Большая часть утра уже прошла, и он провел его в постели. А ведь в пять часов ему надлежало быть в церкви на мессе, надеть облачение, получить благословение и метлы вместе с остальными и проследовать по улице, заставляя толпу расступиться, дать дорогу святой. По возвращении домой после исполнения долга дети уже прыгали бы на диване, и сладостный шум лился в уши.

Только вот сколько часов у него есть до этого? Шесть. Может, меньше. Вполне достаточно.

Напомни себе, как делает каждое утро разъяренная Филлис, выпуская всех по очереди за дверь с кухонным ножом в руках: «Надо следить за кустами, чтобы никто не пялился снаружи!»

Он был самым обычным, ничем не примечательным Эдди. Вспомогательное средство, улучшающее качество жизни для Филлис, учившее, как не замечать людей за забором. Так поступил сам Эдди. Он сел и спросил себя: «Что можно хотеть разглядеть в этом доме? Что здесь есть ценного, что можно украсть? Или такого необыкновенного, что все бы смотрели и пускали слюни?» Филлис-транжира часто покрикивала на детей, она и ему говорила вещи, которые кто-то должен был ему сказать. Она заботилась о нем. О, только посмотрите! За бутылкой с молоком в холодильнике спрятана кастрюлька, куском швейной нитки к ней привязана записка, аккуратно проколотая сверху, чтобы пропустить нить: «Для Эдди». А внутри тушеное блюдо из бычьего хвоста.

Эдди было привычно разогревать тушеное мясо – она знала, что с этим он справится. И никто снаружи не будет заглядывать в дом. Обычный день, лишь забот немного меньше – вот что его ждет.

Утром в Успение в доме Лины зазвонил телефон. Это была миссис Марини. Она восторженно поведала, что придумала, чем занять Чиччо на день. Лина не понимала, почему подобная процедура требует такой секретности, но решила не уточнять. (По правде говоря, они были уверены, что Лина вскоре захочет поближе узнать Чиччо, которого они считали интересным мальчиком. Все, кроме Лины. Впрочем, ужасным она его тоже не считала. Он не будил в ней воспоминания о лучших и худших временах. Не вызывал пренебрежительное отношение. Не вызывал вообще никаких чувств.) Миссис Марини продолжала называть Чиччо «он», «его» или «мальчик», словно имя его стерлось из памяти, и Лина невольно задавалась вопросом, не начались ли у той проблемы с памятью.

Лина не сказала в трубку: «Я буду тридцать лет оплакивать тебя после кончины».

Она выбросила старый церковный календарь, висевший на лестнице над телефонным столиком, а вместо него пристроила плетеную корзину с филодендроном. В тот момент, когда миссис Марини разрабатывала план, Лина как раз любовалась растением, которое пышно разрасталось, хотя она не могла вспомнить, поливала ли его.

Вскоре стало ясно, что план имел скрытые для нее цели. Ассистенткой Федерики будет не миссис Марини, а Лина, а первый раз, безусловно, повлечет за собой второй и третий. Лина, разумеется, всему научится, будет получать плату, привыкнет к неплохому доходу (теперь она жила на выплаты по страхованию жизни Энцо), и, возможно, тогда ее заставят остаться в городе.

Она откинулась на стуле, стоящем теперь на двух задних ножках, и примеряла идею миссис Марини, как шляпку в магазине, пока та обрисовывала ей перспективу.

Была во всем плане одна деталь, которая сразу показалась Лине привлекательной, – сама Федерика. Она была абсолютно ее человеком. Они часто встречались в трамвае – кажется, лет двадцать назад, – когда она ехала со склада тканей, и Лина с удовольствием слушала едкие высказывания Федерики по поводу акцента пассажиров. Семья ее тоже была из Сиракузы, попала сюда через Индианаполис и Акрон.

– Мы заставим его говорить. Стакан будет полным, – убеждала миссис Марини.

Лина буквально слышала продолжение фразы: «И тогда я стану ненужной и смогу спокойно умереть».

Федерика прибыла в полдень со своими инструментами. Металлический блеск и твердость – единение древнего искусства и современного качества; от их негибкости становилось тошно.

И от их красоты. Некоторые (в частности, кюретка) открыто заявляли о своих функциях. Другие предлагали только точно выверенное насилие. Однако нельзя отрицать, что было в этом нечто совершенное, очень гуманное, вневременное – вечное. Набор простых инструментов, каждый из которых приспособлен для тела женщины.

После ланча они ели сыр эмменталь, импортированный из Швейцарии, с мускусным ароматом, настолько тонким, что миссис Марини могла уловить его лишь дыша глубоко в то время, когда пережевывала кусочек. Персики не очень с ним сочетались, но это был сезонный фрукт, в любом случае изыски кулинарного творчества были сейчас безразличны ее гостю. Пекарь признался, что не ел сырой зелени уже лет пять. Она подумала, что пещеры его разума должны быть очень темными и холодными. Воображение ее рисовало картины стен из песчаника и сущностей – предков человека разумного, – сидящих в грязи, завернувшись в шкуры животных, они оставили на стенах нацарапанные изображения бизонов, приносили своих детенышей в жертву придуманным богам.

Чиччо подал пекарю пепельницу, и они вдвоем завели разговор о сожжении Вашингтона во время войны с Британией в правление Мэдисона – событии, о котором Рокко никогда не слышал.

Миссис Марини спрашивала себя: «Может ли быть большее удовольствие в летний день, чем выпить и поговорить, сидя у распахнутого окна?»

Внезапно Чиччо выдал какую-то загадку. Рокко хлебнул вина, поставил бокал обратно на стол и неожиданно выдал ответ.

– О, игра, замечательно, – произнесла миссис Марини.

Кожа лица Рокко с желтовато-зеленым отливом потемнела от выпивки и жары. Он скрестил руки и сложил на выпирающем животе, пот пропитал рубашку, рукава ее были закатаны, оттого белые хлопья с локтей осыпались на мятый голубой галстук. Он выиграл еще один раунд игры и громко рассмеялся. Раньше ей никогда не доводилось слышать его смех. Это был смех курильщика, взрывной, с последующим раскатом хрипов.

– Зов о помощи, – сказал Чиччо. – Работа с веревкой и ведром.

– Значит, набирать воду из колодца, – произнес Рокко и снова стал смеяться и прихлебывать вино.

Он был болтливым пьяницей, даже экспансивным; она бы никогда не могла подумать. Чиччо спросил о том, в каком количестве штатов он побывал.

Булочник поднял глаза к своим косматым бровям, побарабанил пальцами с дымящейся сигаретой по столу и ответил:

– В девяти. – И нарисовал в воздухе какие-то знаки. – Это было сорок лет назад, знаешь ли, когда я ступил на наш берег. В Новом Орлеане, в Луизиане. 23 марта 1913-го. То ли Пасхальное воскресенье, то ли следующий за ним понедельник – не помню. Была самая ранняя Пасха за сто лет. Из-за праздника я не смог обменять валюту. Новый Орлеан – город набожных людей. Но я там надолго не задержался.

– А что ты ел в первый вечер? – спросила она. – Каждый такое запоминает.

– Бурый рис, приготовленный на мясном бульоне, – ответил он. – Из железной миски. Потом я сел в поезд. Поехал на север. Точнее, на северо-запад. В самый центр континента, через пять штатов, в сторону Небраски. Выходя из уборной, я свернул не туда и оказался в первом классе.

С улицы послышались крики:

– Мороженое! Лимонное мороженое! Лимонад!

– Там была женщина в шапочке с мехом, мне показалось, что у нее на голове собака, – продолжал Рокко. – А кожаные сиденья были смазаны каким-то кремом, запах которого я помню по сей день, чувствую его всякий раз, входя в вагон. Вторая половина дня. Перезвон стекла – время чая. Медная чеканка на потолке. Но этот запах кожи!

Мальчик был зачарован.

– О, это масло для обуви «Ньюком». Мы часто им пользовались, – сказала миссис Марини.

– Я жил в общежитии для холостяков, в городе, название которого не мог произнести, завел белку и посещал уроки для взрослых в благотворительном центре. Я твердо решил сделать жизнь лучше. Постепенно стало больше еды, одежда все теплее. Легкие у меня были здоровы, спина крепкая. Потом Омаха. Сначала я не мог произнести в слове букву «х», потом научился. Каждая частичка меня была пропитана идеей успеха.

– Идеи – это ерунда, – сказала миссис Марини.

– Согласен, – произнес мальчик, выходя из транса.

– Идей на самом деле не существует, – сказала она.

– Конечно существуют. Они как… – Пекарь замолчал и ткнул пальцем в покрытую штукатуркой поверхность потолка. – Как святой дух, например.

Чиччо посмотрел на нее, ожидая, что она скажет.

– Сказки о святом духе для детей и дикарей, – заявила она.

– У меня в голове была блестящая идея, – продолжал булочник, – я видел себя таким человеком, каким в результате стану.

Чиччо выпрямил спину. И даже поднял подбородок, отказавшись от привычной сутулости. Даже на мгновение, как показалось, появилась симметрия лица.

– Мистер Лаграсса, я полагаю, ваш сын мертв, – сказал он.

– Франческо Маццоне, – процедила сквозь зубы миссис Марини.

– Ты не имеешь ни малейшего представления, о чем говоришь, – сказал ему Рокко. – О, нет, имеешь, но это лишь то, что на поверхности, а за ним ничего. Что значит смерть для христианина?

– Что ты себе позволяешь?! – воскликнула она, но Чиччо даже не взглянул в ее сторону.

– Я хотел сказать, что это похоже на шараду, – произнес Чиччо. – Ну, такая выдумка, фальшивка.

Ей казалось, что пекарь отвесит мальчику оплеуху. Он потянулся через стол, поднял ладонь тыльной стороной вперед, но всего лишь похлопал по нагрудному карману рубашки Чиччо корявыми пальцами. Непривычный жест, бестолковый, нелогичный, мальчик мог ответить ему тем же. Вместо этого посмотрел на ладонь с интересом, даже некоторым восхищением, будто был той самой знаменитой собакой, которая лизнула руку хирурга, проводившего вивисекцию.

– И тут у меня есть блестящая идея, мой мальчик, – сказал пекарь. – Все движется, вращается, я прав? Но вращается вокруг чего-то небольшого в самом центре. Даже во сне, когда спишь, ты движешься вперед, в одном направлении, как в поезде, проезжающем по тоннелю. Ты не видишь выхода, но знаешь, что он есть. Не веришь в то, на что все указывает? Я должен был работать со сталью, на заводе, когда приехал сюда, но не получил место. И я трудился пекарем двадцать девять лет подряд каждый день. Я думал, что в жизни больше ничего не произойдет, но ошибся. Ошибся и в этом. Бог велик. У него есть еще кое-что для меня, и я догадываюсь, что именно. Полагаю, это дневной свет, который ждет, когда я доберусь до конца тоннеля. Все остальное исчезнет. И знаешь? Я буду отцом троих сыновей. Я всегда это знал, пусть и не верил.

Вместо того чтобы рожать детей и воспитывать, миссис Марини превратилась в высохший пустоцвет и выскребала чужих детей. Грубо говоря, убивала их. Она занималась этим так долго, что уже не к месту задавать вопрос о том, была ли это ее отливающая золотом идея, цель, к которой стремилась, как сформулировал Рокко, или все же она слепила внутренний мир своими руками, как и Рокко себя своими. Он весил примерно вполовину меньше мальчика, но руки его были втрое толще.

– Что значит мертвый для христианина? – повторил он, вновь ткнув в мальчика.

Выпиравший кадык Чиччо подпрыгнул.

– Мертвый значит мертвый, – произнесла миссис Марини, как всегда вставая на сторону мальчика.

– Для вас он мертв, – сказал Рокко. – И для тебя мертв. А для меня жив.

Повисла тишина. Чиччо смотрел поочередно на каждого из них, показывая бровями, что настала его очередь высказаться.

– Что ж, давай, – произнесла миссис Марини.

Чиччо повернулся к пекарю:

– Он жив, пока вы считаете, что он жив.

– Да.

– Даже если это не так.

– Да.

– Я бы хотел быть старше, – сказал Чиччо, глядя на свои колени. – И уметь лучше мыслить. Правда, это же блестящая идея…

– Нет, вовсе нет, она отвратительная, – сказала миссис Марини. – И смотри перед собой, когда говоришь.

– Замечательная идея, – продолжал он, вскидывая подбородок. – Но я не знаю, как в нее поверить. Мне кажется, был я умнее, тогда бы смог…

– Будь я умнее, – поправила она.

– Да, будь я умнее. Или будь я другим.

Самой миссис Марини не нужны были блестящие идеи. Все было кончено. Бог может быть и великим, и нет. У нее в любом случае нет доказательств. Но у нее было достаточно доказательств, что принц дурного мира, по которому она приучила себя идти задом наперед, был поистине могущественным.

Она надменно посмеялась над обоими.

– Мертвый мертв, мертв, мертв и еще раз мертв, – сказала она. И положила в рот кусочек сыра.

И принялась выдыхать протяжно и долго, сомкнув губы, чтобы воздух из глубины легких прошел сквозь массу во рту, затем вверх, в носовые пазухи, давая возможность насладиться чудесным, тонким ароматом. Похоже на запах мужской подмышки сразу после принятия ванны.

Места всех троих были на одной стороне большого обеденного стола. Окно позади выходило в переулок, который миссис Марини делила с Рокко. Дети бросали на дорогу не яркие, но приятные петарды. Затем один из них поджег игрушечную бомбу, от взрыва которой зазвенели стекла и в ушах у миссис Марини.

Все трое за столом вздрогнули.

Потом миссис Марини открыла глаза, и все было как прежде, за исключением того, что на другом конце, заняв часть значительного пустого пространства стола, восседала фигура с рыжими волосами, весь вид говорил о полном самообладании, будто сам стол тоже подчинялся ему.

