Симон Странгер

Лексикон света и тьмы

This translation has been published with the financial support of NORLA.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Leksikon om lys og mørke © Simon Stranger.

First published by H. Aschehoug & Co. (W. Nygaard) AS, 2018

Published in agreement with Oslo Literary Agency.

The Russian language publication of the book was negotiated through Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящается TK

A

А как Арест.

A как Агентура.

А как Акция устрашения.

A как Абсолютно всё, потому что всё исчезнет и постепенно забудется. Мысли и чувства. Предметы быта и недвижимое имущество. Всё, что составляло рамку чьей-то жизни. Стул, на котором человек сидел, и кровать, в которой он спал, унесут в новый дом. Другие руки расставят на столе тарелки, другой человек пригубит вино или воду из бокала, прежде чем обернуться к собеседнику в глубине комнаты и продолжить разговор. Вещи с историей утратят роль воплощённой памяти и станут формой без начинки, как концертный рояль в глазах жука или оленя.

Этот день придёт. Последний день каждого из нас придёт, но мы не знаем, когда и как закончится наша жизнь. Я не ведаю, предстоит ли мне превратиться в старика с бледной дряблой кожей, которая висит на костях, как хлебная опара на половнике, и провести свои последние часы в больнице, задыхаясь от кашля, или в одночасье погибнуть в сорок пять или сорок шесть лет от несчастного случая.

Возможно, меня убьёт упавшая с крыши глыба обледеневшего снега, которую сдвинет с места вибрация, когда на верхнем этаже кто-то вздумает посверлить в ванной пол, или снег подтает из-за слишком тёплого воздуха с моря, медленно поползёт вниз, перевалится через край и пролетит мимо окон на всех этажах дома. Мимо спален, мимо гостиных… и шарахнет меня по темечку, когда я, наклонив голову, буду листать новости в телефоне. От удара мобильник вылетит у меня из руки и будет мерцать на тротуаре рядом с моим телом в полукруге набежавших перепуганных людей. Случайных прохожих, коим внезапно напомнили и показали то, что редко увидишь столь явственно: смерть всегда рядом, она внезапно вырывает человека из жизни посреди его обычнейших дел.

Еврейская традиция говорит, что человек умирает дважды. Первый раз – когда сердце перестаёт биться и синапсы вырубаются, как если бы во всём городе отключили электричество и пропал свет. А второй и окончательный – когда имя умершего произносят, пишут или вспоминают в последний раз, спустя пятьдесят, сто или четыреста лет после смерти. Только тогда человек исчезает из земной жизни бесповоротно. Этой идеей вдохновился немецкий художник Гюнтер Демниг, ему пришло в голову мысль отливать латунные таблички, писать на них имена евреев, убитых нацистами в годы Второй мировой войны, и монтировать эти памятные знаки в тротуар у дома, где жила погибшая семья. Демниг назвал их камнями преткновения. Этот художественный объект предотвращает вторую смерть погибших – табличка в асфальте заставляет прохожих склонить голову и прочитать имя убитого, тем самым художник на десятилетия вперёд сохранил мёртвых в живых и одновременно, латунными шрамами на лице города, каждодневно напоминает нам о той чёрной странице в истории Европы. В разных европейских городах пока что установлено шестьдесят семь тысяч камней преткновения.

Один из них твой.

Один камень преткновения несёт на себе твоё имя, он вделан в тротуар у дома в норвежском городе Тронхейме, где ты жил.

Несколько лет назад мой сын, сидя на корточках перед табличкой в тротуаре, варежкой смёл с неё остатки латунной крошки и сора и прочитал: «Здесь жил Хирш Комиссар».

Моему сыну на тот момент было десять лет, он один из твоих праправнуков. А твоей праправнучке, моей дочери, той весной было шесть… Она обняла меня за шею. Рикка, моя жена, присела рядом с сыном. Ещё в полукруге людей возле камня преткновения стояли моя тёща Грета и её муж Стейнар.

– Он мой дедушка, – сказала Грета, – а жил он в этом доме, на третьем этаже.

Она повернулась и показала на окна. Ты любил смотреть оттуда на улицу в те, другие времена, когда другие люди, не мы, жили здесь с тобой. Дочка не расцепляла рук, обнимала меня за шею, а сын читал слова, высеченные на латуни:

здесь жил

ХИРШ КОМИССАР

родился в 1887 году

арестован 12.1.1942

Фалстад

убит 7.10.1942

Грета заговорила о внезапности вторжения, снова рассказала, как её отец утром 9 апреля 1940 года вдруг увидел в городе солдат в сапогах и серых шинелях; они маршировали по улицам, чеканя шаг. Рикка поднялась на ноги, чтобы включиться в разговор, и дочка встала с ней рядом. Только мы с сыном по-прежнему сидели около таблички. Он протёр варежкой нижнюю строчку и поднял на меня глаза.

– Пап, а почему его убили?

– Потому что он был еврей.

– Это да, но почему убили?

Я увидел, что Рикка бросила на него быстрый взгляд, она пыталась участвовать в двух разговорах сразу.

– Ну… Нацисты хотели убить любого, кто хоть чем-то отличался от них. А евреев они ненавидели.

Сын помолчал.

– А мы тоже еврейские люди? – спросил он. Взгляд его коричневых глаз был ясный и сосредоточенный.

Я несколько раз моргнул, пытаясь выиграть время и прикинуть, что ему известно об истории нашей семьи. И что вообще знают мои дети о её еврейской части? Наверняка мы рассказывали им, что их прапрадедушка и бабушка с маминой стороны приехали в Норвегию из России сто с лишним лет назад. И точно говорили с ними о войне и о том, что их прадед Гершон бежал через границу, его они оба застали.

Рикка собралась было что-то сказать, но снова переключилась на разговор с Гретой. Я встретился глазами с сыном.

– Ты норвежец, – сказал я, почувствовал, что это прозвучало предательски, и поймал на себе взгляд Рикки. – В тебе есть и еврейская кровь, но мы не религиозные, – продолжил я и встал, надеясь, что выскажутся Рикка с Гретой, они-то лучше меня знают, что ответить, но их беседа давно перескочила на другое, повинуясь только им понятной логике ассоциаций, и ушла уже далеко от прежней темы.

Почему его убили?

Вопрос сына преследовал меня месяцами, ответить на него было очень трудно, прошлое спрессовано, придавлено слоями мифов, забывчивость искажает всю картину. И тем не менее. Кое-что я нашёл в архивах, кое-что узнал из разговоров с разными членами семьи, и постепенно события прошлого обрели более ясные очертания.

Теперь я уже мог представить себе занесенный снегом Тронхейм.

Пар изо рта прохожих, бредущих мимо неказистых деревянных домишек.

Довольно быстро выяснилось, что начало конца твоей жизни наступило внезапно, утром самой заурядной среды, посреди твоих обычнейших дел.

12 января сорок второго года ты стоял за прилавком вашего с женой магазина модной одежды «Париж-Вена», посреди манекенов в шляпках, платьях и пальто. Ты только что встретил первую покупательницу и успел ей рассказать о новых поступлениях и скидках. Зазвонил телефон, так настойчиво, что ты положил сигарету в пепельницу и поднял трубку.

– Магазин «Париж-Вена», слушаю вас, – сказал ты заученно, как говорил тысячи раз до того.

– Гутен морген, – сказал мужчина на том конце провода. – Я говорю с Комиссаром?

– Да, верно, – ответил ты тоже на немецком, в первую секунду решив, что звонят из Гамбурга. Видимо, по поводу заказа на летние платья, возможно, опять проблемы с таможней. Никому из тех, с кем ты обычно имел дело, голос не принадлежал, наверно, новый сотрудник.

– Хирш Комиссар, женатый на Марии Комиссар?

– Да… А с кем я говорю?

– Гестапо, служба безопасности.

– Да? Что такое?

Ты поднял глаза от бланка оптового заказа, заметил, что покупательница прислушивается, учуяв неладное, и отвернулся к стене. Кровь резко пульсирует в висках. Гестапо?

– Мы хотим поговорить кое о чем, – отвечает собеседник негромко.

– Да? – только и произносишь ты и замолкаешь в нерешительности. Но потом всё же открываешь рот, чтобы спросить, в чём, собственно, дело, однако не успеваешь.

– Будьте любезны к двум часам явиться на допрос в «Миссионерский отель», – говорит голос.

«Миссионерский отель»? Допрос? С какой стати им вызывать меня на допрос, думаешь ты, глядя в стену перед собой. Неужели из-за Давида, брата Марии, из-за его симпатий к коммунистам?

Из дверного косяка торчит гвоздь без шляпки. Ты приставляешь к нему подушечку большого пальца, и надавливаешь, и закрываешь глаза.

– Алло? – произносит голос с нетерпеливым раздражением. – Вы здесь?

– Да, здесь, – отвечаешь ты, отнимаешь палец от железки и упираешься взглядом в белую точку, где из плоти выступила капля крови. Ты видишь, что покупательница у вешалки с платьями напряглась и застыла на месте, но снова начинает перебирать их, как только ты поворачиваешься к ней.

– Коллеги говорят, что я беру на себя слишком большой риск, – сообщает голос в трубке, потом щёлкает зажигалка, человек на том конце провода затягивается сигаретой и продолжает: – Что надо просто послать за вами машину и прямо сейчас доставить вас сюда, а то не ровён час вы сбежите, прихватив сыновей, от евреев всего можно ожидать, – мужчина делает ударение на слове «евреи» и произносит тихо, почти доверительно: – Но я-то знаю, что супруга ваша, Мария Комиссар, лежит в больнице. Она, кажется, поскользнулась на льду?

– Да… Несколько дней назад она упала и сломала кость в бедре, – отвечаешь ты, не в силах вспомнить, как это называется по-немецки, вряд ли ты вообще знал такое слово. Но неважно, он и без того тебя понимает.

Угораздило её в такой гололёд пойти на каблуках, думаешь ты. Вот же вечная её беспечность, плюс непременное желание выглядеть элегантно, плюс скверная манера никого не слушать. В ответ на любые попытки намекнуть ей, что надо бы вести себя поосторожнее, например перестать писать в газетах про политику или хотя бы не устраивать дома диспутов на эти темы, Мария только фыркает. Потом у неё мрачнеют глаза, и она всем своим видом даёт понять, что сама разберётся, как ей поступать.

Вот и разобралась, думаешь ты, по-прежнему стоя за прилавком с трубкой в руке, вон чем теперь дело кончилось. Покупательница улыбается тебе и выходит. Звякает дверной колокольчик.

– Да, перелом шейки бедра, – откликается человек без лица на том конце провода, подсказывая нужное тебе слово. – Короче, мы рассчитываем, что ни вы, ни ваши сыновья не сбежите, иначе нам придётся заняться ею.

Заняться ею. Ты медленно киваешь, хотя собеседник этого не увидит, и говоришь – да, мы не сбежим.

– Хорошо, господин Комиссар. Тогда приходите сюда к двум часам. Вы ведь знаете, куда идти?

– «Миссионерский отель». Я его знаю.

– Приходите. Прощайте.

И щелчок, он положил трубку. А ты стоишь за прилавком, мысли мечутся в голове, как стая вспугнутых птиц, сорвавшихся с дерева, потому что – делать-то теперь что? Смотришь на часы. До двух ещё несколько долгих часов. За это время точно сбежать можно, думаешь ты, и на секунду даже погружаешься в расчёты, как, сгорбившись, прошмыгнуть в подсобку, а оттуда незаметно выйти через склад. Раствориться в узких улочках и бежать, бежать сломя голову, не останавливаясь, не обращая внимания на кровавый вкус во рту, на взгляды прохожих, на ноги, измученные подъёмом в гору. Ты мог бы добежать до леса, скрыться в нём и добраться до Швеции, где преспокойно живёт ваша дочка, Лиллемур. План вполне реальный, думаешь ты, но тут же одёргиваешь себя. А как же Мария? И мальчики ваши, Гершон и Якоб? Я сбегу, займутся ими, думаешь ты, закрывая книгу заказов, потому что если Якоба ещё есть шанс предупредить через одного знакомого в университете, то Гершона уж точно никак. Он со студенческой компанией уехал в горы, на лыжах походить. И что же, он возвращается, а его у общежития караулят гестаповцы? И что они сделают с Марией?

Неужели слухи, которые с недавнего времени ходят в магазинах, синагоге и на застольях, правда? Якобы евреев высылают в лагеря за границей? Или всё же это россказни, преувеличение, фантазии, как те чудовища, которыми в детстве была заселена для тебя темнота?