Ни мальчик, ни Рокко, продолжавшие разговор, похоже, даже не догадывались о появлении фигуры. Она посмотрела на каждого из них с легкой улыбкой и перевела взгляд на дальнюю часть стола. Густые волосы его вились, пот двумя ручьями лил по лицу.

– Эта маска лучше других, – сказала она. – Но я не такая наивная и легковерная.

На нем была майка без рукавов. Ноги сложены так, что одно из колен возвышалось над столешницей, позволяя увидеть еще и армейские штаны – черные с красной отделкой, – такие были на Нико в день соревнований.

– Оставь меня в покое, – сказала она, нахмурив нос.

Призрак явно запыхался. Было видно, что голова мокрая, будто ее только окунули в фонтан. Он смотрел не сквозь, а прямо на нее, взгляд безжалостный, многозначительный, властный. А потом достал из кармана игральные карты, подаренные ему в качестве награды.

– Убирайся! – выкрикнула она.

Но он лишь опустил голову и принялся тасовать карты.

– Ох, уходи же, пожалуйста, – сказала она. – Я так хорошо проводила время. Если я, ах, умоляю, не заставляй меня говорить.

Кожа его была чистой, свежей и румяной, брови подстрижены, уголки светлых усов завиты. Тяжело дыша, он стал сдавать карты.

– Будь милостив ко мне, прошу. И уходи. О, прошу, прошу, пожалуйста. Пожалуйста.

Дрожащими руками он взял карты и повернул к себе. Когда он опять посмотрел на нее, из глаз текли слезы. Она не могла оторваться от этих зеркал души, позволяющих проникнуть в мысли, ощущая внутри ужасное желание подойти, высосать их и проглотить. Подойти к нему, съесть его, чтобы оставить здесь. Продать все, что у нее есть, чтобы оставить его рядом. Положить свой капитал к его ногам, идти за ним в этой жизни и следующей. Но она сказала:

– Нет, я не должна.

– Я думал, что ты все это время ждала, когда мы вновь сможем поговорить, – сказал он.

Решимость оставила ее, но лишь на мгновение.

– Да, это правда, но сейчас не время.

– Ой ли?

– Подходящее время было сорок лет назад.

– О?

– Какой смысл извиняться, Николо? Негоже так. Уже ничего не изменить. Ты упустил шанс – надеюсь, мы встретимся как-нибудь потом.

В гостиной щебетало радио. Пекарь разрезал еще один персик и передал половину мальчику.

Призрак вытер платком слезы с лица и высморкался. Встав, чтобы удалиться, он поспешил, и опрокинул стул, и низко нагнулся его поднять, но мальчик и булочник этого не увидели. Фигура появилась в дверном проеме, передвигалась она медленно, но ловко, как молодой человек, блестела гладкая кожа белых плеч.

Миссис Марини повернулась к Рокко и произнесла:

– Боюсь, сейчас нам придется выйти на улицу.

Лесной бегун

Даже сегодня, когда с того дня прошло шестнадцать с половиной лет, когда сестра мертва, магазин продан, письма солдат конфедерации переданы в дар общественной библиотеке, алфавитный каталог сожжен, цветник, разбитый на обрыве за домом, год за годом сползает вместе с разрушающимся берегом в озеро, в доме в дождь протекает крыша в каждой комнате. И сама женщина мертва, конечно, иначе как же шестнадцать с половиной лет ему отказывали в том, что его по праву, в возможности называться, в словах, высказанных вслух не им самим, а каким-то другим человеком, живущим в том мире, как он. Даже сегодня днем, застрявший в ловушке из тел в толпе на уличном карнавале, менее чем в трех кварталах от кафе, где коротал время, отравляя себя сладким, горячо веря, что его найдут, он искал глазами лицо, которое узнает его, женщину, которая ткнет в него пальцем, откроет рот и назовет его имя.

Ювелир понимает, что значит быть названным этой женщиной, ее слова обвинения будут подтверждением того, что он проиграл. Эта ломаная двускатная крыша, пологая у гребня, а ниже крутая, переходящая в навес. Перед ним маленькая девочка – в переднике с рядом пуговиц по позвоночнику, толпа прижимает ее спиной к его ногам. У него тоже есть имя, которое может спасти его от самого себя, может сделать и его словом, только если она произнесет его. Тогда все было бы наконец завершено. Он мог бы оставить давнюю надежду подержать вещь в руках и на этом остановиться. У него больше не будет физически существующих пальцев, чтобы удержать. Но ее здесь нет, конечно, мертва она – орудие его спасения, – он ее убил.

Он приезжает на этот карнавал каждый август уже пять лет, но ее так и не увидел, надежда медленно угасает.

Он стоял у зеркала в уборной, произнося имя и фамилию, ту же, что была у отца, но слова оставляли след лишь на зеркале. Необходим еще один человек. Посмотрите на этих людей, на девочку в переднике и с розовыми ногами, на десять тысяч других, которые зажимают ее телами; они не единственные, у кого есть название, как у двускатной крыши или самовара в кафе. Он один настоящий и безымянный среди них.

Зимним вечером в Кентукки, сидя у буржуйки в доме дяди, тот показывал ему, мальчишке, как изогнуть пилу в двух местах, зажав носком ботинка, как ударять по ней молотком, чтобы взять определенную ноту, сгибая ее или разгибая или касаясь определенного места на сгибе. Он продолжал учиться и потом, уже в доме отца у озера. Сам научился играть «Моя сестра, она работает в прачечной», «Песнь погонщика мула», «Как тебя зовут в Штатах?» и «Армия фараона утонула». И еще он сочинял собственные мелодии, с любовью, которой не испытывал никогда ни к чему более, вслушиваясь в фальшивые, дребезжащие звуки стального полотна. Позже он научился играть, используя смычок отцовской скрипки. Потом кузен отца, который играл на банджо в деревенском оркестре, выступавшем в салуне по субботам, уговорил родителей, хоть разок позволить выступить с ними.

Все музыканты стояли – и скрипачи, и даже человек с гармоникой, и даже пожилой мужчина, обращавшийся ко всем «сэр», имя которого он так и не узнал. Только он, самый молодой, сидел на стуле и стучал по пиле молотком с круглым бойком.

Он никогда еще не сгибал пилу в присутствии других. Пила, на которой он играл молотком, казалась замкнутой; та, на которой смычком, – обнаженной. Исходящему звуку не мешал стук молотка. В сарае, склонившись перед звуком, когда вокруг была лишь пустота, он сам ощущал себя обнаженным. Сгибать пилу было просто, у него хорошо получалось без посторонней помощи; чистейшее творение, по сравнению с которым игра молотком была лишь версией для посторонних – копией, фальшивкой.

Мужчины знали, что он понимает, когда и как согнуть ее, потому стали давить – закручивать гайки. Он не желал этого. Такое не предназначалось для чужих ушей. Если уж он играл перед людьми, мог бы осознать, что таков путь внутрь, сквозь себя, вынуждающий вывернуть все внутреннее наружу. Я сам обращаюсь наконец к миру материальному, к его гражданам, я становлюсь частью его и одним из них. И он согласился, да, он сделает это.

И вот настал момент, был дан знак, когда Сэр подпрыгнул и вернулся на сцену, опустившись на обе ноги. Он сунул молоток под стул. Музыканты убрали инструменты от лиц, а он провел смычком по краю пилы, зная, что зритель там, смотрит на него, но невидим им из-за света масляных ламп по краю сцены.

Он казался себе не просто обнаженным перед залом. Звуки, издаваемые в присутствии посторонних, разрывали его, представляя на обозрение влажное нутро, которое и было им, как он есть, его организмом, переваривающим пищу и потреблявшим воздух, чтобы он существовал.

Внезапно откуда-то из-за стены света послышался звук – кто-то смеялся над ним.

И все же он не перестал играть, не покинул своего места.

И вот Сэр наконец стукнул мыском ботинка по сцене, и оркестр подхватил мелодию, накинул на него наспех сшитую одёжу. Они играли до полуночи, до самого закрытия салуна. Кузен провожал его домой по темным улицам. Он поднялся по лестнице в свою комнату.

Епископ в митре (и эти две полоски ткани, свисающие сзади, как косички у розовоногой девочки, две свисающие ленты), священники, шествующие по улице, мальчики в сутанах, мужчины в белых льняных альбах, важно читающие нараспев на латыни, статуя мулатки на платформе (мулат так называется, потому что кровь у него смешанная, как у мула), стая немолодых женщин в черном и босых, бормочущих нечто над четками (стая скворцов способна образовать мурмурацию), и большой, но какой-то несуразный оркестр играет очень торжественно, пусть даже иногда и фальшиво, сбиваясь с ритма, – все это напоминает ему о вечере в салуне, когда он, мальчик, пытался выступить с той же торжественностью, держа в руках смычок и пилу, выразить то, что ощущал внутри, торжество человеческого «я», а смог лишь то, что вызвало смех кого-то в зале. Точно так же это бормотание, слова мертвого языка, кричаще украшенная драгоценностями наполовину негритянка, которой эти люди поклоняются, как иконе, вместо того, чтобы встать на сторону того, что поистине свято, – все это на самом деле нелепо, абсурдно, смехотворно.

Толпа, кажется, осознает это, поскольку среди них есть как молящиеся и прикалывающие деньги к лентам, тянущимся за паланкином негритянки, так и те, кто хлопает в ладоши, поет и хохочет во весь голос. Мужчины, несущие идола, такие же белые, как и он сам, они даже одеты в белое и не знают, что их не должно быть здесь, как и идола, которого они несут, и женщины, чье лицо он ищет в толпе.

И теперь ему внезапно вспомнилось, как, шагая домой по темным улицам в компании кузена, молча разбирая дорогу, как все делают в темноте – при помощи небесных светил, – он задавался вопросом: «Почему я не прекратил играть, было ли, не было ли мне стыдно выглядеть нелепо, абсурдно, смехотворно?»

Он спросил кузена: «Ты слышал смех? Это был мужчина?» И кузен его сказал, что он ошибся, это был не смех, а женщина напевала песню, мелодию которой он играл.

А позже, поднимаясь по лестнице, слушая стук ботинок, касающихся деревянной поверхности, – тук-тук-тук, – он счел, что и этот стук выражает торжество его одиночества, был поражен, как внушительно, весомо, по его разумению, но одновременно самонадеянно предполагать, что со стороны может показаться вызывающим смех.

В этом он чувствовал утешение: что важно для меня, для тебя может быть смешным. Потому что, он был уверен, человек над ним смеялся, хотя, возможно, и подпевал, не собирался обнаруживать себя, хотя смотрел прямо внутрь него – он обещал себе, что не забудет, и не забыл, – постигая саму суть его, название его, которое так и не произнес. Страдание и сострадание – почти одно и то же, так как первое – это то, что Бог посылает человеку, что хочет, чтобы он испытал, а второе – вариант эмпатии, то, что он испытывает к тебе страдающему.

Если она не умерла, значит, сейчас эта женщина в средних годах. Ее лицо могло быть среди этих бормочущих белых женщин в черных одеждах, которых он внимательно разглядывает одну за другой, когда они проходят мимо. Толпа такая плотная, а улица такая узкая, что дети забирались на амбровые деревья и гинкго, карабкались по телефонным столбам и водосточным желобам, ведь там, наверху, было прохладнее и воздух был в движении, а не стоял, образуя тошнотворную духоту, как здесь, в самой толпе. На крыше пекарни маленькая девочка и с ней мальчик, а еще мужчина в костюме-тройке, с несчастным лицом и глазами, которые смотрят на ноги девочки, стоящей к нему спиной, как недавно сам ювелир.

Если она не умерла, могла бы назвать его по имени – неужели никто больше не назовет меня по имени, милая? – но на пути к исполнению ожидания существует значимое и весьма обыденное препятствие.

Шестнадцать с половиной лет назад он поднялся с пола гостиной, налил себе стакан воды, опять опустился, но уже на диван, представился и осведомился, как ее имя. Но она не ответила. И он вновь назвал себя, учтиво просил ее оказать услугу, назвать его по имени, – жила в нем надежда зафиксироваться во вселенной слов, стать словом, с целью пусть и не физически, но все же не оставаться в одиночестве. Но глаза ее были закрыты, лицо превратилось в дряблую красную маску. Он так и не понял, почему она не выполнила его просьбу: либо услышала, но не пожелала, либо была к тому моменту мертва или потеряла сознание от удара о мраморный край кофейного столика в гостиной с пепельницей на нем, рядом с незаконченным пасьянсом.

Сгущалась ночь, темнота окутывала людей и весело звучащие трубы.

Торжественность комична, комедия торжественна. Как видно из этого поклонения белых людей негритянке, словно она была тем, что всего лишь олицетворяла, а эти негры смотрят на них, берутся за руки, чтобы танцевать в образовавшемся свободном пространстве за оркестром, завершая процессию.

Так и смеющийся Давид, одетый лишь в простой льняной ефод, танцевал перед торжественной церемонией у ковчега Завета под звуки песней израильтян, лир, бубнов, лютней, кимвалов и кастаньет. Хам, сын Ноя и отец Ханаана, увидел отца своего в опьянении обнаженным в шатре его, и вышел он, и рассказал об этом братьям, смеясь, но те не сочли это смешным, более того, вошли в шатер, взяли плащ его и, пятясь, чтобы не видеть наготы его, накрыли отца своего.

Танцуют негры, восемь человек, и стоит неподалеку старый негр с коротко остриженными седыми волосами, зло указывает на свои ноги, на них и вновь на свои ноги и ворчит: «Эй вы, прекратите! Прекратите немедленно! Остановитесь, возвращайтесь сюда!» Невидимый, невидимый для толпы старик-негр, они смеялись, хлопали в ладоши в такт громкой, медной мелодии.