Ты звонишь продавщице на подмене и спрашиваешь, может ли она выйти на работу. Рассказываешь о вызове на допрос и выясняешь, сумеет ли она в крайнем случае подменить тебя на несколько дней. Затем звонишь Якобу, рассказываешь, что происходит, и просишь его связаться с Гершоном. Якоб начинает заикаться, с ним такое бывает от волнения, и ты пытаешься его успокоить, мол, ничего страшного, всё будет хорошо, к Марии в больницу ты сам успеешь забежать по дороге. И кладёшь трубку. Почти сразу появляется вызванная тобой продавщица, у неё на лице скорбь, почти страдание, теперь ты успокаиваешь и её тоже, говоря, что ничего страшного не происходит. Наконец ты надеваешь пальто, прощаешься и уходишь, тебе ещё надо в больницу.

О чём они хотят поговорить? Возможно, какая-то глупая кляуза, провинность, за которую не сажают, думаешь ты, поднимаясь в горку. Ступаешь, выбирая присыпанные песком места, цепко держишься за перила, чтобы не поскользнуться на ледяных, похожих на осклизлых медуз наростах на каменных ступенях.

Возможно, что и не страшно вовсе. Ну что такого ты мог сделать? Ничего. Вероятно, канцелярская формальность, скорее всего, перепись евреев… В худшем случае будут докапываться до брата Марии, думаешь ты, уже огибая угол больничного здания.

Спустя несколько часов тебя допрашивают в «Миссионерском отеле».

Вокруг снуют молодые люди в форме.

Рой солдат переговаривается, курит, распоряжается. Мужчина за столом перед тобой постукивает ручкой по раскрытым документам и смотрит на тебя холодным тяжёлым взглядом.

– Слышал, вы родом из России? Правда?

– Да.

– И знаете пять или шесть языков?

– Да… – отвечаешь ты растерянно, не понимая, куда он клонит.

– Как-то странно… У вас инженерное образование, учились вы в Европе, в разных странах, вон, Англия, Германия, Белоруссия. А теперь держите на пару с женой лавчонку дамской одежды.

– Всё так, я… – начинаешь ты, но он тут же перебивает.

– И вы еврей, – говорит он и откидывается на спинку стула. – С Давидом Вольфсоном в каких отношениях состоите?

– Он брат моей жены, – говоришь ты, ага, из-за Давида, значит, – но дальше вдруг неожиданный вопрос.

– Вы в курсе, что слушать Би-би-си противозаконно?

– Да, – киваешь ты и чувствуешь, что сцепил пальцы.

– И что запрещено распространять новости из Лондона?

Ты киваешь.

– И что вы обязаны сообщить, если вам станет известно, что кто-то их слушает?

«Как они об этом узнают?» – думаешь ты, судорожно перебирая в памяти места, где обсуждали последние новости из Лондона, но никак не можешь вспомнить, где что было, да и непонятно, кто бы мог донести.

– У нас есть доказательства, что эти новости обсуждались в некоем кафе, в «Кофейне».

Вот и ответ. Конечно. «Кофейня».

– Нам известно, что вы часто бываете в порту. Зачем? Что вы там делаете?

– Получаю товар, – отвечаешь ты. Кто-то ходил за тобой по пятам. Подслушивал твои разговоры, и в «Кофейне» тоже. Человек, понимающий по-норвежски. Но кто?

– Побудете тут, пока мы разбираемся в этом деле, – говорит мужчина за столом и машет рукой, отходи, мол, одновременно кидая взгляд на солдата у дверей.

– Что ж, спасибо, господин Комиссар. – Он отодвигает папку и велит охраннику препроводить тебя в камеру в подвале.

Даже и следующим утром ты ещё надеялся, что тебя отпустят, что кто-то в системе осознает – никакой опасности для Третьего рейха ты не представляешь, поэтому им же проще и дешевле позволить тебе заниматься своим магазином… но в камеру зашли трое солдат, дружелюбно поздоровались и попросили сложить руки за спиной. Холод металлических наручников сковал руки.

– Куда мы идём? – спросил ты по-немецки.

– Шагай, – скомандовал один из охранников и повёл тебя – вверх по лестницам, по коридору – во двор. Шёл снег. Чёрная машина ждала с включенным двигателем. Тебя запихнули внутрь. Машина поехала прочь из города. До тебя не сразу дошло, куда вы едете.

Лагерь Фалстад.

Час езды от Тронхейма. Большое кирпичное здание с внутренним двором, окружённое бараками; территория обнесена заснеженной колючей проволокой, сплетенье металлических нитей облеплено тонким слоем белого.

Ворота открываются, тебя завозят внутрь… мимо охраны, мимо голой берёзы… заводят в здание, ведут на второй этаж. По обе стороны коридора камеры. Двери деревянные, решётка над кормушкой выгнута. За одной ты видишь лицо арестанта. Два конвоира стоят и смотрят, как ты раздеваешься, в коридоре, прямо перед камерой, потом тебя в ней запирают. Продолговатое помещение, окно и нары. За спиной cо стуком задвигается засов, отсюда не сбежать, понимаешь ты, и тебя сковывает страх. Страх, потому что понятно: это конец, всё, что было раньше, было в последний раз.

А как Алкоголь, ты тоскуешь по нему первые недели в лагере, мечтаешь напиться: опьянение смягчило бы обстоятельства и мысли, приглушило бы отчаяние, ярость и страх, растворило их в дурмане забытья.

А как Ассоциации, непроизвольно возникающие когда угодно, по дороге на работу, в столовой, в лесу. Внезапные мгновения совершенно неожиданных воспоминаний, когда былое оказывается порталом во что-то иное.

Разбитые колёсами грузовиков колеи вокруг лагеря вдруг напоминают тебе о грязных ухабистых дорогах еврейского местечка в царской России, где ты вырос, о рябых курах за забором и о лохматом псе, которого ты обходил за версту.

Вид охранника, когда он нежится на солнце, запрокинув голову и прикрыв глаза, нежданно переносит тебя в студенческие годы в Германии, в мгновения абсолютного счастья: вот ты вышел из читального зала передохнуть, устроился на лавочке и наслаждаешься тёплым днём в ещё не подвластной нацистам стране.

Выстиранные рубахи сушатся возле барака, ветер раздувает их, точно паруса, а тебе вспоминается магазин, который вы с Марией сотворили с нуля, и поселение беженцев в Уппсале, где вам с Марией не хватило ума остаться, там на верёвках между домами сохло бельё, а вокруг носились ватаги детей.

А как Ажиотаж и веселье зимой на горке. Когда вас ведут в Фалстадский лес на принудительные работы, тебе издали виден раскатанный санками спуск: отполированная блестящая полоса за соседним хутором, почирканная чёрными полосами земли и камушков, нанесённых детскими ножками, когда малышня с радостным визгом, с красными от мороза щеками катается тут на санках.

А как Активация, как бесконечное множество историй, похороненных на годы под камнем преткновения, но теперь извлечённых на белый свет. Мешанина пустяков и подробностей, открывшихся нам внезапно, как обнаруживались в детстве под поднятым тобой камнем разбегающиеся во все стороны букашки.

Дорогой Хирш, эта книга – попытка отсрочить вторую смерть, отодвинуть забвение. Да, я не знаю наверняка, через что тебе пришлось пройти, как в точности всё было, но я собрал твою историю по крупицам и сложил их вместе, чтобы мы живо представили то ушедшее время. Я не еврей, но в моих детях, твоих праправнуках, есть еврейская кровь. Твоя история – она и их история. Как мне, отцу, объяснять им ту ненависть к евреям?

После нашего разговора у камня преткновения я залез в архивы, книги и семейные альбомы, я объездил разные городки и деревни, где прежде никогда не бывал, я поговорил со множеством людей. Но самое главное, я раскопал историю одной виллы на окраине Тронхейма. Историю совершенно чудовищную и неправдоподобную, я бы в жизни не поверил, что такое бывает, но эта вилла причудливым образом соединила нашу семью и Хенри Оливера Риннана, молодого человека, ставшего лютейшим из самых лютых нацистов Норвегии.

Вилла на букву Б.

Бандова обитель.

Б

Б как Банда.

Б как Бандова обитель, легендарная вилла на Юнсвансвейен, 46, она горделиво возвышается на самой границе исторического центра города. Даже спустя десятки лет после войны люди переходили на другую сторону улицы, лишь бы не идти вдоль дома с жуткой славой, как будто творившееся в нём зло сконденсировалось в воздухе и им можно ненароком надышаться и заразиться. Здесь, в этих стенах, Хенри Оливер Риннан и его банда вынашивали свои планы, пытали на допросах арестованных, убивали, пили и гуляли.

Журналист, попавший в Бандову обитель сразу после капитуляции фашистов, так описал свои впечатления:

В доме царил полный разор, риннанавцами владела, видимо, какая-то дикая страсть к разрушению. Все комнаты похожи на стрельбища, стены и потолок изрешечены пулями, а там, где обои показались им слишком целыми, они искромсали их в лоскуты. Даже в ванной и на стенах, и на самой ванне следы пуль. Остаётся предполагать, что пальба была одним из средств психологического террора узников, запертых в кромешной темноте в подвальных норах-камерах.

С виллой оказалась связана семейная полутайна, я впервые услышал о ней на кухне твоей внучки, а моей тёщи Греты Комиссар.

Была суббота или воскресенье, середина сонного разморённого выходного дня, когда дел, в сущности, никаких нет, отчего время замедляется и тянется томительнее, чем обычно. В гостиной на проигрывателе крутилась пластинка с джазом, тихое звучание фортепиано смешивалось с громкой вознёй детей, балансировавших на синем спортивном надувном мяче, до меня издали долетали взрывы смеха и глухое плюханье тел об пол. Я был на кухне с Гретой, она готовила обед – нарезала продолговатыми дольками грушу и укладывала её в жаропрочную форму к куриным бёдрышкам и овощам. Видимо, беседа касалась её детства, потому что, когда в кухню заглянул её муж, он с ходу спросил, в курсе ли я, что детство Греты прошло в штаб-квартире Риннана. Грета, с куриной ножкой в руке, улыбнулась неуверенно, смутившись, вероятно, что Стейнар выбрал неподходящее время для этого сообщения. Хотя фамилия Риннан звучала знакомо, я не смог сразу вспомнить, кто он такой. Стейнар пришёл мне на помощь и для начала назвал его имя – Хенри, а потом сказал, что он был тайным агентом нацистов, и стал живописать, какие именно ужасы творились в той штаб-квартире. Пытки. Убийства. Грета подняла руку в курином жире и предплечьем убрала волосы со лба; в другой руке она по-прежнему держала ножик.

Атмосфера была какой-то странно напряжённой, словно Грета предпочла бы не начинать разговор о том доме. Но любая её попытка заглушить уже зазвучавшую тему и перевести разговор на другое слишком бы бросилась в глаза. В гостиной что-то упало с характерным шумом, затем Рикка спросила ребят, не лучше ли им переместиться для игр на нижний этаж, и тут же возникла в дверях и мимо Стейнара проскользнула на кухню.

– Ты там жила? – спросил я с удивлением, потому что Грету я знал уже пятнадцать лет, но она никогда ничего подобного не рассказывала.

– Да, я жила там с рождения до семи лет, – ответила Грета.

– Вы о чём? – спросила Рикка, видя, что упустила часть беседы.

– Рассказываю Симону, что в детстве я жила в доме банды Риннана, – буднично сообщила Грета и как ни в чём не бывало методично разрезала половинку последней груши на две дольки. По лицу Рикки я понял, что и для неё сказанное тоже новость.

– Мы и представления показывали в подвале, – продолжила Грета с нажимом на слово «подвал», надавливая тыльной стороной руки на помпу бутылки с мылом.

– Там же, где Риннан в войну хозяйничал.

Грета и её старшая сестра вместе с соседскими детьми ставили в подвале спектакли. Они наряжались в родительскую одежду: сапоги на каблуках, шляпы, бусы – и пели. В качестве публики приглашались соседи – и дети, и взрослые; Грета стояла наверху лестницы и раздавала зрителям самодельные билеты, а взрослые, спускаясь в подвал, пригибали голову и с любопытством оглядывались по сторонам.

Картинки детского спектакля в пыточном подвале и маленькой девочки наверху лестницы вызывали вопросы. Как еврейской семье пришло в голову поселиться в доме, который во всём Тронхейме считался воплощением зла? Он стоил очень дёшево? Или им хотелось символического реванша? И как дом повлиял на поселившихся в нём?

Я загорелся желанием узнать больше, принялся читать всё, что смог найти, о банде Риннана и наткнулся на фотографии виллы, где выросла моя тёща. В то воскресенье Грету как будто отпустило, и она стала потихоньку рассказывать о своём детстве в Бандовой обители.