Куда же делась розовоногая девочка в переднике? Эту деталь одежды называют передником, хотя на самом деле он застегивается сзади на множество пуговиц и походит больше на сарафан. Получается несоответствие названию. И сказал Господь: «Да будет свет; да будет свод, разделяющий воды; да произрастут на земле деревья, приносящие плоды, каждый со своим семенем внутри; прежде чем обретет форму». Если бы могла только в этот вечер она увидеть его и назвать по имени и фамилии, он вернулся бы в состояние чистого бытия духа, предшествующего возникновению форм. Его фамилия была такая же, как у его отца и отца его отца. Он не нужен своей фамилии.

Ювелир все же потерял девочку из вида, наступал вечер, он стоял у края разрыва толпы, где танцевали негры, из глубин разума рвалась наружу торжественно-веселая надежда, что имя и фамилия его, существовавшая и до него, последуют за ним в будущее. Возникло желание громко смеяться, глядя на этих людей, – это стало бы финальным разделением существа, которым он является, и названием этого существа, и тогда фамилия его (единственная его часть, которую можно назвать живой) будет жить и дальше, потому что люди, вот эти люди, захотят узнать, кем он был, узнать его имя и фамилию, и узнают, и произнесут вслух.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Кливленд. 1953

19

Гари был неместным. Он родился в клинике на окраине Саут-Сайда. Но ему нравился праздник. На душе от него становилось теплее. Будучи мальчиком, он приходил сюда с мамой и папой. У богатых были коттеджи на острове Келлис; у него же эта улица и толпа.

Он не знал языка. Но знал несколько слов, обозначающих огородные овощи, кухонные принадлежности, цветных; слова из местечкового диалекта, которые не найти в словаре. Его отец родился в спальне одного из таких многоквартирных домов. В каком так и осталось для него неизвестным, и он не собирался выяснять, потому что отец умер.

Гари был членом пяти официальных организаций: Объединения рабочих автомобильной промышленности, Союза ветеранов зарубежных войн, Американского легиона, его лиги софтбола и Демократической партии. У него было двое детей – мальчик и девочка. Его жена работала в центре города – записывала под диктовку. Впрочем, даже шести организаций, если учитывать методистскую церковь, которую он посещал лишь на Рождество и на Пасху. На этой улице Элефант-Парка он чувствовал себя своим. Сыну должно особенно здесь понравиться, надо будет брать его с собой каждый год на праздник Успения. Потому что они жили в малюсеньком мирке пресной геркулесовой каши и ковров, потому что у мальчика было два имени – имя и фамилия, – первое и второе, одно для маленького «я», второе для взрослого «я», их общее, помогающее идентифицировать каждого во времени и пространстве, имя произнесенное непременно связывает с родом и местом. В этой части города, когда представлялись, сначала называли фамилию, а потом имя, приоритеты очевидны.

Он умрет. Его дочь получит другую фамилию. Он хотел, чтобы его сын пронес свою гордо через годы, ощутил целостность своего «я», как бывало с Гари, когда он произносил свое имя и фамилию. У него были кузены, согласные с тем, что наименьшее, что им под силу, – привезти сюда своих сыновей, чтобы увидели и они, стали участниками, а не просто от кого-то услышали, возможно, им удастся сохранить то, что ускользает от нас.

Их фамилия была Рагуза. Но некоторые его кузены писали ее Рагоса, чтобы никто не узнал правду.

Он заставлял сына есть эти дочерна зажаренные артишоки, только что купленные им у продавца на улице, он кашлял, но ел, потому Гари купил ему конфетки-тянучки в отдельном пакетике, каждая еще была завернута в фантик шести разных цветов. Произведено это лакомство было в Делавэре. Мимо проходили люди, раздающие карточки с молитвами на латыни, наверное; он не понимал ничего, сын его спрашивал, что означают эти слова, и Гари пришлось ответить: «Я не знаю».

Нынче на празднике собрался самый разный люд. Были здесь и словаки, и сербы, и даже китайцы. Их присутствие раздражало, потому что они не могли быть частью этого мира, как он.

Сын ныл из-за жары и толчеи, и Гари собирался как-то объяснить ему, что возможность увидеть надо ценить. Возможность участвовать в общем идолопоклонстве. Мужчины понесут статую по улицам под звуки оркестра и в сопровождении факелов, и действо поможет им окунуться в прошлое.

Клиентка села на клеенку, которую Лина постелила в изножье кровати, и наклонилась, чтобы снять туфли. Лина отставила их в сторону, чтобы не мешали, – мыски их скрыл комод. Потом клиентка попросила тетю выйти из комнаты и принялась раздеваться. Уличный торговец фруктами умудрялся перекричать толпу. Федерика спросила, надо ли выйти им с Линой, но клиентка сказала, что это ничего не изменит, какая разница.

Рокко умирал в уборной миссис Марини. Может, они наливали ему слишком много, потому теперь он стоит на коленях перед унитазом. Тем временем Чиччо продолжал рассказ о «Манифесте судьбы» и войне 1812 года. Они сидели в кухне в уличной обуви и ждали, когда Рокко сделает свои дела и они отправятся на праздник.

Мальчик сказал:

– Слушайте, мы ведь не хотели занять каждый маленький городок в Манитобе. Дело вообще не в Манитобе. Главное – Монреаль. Если обрубить каналы снабжения из Британии, города на западе пали бы сами собой и мы бы их легко взяли. Мы могли бы стать больше по площади, чем Россия.

На столешнице лежал моток с кулинарной бечевкой. Она использовала ее, чтобы перевязать брачолу. Она открыла буфет, чтобы убрать ее, и тут в голову пришла мысль получше.

– Дай-ка мне ножницы, – сказала она мальчику.

Он недовольно скривил рот. Потеря части империи у Арктики очень трогала его лично. Она отмотала кусок веревки и велела ему отрезать. Затем скрутила и сунула в карман, а большой моток убрала в буфет.

Пекарь шел по темному коридору, будто потерявший свое лицо, но кажущийся величественным, если смотреть на тень с широкими плечами и узкими бедрами. Затем он предстал в свете, явившем разочаровывающую картину. Волнистые волосы растрепаны. Следы от струй воды на пиджаке, брюки помялись, манжеты выглядели неаккуратными, казалось, будто он стал ниже ростом с той поры, как их подшили. Он попытался усмехнуться, маленькие глаза блестели на солнце, с рук капала вода. И они ушли.

И они потеряли его из вида в течение двух минут. Размеры толпы были огромны. Она знала, что Рокко они потеряют, но теперь он не представлял для нее ценности. Дождавшись, когда Чиччо окажется на пару футов впереди, она завязала один конец бечевки на запястье. Потом крикнула ему, чтобы притормозил, не бросал ее.

– Дай лапу, – велела она.

– Которую?

Она махнула рукой, дав понять, что это без разницы, и он вытянул руку, продолжая разглядывать толпу, словно это могло помочь двигаться медленнее, как она просила. Его жест ее оскорбил. Она привязала другой конец веревки к его руке.

– Это какой-то поводок, – сказал он, опуская глаза.

– Думай как хочешь.

– Но я хотел…

– Что ты хотел?

– Мы с Нино…

– Тебе что-то неясно в нашем плане?

– Но Рокко уже нет с нами. Мы его потеряли.

– И что?

– И я подумал, честно признаться, что мог бы…

– Ты подумал, честно признаться, что мог бы помочь мне его найти. Так? – Она знала, что сейчас найти его уже невозможно.

– Ладно, но мы ведь его не найдем.

– Ладно, но мы попробуем.

Надо было ей сделать веревку длиннее. Даже с тоской сунув руки в карманы, он был слишком далеко от ее вертикали, ему пришлось склоняться в сторону, чтобы не тащить ее за собой.

Жара была такая, что не все люди могли удержаться от причитаний и жалоб, они были слышны отовсюду. Она же оставалась невозмутима.

Парикмахерская была закрыта, но, проходя мимо, она увидела Пиппо, читающего газету лицом к окну. Он расположился в кресле для клиентов и поднял его над полом на добрых четыре фута, вероятно, чтобы получить обзор над головами толпы и наблюдать процессию. Волосы на висках его были зачесаны вверх и напоминали о плавниковом стиле крыльев автомобиля.

– Чиччо, надо постучать по стеклу, – сказала она.

Парикмахер оторвался от газеты, лицо его озарилось радостью, затем он потянул рычаг кресла и опустился на землю с видом царственной особы, а потом впустил их в помещение.

– Тогда выпьем что-нибудь в подсобке, Констанца, – сказал он. – Ты, я и твой малыш.

– Конечно, конечно. Только недолго. О, с вентиляторами здесь так прохладно.

– А как же наша миссия? – почти равнодушно спросил Чиччо.

– Ты же видишь, его нигде нет, – сказала она. – Может, он уже вернулся туда?

Пиппо провел их в подсобное помещение и задернул за собой занавеску, а затем разлил виски по чайным чашкам, раздал каждому по три карты, а четыре положил на стол картинками вверх. Чиччо сказал, что у него нет денег, потому она выдала ему доллар шестьдесят из своего кошелька для мелочи. Веревка немного мешала в игре, но она еще не была готова его отпустить.

Гари и его кузенам надоело слушать нытье ребенка из-за жары, потому они, работая локтями, стали пробираться к площадке с каруселями, где дышать можно было свободнее. Ребенок был в восторге от каруселей. Ребенок не улавливал самую суть. Вместе с кузенами Гари стоял за ограждением и полностью разделял их возмущение по поводу того, что дети считали, что находятся на игровой площадке, а это не так, место это совсем не простое.

Потом появилась монахиня, настоящая монахиня в обычной для них одежде – так здорово? – и побежала к служителю парка, требуя выключить карусели. Тот спросил у одной из девушек, торгующей билетами, что случилось, и она ответила, что святая зашевелилась – ну и фраза. Девушка говорила таким тоном, будто нет в этом ничего особенного, для нее и впрямь так и было, она привыкла к подобным вещам, потому что жила в этом районе. Они позвали ребенка. С того места, где они стояли, нельзя было увидеть ни проспект, ни шествие, где и происходило самое интересное. Они постарались пролезть в толпу, но и это было невозможно. Гари посадил своего парня на плечи, чтобы тот смог увидеть, но он стал плакать, твердить, что боится упасть, и сказал, что все равно ничего не видит, кроме голов.

Темнело. Гари хотел пить, ему надо было в уборную, но шествие продолжалось, они еще могут что-то увидеть – какой смысл во всей суете, если парень проедет несколько кругов на карусели, сядет в автомобиль и отправится домой.

Они ждали, его и кузенов, ждали, когда все соберутся вместе. Дети перестали на все жаловаться. Они задрали головы и разглядывали других детей, забравшихся на объекты выше их роста. Пять маленьких девочек и мальчик стояли на крыше здания, рядом сидел мужчина и курил, неотрывно глядя вниз. Как помнил Гари, это была пекарня, туда водил его отец, если память ему не изменяет, она открывалась каждый день, кажется, со времен Гражданской войны, и у нее по-прежнему не было ни названия, ни вывески.

Этот немолодой уже мужчина был из другой эпохи, когда для прогулок по городу надевали костюм-тройку. Современные люди были немного выше, ладони их были меньше, а взгляд озабоченным. Ни одна живая душа на свете из известных Гари не могла бы придать лицу выражение, как у этого человека: глаза неподвижны, губы сжаты и напряжены, одутловатость и высшая степень скорби. Затем толпа начала обратное движение по улице, в их сторону. Сначала он решил, что нужно переместиться, освободить место для шествующих в колонне, но люди стали оборачиваться.

Они попытались выбраться.

Пурпурное небо за спиной старика, что стоял на крыше пекарни, коробилось из-за жары. Чего-то не хватало в этом угрюмом лице. Ноздри раздувались, может от отвращения или презрения, но не было при этом тревоги, потому что за десять тысяч лет, проведенных здесь, наверху, этот человек чего только не видел.

Сын спросил его, что происходит, и он нехотя ответил, что не знает. Он спросил кузена. И тот не знал. Тогда мальчик спросил, нет ли здесь горшка, где можно сделать пи-пи.

С пожарных лестниц свисали привязанные вниз бутонами цветы.

Чаще других он слышал слово «мулиньяны», и на секунду оно даже ему понравилось. Он знал, что с одними людьми он связан, с другими – нет, знал, что это слово итальянцы употребляют вместо привычного «баклажан» или «ниггер», это перешло ему по роду от отца, а тому перешло от его отца.

Кузен сказал ему на ухо, чтобы ребенок не смог услышать:

– Какие-то мули, вроде дети, пробрались в церковь и, знаешь, как бы осквернили там все. Опрокинули там статуи и обоссали ковры, вроде того.

Вот что связывало их с кузеном так крепко: они оба знали, что значит это слово, «мулиньян», и узнали бы его даже в сокращенном варианте.

Все стали поворачивать, им пришлось поступить так же, и его сыну, и детям кузена тоже.

Люди говорили, передавали услышанное, но тоже прижав губы к уху. Он случайно услышал слова одного мужчины:

– Танец дождя джигабу, с обнаженным торсом, и это там, где пожилые леди читают молитву.

В воздухе повис многоголосый гул, словно рядом проезжала колонна грузовиков, а вдали толпа уже затихала, и слышалось там, как подошвы ботинок царапают асфальт и задевают мусор. Малыш заныл, что хочет в туалет. В данный момент поиски выхода были бесполезны, у толпы свое представление о направлении и цели. Он мог двигаться только туда, куда увлекала его людская масса, чувствуя себя управляемым и глупым; он не хотел, чтобы сын видел отражение этих эмоций на его лице, потому шел впереди, заставив мальчика держаться за его ремень сзади.