Когда Грета и Стейнар продали квартиру в Тронхейме, которую они по-прежнему сохраняли за собой, мы поехали туда с последним визитом. Спустились по улице, где когда-то располагался магазин «Париж-Вена», снова постояли у камня преткновения с твоим именем. А потом сели в машину и отправились на ту маленькую улицу недалеко от центра, Юнсвансвейен, где в доме 46 жила в детстве Грета.

Вилла оказалась симпатичным невысоким белёным домом с зелёными оконными рамами. Перед ним стояла красная раритетная машина пятидесятых годов, как будто время тут замерло.

– Позвоним? – спросила Грета. Я кивнул и, поскольку никто не пошевелился, дошёл по гравийной дорожке до двери и нажал на звонок. А потом долго стоял и ждал, пытаясь до конца сформулировать, что именно я скажу, если мне откроют.

Б как Безумные забавы риннановцев.

На полочке над моим письменным столом хранится рыжая свинцовая пуля, выковырянная из кирпичной стены в подвале Бандовой обители. Она сплющена на манер примятого поварского колпака, вероятно, от удара о стену во время тех самых безумных игрищ, коими риннановцы любили себя поразвлечь: привяжут узника к стулу и палят по очереди, соревнуясь, чья пуля пройдёт ближе всего от него, не задев.

Б как Бутуз, щекастый круглолицый младенец, и его голые младенческие ножки, вот он дрыгает ими, лёжа на пеленальном столике. А вот уже ковыляет по гостиной и взмахивает руками, чтобы не шлёпнуться, и радостно взвизгивает при встрече с другим малышом своего возраста.

Б как Ботаника и как Безмятежная жизнь домашнего детского садика, располагавшегося в том же подвале на Юнсвансвейен, 46 несколько предвоенных лет. Пока хозяин дома, институтский профессор Ральф Тамбс Люке, посвящал своё свободное время любительским занятиям ботаникой, собирал растения по всему Трёнделагу, а затем на втором этаже виллы высушивал их, сортировал и помещал в гербарий, снабдив элегантной подписью, его супруга Элиза Тамбс Люке и воспитанники детского сада в подвале играли, пели и жили своей жизнью, так что сперва по дому звенели детские голоса, это уж гораздо позже по границе земельного участка раскатали рулоны колючей проволоки, на въезде поставили охрану и виллу аннексировали насилие и зло.

Б как Брат и как Башмаки, как воспоминания о детстве, этой стране происхождения каждого из нас. Мы покидаем её, не зная ещё, какой вид примут осевшие на дно души воспоминания о событиях и переживаниях самых ранних лет: они сохраняются глубоко в нас, слёживаются там и всю дальнейшую жизнь формируют наш способ бытия и ландшафт нашей души, подобно тому как осадочные седименты формируют ландшафт морского дна.

Таким незабываемым стал для Хенри Оливера Риннана десяти лет от роду один зимний день в феврале 1927 года. Шёл снег, хлопья кружились в воздухе и налипали сугробчиками на окно школы в Левангере, у которого корпел над тетрадкой по чистописанию Хенри. Чёлка упала ему на глаза, и он как раз потянулся за ластиком, чтобы стереть ножку у буквы g, которой был недоволен, как вдруг заметил, что класс притих: учительница, оборвав фразу на середине, смотрит прямо на младшего брата Хенри и спрашивает, как у него дела.

– Ты очень бледный… ты здоров? – спрашивает она и выходит из-за кафедры. Хенри видит, что весь класс перемигивается, слышит первые смешки, их задавливают в себе в предвкушении скорого веселья, потому что учительница уже идёт по проходу между рядами парт. И вот-вот обнаружится то, что Хенри с братом всё утро пытались спрятать от чужих глаз: младший брат Хенри обут в дамские сапожки, чёрненькие, но дамские, позабытые заказчицей в башмачной мастерской их отца. Так Хенри и знал, что добром не кончится, он и маме объяснял, что нельзя отправлять сына в школу в дамской обуви, но мама сунула ему под нос зимний башмак брата с полуоторванной подмёткой и голосом, исключавшим возможность возражений, заявила, что брат не может пойти в школу в драных ботинках – он промочит ноги насквозь, ещё не успев завернуть за угол. Каблук, и правда, у сапожек невысокий, но всё равно за километр видать, что обувь женская, вдобавок она велика брату на несколько размеров, и ему пришлось всю дорогу растопыривать пальцы, чтобы не потерять сапожки, из-за чего он вышагивал странной, неестественной походкой. Утром брату удалось незаметно прошмыгнуть в школу мимо стаи мальчишек, они, по счастью, были заняты своим и не заметили его обувки. В классе одна девчонка пихнула другую, они прыснули со смеху, но тут вошла учительница, все вскочили и, как положено, хором сказали: «Доброе утро!» А когда училка их усадила, Хенри с головой ушёл в вывязывание буковок в красивые ряды и почти забыл думать о треклятых сапожках, но училка вдруг прервала урок и теперь вот идёт к парте брата с взволнованной озабоченностью на лице. Хенри чувствует, что у него вспыхнули щёки, видит, что брат засовывает ноги поглубже под стул, надеясь скрыть сапожки, но тщетно. Учительница останавливается рядом с его партой, изумлённо раскрыв рот, и из него, как непослушные горошины, сыплются слова.

– А… что это у тебя на ногах? – спрашивает она, вызывая ухмылки всего класса. Сердце Хенри колотится быстро-быстро, щёки полыхают позором, он смотрит на брата – тот молчит, глаза бегают, но он ничего не отвечает, очевидно, не знает, что сказать. Правду ему уж точно говорить нельзя, думает Хенри, нельзя говорить вслух при всех, что их отец, башмачник, не озаботился ремонтом ботинок собственных детей, лучше наврать с три короба, типа схватил первую попавшуюся обувь, не поглядев, или обулся так шутки ради, хотел проверить, заметит ли кто-нибудь, но брат ничего такого не говорит, он вообще ни звука не произносит. Отвечай давай, думает Хенри, молчание только раздувает позор, покрывший уже его всего, поэтому он кашляет, якобы прочищая горло, отчего внимание учительницы и класса переключается на него. Хенри чувствует на себе их взгляды. От всеобщего внимания сердце Хенри начинает колотиться ещё сильнее, он совсем не уверен, что справится, но дрейфить нельзя, нужно что-то сказать, как-то выправить ситуацию, думает он и заставляет себя посмотреть на учительницу.

– Да он просто дурачился, мерил дома обувь из мастерской, – говорит Хенри и даже вымучивает улыбку, предлагая учительнице поверить ему, но видит по её лицу, что нет, не хочет она ему верить и не улыбается, а только упорствует: присаживается на корточки рядом с его братом, кладёт руку ему на плечо и говорит:

– Ох, как же ты похудел, бедный.

А потом озабоченно спрашивает – неужели дома всё так плохо, она, возможно, даже понимает, что ситуация унизительна для Хенри и его брата, и понижает голос, чтобы остальные не подслушивали, но тем самым делает ещё хуже: теперь-то уж всем ясно, что речь о действительно постыдном поступке, и одноклассники вслушиваются изо всех сил, навострив уши, – в этом Хенри уверен; и хотя училка шепчет чуть слышно, её слова долетают до каждого в классе, поэтому все разинули рты и таращатся на братьев Риннан.

Давай, отвечай что-нибудь, мысленно призывает Хенри. Но брат молчит. Вид у него несчастный и потерянный, он сперва поднимает взгляд на учительницу, потом косится на Хенри, глаза блестят, наполняются слезами, и брату приходится моргать, но отвечать он всё равно не отвечает. Шмыгает носом, вытирает его запястьем. В классе тишина. Полная, полнейшая тишина.

– Спасибо. Дома всё в порядке, – говорит Хенри ясно и отчётливо. – Ему немного нездоровилось, вот и всё. Продолжайте урок, пожалуйста. – И Хенри утыкается взглядом в предложение, над которым трудился, берёт ластик и стирает некрасивую завитушку у буквы g. Стряхивает крошки резины и берётся за карандаш, каждым движением показывая, что говорить тут больше не о чем и надо продолжать урок.

Чувства обострены до предела, Хенри ощущает, как отклеиваются от его спины взгляды, слышит, как скрипят стулья, когда одноклассники выпрямляются за партами, как царапают карандаши по бумаге, как учительница раскрывает рот и наконец-то продолжает урок. Одновременно он чувствует, что многих душит смех и рвётся у них из груди наружу, точно пар из-под крышки кастрюли.

В свой срок урок всё же заканчивается. Учительница подходит к брату и говорит, что он может остаться на перемене в классе, как и Хенри, так что он остаётся на месте и смотрит в окно, как однокашники возятся в снегу.

Следующие уроки проходят лучше. Наконец пора идти домой. Хенри запихивает в ранец учебники и берёт брата за руку.

Им надо пройти через школьный двор. На глазах всех учеников и прочих ротозеев, собравшихся полюбоваться на обувку брата и поржать над ним. Парни постарше сбились в кучу, хохочут в голос и тычут пальцем в полусапожки.

– Гляньте-ка на неё! Фрёкен Риннан, не споткнитесь! Хорошего дня! – кричит самый взрослый парень, и дружки его тоже презрительно скалятся. Хенри ошпаривает гневом, он накатывает, как чёрная волна, и толкает вперёд, и, не успев подумать, Хенри сжимает кулак и бьёт в лицо идиота, насмехающегося над его братом. Гад какой, не смей так говорить, прекрати смеяться над братом, думает Хенри; злость в нём кипит, костяшки больно стукаются о скулу мерзавца, тот хватается за лицо, извиваясь от боли. Его банда на секунду неуверенно замирает, но тут же накидывается на Хенри. Вдруг вокруг него образуется мешанина из злющих глаз и орущих ртов. К нему тянутся руки, пальцы вцепляются в волосы и ранец на спине, через миг он распят на земле, его держат за руки и ноги, он ощущает только своё сопение, сердцебиение, злость и снег.

– Эй, вы там! Прекратите! – кричит учитель, высунувшись в окно с трубкой в руке; мучители нехотя отпускают Хенри, позволяют ему подняться на ноги, но шепчут в ухо: «Погоди, Хенри Оливер. Так просто ты не отделаешься, даже не думай, говно на палке!»

Хенри чистит штаны, он дрожит от злости так сильно, что не может вдохнуть полной грудью, ему как будто недостаёт воздуха, но он не думает об этом, хватает брата за руку и уходит, быстро-быстро-быстро, надо поскорее убраться прочь, подальше от школы, от этих парней, пока не стало ещё хуже или так безнадёжно, что уже и не исправить, думает он, вспоминая насмешливые гримасы одноклассников. Теперь постыдная история приклеится к нему, он станет позорищем, посмешищем, вся школа будет зубоскалить над ним ещё много недель. От этой мысли его снова накрывает отчаяние, конечно, они ещё на нём отыграются, улучат время, найдут место, застанут врасплох. Когда парень шептал ему на ухо, что, мол, погоди, так дёшево не отделаешься, он просто предупреждал: его ещё взгреют, сегодняшней взбучкой дело не кончится, они довершат то, что не смогли сейчас, думает Хенри и стискивает зубы. Вот же угодил он в передрягу. А ведь всё время, с первого дня в школе, он вёл себя осторожно, всё исполнял, ни с кем не собачился, научился искусно сглаживать улыбкой любую неприятную ситуацию. Позволял большим мальчикам помыкать собой, подчинялся командам, держался в сторонке, когда они пинали мяч или боролись потехи ради, потому как знал, что заводилой ему не стать, не таковский он, и что лучше ему не привлекать к себе внимания и ни во что не ввязываться. Столько времени он продержался на этой стратегии, и вот на тебе.

А всё его слёзы, думает Хенри и сильнее сжимает руку брата, пожалуй, даже слишком сильно, и прибавляет ходу. Брат ойкает. Ничего, потерпит. Ему надо научиться вести себя иначе, не как сегодня, а то превратится в мальчика для битья, которого всегда выбирают жертвой, если ребятам надо кого-то помучить, а это скажется и на Хенри, перейдёт на него, как вонь или зараза, вот уж чего ему никак не надо, он и так ростом не вышел. Из всех ребят моего возраста я ниже всех и наверняка ещё и беднее всех, думает он и тащит за собой брата. Они быстро шагают по проселочной дороге, краем глаза Хенри замечает, что брат морщится, просит отпустить его руку, но Хенри как будто не слышит, желая проучить плаксу.

– Мне больно, Хенри Оливер, – шепчет брат.

При виде слёз, капающих у него со щёк, Хенри резко отпускает руку и бережно гладит брату пережатые пальцы.

– Прости! – говорит он. Говорит несколько раз.

Брат шмыгает носом и трёт пальцы варежкой. Они идут дальше, Хенри прикидывает, что надо бы подбодрить мелкого, а то мама увидит его заплаканную физиономию и пристанет с расспросами, придётся всё ей рассказать, и что тогда? Мама встревожится, только и всего, вот уж чего точно не нужно. Хенри просит брата снять варежку, набрать пригоршню снега, сунуть в него нос и оттереть его. Брат так и делает. Рука от холода краснеет, но сопли удаётся отмыть. Теперь и Хенри сдёргивает варежки, раскатывает между ладоней плюху снега и бережно промакивает опухшие глаза брата, приговаривая:

– Мы ведь не расскажем ничего маме с папой?

– Нет.

– У папы с мамой других дел много.

– Угу.

Они идут дальше. Хенри дорогой придумывает игру: проходится пальцами по пальто брата, от горловины до сгиба локтя, надеясь переключить его мысли на другое, развеять его мрачное настроение. Хенри засовывает пальцы брату под мышку и видит, как у того разглаживается, расслабляется лицо, страх, драка, холод и слёзы уходят, освобождая место для простой болтовни обо всём на свете, как у них принято по дороге домой. И они шагают дальше, пиная ледышки.

И вскоре доходят до своего дома, стоящего напротив кладбища. Деревянный двухэтажный дом зелёного цвета, на первом этаже отцовская мастерская, на втором – их квартира.

В кухонном окне мелькает мама, скорее всего, торопится начистить картошки, или бельё прополоскать, или овощи нарезать, и Хенри видит по лицу брата, как хорошее настроение снова улетучивается, а школьные неприятности оживают.

– Всё хорошо, – говорит Хенри, кладёт руку брату на плечо и гладит его по спине, – идём.

В квартире пахнет картошкой, в прихожей завалы обуви.

– Привет! – кричит Хенри, стараясь, чтобы голос звучал как обычно и не вызвал подозрений. Из кухни выходит мама с бисеринками пота на лбу и пятнами муки на фартуке. За её юбку цепляется их младшая сестра, тянется на цыпочки, чтобы взяли на ручки.

– Как было в школе? Ну что, ходить с сухими ногами совсем другое дело, да? – спрашивает мама; видимо, её слова подстегивают отца: в комнате скрипит пружинами старый стул, и отец появляется в дверях. Он держит в руках залатанные зимние башмаки брата, показывая всем и каждому, что теперь они не текут.

– Спасибо, папа, – говорит брат и забирает у отца башмаки.

– А… кто-нибудь заметил? – весело спрашивает папа и подмигивает в сторону полусапожек, но тут сестрёнка хватается за кухонную скатерть и чуть не виснет на ней, тарелки и стаканы того гляди полетят на пол, мама бросается их спасать и, на радость Хенри, не успевает заметить ни изменившегося голоса брата, ни пристыженного выражения его лица, когда он смущённо мямлит в ответ:

– Нет, папа.

Б как Большой кирпичный двухэтажный дом, охватывающий квадратный двор, и разбросанные вокруг бараки; вместе они составляют лагерь Фалстад. Ещё там есть маленькие сторожки для охранников, сараи для свиней и коров, уличные сортиры и столярные мастерские, а дальше уже колючка, она опоясывает всё.

Б как Берёза в тюремном дворе, ты проходишь мимо неё, когда вас ведут на работы, у неё грязно-белый ствол и золотистые листья, ты заказал на пробу отрез такого цвета в свой магазин в Тронхейме.

Б как Бережно вклеенный в гербарий папоротник семейства чистоусовых, немедленно вписанный в каталог безупречно изящным почерком Ральфа Тамбса Люке, владевшего виллой на Юнсвансвейен, 46 задолго до её превращения в штаб-квартиру банды Риннана.

Б как Багаж и упаковка вещей, поскольку предстоит переезд в другой дом. И ещё Берёзовые листочки, они проклёвываются из разбухших почек в тот весенний день 1948 года, когда багаж запихивают в машину в городе Осло. Выше крыш сияет солнце, капель искрится и брызжет в разные стороны. Гершон нервно тянется к ручке, чтобы закрыть багажник, его движения излишне суетливы, хотя ничего особенного не происходит, им всего-навсего надо к ночи доехать до Тронхейма. Яннике садится на корточки, поднимает с земли камешек и собирается засунуть его в рот, но Эллен вовремя подхватывает её на руки и вынимает камень из тут же сжавшегося кулачка, хотя Яннике протестует и пытается вывернуться. Потом она начинает рыдать и вопить: «Мой! Мой! Мой!», и Эллен упихивает её в детское кресло на заднем сиденье, а Гершон садится за руль.

Мебель вынесли из квартиры ещё утром, она уже уехала на грузовике. Решение о переезде было принято несколько месяцев назад. Началось всё с намёков, мать Гершона умудрялась в каждый свой телефонный разговор с ним непременно вставить реплику, что ей очень нужна помощь в магазине. Трудно, дескать, управляться одной. Потом Мария навестила их в Осло. Приехала на поезде. Гершон ждал на перроне и смотрел, как мать спускается по лесенке в сапогах на высоких каблуках и такой широченной шляпе, что её поля проскользили по стенам тамбура, когда мать выходила. Она помахала рукой и сделала шаг в сторону, пропуская какого-то не знакомого Гершону мужчину с её чемоданом. С матерью иначе не бывает, она всегда так безупречно элегантно одевается, что даже предположение, будто она сама станет тягать свои чемоданы, кажется противоестественным, и Гершон, не двигаясь с места, наблюдал, как она в награду чмокнула мужчину в щёку и повела рукой, отсылая его. Затем, по-прежнему не думая сама озаботиться чемоданом, мать призывно кивнула Гершону, и пришлось ему подойти и взять его. Я бы всё равно предложил нести чемодан, подумал он, но что-то раздражало его в самой манере матери, в том, что она считает помощь себе чем-то очевидным. Однако он пресёк мысль в зародыше и улыбнулся. На вопросы Гершон отвечал коротко, как мать и рассчитывала, потому что, хоть она и спросила из вежливости, как у них дела, углубляться в подробности сверх простого «хорошо» ей явно не хотелось. Она вовсе не собиралась выслушивать, как трудно найти работу, какие разительные перемены произошли с дочкой Гершона, Яникке, или что война сломала его будущее, как раз когда он дорос до того, чтобы обустраивать взрослую жизнь. Мать всегда была занята собой, своими делами, думает Гершон и вспоминает, как смеялась Эллен, когда он впервые рассказал ей про их с братом летние каникулы. В детстве их с Якобом, а лет им было не больше десяти-двенадцати, селили одних в пансионате на несколько недель, поскольку родители никак не могли бросить магазин.

Едва переступив порог их квартиры, Мария стала причитать, как тесно Эллен с Гершоном живут, до чего же крохотная у них квартирка. Гершон видел, что Эллен очень расстроилась, улыбка застыла у неё на лице, наверняка Эллен и сама о том же частенько думает, как ни крути, она дочь фабриканта, привыкла жить широко.

– Мы собираемся переезжать, мама, – сказал Гершон, принимая у матери пальто. – Купили в Холмене таунхаус с участком, как только его достроят, сразу переедем.

– Об этом я и хотела поговорить, – ответила Мария, переходя в столовую. – Я нашла вам дом. В Тронхейме, почти в самом центре. Вилла с садом и нормальным туалетом, а не вынесенным, как у вас. Собственный дом, Гершон, и работа для тебя в «Париж-Вене».

Мать повернулась к Эллен – та держала на коленях Яннике – и принялась рассказывать ей о магазине, расписывать платья и ткани, шляпки и пальто, Эллен, конечно, сможет брать всё, что захочет.

Историю дома Мария не упомянула. Лишь несколько недель спустя она позвонила Гершону и под занавес разговора, когда уже пора было класть трубку, сообщила – как нечто будничное, обычнее не бывает, – что в войну в доме пару лет обитала банда Риннана.

Гершон повернулся спиной к гостиной и закрыл глаза.

– Алло? Ты здесь?

– Мама, но… Почему ты не сказала об этом раньше?

– Я таки боялась Эллен, она бы раздула это дело до небес, ой-ой, всё так серьёзно… – сказала Мария на идише.

– Послушай… Тебе не кажется, что нам следовало об этом знать? – тоже на идише сказал Гершон, прислушиваясь, как Эллен с Яннике болтают в комнате.

– Не знать, а узнать, – поправила его мать. – Но что бы поменялось, Гершон? Война закончилась, Риннан со своими парнями убрался оттуда давным-давно. Красивый частный дом с садом в очень хорошем районе. Послушай, это единственная возможность вам устроиться действительно прилично, а мне заполучить тебя, ты нужен мне в Тронхейме.

Гершон молчал, и Мария снова перешла на норвежский.

– То есть мне надо было сказать нет? Сказать, что сын не хочет переезжать назад в Тронхейм и отказывается от дома, потому что они с женой боятся привидений?

– Нет, мама, – ответил Гершон. Эллен с Яннике на руках шла из гостиной.

Он ничего ей не сказал. И потом всякий раз, как он собирался поведать ей историю дома, что-то ему мешало. Да плюс ещё и другая причина была – желание повернуть историю вспять, взять реванш. Тем временем наступила весна, и вот – они переезжают, уже усаживаются в машину.

Гершон поворачивает ключ в замке зажигания, машина трогается с места, в дороге двухлетняя Яннике постепенно забывает, из-за чего сердилась. Тревога отпускает, они потихоньку болтают о пустяках, как принято в поездках. Разглядывают дома, поля. А то и трактор вдруг проедет с копной сена. Яннике водит пальчиками по стеклу и прижимает к нему свой язычок. Гершон улыбается, подсматривая за ней в зеркало. Пытается представить, как они будут жить в Тронхейме, а он – работать в магазине «Париж-Вена». Глубоко вздыхает, и Эллен накрывает ладонью его руку на руле. Он тут же поворачивается к ней, улыбается, жмёт на газ и кладёт руку ей на бедро, чувствуя под платьем её кожу, такую горячую, и мысленным взором наблюдая за счастливым семейством в саду нового дома. Всё обязательно будет хорошо.

Б как Баритон одного заключённого в Фалстаде, охранники заставляют его петь: иногда в разгар работы вдруг велят ему попеть для них. Прекращается визг пил, замолкают стук молотков в мастерской и бесконечное шарканье ног и рук. От его пения что-то пробуждается в каждом арестанте. Голос у баритона красивый, чистый, он поёт, закинув голову, как будто песней жалуется небесам. Его фразировка как-то смягчает происходящее. Боль в мышцах, постоянное жжение от мелких порезов и мозолей на считаные минуты исчезают. Лица охранников разглаживаются, расслабляются, но потом кто-нибудь из них приказывает отставить пение и всем вернуться к работе. Именно в такие минуты ты думаешь, могут ли эти молодчики быть теми мальчишками, которых ты встречал лет десять назад на улицах немецких городов. Им было лет по десять-двенадцать – тощие, мосластые, руки-ноги болтаются… Мальчишки носились по тротуарам с горящими от любопытства и радости глазами. Может, когда этот охранник был мальчишкой, ты улыбнулся ему в парке или даже поболтал с ним? Не то теперь. Война упаковала их в другую форму.

Б как Бар-мицва, и свиток Торы, и скамьи в синагоге Тронхейма, которые ты в своё время помогал туда заносить. На этих скамьях сидели твои дети, болтали ногами, прислушиваясь к заунывному голосу читающего и проникаясь благоговейной атмосферой.

Б как Бочки и Барная стойка на фотографиях Бандовой обители, сделанных сразу после окончания войны. Время послеобеденное, я сижу работаю в своём кабинете в Осло, разыскиваю в интернете архивные свидетельства. На первом снимке общий план виллы, вид сзади. Дом с арочным окном на втором этаже и распашными ставнями на окнах первого этажа. Колючая проволока по периметру усадьбы уже убрана, как и охранники, прежде нёсшие там вахту. На втором снимке одна из комнат, где жили риннановцы: ящики комода, одежда и мусор валяются на полу вперемешку с разодранным в клочья ковром. На третьем фото свет льётся в подвальное окно, на барную стойку, заставленную бутылками. Перед баром стоят две большие бочки, они держат зажатый между ними толстый железный столб. Он лопнул посерёдке, вероятно, не выдержав тяжести всех, кого заставляли сесть на корточки со связанными руками, а потом вздёргивали на столб, и члены банды, сменяя друг друга, секли их кнутом, избивали или выжигали на теле метки. На экране передо мной возникает задняя часть обнажённого мужского бедра в чёрно-белом изображении, под одной из ягодиц выжжена свастика. Я слышу шаги за спиной, видимо, я так глубоко погрузился в разглядывание экрана, что не услышал, как вошла дочка, но теперь она стоит прямо за моим креслом. Я поспешно сворачиваю фото, но тем самым открываю следующий снимок, на нём – три разных хлыста.