Штаны его ощутимо тянуло вниз, ведь сын вцепился крепко, как и было велено, и все же Гари не покидало чувство, что некий призрак следует за ним по пятам и пытается спустить брюки до самых щиколоток.

Он глянул наверх, на пожилого мужчину на крыше пекарни. Свет уже тускнел, но мужчина все еще был хорошо различим. Ни один мускул не дрогнул в его лице, хотя он, без сомнения, видел все происходящее. Всем своим существом мужчина наблюдал – но ничем не выдавал своих чувств по этому поводу. Именно таким мужчиной Гари всю жизнь мечтал стать – и знал, что никогда не станет. Закаленным. Неподвижным и сосредоточенным наблюдателем, спокойным, отстраненным, на лице которого не отражается ни грамма испытываемых чувств.

Затем толпа оттеснила их за угол многоквартирного дома, и человек исчез из поля его видимости навсегда. Их несло течением, всех их: Гари, его кузенов, его маленького сына по имени Клемент, по-домашнему – просто Клем. Жена кузена вычитала это имя в какой-то бульварной газетенке.

Непонятно, куда двигалась толпа и они вместе с ней, но они двигались, и очень быстро. Толпа направилась вверх по Двадцать шестой, в обратном направлении по Эммануэль-авеню к Шестнадцатой, а затем к Одиннадцатой. Он потерял из вида кузенов. Автомобиль он оставил где-то в самом конце Двадцать второй с западной стороны. Придется сделать круг и вернуться на возвышенность. Учитывая направление шествия, не получится сразу проехать вверх на Одиннадцатую. Многие направлялись к остановке трамвая. Он остановил сына, сказав, что надо подождать на углу.

Место быстро пустело. Сформировался небольшой поток по направлению к Одиннадцатой. Он потянул мальчика за руку и нырнул туда – так они добрались до Двадцать второй и повернули направо.

Они были здесь одни, в восточной части Двадцать второй, раскинувшейся в тишине под желтым светом фонарей, окутанной наступающими сумерками.

Сынишка, в своих вельветовых шортиках и без передних зубов, наконец смог спросить его, что случилось, будет ли салют; и Гари сказал, что не знает, хотя он знал, точнее догадывался, но стеснялся объяснять.

Они плутали в дебрях района. Смотрели на увитые виноградом беседки во дворах, аккуратные фруктовые деревья и маленькие статуи святых у кустов. Все чисто, ухоженно, вот только на улицах много мусора. Сын больше не хотел идти за ручку – теперь вполне хватало места идти просто рядом.

Открылась дверь дома под номером сто двадцать три. На крыльцо вышла седая негритянка, повернулась и оглядела дверной проем. В нем появилась еще одна цветная женщина, но моложе. Она ступала неуверенно, пошатываясь. Старшая подала ей руку для опоры, и они вместе спустились по ступеням, затем двинулись через лужайку.

Гари остановился и смотрел на них, сын встал рядом и тоже смотрел. Мулиньяны были здесь. Уже даже здесь. Они жили в этом доме. Чего такого им недодали, что они теперь хотят заполучить – именно здесь? Он должен был как-то справиться с этой ситуацией, но как? Ведь его сын сейчас спросит: «Что они здесь делают?» Настанет день, когда его не станет. Мальчик вырастет и однажды спросит себя: «Кто я?»

Чуть позже Чиччо в пух и прах разбил миссис Марини и брадобрея и вернул ей деньги, которые брал в долг, чтобы ее же и обыграть. Конечно, он жульничал. Она достала из сумочки шаль и надела с целью скрыть руку. На самом деле это было полотенце, и она не помнила, как оно туда попало.

Заметив шаль, Пиппо откинулся на спинку, опустил рычажок на щитке – и сразу замедлили вращение лопасти вентиляторов в задней комнате (она слышала через занавеску) и в самом зале.

– Бог мой, здесь тихо, – сказал Чиччо. – Их здесь совсем не слышно.

– Кого их? – спросила она.

– Он имел в виду людей – людские массы, общее сумасшествие, – сказал Пиппо.

Чиччо щелкнул картой, выкладывая на стол.

– Шкупа, – произнес он.

Игра, конечно, называлась «Скопа». Он специально произнес слово на калабрийский манер, чтобы позлить миссис Марини. Пиппо встал и отдернул занавеску, открывая вид на зал парикмахерской, большие окна и улицу за ними. Наступал вечер.

Толпа рассеялась окончательно.

Это был обычный летний вечер на Одиннадцатой авеню. Он открыл дверь и придержал ее, чтобы пропустить ее и мальчика. Они вышли и остановились на тротуаре, оглядываясь и недоуменно переговариваясь в полной пустоте; ничто не указывало на то, что всего два часа назад здесь были тысячи людей, только, пожалуй, мусор на мостовой, отчего она была местами белой, местами разноцветной.

Некоторые знали его как Эдди, готового нести знамя, Эдди, который защищал веру и семейные ценности. Он знал: многие полагались на него, позволяли ему выразить общее мнение и подсказать в сложную минуту, что делать и как себя защитить. Но у него была и своя собственная маленькая жизнь, жизнь обычного человека, ко многому в которой он был собственнически и нежно привязан. Положение требовало, чтобы Эдди никогда не выражал этих своих маленьких слабостей публично – так проще было успокаивать мятущиеся сердца остальных. Но, как и все люди, порой он испытывал неуверенность и даже страх. Филлис понимала его, а дети заползали на папу, прилегшего на софу отдохнуть после ужина, и сладко спали на нем.

Он, Эдди, всех подвел.

Ему было так жарко весь день, с той минуты, как он проснулся – весь день желудочный сок разъедал язвы его желудка (бычьи хвосты на завтрак – большая ошибка). И еще жара. И толпы людей! Святая Мадонна, и жара, и люди.

Он услышал в полдень, что пекарь Рокко закрыл лавку по крайней мере на несколько дней, в голове сразу возникла самая изящная идея из всех возможных. В подсобке пекарни есть холодильная камера. Эдди видел ее раньше, стоя у прилавка в зале. Пекарю она была необходима, чтобы тесто подходило медленно или затвердело масло. Чуть позже днем Эдди дошел по переулку до пекарни, поднажал, пытаясь открыть заднюю дверь, и, гляди-ка, она поддалась. Святые угодники ему помогают. Он пробрался внутрь и нашел в холодильной камере, наконец, душевный покой и умиротворение, о которых не мог и мечтать. Он снял и рубашку, и штаны. Темнота была непроглядной. Льняную сутану свою он накинул на коробку, и сел, и прислонился спиной к ледяной стенке, и закрыл глаза. Как принимающий солнечные ванны, только наоборот. Прохлада и темнота помогли беспечному Эдди погрузиться в сон по-детски крепкий.

Быть найденным и разбуженным одновременно в таком виде – позор, который Господь посылает человеку в завершение этапа среднего возраста, словно предупреждая: «Готовься, Эдвард. В будущем будет только хуже. Дети твои будут выносить твое судно, а супруга подтирать дерьмо с задницы».

На него напал обезумевший маленький человек, пекарь Рокко, и Эдди счел большим везением, что ему удалось сохранить неповрежденными если не честь, то имя и жизнь.

Между тем проспав часы полива огорода, он упустил благословенную возможность принять участие в шествии, которое теперь проходило без него, не добравшись до законного места в числе избранных, наблюдал за ним из толпы, как все прочие, и отталкивал теперь не он, а его. Все в этом шествии было неправильно с самого начала.

Он подвел их. О боже, он всех подвел.

Как и многие другие в тот вечер Успения, Эдди шел домой с сутаной в руке и думал, что дети узнают о том, что произошло. И спросят его: «Ты много рассказывал о страшном конце, который может поджидать всех нас, и прикладывал все силы, чтобы его избежать. Но разве то, что случилось, – не начало ли это того самого страшного конца?»

Они не услышат о произошедшем и не спросят его, хочется верить, в ближайшие два дня. Когда он вернется домой, дети его будут там готовиться ко сну. И супруга его, слава богу. Ему необходимо, чтобы его Филлис была рядом.

Как и всем людям, ему необходимо принимать решения на будущее. Как и дети других родителей, его малыши не будут понимать его и станут презирать.

Может, сегодня ночью опять пройдет дождь. В отличие от многих, он не спешил возвращаться домой и бродил по улицам, наблюдая, как на них опускается ночь. На Чагрин-авеню были лишь две живых души – он и скунс, топтавшийся на канализационной решетке. Да еще ветер щекотал ухо. Он хотел бы посмотреть на эту улицу глазами своих детей, увидеть то, что они. Ощутить наступление ночи, как это происходило у них. Ночь для ребенка скорее место, нежели время. Для ребенка проснуться среди ночи и нестись вниз, в спальню родителей, означает отправиться в лесную чащу, из которой уже не выбраться. Человек не надеется вновь ощутить глубину ночи, какой она видится в детстве; в лучшем случае он припомнит сам факт, но слабо. Для человека его возраста ничто не может представляться столь огромным и безграничным, как ночь в детстве, только, пожалуй, мысль о далеком прошлом, где она вспыхивала, вспыхивала и потухала навсегда. Брат и я стояли на коленях и собирали бобы, когда выскочила змея и укусила меня за подбородок; отец подхватил меня под мышки и стал раскачивать над колодцем – отчетливость и разобщенность кадров, полная неясность того, что должно произойти сначала и потом, затем все распалось до мира воображаемого, в котором все должно быть бесконечно больше, чем в том, в котором он сейчас собирает все, что помнит о них.

Он выбрал эту страну, и этот город, и дом, куда и направляется. Он выбрал их, как мог и любое другое место для жизни. Но для ребенка, для его детей, которые прожили всю свою жизнь в этом доме из шести комнат, – этот дом не был их выбором. Отец просто поставил их перед фактом. И этот его выбор – скажет он им теперь – оказался ошибочным. Он принес некоторую пользу, что правда, то правда. Но теперь оно, это решение, исчерпало себя.

Он свернул налево на Двадцать вторую. Ветер ударил прямо в лицо. Кто же будет очищать улицы от снега и мусора, если Эдди и всего его товарищи исчезнут?

Что он выручит за дом (за деревья с нектаринами – в Огайо! – которые он заставил цвести и плодоносить на своей земле, за то, что не было в нем ни одной кривой доски, а окна открывались легким движением руки, кирпичную кладку он сам лично недавно подновил)? Что он получит? Гроши.

И мы все прекрасно знаем, от кого мы получим эти гроши, верно? После сегодняшнего, всего того, что произошло у него на глазах, что творили эти люди (будем считать, что он их видел), кто еще, кроме этих животных, пойдет на такую глупость и захочет купить что-то в этом районе? Мусор валяется на мостовой – да и пусть валяется. Если уж они захватили это место, пусть обустраивают его по своему вкусу.

Вот она, его обреченная обитель, ниже по улице – двойные мансардные окна, зловонная сточная труба, крыша крыльца с небольшим наклоном. Темный силуэт дома – ни единого знака, что жена и дети уже вернулись.

Но нырнуть с головой в бездны тоски он не успел. Чуть дальше по улице, под фонарем, он увидел двух незнакомцев. Мужчину в клетчатой рубашке и полуботинках и мальчика справа от него. Кто они и что задумали? Оба они застыли, как громом пораженные. Смотрели они на дом Маццоне – его жена вернулась в город и теперь жила там.

Что же такое они там увидели? Отсюда не разобрать. К тому же дом был за пределами освещенного фонарем пространства. Свет фонаря в некотором смысле ослеплял, не давая различать то, что находилось в темноте.

Лису, может быть? И теперь старались не спугнуть ее? Эдди двинулся к фонарю, ступая осторожно, перекатываясь с пятки на мысок, и открыв рот, чтобы дышать как можно тише. Вот он уже вошел в круг света от фонаря. Мужчина в клетчатой рубашке оказался от Эдди на расстоянии вытянутой руки. Не самое удачное место, чтобы пытаться разглядеть что-то во дворе Маццоне – слишком ярко освещенное, – но мозг дополнил контуры объектов, которые слабо различил глаз. Он увидел фигуру человека, даже две фигуры, ковыляющие вразвалочку к краю бассейна.

– Глядим мы на что такое? – спросил он шепотом.

Мужчина вздрогнул, видимо, приближение Эдди осталось для него незамеченным, и неопределенно махнул, лениво пошевелив рукой.

Эдди повторил на лучшем английском, на который был способен:

– На что мы смотрим?

Границы конуса света стали расползаться, и две фигуры – то, на что они смотрели, – стали материализовываться из темноты, делаясь реальными, как бывает, когда игла, медленно прокалывая кожу, входит в тело.

– Что, простите?

Полный мужчина с отвисшим подбородком, похожий на медведя, повторил фразу дважды, понизив хриплый голос, всякий раз с возрастающим нетерпением и меньшим пониманием, указывая куда-то за спину Гари, на цветных женщин.

– Я не понимаю. Можете повторить? По-английски? – сказал Гари.

И толстяк повторил снова, указав на него, потом на его сына, а потом и на себя.

Гари прижал потную ладонь к макушке и прищурился.

– Можно еще раз, ладно?

Что бы то ни было, толстяк заговорил, тыча пальцами в глаза Гари, а потом и себе.

Возможно, он как раз и говорил по-английски, потому он и не понимал.

Негры удалялись прочь.

– Я, мой сын, здесь, визит, – проговорил Гари.

Толстяк выдал целую очередь резких и непонятных слов, а потом уперся пальцем ему в грудь и все повторил сначала.

Гари показалось, что кто-то заскулил. Потом послышался слабый запах аммиака. Он повернулся и посмотрел вниз. Мальчик стоял и плакал. Глаза его стали круглыми, он несколько раз моргнул, и затем на щеки потекли слезы. Малыш намочил штаны.