– Папа, что это? – спрашивает дочь раньше, чем я успеваю выйти из вкладки.

– Я просто читал о войне, – отвечаю я и трусь щекой о её щёку. Подхватываю на руки маленькое тёплое тельце и уношу её прочь от компьютера.

Б как Бетон в подвале Бандовой обители и как Бурая кровь, она капает с топора в руках одного из членов банды. Последние дни апреля 1945 года, Риннан, спустившись в подвал, смотрит на ящик, тот стоит в центре помещения, и кровь неспешно стекает из него в слив в полу. Риннан одобрительно кивает запыхавшемуся помощнику, тот прижимает к ноге руку с топором.

В

В как Виннету.

В как Вино и Выпивка.

В как Взросление. У мальчиков в пубертате происходит увеличение яичек и мошонки. Гормональный всплеск приводит к росту волос на ногах и в промежности. Голос ломается, лицо грубеет, теряет пухлость, а щёки и нос покрываются сальным слоем, возвещая скорые изменения в организме и грядущее прощание с детством. Иногда, очутившись в прихожей в одиночестве, Хенри встаёт перед зеркалом и рассматривает себя, думая, что он такого ненормально низкого роста из-за их бедности. А в другие разы он слышит, как мама объясняет подруге или продавцу, что просто он медленно растёт, но, конечно, ещё наверстает, слова обнадёживают его, но ничего не меняется. Хенри взрослеет, но ростом сверстников так и не догоняет. И по-прежнему держится особняком. Говорит, что не пойдёт со всеми играть в футбол, не любит он играть, хотя на самом деле спит и видит, как обводит одного игрока за другим и выходит один на один с вратарём. Элегантно навешивает мяч, и тот пролетает над головой растянувшегося на траве защитника ворот, товарищи по команде кидаются качать Хенри, он взлетает в воздух, и на лице его написаны триумф и восторг. Но ничего такого не происходит. В реальности он ведёт себя тихо. Вежливо. Осторожно. Старается никому не мозолить глаза, ведь кого не замечают, того и не мучают.

Хенри тринадцать, и дядя дал ему почитать журнал с индейцем на обложке. Пока всё семейство пьёт кофе, а отец разглагольствует о необходимости уничтожить в стране всех коммунистов, поотрубать им бошки на площади, Хенри приступает к чтению и обнаруживает портал в другой мир. История о Виннету затягивает его, уносит далеко-далеко от улиц Левангера, школьного двора, опасных парней, встречи с которыми он всячески избегает, но иногда им всё-таки удаётся поймать его по дороге домой из школы и вволю поиздеваться.

Ему четырнадцать, он просыпается ночью с непонятной слизью внизу живота, сжимая руками сиськи соседской девахи, чьей-то старшей сестры, но её голое тело исчезает, стоит ему открыть глаза.

Ему пятнадцать, он конфирмант, и в качестве дорогого подарка на конфирмацию ему, как и многим однокашникам, выдирают гнилые зубы и вставляют протез.

Новые ровные зубы, которые он может погладить языком, в зеркале они сверкают белизной.

Ему шестнадцать, он перестаёт расти. Останавливается на жалком 161 сантиметре.

Самый низкорослый коротышка из всех шестнадцатилеток Левангера. Большинству из них он достаёт до плеча, да вдобавок его тело кажется непропорционально маленьким в сравнении с огромной головой; он как будто принадлежит к другому виду. И к другой, уродливой ветви развития человечества, хотя ум у него острее, чем у многих сверстников, это-то он замечает, вот только ростом он не вышел, и тут никакая вежливость не поможет. Как не поможет и то, что он прилежный ученик, хорошо успевает в школе и выполняет все положенные обязанности. Взрослым это вроде бы и нравится, но исключительно потому, что он создаёт минимум проблем и не выделывается. Для одноклассников он пустое место. Мальчикам он не интересен, девочкам тоже. Ему надо прибавить в росте. Он молится об этом Богу, но всё равно не растёт.

Если бы ещё мать с отцом были маленького роста, тогда можно было бы их обвинять, но они как все. И братья тоже. Он один такой. Почему? И почему именно он? Ответа нет, и выхода тоже нет. Единственное, что он может делать, – это отращивать чёлку, помадить её и зачёсывать наверх как можно более высокой волной в надежде прибавить себе несколько сантиметров, чтобы меньше бросаться в глаза, затеряться в толпе или проскользнуть в какую-нибудь компанию, но тщетно. Он всё равно выделяется своей непохожестью, слабость его очевидна всем, и, конечно же, пацаны не дают ему прохода, что Хенри как раз понятно, такова уж человеческая природа. Куда ни сунься, везде так. Сильнейшие берут что хотят, устанавливают свои правила и заставляют всех прочих подчиняться им. Так есть и будет. Естественно, мальчишки, когда взрослых нет рядом, окружают его кольцом и пихают от одного к другому.

Хенри старается не бередить себе душу, не принимать обиды близко к сердцу, всё равно он ничего не может с этим поделать.

Часто травля возобновляется, когда он ложится спать и закрывает глаза: тогда он видит радостные возбуждённые лица мальчишек и себя, болтающегося между ними с одной только мыслью в голове – не разрыдаться, никогда ни за что не дать себя сломить.

В как Война.

В как Вывоз норвежских евреев и участников Сопротивления в Швецию силами так называемой «Доставки Карла Фредриксена». Эта подпольная организация базировалась в садовом хозяйстве в районе площади Карла Бернера в Осло. За осень и зиму сорок второго – сорок третьего года они спасли тысячу с лишним человек. Одной из спасённых была твоя невестка, Эллен Глотт, бабушка Рикки. А другой – твоя жена, Мария.

В как Вединг. В как Велосипедный магазин. В как Верёвка.

В как Весна тридцать первого года, шестнадцатилетний Хенри идёт по Левангеру мимо Каппеленгора, зелёного деревянного дома на Шёгатен, у самого фьорда. Бегает, по обыкновению, глазами по сторонам и видит, что у магазина спорттоваров Сверре Вединга, в котором служит его дядя, толпятся молодые парни. Хенри бывал в магазине много раз, ещё с тех времён, когда ему приходилось вставать на цыпочки, чтобы, пока отец покупает запчасти для велосипеда или для мастерской, разглядеть прилавок. А сейчас Хенри идёт туда, чтобы посмотреть на купленный дядей «форд». Настоящий «форд», единственный на весь город, у него чёрный блестящий кузов и салон в тёмно-синей коже. После очень долгих размышлений и колебаний магазин решил заняться торговлей автомобилями и одновременно соорудить первую в Левангере бензоколонку, чтобы машины, число которых постепенно начнёт увеличиваться, заправлялись прямо у них. Магазин будет продавать машины и запчасти к ним, и вот, чтобы показать товар во всей красе, у витрины выставили настоящий «форд». Из-за спин зевак Хенри почти не видит автомобиль. Дядя стоит нагнувшись и что-то показывает парням, но вот он распрямляется, взглядывает поверх голов, замечает племянника и окликает его.

Первый порыв Хенри – развернуться и убежать, ну или пройти мимо, сделать вид, что он ничего не слышал, но получится слишком глупо: они с дядей уже обменялись взглядами, теперь тот непременно доложит матери о странном поведении Хенри.

– Хенри Оливер! – кричит дядя. – Иди-ка сюда, я тебе кое-что покажу.

Хенри оглядывает стоящих. Вот парень, с которым он дрался когда-то из-за брата и дамских сапожек. Один из тех, кого девушки всегда провожают глазами. Хенри подмигивает ему, переходит дорогу, огибая лужу, на ходу тужится придумать лёгкую остроту, но что тут скажешь?

– Как приятно, что ты зашёл, – говорит дядя и игриво приобнимает Хенри за плечи. Все расступаются, давая Хенри место. В присутствии дяди ничего другого им не остаётся.

– Вот полюбуйся! – продолжает дядя и кладёт свободную руку на крышу «форда». Хенри наклоняется и через стекло заглядывает внутрь. Смотрит на кожаные сиденья. Руль с бороздками снизу, в них идеально лягут пальцы водителя. Кнопки и ручки.

– Скажи, красавец? – спрашивает дядя.

Хенри кивает, и дядя обходит машину и распахивает переднюю дверцу.

– Я как раз думал попробовать его в деле, – продолжает он. – Составишь мне компанию? – спрашивает дядя и легонько улыбается.

Все завистливо смотрят на Хенри, а он не может удержать улыбку, она всё шире и шире.

– Конечно! Когда?

– Ну-у, – тянет дядя, подогревая внимание мальчишеской компании, но желая покрасоваться и перед молодой женщиной, которая катит детскую коляску по другой стороне улицы. – А почему бы не прямо сейчас?

– Прямо сейчас? – переспрашивает Хенри.

– Момент самый что ни на есть подходящий. Залезай!

Дядя открывает дверцу, а Хенри тянется к ручке со своей стороны и чувствует, как сильно колотится сердце. Парни стоят так близко, что могут и наподдать ему, и пихнуть, но не сейчас же, когда дядя рядом. Хенри открывает свою дверцу, для чего всем приходится отойти ещё на шаг, а он наконец получает возможность залезть внутрь блистательного чуда из сверкающего металла, кожи и стекла. Сюда только меня допустили, думает Хенри и осторожно, чтобы не испортить, захлопывает дверцу. Он выглядывает в окно, видит зависть на всех лицах и чувствует, как гордость прямо-таки распирает его, ведь остальные сейчас просто разойдутся по домам. Им разрешили только поглазеть на машину да повосхищаться ей, а ему позволено опробовать её, прокатиться на ней. Хенри гладит приборную доску, она из тикового дерева и окаймлена ослепительно сияющей стальной рамкой.

Дядя поворачивается к нему.

– Готов? – спрашивает он, и Хенри кивает нервно и восторженно, конечно же, он готов!

В ту же секунду дядя выводит машину из спячки: поворачивает ключ в зажигании. Нажимает ногой на педаль, поддаёт газу, отчего из-под капота вырывается рычащий звук, затем берётся за ручку и двигает её вниз и вбок. И они едут по Шёгатен, прочь от зевак, доезжают до Киркегатен, едут дальше, огибают город. Все оборачиваются им вслед.

– Учись, – говорит дядя и показывает Хенри, как переключают передачи, газуют и рулят. Показывает, как он может открыть окно всего лишь поворотом ручки – стекло тут же послушно уезжает вниз. А за бортом проплывают дома и люди. Там свой мир, а в машине свой.

– Ты когда-нибудь водил машину, Хенри Оливер? – спрашивает дядя, когда они выезжают из самого центра.

Хенри мотает головой, и дядя берёт его руку.

– А ну-ка попробуй порулить, – говорит он и кладёт руку Хенри на руль.

Хенри покрывается испариной, хочет отдёрнуть руку, но дядя гогочет и подбадривает его: «Давай, Хенри, не дрейфь, у тебя получится». И Хенри понимает, что ему не отвертеться, да особо и не хочется, искус слишком велик, он переваливается вбок, кладёт и вторую руку на руль и ведёт машину!

Некоторое время прямо действительно сам ведёт! Несколько минут управляет машиной, объезжает выбоину, уходит на разворот и едет назад. Дядя забирает у него руль почти у самого магазина («ну всё, отдохни»), и сам загоняет «форд» на стоянку. Молодёжь успела уже разойтись. Двое в машине молчат. Хенри сидит, положив ладони на колени, как в школе. Дядя откашливается, достаёт сигарету и легонько постукивает ею по бедру.

– Ну, Хенри Оливер. Неплохо было, да?

– Не то слово! – говорит Хенри и улыбается. – Спасибо!

– На здоровье. Будешь? – дядя протягивает ему портсигар, красивую коробочку с арабским дворцом на крышке и словом «Медина», оно змеёй обвивает один из куполов.

Хенри мнётся, что-то мямлит, потому что курить он, конечно, уже курил, но тайком, ворованные у отца сигареты, а так, по-взрослому и открыто, ему ещё никогда не предлагали. Моргнув раз и другой, он говорит «спасибо» и берёт сигарету. Прикуривает и чувствует, как затяжка обжигает всё в груди.