Лина с гордостью и отвращением смотрела на гонорар за ночную работу, лежащий на телефонном столике. Купюры были новыми, хотя даты выпуска довоенные. Помимо них были еще и три трубочки десятицентовых монет, перевязанные шнурком.

Когда миссис Марини позвонила из парикмахерской, она как раз стояла одна у лестницы и смотрела на деньги. Очевидно, Пиппо-брадобрей находился рядом.

– Как твой торт, мое сокровище?

– Федерика сказала, что все удачно.

– А посуду ты уже помыла?

– Женщина отдыхала, но уже ушла пару минут назад. Мы все убрали, – сказала Лина. – Фредди ушла домой.

– Ты распробовала его?

Лина задумалась на минуту.

– Да, – сказала она.

Повесив трубку, она еще раз посмотрела на деньги.

Она не представляла, что с ними делать, оттого стояла и размышляла, зажав зубами ноготь. Затем одним махом, словно вскрывая раковину с устрицей, резко, чтобы существо внутри могло выбраться наружу, приняла решение.

Она останется здесь. Будет жить в этом доме еще много-много лет. Освоит это ремесло и станет зарабатывать им на жизнь. А деньги она возьмет, поедет в центр города и потратит.

Ей нужно зимнее пальто.

Донна Констанца разорвала путы Чиччо ключом от дома, когда они стояли на тротуаре перед парикмахерской. Мистер Пиппо сказал:

– Это русские идут, а где сирены оповещения о воздушной тревоге?

Жара отступила. Со стороны центра города – северо-запада – дул ветер с заметными порывами, но Чиччо подумал и решил, что нет, это не последствия атомного взрыва, а лишь циклон. Куски оберточной бумаги и фольги, цепляющиеся за сетчатое ограждение двора у монастыря, взлетали вверх, падали и взлетали снова. К северу от экватора направление движения воздушных масс циклона неизменно против часовой стрелки.

Она спросила мистера Пиппо, можно ли воспользоваться его телефоном, и они вдвоем вошли в салон, а Чиччо остался на улице.

Помимо прочего, он мог вдоволь насладиться прохладой наступившего вечера. Как сохранить лицо? Как объяснить, что все только что были здесь, а теперь никого нет?

Чиччо сел на бордюр. Он осознавал, что это весьма смелый поступок – сохранять спокойствие, быть сдержанным, находясь там, откуда только недавно, понимая, как велика опасность, бежала толпа. А он даже не представлял, отчего они все убежали. Чиччо подумал, что и в невежестве иногда есть сила.

Он стоял на обочине на улице, на которой прожил всю жизнь. Он знал ее как свои пять пальцев и в то же время никогда не присматривался к ней раньше. И в то же время Чиччо твердо знал: он никогда раньше здесь не бывал. Да, эта улица удивительно была похожа на ту, где он родился, но и в то же время была совсем другой. Было что-то общее в очертаниях зданий, в расположении пятен света от фонарей на мостовой – но только и всего. Он словно провалился в кошмар, о котором потом скажешь: «Я был на ферме, но это была не ферма».

Или все было намного проще. Возможно, именно сейчас он ощутил истинную суть этого места, которую изо всех сил пытались скрыть, вырубая лес, строя хибары, а затем и дома, и храмы, прокладывая канализацию и населяя его таким количеством людей (включая его самого). И если произойдет взрыв, и огненный смерч в один миг сотрет с лица земли все здесь – живое и мертвое – и останется только место.

И если он, Чиччо, каким-то образом выживет и однажды вернется сюда, он узнает его. Место. Здесь не останется ничего, что можно будет узнать глазами, но ему этого будет и не нужно. Он узнает его каждой клеточкой своего тела, самой сутью своей.

20

Ювелир стоял на мосту на расстоянии в несколько сотен футов от людского потока, жевал «слоновье ухо», размышлял, как хорошо бы сейчас поговорить с сестрой, прислушивался к стуку собственного сердца. Когда толпа хлынула на мост, словно из прорвавшейся узкой трубы, он вздрогнул. Люди стали заполнять вагоны ожидавших трамваев, мечтая скорее убраться подальше, теперь уже по причинам, совершенно ему непонятным. Наступала ночь. Ювелир облизал сахарную пудру с кончиков пальцев и пошел по мосту, чтобы полюбоваться поверхностью воды, избежать западни толпы, посторониться и наблюдать картину целиком. Теперь люди двигались так, будто хотели взглянуть на него в последний раз вблизи. Он стоял в самом узком месте, преграждая путь потоку. Он хотел увидеть девочку в сарафане-переднике, эту исчезающую прелесть. Он сосредоточился на концентрации надежды, которая была сейчас необходима, концентрации мысли в определенном моменте. Но у него не получилось, он оказался в двух отдельных мгновениях одновременно, словно на нем были очки с одной потерянной линзой.

Он был здесь, на мосту, спустя шестнадцать с половиной лет после события и жевал; и здесь же за десять минут до события сжимал перила. Он доехал до конечной остановки на трамвае и оказался в районе, где никогда не бывал, ведь здесь жили в основном немцы, и вскоре заметил на горке ту женщину, которой так не повезло, ту, что несла на плече мешок, в котором хранят лук. На нем был плохо отглаженный терракотовый пиджак изо льна, вязаный галстук и очки с бифокальными стеклами, а еще черные брюки и двубортное пальто из гладкой шерстяной ткани, лоснящейся от льдинок падающего снега, как тюленья шкура.

День был обеими датами, потому что он не мог воздержаться от того, чтобы назвать его так, и если бы хоть раз он смог подчинить себе язык, на котором говорил, это открыло бы прямую дорогу к тому, чтобы мечта его сбылась. Толпа, что скопилась здесь в этот день августа, была способна унести его на бульвар. Но одновременно здесь был и декабрь, арктическая сонливость, на мосту ни души, если не считать его и женщину; вот и она – шагает за ним следом, красиво напевая рождественскую песенку. Журчала черная, мрачная речушка, не замерзшая лишь в середине. Люди один за другим наталкивались на него, пытались сдвинуть его, однако он крепко держался за перила и не поддавался. Усиливающийся ветер подталкивал его в другую сторону, и, казалось, его скоро разорвут противоборствующие силы. Листья унеслись в вихре, ветки изогнулись. Он повернулся лицом к толпе, желая, чтобы хоть кто-то смотрел на него.

Все в этой толпе были так напуганы (он и сам испугался), сами не понимая из-за чего (и он не понимал). Если бы он мог прикоснуться к причине своего испуга, он больше бы не ощущал страха, а испытывал удовлетворение от осознания. Испытывающий страх никогда не приблизится к тому, что его вызывает. Страх – стрела, указывающая в пустоту. Он потерся языком о вощеную бумагу, собирая последние частички сахарной пудры и кардамона.

С юности он мечтал, что его столкнут с высоты и дадут упасть.

Он шел по мосту, держась на некотором расстоянии от женщины с мешком для лука, позволяя ей шагать беззаботно, ничего не подозревая.

Он отвернулся, сжал перила и посмотрел вниз, туда, где в сорока футах поблескивало по-летнему зеленое полотно речушки. Именно от этого ручья Элефант, или Слоновьего ручья, получил название сам район, хотя был это никакой не ручей, а настоящая река. Много времени прошло после того, как закрепилось это название. Впадали в него два ручья поменьше, русло которых изменили, осушая болото для строительства железнодорожной станции, а его так и не стали называть рекой. Имя – отражение души, которая существует и после того, как объект умер. Он мысленно сравнил название жареной лепешки, которую только что съел, и ручья, отмечая совпадение. А ведь слон ни при чем ни в том, ни в другом случае. Слово существует само по себе, ему не нужен стоящий за названием предмет. Слово, будучи живой субстанцией, имеет свойство сохраняться навсегда.

Внизу у кромки воды трое мальчишек в коротких штанишках перебросили гольфы и обувь на другой берег и переходили реку вброд. Дошли до места, где вода доходила до колена, и остановились, увидев, что впереди слишком глубоко, а течение очень быстрое, чтобы перебраться вплавь. Они вели себя нерешительно, завидовали собственному желанию оказаться на другом берегу, не понимая, что смысл не в том, чтобы просто пересечь реку вброд или по мосту, а в том, чтобы спуститься и погрузиться в воду.

Процесс был почти сакральным, оттого не предназначенным для посторонних глаз, потому пришлось ждать, когда пройдет толпа с ее смрадными запахами живого организма – пота и курева. К той женщине с мешком следует подходить осторожно и непременно без свидетелей.

Куда пропала девочка в переднике с розовыми ногами? Ее передник был тем, что выделяло ее из толпы.

Надвигалась гроза. Река стала коричневой, уровень воды пополз вверх, к краю крутого берега. Вскоре таким образом она доберется и до него. Позже кто-то найдет его ниже по течению и задастся вопросами: «Кем был этот человек? Как его звали?» Они напечатают слова в газете, люди будут читать их и обсуждать.

Фотография и подпись. Подпись раскроет наконец его имя и фамилию, а также возраст и адрес.

То дерево с раскидистыми ветвями – клен остролистный. Подходит для получения кленового сока, из которого делают сироп.

Он вновь оглядел растерянную толпу. Женщина с мешком поднялась на горку, насвистывая, за шесть минут до события, пять, четыре…

– Меня зовут, – сказал он и произнес свое имя и фамилию, глядя надменно и смущенно одновременно, позвякивая связкой ключей прямо перед ее лицом, чтобы обратить на себя внимание. – Аллитерация. Забавно, да? Итак, давайте повторите.

Он скучал по сестре. Хранительнице артефактов. Умеющей целовать так нежно, давать надежду в минуты отчаяния. «Неуклюжий клоун всегда неуклюж», – неизменно повторяла она, когда он, заливая керосин в лампу, капал на ковер в малой гостиной, где они читали по вечерам до отхода ко сну.

* * *

Кто из тех, кто знал его имя, заметит, что его больше нет? Уж, конечно, не торговец углем. Он приходит только зимой. И не почтальон. Ювелир сам забирал счета в отделении почты. Парикмахер обращался к нему «шеф» – скромно.

За ней было несложно следить, держась на расстоянии в полквартала, чтобы не выдать себя и свой план. Впрочем, никакого плана у него не было. Приди он к подъезду дома раньше, все равно бы оказался у закрытой входной двери. Она вошла в многоквартирный дом и закрыла ее за собой. Он видел это, стоя на улице и прислушиваясь к происходящему в сердце. Потом поднялся на крыльцо, усыпанное солью и шелухой тыквенных семечек, взялся за ручку двери, повернул ее и открыл. Будь это нужно по некоему неизвестному ему плану, чтобы она была в момент его появления в квартире одна. Если бы дверь была открыта сразу, то вела бы она в комнату, заполненную людьми. Судьба настаивала, чтобы он повиновался командам души по мере их поочередного возникновения, каждой в последний момент, как бордюр или брошенная кем-то роликовая доска перед слепым, обнаруженные его тростью. Это дверь. Открой ее. Это лестничный пролет. Поднимайся. Прислушайся. Там, за этой дверью, кто-то включил радио. Давай же, вперед. Открой дверь. Ты увидишь, что произойдет. Что ты будешь делать? Ты же видишь женщину.

Люди давно знали, это писали в книгах по истории и топонимике, с которыми он был согласен, что название Слоновий связано с цирком, который останавливался здесь, выше по течению, в последний год Гражданской войны. Молодое животное ступило на лед, пытаясь найти хоботом воду, провалилось и утонуло. Картина, рассказывающая об этом событии, висит в фойе исторического общества штата.

Несколько лет назад он сделал открытие. Он купил ту часть карты страны, которая впоследствии станет штатом Огайо, территории, подаренной королем Карлом II в 1662 году, это был последний участок земли, насколько ему известно, остававшийся колонией в государственном штате; название его тогда было Новый Коннектикут, но встречалось и еще одно – Западная территория. Дата на значке розы ветров – 1799 год. На карте тонкая черная линия, обозначавшая Слоновий ручей, находилась приблизительно в ста милях к западу от поселения Коннеот, длина его была пятнадцать миль, и впадал он в озеро. Надпись справа от реки гласила: La Fonte, с небольшим пробелом между буквами L и a. В своем французском словаре он нашел значение: «таяние, плавка; оттепель; смешение красок, например для написания картины». Возможно, что это имя собственное. Например, канадца, охотника за шкурами животных, у которого была здесь торговая станция.

Он оторвался от карты, держа в руке лупу.

– О, значит, – произнес он, – мы неправильно истолковали.

Забывшись на мгновение, он позвал сестру. Но она, конечно, была мертва. Уже три года. Он постоянно забывал.

Толпа наконец прошла. Темнота вечера стала почти непроглядной. Он сошел с моста и увидел сразу за ним петляющую тропку в размытой грязи, ведущую через заросли чертополоха и сумаха к самой кромке воды. На противоположном берегу валялись ржавые масляные фильтры. Он вошел в воду и сделал два шага.

Какие дни были наихудшими? Самыми-самыми плохими? Дни, когда он был вынужден обходиться без чтения. Взгляд его не имел возможности зацепиться за слова. Порой такое длилось неделями. В чем печаль таких недель? Печаль сегодняшнего дня, по моему разумению, была так коротка и ничем не заполнена, что казалось, ее и не было вовсе. После вчера прошло лишь мгновение. В остальные дни он лежал на диване в гостиной и читал толстую книгу в кожаном переплете с золочеными страницами, а сестра приносила ему еду на жестяном подносе и, конечно, чай, он же вставал лишь по нужде, чтобы опорожнить мочевой пузырь и кишечник. В такие дни он чувствовал себя свободным от текущих минут. Нечто похожее давным-давно проповедник в Престонсберге сказал о Боге: «Он не живет вечно; он существует вне времени». Дни, проведенные в гостиной, были полны очарования, принадлежали только ему, состояли только из слов, предметность была отменена и отброшена в сторону. Он произнес имя матери, воскрешая ее из мертвых.