– Ну, Хенри Оливер, – спрашивает дядя и выдувает облачко дыма, которое дрейфует к лобовому стеклу и там развеивается, – как дела у моего племянника?

– Дела… дела хорошо. Спасибо, – отвечает Хенри и тоже затягивается.

– Что в школе у тебя порядок, я знаю. А в остальном? Спортом ты ведь не занимаешься, да? Или я не прав?

Хенри мотает головой. Выпускает дым и тут же делает новую затяжку, чувствуя, как его напрягает необходимость говорить по душам. Он даже сигарету не может держать непринуждённо, стискивает. Не то что дядя, у того сигарета кажется органичным продолжением руки, так естественно она смотрится между средним и указательным пальцами.

– Нет, меня спорт не очень интересует, – наконец отвечает Хенри и искоса смотрит на дядю: как он отреагирует?

Дядя смотрит строго перед собой. Кивает как ни в чём не бывало, словно ничуть не разочарован. Как будто не считает, что с Хенри что-то не так.

– Тогда у тебя, вероятно, бывает свободное время. Хотя ты же ещё с ребятами хороводишься… Или нет?

Хенри снова кивает. Делает ещё одну затяжку. Столбик пепла уже угрожающе длинный. Не хватало только насвинячить в машине, думает Хенри. Дядя опускает окно. До чего аккуратная ручка, чудо, думает Хенри, крутит такую же ручку со своей стороны и как зачарованный следит, как стекло опускается в прорезь и исчезает. Дядя высовывает руку и стряхивает пепел за окно. Хенри делает так же.

– Мы со Сверре… – говорит дядя и показывает на витрину.

– Да?

– Мы со Сверре подумываем о помощнике. Мы уж несколько раз говорили, что нам бы человека ещё на одну смену. Тебя такое не заинтересует?

– Заинтересует, конечно, – выпаливает Хенри и нервно улыбается, потому что мышцы лица не очень слушаются. Слишком о важном речь. Летом он окончит среднюю школу. Вот бы сразу и выйти на работу, да ещё такую стоящую.

– Отлично. Тогда я поговорю с твоей мамой. А ты не мог бы начать завтра? После школы? Ну, чтобы попробовать.

– Завтра? – с жаром переспрашивает Хенри.

– А чего ждать-то?

Хенри снова торопливо кивает, он не верит, что всё это происходит на самом деле: он сидит в новеньком «форде» и ему предлагают работу! Дядя улыбается, выпускает тонкую струйку дыма и щелчком отправляет окурок за окно.

Хенри со всех ног мчится домой и рассказывает новость отцу, тот не расщедривается на энтузиазм, наверняка просто завидует преуспевающему шурину, сперва думает Хенри, но тут до него доходит, что отец всё знает. И что всё это сладила мама.

Всё утро Хенри готовится, отец в качестве извинения начистил его башмаки. Хенри проходит вдоль кладбища, сворачивает за угол и идёт в сторону магазина и мастерской. Он бывал там с детства и знает, где что лежит и как всё устроено. Он мог бы с закрытыми глазами описать магазин: деревянный прилавок от стены до стены и коричневый кассовый аппарат с кнопками и рычагами и чёрной деревянной рукояткой сбоку – её нужно опустить наполовину, чтобы освободить пружину, которая выбрасывает ящик. И распродажные рюкзаки, вывешенные в витрине, он бы тоже смог описать, и рассказать о «форде», выставленном рядом с магазином. Истинное чудо: тёмный металл, блестящий хром и детали из дерева тёмно-орехового цвета. А вот с чем бы он не справился, так это с описанием ощущения, когда снимаешь с вешалки фирменный магазинный халат, просовываешь руки в рукава, смотришься в зеркало и видишь нового, преображённого человека. Хенри не сумел бы рассказать, как по мере переоблачения отступают вечная тревожность и неуверенность, как старинное уважение к человеку в такой униформе поднимает самоуважение, даёт ощущение собственной значимости. В роли продавца Хенри легко заводит беседы с незнакомыми людьми, быстро узнаёт, что бы они хотели купить, дружелюбно помогает им найти и выбрать подходящее. Обычный Хенри, тихий, вежливый и незаметный, подсказывает ему нужные слова и вдобавок учит по-другому смотреть на людей. Убирает налёт его личных комплексов, и он как по маслу входит в роль бывалого продавца. Такого, которому точно известно, где что в магазине лежит и какого покупателя можно побудить купить ещё и всякую ерунду, перчатки там, или варежки, или маленький инструмент, или смазку для цепи, даже когда он только что отдал велосипед им в ремонт. Хенри ловко справляется с верёвочной конструкцией, когда надо опустить товары, подвешенные под потолком. Он даёт почувствовать покупателям, что им здесь рады.

Он приносит матери деньги и диву даётся, что мастеровитость и уверенность приходят вместе с форменной одеждой и исчезают в тот же миг, как он снимает халат и превращается в Хенри Оливера, озабоченного тем, как бы быстро и незаметно добраться до дома, никому не попавшись на глаза.

А ещё он никогда не думал, что заправлять машину – такая радость, жаль, редко к ним за этим заезжают. Возня со шлангом, волшебный запах бензина. Его пары заставляют воздух вибрировать и превращают его в нечто иное, нечто вроде зыбкого миража, и это длится, пока бензин льётся в машину, где он переработается в скорость, в звук, в наслаждение.

Проходит месяц. Дядя не нарадуется на него, как и сам Сверре Вединг, и мама всячески даёт понять, что очень благодарна за деньги, которые Хенри приносит в дом. По вечерам ему разрешают помогать в мастерской на заднем дворе и чинить машины вместе со взрослыми. Он выучивает название всех деталей мотора и для чего они нужны, он вообще всё время, какое только может выкроить, проводит в мастерской, согнувшись над капотом, руки у него по локоть измазаны в машинном масле. Лишь одно слегка омрачает радость его новоустроенной жизни: размер жалованья. Он отдаёт родителям деньги на хозяйство, да ещё они выплачивают кредит, так что в результате Хенри остаётся с пустым карманом. Конечно, он мог бы спросить у мамы, нельзя ли ему хоть что-то оставлять себе, пускай совсем немного, но он не хочет заводить такой разговор, не решается спрашивать, потому что при одной мысли об этом ему представляется мама, которая стоит на кухне, мотает головой, смотрит на него строго, а потом заводит старую песню о том, на что именно им не хватает денег. Тут и возражать глупо, выиграть эту битву у него, естественно, шансов нет. А сама мать никогда не поймёт, как для него важно хоть изредка посидеть с ребятами в кафе Общества трезвенников и, подобно всем прочим, заказать какао с булочкой. А не увиливать каждый раз от приглашения под выдуманным предлогом, не сочинять отговорки, что он занят и его ждут дома. Он должен поговорить об этом с мамой, но духу не хватает. Поэтому он вынужденно остаётся отщепенцем, выключенным из общения с другими, из их жизни и дел, а поскольку мама отлично знает, сколько он зарабатывает, у него нет ни единого шанса схитрить и выгадать себе на поход в кафе или на что-нибудь вкусненькое. Это несправедливо, думает Хенри, идя в магазин. Почему ему всё не по чину, сколько бы он ни работал?! Это же нечестно. Получается, кому что-то сразу дадено, у того всё всегда и есть. Деньги липнут к тем, кто родился в достатке, кто красив и уверен в себе. Его богатеньким сверстникам по карману ходить в кафе на главной улице – там они все и встречаются, кто не ноль с палочкой. И покупать сигареты. Или шоколад. Или билет в кино. Он один живёт, отгороженный стеклом от настоящей жизни, как аквариумная рыбка: видит, как они развлекаются по ту сторону стекла, но никогда не сможет его пробить и присоединиться к их разговору, стать одним из них. Никогда, никогда, никогда, сколько бы он ни работал. Только его одного никогда не зовут на дни рождения или погонять в футбол, и девушки никогда не обращают на него внимания. Один он ходит в обносках двоюродного брата и не только брюки подворачивает, но и рукава свитеров и рубашек закатывает, чтобы руки не тонули в недрах ткани и не казались маленькими испуганными зверьками, которые боязливо высовывают из норки нос, чтобы принюхаться, не опасно ли тут.

Может быть, надо попросить прибавки к жалованью, думает Хенри, но тут же отгоняет эту мысль. Сверре Вединг никогда не согласится дать ему прибавку, хотя торговля идёт с блеском, а сам Сверре ходит в костюме с жилетом и ездит на собственном авто. И обороты с приходом Хенри здорово выросли, потому что он отличный продавец. Это несправедливо и нечестно, думает Хенри, ведя пальцем по боковине кассового аппарата, внутри которого, по ту сторону холодного металла, в ящике лежат деньги. Мысль западает ему в голову, входит туда, простая и ясная: возможность исправить положение существует. Есть лёгкий способ поднять жалованье до должного уровня, сделать так, чтобы Хенри получал столько, на сколько он на самом деле нарабатывает. А всего и фокус – изредка не пробить покупку и забрать деньги себе, ну, типа чаевых, раз уж доходы магазина растут во многом за счёт его талантов продавца. Конечно, брать по чуть-чуть, совсем помалу, чтобы никто не заметил. Для хозяина магазина такая мелочь никакой роли не сыграет. А для Хенри? Для него это возможность сходить со всеми в кафе. Наблюдать за компанией извне и быть её членом – принципиально разные вещи, вот о чём речь-то. А деньги эти он всё равно заработал, разве не так?

Хенри сжимает кассу руками и косится в сторону конторы, где корпит над документами Сверре Вединг, сидит, согнувшись, за столом в облаке сигаретного дыма. Дядя отлучился куда-то или ушёл в мастерскую. Входит посетитель. Пожилой мужчина. Идеальный случай поучиться, думает Хенри, и сердце у него начинает колотиться быстрее, но кто это заметит, если Хенри, как всегда, улыбается и вежливо здоровается, не забывая при этом держать спину прямой и обе руки на прилавке, а говорить громко и чётко. Пока седой господин шарит в карманах пальто в поисках чего-то подходящего, чтобы вытереть вытекающий из ноздри блестящий сгусток соплей, Хенри успевает рассмотреть посетителя и отметить, насколько он рассеян и невнимателен.

Вот и шанс.

До чего ж лёгкое дело, оказывается! Вставить палец, задвигая ящик, чтобы касса не защёлкнулась, дождаться, пока покупатель выйдет, вытянуть монеты и опустить в карман. Когда секунду спустя снова звякает дверной колокольчик, сердце Хенри ещё бешено бьётся, но следов предыдущей покупки уже нет, а деньги есть, вот они, он прижимает их правой рукой к подкладке кармана. А после работы неспешно направляется в заветное кафе, где проводят время все эти счастливчики, по дороге встречает парня из своего района, осторожного тихоню тоже не из числа заводил, и спрашивает, не зайдёт ли он с ним в кафе, говорит, что угощает. Парень, к радости Хенри, соглашается. Хенри всё время сжимает монеты в кармане. Кафе принадлежит Обществу трезвенников, поэтому там нет ни пива, ни тем более крепкого алкоголя, но курить можно, и болтать можно. Хенри покупает две чашки какао. Он ловит обращённые на него взгляды, слышит гул оживлённых бесед, смех и звяканье чашек. Знакомец ведёт его к столу, где собрался народ из их района. Хенри придвигает стул. Он старается не показать волнения, пьёт какао маленькими глоточками и слушает. Кто-то пересказывает кино о ковбое, как он спас целый город. Все внимательно слушают, но рассказчик, не удержавшись, говорит, чем дело кончилось. В наступившую тишину вклинивается Хенри с вопросом, слышали ли они историю о другом ковбое, он вычитал её в журнале. Все смотрят на него поверх чашек какао, ни тени сарказма во взглядах. Наоборот, они всерьёз готовы его слушать и лишь спрашивают: какую историю?

Можно подумать, они только и ждали, чтобы кто-нибудь пришёл их развлекать, и теперь заворожённо ловят каждое слово Хенри, пока он рассказывает им о пыльном американском городишке, ограблении банка и полных чемоданах денег. Он взглядом приклеивает их к стулу, владеет их вниманием и может говорить так тихо, что они подаются вперёд, сдвигаются на краешек, лишь бы слышать всё и не упустить ни одной детали. Его истории начинаются как пересказ прочитанного в журнале, но очень быстро он сам становится главным действующим лицом, и никто из слушателей не возражает против подмены, не возмущается самозваным ковбойством Хенри, потому что сейчас он, и никто иной, в центре внимания, сейчас история зависит от него. Парень, которому он купил какао, смотрит на него с телячьим восхищением.