Если бы он мог содрать с себя свое физическое я, оставив лишь нематериальную суть, тогда бы он стал наконец transeunt, преходящим, вневременным. В некоторые дни он видел тот же сон, что в детстве, когда некто невидимый сталкивал его в пропасть и он летел вниз, кружась в воздухе.

Скалы под ногами покрыты мхом. Тело даже сейчас пытается сохранить привычный баланс. Он поскальзывается. Проваливается в глубину по шею. Руки раскинуты в стороны, чтобы удержаться, уберечь голову. И вот он стоит одной ногой на камне на глубине, нога вновь скользит, и он падает.

Над головой на мосту обрело форму нечто, на что указывала стрела страха. Он разглядел, когда она стала материальной. Он видел все своими глазами, также существующими в материальном мире. Все было таким же реальным, как и он сам. Приняло очертания бегущей по мосту очень высокой мужской фигуры. Быстроногий мальчик проскользнул в темноту мимо, обошел его и исчез.

И вот она, наша конечная цель, готовая сбыться детская мечта. Начиная падать, извиваясь от страха в воздухе, мы обретаем желаемое; лицо обращено вниз; мы не говорим «падать», говорим «нырять»; мы следим, как земля приближается. Вот. Мы не падаем на землю. Мы – линия, пересекающая плоскость. Мы уходим мгновенно.

21

Чиччо встал с бордюра.

Русские не идут. Люди теряют счет времени, когда играют в карты, вот и все.

Нагромождение мусора – смятых бумажных стаканчиков, бумажных салфеток и оберток от бутербродов – забило решетки стоков, оно было чудовищным, в грозу, которой вот-вот разразится небо над его головой, улицы неминуемо затопит, мусор поплывет в темноте ночи в ручей, а с его водами и в озеро, где осядет на дне. Останься он здесь, непременно увидел бы, как вода уносит последние свидетельства пребывания огромной людской массы. А если циклон доберется до этой земли и снесет здания, если он решится остаться и наблюдать…

Это и есть выбор? Единственные варианты? Найти укрытие в подвале или остаться, остаться, остаться и принять риск быть подхваченным воздухом? Гроза приближалась, гроза словно говорила ему: «Либо оставайся и наблюдай за мной, дай унести тебя, или найди укрытие; но тебе в любом случае придется держать ответ передо мной». Он не хотел. Нет. Не желал держать ответ. Нет, никогда. Нет.

Только остановившись на углу Восемнадцатой улицы, чтобы проверить, нет ли машин (их не было), он сказал себе: «Я встал с бордюра, я ухожу, я иду прочь». Он не понимал, что происходит, пока не объяснил это сам себе. Также он не понимал, что бежит, пока не оказался на мосту (ветер толкал его назад, но все же он шел вперед, через мост и по направлению к бульвару) и отметил для себя, что не бежит, как спринтер, а несется галопом, если можно так выразиться, что ступает на заваленный мусором мост, а на ногах его выходные ботинки.

На остановке ждали трамвая две цветные женщины, постарше и помоложе, которая лишь выглядела взрослой, обе сидели на скамейке и смеялись. Он не расслышал над чем. Ветер стал еще сильнее, чем прежде. Та, что моложе, растирала подошву голой ноги той, что старше, той, у которой в ушах были жемчужные серьги, а длинные волосы заплетены в косу, обвитую вокруг головы, словно венок.

Он пересчитал оставшиеся монеты. В воздухе запахло озоном – признак неминуемого летнего ливня. Это запах свободы от труда на сегодня, знак, что пора вернуться домой, а после ужина будет медовое мороженое. Он не пошел под навес остановки, потому что не желал стоять рядом с цветными женщинами, а хотел ощущать, как струи дождя проливаются ему на голову. Шум дождя внезапно стих на несколько мгновений, и он услышал, как женщина постарше произнесла:

– Это просто звучит похоже. Они говорят, что мозоль роговеет не потому, что она похожа на рогалик, а потому, что затвердевает, как рога – у телят ведь они мягкие.

Электрический разряд способствовал усилению запаха озона, образованию трехатомных молекул кислорода вместо двухатомных, и молодые люди вдыхали воздух с ностальгией, даже если и оставались дома.

Потом подошел трамвай, и цветные женщины в него сели. И он тоже сел.

Позже, в вагоне поезда, ползущего вдоль берега озера на запад, как обычно и бывает, последнего, отправляющегося со станции Эри вечером, кондуктор попросил его предъявить билет, который он так и не купил. Чиччо полез во внутренний нагрудный карман куртки, но билета и там не было! Он вывернул наизнанку карманы брюк. Он забыл его дома!

– Бог мой, теперь меня выставят из поезда! – сказал он.

Слезящиеся глаза кондуктора задержались на выступающем адамовом яблоке Чиччо, и он сморщился от жалости так, что бакенбарды его наползли на усы, сделав его похожим на Честера Артура и моржа одновременно. Он набрал полные легкие воздуха и выпустил его, теперь разглядывая ослабленный узел галстука, который донна Констанца велела надеть на ланч и который он давно бы снял, будь у него сумка, куда его положить.

Ему даже не пришлось рассказывать жалостливую историю об ожидавшей его тете, которая будет от беспокойства рвать на себе волосы, если не увидит его на перроне в Толедо. Кондуктор лишь сокрушенно покачал головой и пошел дальше по проходу. Это страна с христианскими ценностями. Он был ребенком, для таких не существовало настоящих наказаний.

Он проснулся, когда поезд подъезжал к городу Сандаски, а потом снова заснул. В следующий раз он открыл глаза и увидел перед собой темный проход и кондуктора в тусклом свете пространства между вагонами.

– Мишока, – объявил он, – подъезжаем. Мишока, Индиана. Мишока.

Пепельница в подлокотнике сиденья у окна была закрыта и заклеена жевательной резинкой. В вагоне было очень темно. Чиччо встал, услышав, как за кондуктором захлопнулась дверь. Он не увидел никого, кто бы ехал рядом. Он спешно прислушался к ощущениям внутри. По его разумению, это мог быть только страх, заставлявший раньше отступать, но теперь у него не выйдет. Он знал, что лучше чувствовать, чем думать, но на этот раз предпочел второе.

Он думал о лососе и жуках.

Затем об отце Делано, учившем их христианской доктрине, и об игре, в которую он заставлял их играть в классе, – нечто похожее на салонное развлечение иезуитов.

– Напиши чернилами на листке бумаги, – с нажимом произнес самоуверенный священник со сморщенным лицом и белыми, будто соль, волосами, – какому смертному греху подвержена твоя персона. Не раздумывай. Просто признай. Этого лишь для тебя, никто другой не увидит.

Чиччо написал: «Гнев и чревоугодие». Затем вычеркнул чревоугодие. Ведь он все же растет.

Отец Делано сказал:

– То, что ты так быстро записал, ipso facto[8], есть грех, который тебе легко признать. Ты смирился с этим грехом. Даже тайно им гордишься. Ответ породило эго. Какова функция эго? Защитить тебя от мира других. Будучи мальчиком шестнадцати лет, ты, как и все, мог бы назвать или похоть, или гнев. Ты даже веришь в истинную порочность этих качеств, не так хорошо быть похотливым и гневным, но все же в этом есть шарм. То, что ты считаешь грехом, одновременно пленит тебя. Следовательно, существует еще один грех – шарм. Тяга обладать им – настоящий грех. И в этом нет никакого шарма. Запиши свой настоящий грех. Даю тебе двадцать секунд. Помни, об этом никто не узнает. – Произнося слова, он обнажал пятнистые резцы, а слюна скапливалась в уголках рта, образуя пену.

Он был швейцарцем, но никто и никогда не подметил бы в его речи акцент. У него была запущенная форма туберкулеза. Этот год в школе предполагал стать последним. Всем было известно, что орден планирует отправить его осенью на лечение в Оклахому. Но ему было суждено умереть в июле в доме в Огайо.

Чиччо окунул перо в чернильницу и в порыве чувств написал: «Тщеславие». Потом несколько секунд разглядывал слово, вспоминая, входит ли оно в число семи как отдельный грех или это составляющая гордыни. Скорее оно связано с гордыней, не с бесчувственной, а именно с чувственной частью себя. Это не совсем ему подходит.

– Я хочу, чтобы вы задумались о тьме в своих сердцах, мальчики, как глубоко она в них проникла. Наверняка только что записанное вами еще не смогло пробить панцирь вашей порочности. Если бы все было так просто, если бы вы осознали свой грех, давно бы попытались от него избавиться. Этот второй грех – маска, защищающая от другого, который не поддается так легко. Эго защищает вас от нападок как извне, так и изнутри, а именно в данном случае от стремления познать свой грех. Что есть ваш настоящий грех?

В вагоне было темно. Свет, проникающий в проход, лишь подчеркивал это. Будь у него деньги, он отдал бы все за возможность спать дальше.

«Гнев», – снова написал он, подчеркнул слово и обвел в кружок.

– Ваше чувство вины не ослабевает, – говорил священник, – несмотря на то, что, возможно, вы много лет размышляли о своих грехах, искренне в них раскаивались. Грехи накладываются один на другой слоями, каждый из них способствует, чтобы последующий был более основательным, чтобы понять его было сложнее. Существует эйдос греха, к которому относятся все перечисленные вами черты личности. Вы чувствуете, что попались на крючок, хотели бы определить причину, но не можете выразить это словами.

Необходимо заглушить голод и желание заснуть. Размышление о желаниях приводит к тому, что неминуемо начинаешь их испытывать.

– Описание фактов жизни Адама и Евы, их первородного греха не являет само по себе постулаты, которые вы должны принять и на основе которых сделать выводы о морали. Это лишь аллегория, мы не можем это точно сформулировать, потому что не можем отчетливо разглядеть и понять, поскольку находимся слишком близко к предмету. И все же у нас есть эмпирическое доказательство греховности человека. В псалме говорится: «Вглядись, подумай, не нужно верить на слово, ибо ты видишь это сам, хоть и не четко». Это история, придуманная post festum[9] с целью передать словами сверхчувственный опыт. В глубине нашей греховной души мы знаем, что получаем клеймо порочности не из-за какого-то греховного поступка, а оттого, что грех принимает в нас форму, сообразную с очертаниями человеческого существа, именно он делает нас порочными. В наших снах мы отправляемся в бесконечность, ожидающую нас пустоту и знаем, что существует безоговорочно. Мы не сможем избежать пустоты – такова наша судьба и будущность нашего существования. И все же Господь обещает нам искупление.

Прямо сейчас в этом вагоне Чиччо слышал свои чувства, словно они появлялись из отдаленного источника; они были словно звон в ушах после мощного взрыва.

Священник вытер слюну с губ носовым платком и продолжил:

– Потому может возникнуть впечатление, что после искупления мы перестанем быть самими собой.

Голод пугал Чиччо, как и неизвестность того, когда его удастся удовлетворить.

Мыслительные тропы вели его к главному вопросу, и он не знал, верный ли это вопрос, настоящий ли, не стал ли он задаваться им, обманутый той линзой, через которую взирает на вещи. Вопрос был следующий: должен ли я избавиться от себя прежнего, чтобы исполнить то, для чего мне дана жизнь?

Он вновь подумал о лососе и о самцах насекомых, которые спаривались, если повезет, понимая, что в разгар акта самки откусят им головы, они спаривались на лету и падали замертво на землю. Вот был такой булочник Рокко, чьих сыновей Чиччо не видел ни разу за пятнадцать лет, хотя проходил мимо пекарни каждый день. Рокко как трутень, чья задача – оплодотворить матку и умереть: рой его потомства никогда не узнает его и не пожелает узнать. Они получат возможность жить лишь после того, как погибнет прародитель.

Чиччо оглядел вагон, надеясь выхватить взглядом нечто материальное, что можно взять в руку, но увидел лишь темноту и то, что он был один. Знаменательный момент, наконец совершенный побег, о котором спустя несколько лет он будет вспоминать как о первом побеге, он хотел, чтобы это осталось в памяти благодаря чему-то особенно отвратительному, например пахучему маслу для кожи, как у пекаря. Поскольку Чиччо оставалось видеть только то, чего не было в тот момент рядом – ни людей, ни света, – годы спустя это время будет вспоминаться лишь как наброски мыслей, вроде тех дней на ферме, о которых совершенно нечего вспомнить. Возможно, жена, чье лицо он еще не мог различить во мраке будущего, попросит его рассказать, каково это – оказаться в поезде около Мишоки в Индиане в первый раз в жизни так далеко от родного штата, одному в поезде, который в результате привезет его к ней, а он ничего не будет помнить, кроме блеклого лица священника, сказавшего ему несколько месяцев назад, что лучшее, на что ему стоит надеяться, – исчезнуть.

Затем были остановки Саут-Бенд, Мичиган и Гари, когда уже предрассветные лучи позволили разглядеть предметы за окном. Он старался скрыть перед самим собой эмоции, которые считал постыдными, те, которые вызывали пейзажи страны – родной, вне зависимости от его желания. В детстве он с таким восторгом разглядывал названия штатов – так малыш смотрит на мать. Его очаровывали очертания страны на карте. «Оклахома», – произносил он про себя, два протяжных «о», два коротких «а». И размышлял, сможет ли кому-то в жизни рассказать об испытываемой им нежности, пусть и неоформленной, нарастающей с каждым звуком слова. На глаза попадались слова, которые хотелось произносить вслух, были те, которые хотелось слушать. Мимо проносились старые автомобили с желтыми флажками и ценами на лобовых стеклах.