Довольно скоро Хенри встаёт – ему пора домой, надо поспеть к ужину, – и кто-то из ребят тут же спрашивает, придёт ли он завтра.

– Конечно, – спокойно и уверенно отвечает Хенри. – Здесь приятное место, – и идёт к дверям, а в душе пузырятся радость и гордость. Всю дорогу до дома он строит план на завтра. Ему надо будет стянуть ещё денег, чтобы хватило на кафе. А историю, которую он расскажет им завтра, он уже почти придумал.

Так продолжается до конца года. Он осторожен. Никогда не берёт слишком много, не позволяет себе поддаться искушению, пусть недостачу никто ни разу не заметил. Нет-нет, ровно столько, чтобы иногда выпить чашку какао в кафе да изредка сходить со всеми в кино на главной улице. Зайти в зал с толпой молодёжи, разгорячённой предвкушением. Под жужжание голосов ждать момента, когда красный бархатный занавес начнёт разъезжаться в стороны, как будто распахивается огромный глаз и открывается дорога в совсем другой мир. Теперь, со звуком, кино стало прямо как настоящая жизнь. Пистолеты стреляют, двери хлопают, и тебя, зрителя, затягивает в экран, ты как будто сам становишься героем фильма. Музыка, декорации, диалоги настолько вовлекают тебя в действие, что ты переживаешь драму на экране, как свою личную. Но билет стоит одну крону, это значит, что Хенри надо пускать мимо кассы больше денег: приветливо улыбаться покупателю у прилавка, без остановки болтать с ним о погоде или о чём-ещё-болтают, а пальцами незаметно удерживать кассовый ящик. «Всего доброго, до свиданья!» Дребезжащий звон дверного колокольчика, и монеты снова перетекают из кассы в карман. И лежат там, тихие, но всесильные, пышущие возможностями. И вдруг…

Как-то в середине дня, когда Хенри в магазине один, дверь вдруг распахивается, и тяжелой поступью заходят двое из той своры, что издевались над ним, потому что могли. Естественно, эти гады выбрали момент, когда он один. Дождались, чтобы дядя и Сверре Вединг ушли обедать, как делают в этот час все, отчего город полностью пустеет. Хенри чувствует, что его сердце падает куда-то в промежность и дрожит там.

– Вот, значит, где ты прячешься, – говорит один, подходя к прилавку. – И как же ты забрался так высоко, а, пигмей?

Второй охотно ржёт, гы-гы, гы-гы, хлопая ладонью по губам на манер индейцев.

Хенри ничего не отвечает. Нельзя показывать, что от их слов у него огнём горят все внутренности. Старший из парней хватает крюк, которым поднимают повыше велосипеды для починки. А потом перепрыгивает через прилавок. Хенри вырывается, но второй хватает его за руки и крест-накрест прижимает их к прилавку, так что Хенри невольно утыкается лицом в него же.

– Что вы делаете? – спрашивает Хенри в отчаянии.

– Помогаем пигмею подняться повыше, – отвечает тот, что стоит у него за спиной, растягивая последнее слово, потому что одновременно он тащит на себя крюк, выбирая протянутый через шкив на потолке тонкий канат. Хенри чувствует, как что-то пропихивают в шлёвки его брюк. Холод металла под рубашкой. Пальцы, которые что-то закрепляют. Верёвка касается тела, сухая и обжигающая, как наждак.

Парень перед прилавком отпускает руки Хенри, секунда свободы… а затем мерзавцы начинают тянуть верёвку. Брюки врезаются в промежность, и Хенри, раскачиваясь, скользит вверх, прилавок и касса сжимаются в размере, и он зависает под потолком, на высоте нескольких метров.

– Как тебе видок оттуда? – спрашивает один из парней.

Хенри молчит. Хоть этой радости он им не доставит.

– Ну-ка, петрушка, подёргайся! Давай-давай! Да ты не бойся, сейчас кто-нибудь придёт и сжалится над тобой. А если обделаешься, то и подгузничек поменяет, – кричит второй. Он закрепляет крюк на стене, и глаза его блестят от радости и смеха. А потом они оба направляются к выходу.

Звякает колокольчик, блондинистый оборачивается, кричит «Спасибо, хорошего дня!», дверь хлопает, по грязи чавкают, удаляясь, шаги.

Хенри тихо болтается под потолком, молчит.

Сколько ему так висеть, пока его найдут? И что он скажет нашедшим? И переживёт ли, что весь Левангер будет перешёптываться-перемигиваться на его счёт? Чёрт бы побрал этих засранцев! И травлю, и издевательства! И что ж они никак не отстанут, не уймутся, думает Хенри; он пытается повернуться, но не достаёт до каната, верёвка только глубже врезается в спину и жжёт, почти прожигает насквозь. Им овладевает отчаяние, подступают слёзы, но он отказывается плакать. Фиг я вам доставлю такое удовольствие, думает Хенри и стискивает зубы, широко раскрывает глаза и тяжело, глубоко дышит через нос, прогоняя слёзы. Он им отомстит. Как же он им, прости господи, отомстит! Он фантазирует, переписывает случившееся. Вот они входят, его мучители, такие же мерзкие, как на самом деле, но продолжение он в своих грёзах меняет: когда они наваливаются на прилавок, Хенри удаётся остановить их. Он расправляет плечи и взглядом заставляет их замереть. «Обалдели?! Вы что делаете?! – кричит он, заметив, что они теряются. – Если вы ничего не покупаете, проваливайте! Нечего тратить моё время! Понятно?!»

Хенри улыбается, он так и видит, как они неуверенно переглядываются, не в силах решить, что ж делать теперь, когда всё пошло по кривой, не так всё им рисовалось в их планах. Один из них хватает Хенри за грудки, но он проворно выворачивается. И стремительно, как в кино на убыстрённой перемотке, отводит локоть, замахивается и с ходу вмазывает обидчику кулаком в нос. Сильно и метко. Сшибает с поганца спесь, и тот, весь в слезах, ошарашенно валится назад, прижимая руки к лицу. Его товарищ пытается ударить Хенри, но он уклоняется – нет! – он хватает с прилавка пепельницу, хрустальную пепельницу, полную сплюснутых окурков, и вмазывает ею нападающему по скуле! Удар такой силы, что он крошит кость, рассекает сухожилия, а зубы и окурки летят во все стороны. Какое же наслаждение, чёрт возьми! Какой восторг смотреть, как эти подонки, повизгивая и харкая кровью, сплёвывая выбитые зубы, ползут прочь, не в силах ударить его ни кулаком, ни ногой.

Теперь остаётся только перепрыгнуть через прилавок. Элегантный, аккуратный прыжок, и вот он уже берёт их за шкирки, тащит к двери и вышвыривает вон, как маленьких непослушных засранцев.

Время, место – всё исчезает, пока он услаждает себя этими мечтами, проигрывая сцены в голове снова и снова, с небольшими вариациями. Стоит ему шевельнуться, как брюки сильнее вгрызаются в мошонку, верёвка рвёт кожу под мышками и на боках. Сколько времени он провисел под потолком, бог весть, но дверь вдруг распахивается. Взглянув вниз, Хенри видит, что пришёл покупатель, мужчина в возрасте. К счастью, не из постоянных клиентов, так что Хенри не придётся всё время встречаться с ним, каждый раз заново сгорая от стыда за своё унижение.

– Господи, что случилось? – ахает мужчина и устремляется за прилавок, чтобы отвязать канат.

– Балуемся! – смеясь, отвечает Хенри и рассказывает незнакомцу, что у них с друзьями такая шутка в ходу и что они вот-вот вернутся. Ему удаётся убедить в этом покупателя, и он находит в себе силы смеяться и болтать, пока тот спускает его на пол. Встав на ноги, Хенри вешает канат на место и быстро, пока не пришли другие покупатели, собирает весь нужный пожилому мужчине товар.

Потом он ворует деньги из кассы, берёт больше, чем обычно, потому что сообразил, что кое-кто может ему помочь. Человечек, который торгует запрещёнными товарами и, как говорят, может добыть что угодно, только заплати.

Скоро возвращается дядя, спрашивает, как дела, и удаляется в контору заниматься новыми заказами, курить и читать газету.

Заходят ещё покупатели, им нужны мячи, насосы и гири, и Хенри натыривает ещё немного. Суёт деньги в карман брюк. Снимает халат, вешает его, кричит дяде «Пока!» и запирает магазин.

Спустя несколько часов он покупает пистолет.

В как Вывеска сельской кафешки на дороге из Осло в Тронхейм, в глубине соснового бора. Гершон увидел её и вдруг не удержался, свернул по ней. Не сказать, чтоб ему страшно хотелось есть, но едут они уже довольно долго, а когда им встретится следующее заведение, неизвестно. Машина тормозит, и голова Эллен падает на грудь. Эллен разлепляет глаза и смотрит на него. Яннике по-прежнему спит, положив головку на материнские колени… закрытые глазки, крупные чёрные кудри, пухлые, мягонькие щёчки. Удивительно, что я женат на Эллен, думает Гершон. Что мы познакомились, стали парой и поженились. Я и Эллен. Напророчь мне кто-нибудь такое до войны, я б ни за что не поверил, а вот поди ж ты. Она очень красивая, да к тому же из очень хорошей семьи. Безусловно денежной, с табачной фабрикой на Торг-гатен и летней виллой, с машинами, шофёрами и портнихами. Эллен рассказывала, сколько в доме было картин и разного антиквариата, не говоря уж об огромном рояле, на котором она играла каждый день, пока им не пришлось бежать. В войну почти всё пропало, это да, однако остаётся надежда хоть что-то вернуть. Впрочем, выбор у каждого из нас был небольшой, думает Гершон под хруст гравия под шинами, потому что среди беженцев в Швеции выбирать было особенно не из кого, а за пределами их поселения он уж тем более никому был не нужен. Еврей, беженец из Норвегии, кого заинтересует такой жених? А его мать рьяно взялась за дело и без устали сводила их с Эллен, то приглашая ее семью на чай, то придумывая им совместные дела. Грета, близняшка Эллен, уже завела поклонника, а Эллен была свободна. Они походили-походили, схороводились и стали парой.

Его мать не смогла скрыть разочарования, когда после войны они наконец сумели вернуться в Норвегию и выяснили, что от огромного состояния семьи Эллен осталась лишь жалкая толика. Иногда Гершон представляет другую жизнь, видит себя в университете, покоряющим вершины науки, вспоминает победу в математической олимпиаде, но тут же гонит картинки прочь… потому что это другая жизнь и она не может стать моей, думает Гершон. Война что только не порушила, ему грех жаловаться, он выжил. Его не отправили ни в концлагерь на борту «Донау», ни в Фалстад, как многих других. Он выжил, не ранен и не изувечен и живёт, что ни говори, совсем неплохо.

– Где мы? – спрашивает Эллен.

– Я решил, что пора остановиться и поесть, – говорит Гершон, по-прежнему сидя к ней вполоборота. Эллен кладёт руку дочке на щёку и убирает прядку волос.

– Отлично, – говорит она с тёплой улыбкой, сейчас она прямо красавица, глаза сияют. Открытая и доверчивая. Гершон чувствует укол совести, надо всё-таки наконец рассказать ей, в какой дом они едут.

– Эллен…

– Да? – мечтательно отвечает Эллен и поднимает спящий у неё на коленях живой свёрток. – Что?

Гершон мотает головой и смотрит на дочку, она такая красивая, такая безгрешная, такая чистая.

– Золотко моё, пора просыпаться, – говорит Эллен. И его дочка глубоко, в несколько толчков, вздыхает, как будто сон был погружением под воду, из которой она теперь высунула голову, лишив Гершона возможности рассказать о доме.

В как Вольфсон, девичья фамилия твоей жены и фамилия другого узника Фалстада, Давида Вольфсона. У него тоже есть свой камень преткновения, он вмонтирован в тротуар около его квартиры, в которой была первая штаб-квартира риннановцев.

В как Воспоминания. По вечерам лагерь смолкает, ты лежишь в тишине на нарах с закрытыми глазами и вызываешь в памяти лица своих дорогих и любимых.

В как Вермахт, Wehrmacht в немецком написании, две стрелки буквы V наложились друг на друга, как струи пота, который заливает глаза в каменоломне в душный летний день, или когда от изнеможения и усталости у тебя двоится в глазах.

Г

Г как Геноцид.

Г как Гранада. Город в горах Испании, до которого в 1066 году от моря было несколько дней пути. Здесь случился один из первых – после преследований евреев в Римской империи – погромов. В тот год маврами были убиты, заколоты и зарезаны четыре тысячи евреев, а оставшиеся подверглись притеснениям, и это стало началом гонений на евреев.