Кондуктор – уже другой человек, но в такой же фуражке с лакированным козырьком – стоял, покачиваясь и опираясь на подголовники свободных кресел, выкрикивал:

– Подъезжаем к Чикаго, Чикаго, Иллинойс. Юнион-стейшн, Чикаго.

Внезапно захотелось произнести название города, из которого он ехал, звуки эти позволили бы не слышать ничего другого. Но он собрался с духом и вышел из поезда.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Настоящее время. 1915

22

Я помню, как сорняки склонялись к моим ногам, переливался на солнце шлак между железнодорожными путями. У меня была с собой бутылка воды, но этого было ничтожно мало, учитывая, сколько мне предстояло идти. Наполнить сосуд я могла бы только в Риме, другие города не подходят. Я сделала три шага по направлению к отчему дому. Еды у меня не было. Я остановилась и обернулась. Из-за деревьев донесся гудок паровоза в три ноты, и я услышала колокольный звук двигателя.

Бог не простил меня за то, что я снова вышла на платформу. У меня был чемодан из пожелтевшего от времени картона. Мужчина в кассе внимательно оглядел меня в крохотное окошечко, потом я села в поезд спиной по ходу движения и не сводила глаз с него, чтобы не смотреть на город и не лишиться решимости. Этого человека я видела раньше, он был дядей девочки, с которой я училась в одной школе. Его взгляд был таким, словно я осужденная преступница. Потом я слушала стук колес и шипение пара. Вдоль края платформы крыса тащила желтую корку дыни. Человек заговорил со мной неожиданно. Больше я никого не видела. Я уверена, что он такого не говорил, но в то же время отчетливо слышала, как он произнес: «Ты бросила все, во что верила, псам».

Мне было девятнадцать. Я никогда не была нигде за пределами Лацио, не говоря уже о Европе. Я даже не задумалась о том, что он сказал, а ведь он произнес это на моем родном диалекте, языке моей матери, которым пользуются у нас в городе. Я даже не обратила на это внимания. Но это впитал мой мозг, будто записалось на фонограф. И тогда я понимала, что сказал он совсем не то, что отпечаталось в моей памяти, но отчетливо помню голос дяди Марианны, произнесшего на наречии: «Ты бросила все, во что мы верили, псам». Это то, что мы называем родным языком. Подумай о языке матери в анатомическом смысле. Поцелуи отца, его прикосновения к нему предшествовали твоему появлению в этом мире.

Мой дорогой, с той поры никто не сказал мне и слова на языке, на котором говорила моя мать. Любимый, я отказалась от него, как и обещала тебе.

За окном фургон с надписью на борту «Джордж Франчези, все этапы строительства», а запряженные лошади спят на ходу.

Я сама нарежу ростбиф на тонкие кусочки и положу тебе в рот. А ты постарайся прожевать.

Разумный вопрос: «Почему именно этот из всех моих грехов?» Зачем шагать из зарослей сорняков на платформу, а потом и на подножку поезда, который, я знала, увезет меня отсюда? Ведь остался же – разве нет? – суровый дух каждого ребенка в подвале. Почему я скупа на сочувствие к ним? Ответ мне известен. Мне нужно быть жесткой? Я видела лица большинства из них, у большинства они были. Я расскажу, если обещаешь поесть. Вот, садись. Видишь, как я подняла тебя и усадила на стул, чтобы ты поел нормально за столом, сделай для меня хотя бы это. Я отрежу тебе кусок с самой тонкой прослойкой жира, как ты любишь. Просуну между зубами. Тебе не надо жевать, можешь просто глотать, как чайка. Слушай, и я объясню почему. Можешь решить, что это глупо, но я так думаю: «Они не могли ничего сказать». Все лишь гипотетически может существовать в моей голове, потому что они не в состоянии ничего сказать. Им кажется, что они кричат, но они не умеют кричать. Лишь одну ошибку человек совершает в этом мире постоянно – я поняла и часто напоминаю себе об этом: он уходит от веры в Бога.

У меня было только одно поистине сильное желание, и оно осталось – разрушить темную, непроницаемую пелену между нами.

А потом был еще поезд на север, в Геную. И во время остановок в каждом городе на его пути в вагоне появлялись разные люди, они шли по проходу, произнося с невероятной скоростью слова, которые сначала я идентифицировала как мандарины, сэндвичи, апельсины, орехи, но по мере продвижения на север они менялись и произносили их по-разному; когда я очутилась в Генуе, то не поняла ничего из сказанного, потому заглянула в тележку и увидела, что человек продавал груши и фенхель. И мне пришлось указывать пальцем, не открывая рта, как иностранке. Я выбрала фенхель, прихватила еще пустую бутылку, желтый чемодан и саму себя и сошла с поезда. Я сидела на скамье, отрывала кусочки фенхеля, жесткого и чешуйчатого, выковыривала по листику из его нутра. Хлюпающая носом, девятнадцатилетняя, никому не известная. Со своего места я видела бухту, знаешь, я ведь никогда раньше не бывала на море. Надо сказать, эмоции мои были вовсе не такими, как я ожидала. Я ощутила безысходность. Такое чувство рождалось во снах, где я была бестелесным существом среди живых людей, которые терпеливо сносили мое безобидное преследование, отказываясь, однако, признавать, что я была рядом. Я видела бухту и за ней открытое море, оно было беззвучно-истинным и совершенным, в то время как я – кем была я? Чем-то мимолетным, как мгновение, море могло столкнуться со мной и тут же забыть о случившемся. Я – всего лишь идея. Я исчезну, когда ледяной, вечный и безмолвный разум мира материального перестанет наблюдать за мной. Дома я обладала в некоторой степени, пусть и не всегда, упорством, но теперь я лишилась и такого или сама убила его в себе. У пуговиц моей блузки были тончайшие колечки цвета золота. Ко мне подошел ребенок, пол его определить было невозможно, волосы длинные, ноги босые. Беспризорник попросил дать ему фенхель и, держа его одной рукой, другой ухватил пуговицу, вырвал ее и бросился бежать, а потом прошмыгнул между двумя вагонами поезда и скрылся из вида.

Еще там был человек – араб, как я решила, потому что кожа его была темной. Он продавал каштаны, насыпал их в кулек в виде конуса из бумаги. Как странно покупать за деньги то, что валяется в грязи!

Я отчетливо помню, как дядя Марианны произнес: «Ты бросила все, во что я верил, псам», и отчетливо знаю, что он этого не делал. Воспоминание об этом событии тридцатипятилетней давности покоится в самом центре моего мозга, как песчинка в жемчужине. Я знаю: оно там, но завуалировано, потому трудно разобрать, сказал ли он «ты верила», «я верил» или «мы верили». А разница огромна, верно? В некоторые же дни мне казалось, что он говорил, что я бросила псам не то, во что верила, а свою судьбу.

Внутри тебя я ощутила покалывания на коже от выброса желчи. Коснулась гладкой стенки брюшной полости кончиком большого пальца. Ты потянулся к моему бедру, когда раздался выстрел. Я не сразу поняла, что это лишь хлопнула дверь, что я видела сон и вот-вот проснусь. Мне так хотелось, чтобы ты меня прикончил. Во сне я отчетливо видела, как тебе прострелили чешуйчатую спину, кровь из твоего тела стекала в реку. Я знала, что ты умираешь; надеялась, что будешь мертв, когда я проснусь, мне надо стараться не просыпаться как можно дольше; но я осознавала, что все равно пробуждаюсь. И ты остановился, впился зубами и разорвал мне грудную клетку, вытер губы рукой и спросил ласковым мальчишеским голосом: «Коко, я буду мертв, когда ты проснешься?» Я гладила тебя по голове, касалась вьющихся волос цвета меди и чувствовала, как в моем теле холодеет кровь.

Я проснулась, поняв, что замерзла до дрожи. Я ощущала себя совсем крошечной. Темнота в спальне напоминала тягучую жидкость, в которую погружены все предметы. Руками не удавалось нащупать лампу. Я точно знала, что ты умер. Ты забрал с собой в могилу в своем теле все полезные составляющие меня.

Затем я услышала, как со скрипом открывается дверь кладовки. Решила, что это может быть лишь незваный гость, забравшийся в дом и занятый чем-то в кухне, – ведь ты был мертв. Ты не отказался от партии в карты, не пришел домой и не пошел в кладовку нарезать сыр, чтобы съесть его потом со сливой на крыльце, ты любил делать так в ночи, а потом, крадучись, заползал в постель, чтобы не разбудить меня. На этот раз нет, ведь я потеряла тебя.

Я шла, опираясь на стену, в кухню. Я не произнесла ни слова; тот, кого я сочла незваным гостем, тоже молчал, хотя я видела, как он ходит по комнате. На столешнице я нашла лампу и спички. Я подожгла фитиль, надела колбу и поднесла руку, скрытую тканью сорочки, к глазам. Подкрутила фитиль на четверть оборота и убрала руку. Фасады шкафов пожелтели и стали подрагивать в свете пламени, и я услышала шаги – злоумышленник шел ко мне. А потом, будто вынырнувшая из глубин рыбина, воображаемая, жирная, скрывавшаяся ранее под толщей воды рыбина, чья чешуя теперь переливалась в свете, наполнившем воздух, перед моими глазами возникло твое раскрасневшееся лицо. И ты поцеловал меня.

Может, этот кусок слишком велик, чтобы его проглотить. Вот, я его убираю. Хочешь, сначала съешь яблочное пюре? Я знаю, мой сладкий, как ты любишь сладкое. Я приготовлю его с коричневым сахаром. Тебе даже не придется жевать. Просто запрокинешь голову, и оно соскользнет в глотку – так птицы поступают с рыбой. Эти яблоки с деревьев, которые ты посадил сам. Я только сегодня протерла яблоки в пюре. Ты не найдешь ни семечка.

Я получила от тебя письмо, которого так долго ждала, но, знаешь, я никогда не слышала о том месте, где ты обещал меня ждать. Пока монахини во дворе возились с высохшим бельем, я прокралась в библиотеку школы при монастыре и нашла в атласе страницу с Северной Америкой. Потом я услышала, что кто-то идет, и вырвала страницу, книгу поставила обратно на полку и улизнула. Поздно вечером я сбежала из дома в сад отца с лимонными деревьями. Аромат в пору их цветения казался мне самым сладостным на свете. Луна поднялась высоко-высоко и светила ослепительно. Я разложила карту и долго изучала, но нашла только Айову – она была прямо перед глазами, в самом центре. Я не знала тебя настолько хорошо, чтобы понять, насколько ты был педантичен в верном написании названий.

Мне нравится. Нравится, как сейчас тихо. Мы с тобой сидим в тишине комнаты. Тебе не надо ничего говорить. Откинь голову и глотай.

Смогу ли говорить там на родном диалекте, если встречу кого-то из своего города? Мне кажется, нет. Ты ведь заставлял меня говорить только на языке этой страны, как делают в армии или, как я полагаю, в королевской семье. Я очень смущалась, хотя и гордилась собой, когда научилась говорить, как ты хотел. Я сказала тебе: «Бога ради, я не из Сиены и я не баронесса». Мне было не по себе.

Сразу после того, как мы поженились, я чувствовала себя совершенно несчастной. У нас был водопровод и две комнаты, уголь привозили ежемесячно и сгружали в ящик на конюшне хозяйки дома. На такое я даже не надеялась. Но не могла смотреть тебе в глаза. Однажды вечером ты пришел домой из магазина уже очень поздно, а я приготовила на ужин отварную фасоль, брокколи и куриные шеи. Ты вымыл руки и лицо у раковины в кухне и сел есть. Ты смотрел на меня и рассказывал о безделицах прошедшего дня, а я не могла поднять на тебя глаза. И ты велел мне поднять голову. Но я не могла. Это длилось несколько месяцев. Ты встал, подошел ко мне, склонился, нависая надо мной, и велел посмотреть на тебя. Я не подчинилась. И ты сильно ударил меня тыльной стороной ладони по голове, я даже ощутила, как шпилька врезалась в кожу. Ты спросил меня, в чем причина, почему я не смотрю тебе в глаза. А я сказала, что не знаю. Тогда ты спросил: «Почему же ты согласилась выйти за меня, проделала весь этот долгий путь, если я тебе не нужен?» Мне следовало сказать, что ты ошибаешься, ты нужен мне и я хочу тебя, но вместо этого я сказала правду: «Ты не такой, как я думала».

Ты выбежал из квартиры, ноги так быстро перебирали ступени, что казалось, ты вот-вот упадешь. Потом я действительно услышала, как ты споткнулся и рухнул на пол на площадке. Ты, конечно, ушибся, но я не пошла смотреть. Чуть позже услышала, как ноги ступают, преодолевая оставшуюся часть лестничного пролета. Открылась входная дверь – и шум улицы проник в наши комнаты. А потом она хлопнула, закрывшись. И стало тихо.

Я люблю выполнять дела по очереди. Например, сегодня я знаю, что надо к трем приготовить жаркое, но я выкроила блузку из отреза органзы и дала себе слово, что не приступлю ни к чему другому, пока не закончу шить рукава. Вот, все готово. У меня есть небольшая коробочка, мне нравится все доставать оттуда по очереди, а потом складывать обратно. Вот так. Еще мне нравится читать книгу сразу, от начала до конца. Нравится перебирать буквы по очереди, а потом закрывать ее и откладывать в сторону. Перед тем как заняться рукавами, я всего лишь почистила морковь для блюда на ужин, остальное сделаю, когда закончу с ними. Я буду ужинать здесь, с тобой, и не уйду, пока ты что-нибудь не съешь.

Мой разум подобен яркому свету, он выделяет из общей массы то одну мысль, то другую. Часто источник его приближается слишком, и она начинает быстро сохнуть и уменьшаться в размерах. Я имею в виду то время, те три года, когда ты находился в одной стране, а я – в другой. Стоя в саду с картой, я водила по ней пальцем, понимая, что не могу четко представить тебя. Я не могла воссоздать твой образ перед глазами. Не могла точно вспомнить голос. Тебя нарисовало воображение, ты казался прекрасным. А потом все произошло очень быстро, и вот мы живем вдвоем в двух комнатах. И мне совсем не нравится тот человек, который сидит напротив меня за столом. Я смотрела на мыски своих туфель, пытаясь вспомнить то лицо, которое когда-то возникло в затуманенном воображении, в том саду отца, у меня появилось желание сказать своему сердцу: «Посмотри, ведь это тот же самый человек». Но другого тебя я не смогла вспомнить, не смогла восстановить тот мимолетный, придуманный образ.

Все, на что я смотрю в упор, о чем размышляю сосредоточившись, все, чему придумываю название, – все превращается в камень.

Ты оказался не таким, каким я ожидала. Все было именно настолько плохо, как ты и опасался. Ты меня разочаровал. Если не откроешь глаза и не запрокинешь голову, я наговорю тебе еще немало. Будь уверен, я это сделаю.

Я сделаю, ты меня знаешь.

Ты опять меня разочаровал.

Поверь, я испытываю угрызения совести из-за своего такого чувства, я складываю все в маленькую коробочку и закрываю крышку. Милый, я пыталась закрыть ее все прошедшие годы. И все же есть одна эмоция, которая не пожелала туда помещаться; и это совсем не та мысль, как тебе может казаться. Совсем не «все пережитое, бывает, иногда заволакивает тьма, иногда более темная, иногда менее».

Ты можешь возразить, что я не имею права обращать внимание на ошибки, совершенные по подсказке сердца. На угрызения совести, испытываемые, например, по поводу того искреннего признания – столь недоброго поступка. А ведь у меня есть немало гораздо более серьезных поводов для раскаяния. Я горжусь способностью хорошо совершать то порочное, за что беру деньги, я совершенствовалась, оттачивала свое мастерство. Я пыталась найти в себя раскаяние, но тщетно. Если бы хотела, я уверена, смогла бы защититься, но сделала бы это, лишь испытав раскаяние.

Почему все надо объяснять? Почему мы должны говорить «потому что»? Мы перечисляем причины поступков, рассказываем себе небылицы, в которые верим, четко понимая, что они в лучшем случае не совсем правдивы.

Помню, как-то ты ел грушу, зубами сдирал мякоть с самой сердцевины. Очень тщательно и дотошно. (Мы шли с тобой под руку из кинотеатра, где ты затеял игру – мы придумывали и шептали друг другу значения слов, которые не понимали.) Я тогда впервые пошутила на английском, сказав, что ты проник в самое сердце груши. Ты рассмеялся, а потом сунул огрызок в рот и проглотил. Мы потом еще размышляли, зачем ты это сделал. Что на тебя нашло, зачем ты съел семечки, хвостик и все остальное? И вот через два дня, когда я потеряла надежду получить объяснение, ты сказал, ты предложил вариант, каким бы он ни казался (пусть и бессмысленным): «Я сделал это специально». И это было совсем не то «потому что», на которое мы оба рассчитывали. Но другого ответа не прозвучало.

Любимый мой, мое покаяние, мое утешение, я не люблю хаос, как ты однажды заметил. Я чувствую все, даже противоположное, часто даже одновременно в той же самой части себя. Ты падал с лестницы, а я надеялась, что ты будешь падать и дальше, а одновременно, что встанешь, вернешься и, войдя, закроешь за собой дверь.

Я очень хочу, чтобы прекратился дождь. Может, тогда эти лошади не будут выглядеть такими жалкими, будто спящими стоя, пока струи воды все хлещут их по бокам, заставляя в ответ подниматься в воздух пар.

Я снова и снова возвращаюсь в родной дом, в тот последний вечер перед отъездом. Помню, как сгущается ночь. Сейчас октябрь, вечер ранний, идет дождь, который скоро кончится. Гниют выброшенные очистки овощей. На холме мелькают фонари людей, покидающих виноградники. Мама в доме, она тянет за цепочку деревянные ставни, пытаясь закрыть их, чтобы сохранить тепло.

Она ждет меня, считает, что я уже в пути, возвращаюсь из дома мамы папиного папы, ведь я сказала ей, что иду туда. Меня, однако, нет. Она полагает, что меня задержал дождь. Я вообще часто опаздываю. (На самом деле в то время я уже в Риме, на вокзале, смотрю, как тощие коты атакуют кучи мусора.) В дом заходит отец, три моих брата, пять сестер, и моя тетя, и дедушка, все моют руки в одном тазу. Мое отсутствие все отмечают без особой тревоги. Посмотрите на них, они мокрые и плохо пахнут, они мертвы для меня, хотя еще не знают об этом. Все они уже видоизменились, став лишь моими воспоминаниями, как должно было случиться по-настоящему, когда я пережила бы их всех. В комнате так мало света, что все склоняются к самым суповым тарелкам, чтобы разглядеть, что едят.

Теперь меня интересует следующее: принесло пользу или вред то, что я превратила их в призраков и при этом продолжала любить?

Ты проиграл состязание и сник, а толпа унесла твоего брата на руках, и тогда подошла я и вручила тебе карты: «Вот, – сказала я, – это для проигравшего». После видела тебя всего два раза. И между нами всегда была невидимая пелена, хотя мне однажды показалось, что она вот-вот исчезнет, я думала, сердце мое разорвется. Я не видела тебя три года. Но каждый вечер я засыпала с твоим милым образом. Когда мы встретились вновь, я была все еще очень юной и не понимала, что ты не можешь стать таким, каким я тебя придумала. Говоря, что ты до сих пор меня разочаровываешь, да, я жестока, как ты и говорил, но, постой, я должна сказать: «Милый мой, любимый, ты убил прошлое. Ты разбил мне сердце. И подарил мне настоящее».

Посмотри же на меня. Открой глаза и посмотри на мое лицо.

Я до сих пор помню твою первую шутку на английском. Мы шли тогда по Моми-авеню в сторону центра, к ночному клубу. Мы давно женаты, Алессио уже нет в живых. И ты приставал ко мне, хотел поцеловать ухо прямо на улице, где так много прохожих. Я дала тебе пощечину, была раздражена, но ты не отступал. Ты тогда назвал меня ведьмой, я была непреклонна. В канавах повсюду были лошадиные экскременты. «У тебя душа нараспашку», – сказал ты. В клетке в окне над нашими головами обезьяна кричала надрывно, как человеческое дитя, которое изо всех сил хотело подняться и погладить ее.

Ты вновь приблизился, чтобы меня поцеловать, я оттолкнула тебя, и ты прошептал, почти касаясь губами моего уха, нечто такое вульгарное – подобного я никогда от тебя не слышала. Помнишь, что ты сказал? Что ты хотел сделать со мной прямо здесь, посреди улицы, прямо стоя? И я ответила тебе мысленно, желая тогда всем сердцем, чтобы ты понял меня без слов, я сказала, что сделала бы все, если бы ты от меня отказался.

Хочешь пить? Скажи, да?

Больше всего я хотела испытать страдания от того, что ты меня бросаешь. Ты и я, мы были такими разными. Ты просто испытывал те чувства, которые испытывал; я же будто ученый. Всегда хотела исследовать то, что ощущала. Я была так глупа, что проводила эксперименты в мозгу: а если вот так, что я почувствую? А так? Происходящее в моем сердце было тайной для меня самой, я считала, что должна плохо с ним обращаться, чтобы заставить открыть все тайны. Я хотела, чтобы ты отвергал меня, тогда бы, страдая, я могла бы понять себя. Но ты никогда не ушел бы от меня, не оставил между нами пространство, куда я могла бы поместить свои мысли. Так что я никогда не знала и не понимала своих чувств – ни тогда, ни теперь. Я только ощущала их.

Если когда-нибудь. Если когда-нибудь тебе придется. Придется тебе. Если ты должен. Должен ли ты… тогда пелена станет стеной с воображаемыми картинами и уже навсегда.

Но ты мне не откажешь. Ты крепко держишь мою ладонь в своей загорелой руке. Тогда я была такая худенькая, что ты мог обхватить пальцами мою руку в самом широком месте и они бы сомкнулись. Я сказала себе: «Надеяться не на что». И я поддалась, позволила тебе затащить меня в клуб и бросить в кресле за низким столиком, вся поверхность которого была усыпана скорлупками арахиса и листьями табака, похожими на обрывки нити. За полосой света у рампы дюжина молодых парней играла на скрипках и банджо; у одного была губная гармошка, у другого – мальчика, сидящего на стуле (ты видел!), – пила, согнутая, как буква S. Он сгибал ее сильнее, и выпрямлял, и бил по ней молотком, и все это под крики людей. А пожилой мужчина – старше, чем ты сейчас, – с белой, всклокоченной бородой пел, и я тогда не понимала ни слова (будто по-английски и совсем не похоже на английский). Все стояли, кроме мальчика, мужчина пел и отбивал ритм, громко постукивая ботинком по полу сцены. Подошел негр и спросил, что мы будем пить. Ты сказал, чтобы он был так любезен и принес две бутылки пива. Я спрашивала себя: «Где я и кто я?» Мне был тридцать один год. Десять лет мы женаты. Алессио умер. «Где я и кто я?» Мальчик все лупил по пиле, заставляя ее визжать в одном хоре со скрипками, банджо и губной гармошкой, стариком, поющим на незнакомом языке, одновременно притопывая и хлопая в ладоши. Ты не выпускал мою руку. Мои родные умерли. Я сама их убила. Появился негр с пивом и разлил его по стаканам. У меня не было уже никакой надежды ни на что. Свет рампы отбрасывал мужские тени на зеленую стену за их спинами. У меня не было ни прошлого, ни родной страны, куда можно вернуться, мне не на что было надеяться, оставался лишь этот человек, сжимавший мою руку так крепко, что я ее почти не чувствовала. Мужчины на сцене подпрыгнули, старик что-то выкрикнул и тоже подпрыгнул, подошвы его ботинок с громким звуком соприкоснулись с полом, и все перестали играть. Я видела, как мальчик сунул молоток под стул и взял у одного из скрипачей протянутый ему смычок. Затем мальчик уперся концом пилы в ботинок и провел смычком по тому краю пилы, что без зазубрин. Все мгновенно замолкли. Никто не пошевелился, кроме самого мальчика с пилой, негр понес бутылку к столику на улице.

Звук раздался прямо в моей голове. Ты помнишь этот звук острого страдания, смешанного с чем-то еще? Чем-то, от чего я не могла… избавиться, страдания где-то в самой глубине, звук, рушащий надежды, похожий на детский смех.

Через минуту старик бешено затопал и запел, музыканты заиграли на банджо. Я никак не могла перевести дыхание. Ты отпустил мою руку, коснулся губами уха и сказал: «Перестань плакать». Я даже не поняла, что плачу, пока ты мне не сказал. Мне казалось, я смеялась. Я смеялась, как и пила мальчика, – так смеется ребенок. Мне казалось, что надеяться уже не на что. Я ни на что не надеялась. И не могла сдержать смех. Часы на сцене показывали 19:30. Пахло сплюнутым табаком и попкорном.

Должен же ты когда-нибудь. Ты должен открыть рот и выпить теплого. Если должен. А потом, и тебе это известно, ты обязан помочь мне и открыть рот, так вот, потом ты поможешь мне погрузиться на самое дно умершего, безвозвратного прошлого.

Ты ведь помнишь, правда? Того мальчика со свирепым взглядом и едва заметным пушком на щеках? То, как ты касался губами моего уха, словно мы были одни, и как завопил старик? Мы выпили причитающееся на ужин. Старик наконец ушел со сцены, сел у печки в зале и заснул.

Мы пробыли там до одиннадцати, слушали, как играют парни.

Благодарности

Эта книга была написана при содействии Центра изящных искусств в Провинстауне, Мастерской писателей Айовы, Фонда Миченера – Коперника, Американо-итальянской комиссии Фулбрайта, мастерской Макдауэлл и Корпорации Яддо; а также благодаря бесценным советам Рика Баро, Сары Беккер, Сары Браунштейн, Билла Клегга, Майкла Думаниса, Тима Эрли, Джейми Гордона, Ванессы Хван Луи, Джона Майкла Макдональда, Фионы Мак-Крей, З. З. Пакер, Роджера Скиллингса, Дженнифер Спраг, Джастина Тассинга и Эмили Шелтон.

Об авторе

Произведения Сальваторе Шибоны были опубликованы в Threepenny Review, Best New American Voices 2004 года, The Pushcart Book of Short Stories: лучшие работы за четверть века премии Pushcart. Это его первая книга.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарина Андреянова

Литературный редактор Мария Гинзбург

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Наталья Савиных

Корректоры Татьяна Князева, Лилия Семухина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Уильям Шекспир, «Сонет 27», пер. В. Набокова. Здесь и далее примечания редактора.

2

В английском языке термин «негр» исторически использовался для обозначения чернокожих африканцев; сейчас считается устаревшим и оскорбительным, но в годы, которые охватывает книга, являлся нейтральным.

3

Этим актом был введен «сухой закон», полностью запретивший продажу спиртного.

4

Экклезиаст 12:12.

5

Экклезиаст 12:13.

6

Ночной кошмар (лат.).

7

По секрету (лат.).

8

По факту (лат.).

9

После праздника (лат.). То есть после случившегося, с опозданием.

Content

Сальваторе Шибона
Конец

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Я знаю, мой спаситель жив. 1913–1953

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. И замолкнут дщери пения. 1928–1936

Лесной бегун

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Фальшивка. 1952–1953

Лесной бегун

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Кливленд. 1953

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Настоящее время. 1915

Благодарности

Об авторе

Над книгой работали

Сноски