Г как Гестапо.

Г как Герхард Флеш, звучит как английское flesh, означающее «мясо» и «плоть», но является фамилией нового главы Службы безопасности в Центральной Норвегии. Ты несколько раз видел его в Фалстаде и замечал, что в присутствии Герхарда Флеша солдаты всякий раз нервничали и вели себя жестоко. Превращались в беспощадную, дуболомную версию самих себя, опасаясь гнева офицера в случае, если они дадут слабину или проявят сочувствие и человечность.

Выглядит Флеш как обычный функционер: тонкие волосы, ясные, дружелюбные глаза, и это никак не вяжется с тем, что он творит, – с беспричинными избиениями ногами, кулаками или с внезапными казнями. Такой припадок ярости случился с ним рано утром накануне твоей казни.

Г как Гвалт в столовой, когда узники со стуком расхватывают ложки и вилки, чтобы через секунду самозабвенно погрузиться в процесс еды.

Г как Гершон.

Г как Голуби, они летают над Фалстадом, иной раз вытягиваясь в небе над полями в танцующий волнообразный строй.

Г как Гул, Гомон и Голоса, которые доносятся до твоей камеры, когда лагерные охранники, свободные от смены, напиваются и гуляю за полночь. В голосах появляется лёгкость, и звучит смех, заставляя тебя вспоминать детство, когда у родителей бывали гости и ты вот так же, лёжа в кровати, прислушивался к голосам взрослых, а они звучали иначе, чем обычно, веселее и звонче.

Так же и немецкие охранники. Иной раз ты ухватываешь суть анекдота и улыбаешься, почти непроизвольно, а потом отворачиваешься к стене и проваливаешься в сон.

Г как Гавань для подводных лодок, «Дора», которую Гитлер планировал соорудить в Тронхейме. Немцы не успели её достроить, но через несколько лет после войны, по достоинству оценив крепость стен, бетонную громаду переделали в госархив. Я параллельно изучал историю «Доры», детство Риннана и разбирался с загадками семейной истории. Почему забрали именно тебя? Только из-за того, что ты пересказывал новости Би-би-си? Или было что-то ещё? Да и как вообще стало известно о Би-би-си?

Г как Гулянки молодёжи, как Голод плоти и как недоступное самому Хенри умение Глядеть фертом – развязно, с уверенностью в своём праве бестрепетно подойти на танцах к девушкам и начать болтать с ними, нимало не беспокоясь, а не получишь ли ты от ворот поворот. «Как им это удаётся?» – всякий раз думает Хенри, топчась в заднем ряду большой смешанной компании и с завистью наблюдая, как его приятели ловко проделывают этот трюк. Как им удаётся представлять себя этакими тёртыми калачами, бывалыми и ко всему безразличными? У самого Хенри кишка тонка навязываться девушкам. Хотя он тоже общается с ними, он их шофёр; в их компании ни у кого больше нет прав, а уж тем более им негде взять машину, чтобы съездить на танцы или поколесить по улицам в поисках развесёлой гулянки, поэтому Хенри сперва отвозит их на танцы, а потом доставляет домой, вот как в эту субботу.

Время позднее, вечер удался. На заднем сиденье парни наперебой хвастают своими победами, но Хенри не вслушивается в их разговор. Он втапливает педаль и чувствует, что машина прибавила скорости, из-под колёс летит гравий.

Каждую пятницу и субботу они едут в новое место. Мимо проплывают дома и люди, а в машине бурлит полноводной рекой радость, предвкушение и дружество. Хотя сами места меняются, атмосфера везде одинаковая. Свет и музыка, которые льются из дверей клуба или дома культуры им навстречу, везде похожи, а уж тем более витальность, и тяга к женщине, и возбуждение, и влечение, и юность. Даже подвыпившие мужики во всех городках и деревнях одинаково ковыляют нетвёрдой походкой по высокой траве. И одинаково хихикают, сбившись в стайку, девицы с мудрёными причесонами и в летних платьях, так туго подогнанных, что тонкая ткань чуть не лопается на груди и бёдрах. И одинаково возбуждены и ненасытны парни.

Они обнимают этих девушек за талию и уводят с собой, каждый раз.

Он бы всё отдал, чтобы рука, которая беззастенчиво ложится на прикрытую тонкой тканью спину, а потом скользит вниз, ощупывая все части тела, была его рукой. И ничего бы не пожалел, чтобы это к нему, а не к мужчине вон у той стены она обернулась и посмотрела прямо в глаза. И чтобы его губы впились в её, когда она откидывается назад и позволяет себя целовать.

Но это всё мечты из разряда невозможного. Нет смысла даже заходить вовнутрь в танцевальный зал, потому что кто станет танцевать с коротышкой, чьё лицо утыкается тебе в грудь? Кому хочется замирать от неловкости и гореть от смущения из-за партнёра на голову ниже себя? Собственный рост пришибает его. Заставляет парковаться рядом с танцклубом, но не выходить из машины, а когда остальные спрашивают, чего это он, то Хенри закатывает глаза и говорит, что одна дама тут неподалёку уже ждёт его на свидание. И когда все торопливо убегают в зал, Хенри уезжает.

Иногда он останавливается на какой-нибудь обочине и там ждёт. А иногда просто бесцельно катается по окрестностям.

Но в его фантазиях всё выглядит иначе.

В фантазиях гравий хрустит под колёсами, когда Хенри заруливает во двор перед белёным домом, стоящим рядом с красным амбаром, который облеплен с одного боку кустами малины. Лампа на стене опустила голову, и в жёлтом свете мельтешит мошка. Хенри стучит в дверь и, пока идут секунды, привычным движением закусывает перчатку на пальце и стягивает её с руки… потом вторую, а потом отработанным жестом истинного сердцееда суёт их в карман пальто. Дверь открывает женщина, живущая в доме. Она почти всегда похожа на Грету Гарбо, только ростом пониже. Хенри пересматривал фильмы со шведской актрисой столько раз, сколько мог, водил пальцем по её лицу на плакате, а когда никто не видел, то и по груди, по животу и ещё ниже, там, где расщелина, занавешенная облегающим платьем. Грета Гарбо тоже вышла из бедноты, из ничего, а посмотрите, кем стала! Всемирно известная светская дама, изысканно одетая, неизменно элегантная и чувственная, как в фильме «Мата Хари», где она играет шпионку, которая соблазняет мужчин своими танцами и выведывает у них информацию до тех пор, пока её в конце концов не расстреливают. Ужасная сцена, она разрывает сердце, но, к счастью, погибла только героиня фильма, а не сама актриса, поэтому Грете Гарбо ничто не мешает появляться и в других фильмах, и в его фантазиях в роли женщин, к которым он врывается, отвезя ребят на танцы.

Одинокая женщина в уединённом доме улыбается дразняще и протягивает Хенри руку. Тёплую, мягкую, хотящую. Иногда они делают это в прихожей, прямо у дверей, она задирает платье на живот, раскачивается на каблуках. А в другие разы она тащит его в спальню и расстёгивает пуговки на своей блузке. Он гладит её грудь через бюстгальтер. Смотрит, как она обнажается, снимает с себя вещь за вещью, у него на глазах, пока не остаётся голой.

Эти видения настолько реальны, что, случается, он запускает руку в штаны и трогает себя, сидя в машине, притулившейся на опушке леса, сначала гладит, ощупывает, но потом убыстряет темп, сжимает всё сильнее, всё резче и ритмичнее, пока очередная похожая на Грету Гарбо женщина раздвигает перед ним ноги в кровати, разметав по подушке копну белых волос, и там, в кустах рядом с машиной, он входит в неё, в её мокрое, влажное нутро, наяву он так ни разу не пробовал, однако жар сладострастных импульсов всё усиливается, и семя наконец выстреливает в темноту, на ветки и листья, и выдёргивает Хенри из грёз. Внезапно он снова оказывается на обочине, в кустах, со спущенными до колен штанами. Трёт руки о траву и листья. Ищет ручей или лужу, чтобы смыть с ладоней липкую слизь, подносит руку к носу, обнюхивает со всех сторон, чтобы убедиться, что запаха не осталось, проверяет, как там под ногтями, смотрит, который час, и садится ждать дальше.

Другие парни только диву даются, у них челюсть отваливается от удивления и зависти, когда Хенри рассказывает о своих свиданиях со взрослыми опытными женщинами. Пока они едут в темноте домой, Хенри живописует постельные подробности так реалистично, что усомниться в его правдивости попросту невозможно. Вот и в эту пятницу он тоже в ударе. Они едут из Намсоса, Хенри только что в красках доложил о своей последней победе и видит, как ребята взбудоражены его рассказом, как завидуют ему, им-то самим удалось лишь пообжиматься, ну максимум поцеловаться с кем-то.

Высокая трава на обочине мерцает в золотистом свете фар. Парни на заднем сиденье гомонят и ржут, перебирают подробности вечера, делятся мелкими деталями, c торжеством произносят имя девушки, а потом, при всеобщем внимании, дают ей короткую оценку, скажем, прикидывают размер груди, и снова хохот и болтовня.

Им хорошо и весело, отлично просто, но ему, тому, кто за рулём, от их разглагольствований никакого удовольствия. Наоборот! Они хвастаются только что пережитым, а до Хенри им дела нет, он опять вне их круга, хотя не видать им Намсоса как своих ушей, если б он их не повёз, он один с машиной, а вот поди ж ты, кричат, как стая попугаев, и даже не думают о Хенри, не включают его в разговор, как будто он у них шофёром работает!

Ну погодите, решает Хенри, сейчас я вам покажу. Если моё дело только машину водить, тогда я развлекусь чуток. Он крепче сжимает руль, отчего сильнее натягиваются шофёрские перчатки, купленные им за свои деньги. Кожаные перчатки с прорезями на костяшках, как у гонщиков. Они сидят на руках точно влитые, когда Хенри в них, он даже чувствует себя иначе. Сейчас он пригибается к рулю и жмёт на газ. Слышит, с каким трудом справляются цилиндры с нарастающими оборотами, дёргает ручку и переключает передачу. В свете фар мимо пролетают кусты, колотясь время от времени о бок автомобиля. Смех за спиной смолкает. Он видит, как улыбки исчезают с лиц парней. Грунтовая дорога жёсткая и ухабистая, колёса попадают в рытвины, выбитые дождём, машина дёргается от каждого такого удара.

– Хенри, потише давай! – говорит один из приятелей, обычно он у них командует, этот любитель побалагурить, но сейчас он сжался и схватился обеими руками за подголовник. – Мы разве опаздываем?

Хенри улыбается ему в зеркале и видит страх в его глазах.

– А что такое? Ты боишься? – спрашивает Хенри и сильнее давит педаль газа, отчего машину заносит на поворотах и пассажиры валятся друг на дружку.

Он едет быстрее, ещё быстрее.

Приятель не отвечает. И никто больше ничего не говорит. Парни просто откидываются назад и цепляются за что могут. Стрелка спидометра ползёт вправо, впереди долгий ровный участок, отличная возможность проверить, как быстро умеет ездить эта машина, думает Хенри, добавляя газ. И видит что-то в свете фар. Два горящих глаза, вроде бы кот, нет, заяц, он сидит прямо посреди дороги. Пушистая цель, внезапный приз, как плюшевый мишка в тире.

– Смотрите, парни, рагу из зайчатины! – кричит Хенри и втапливает педаль в пол.

– Хенри!!! – вскрикивает парень на переднем пассажирском месте, который обычно молчит как убитый, но Хенри не отвечает, он навис над рулём и гонит авто вперёд – две секунды восторга, скорости и напряжения, пока рычащая машина мчится на пушистого зверька, в изумлении застывшего на дороге.

А затем…

Заяц отпрыгивает в сторону, прямо в растущие вдоль дороги кусты, ну нет, думает Хенри, этого я ему не позволю, он от меня не уйдёт, ещё не хватало, хрен он меня обдурит, думает он и выворачивает руль, метит в нужное место и надеется, что справится.

Всё происходит очень быстро.

Заяц исчезает из света фар.

Парень сзади вопит:

– Хенри!

Машина скатывается в кювет и переворачивается.

Грохот, хлопок сбоку, и вот он уже прижат лицом к двери. Колени засыпаны осколками, на лобовом стекле огромная трещина.

Кто-то стонет. Матерится.

Хенри моргает несколько раз. Грудь болит от удара о руль. Болит рука, на которой он лежит, притиснутый к двери, но он жив и может шевелить и руками, и ногами, значит, никакой катастрофы не произошло и теперь важно только сохранять спокойствие. И не думать, как он будет объясняться с дядей и показывать ему повреждения, об этом сейчас думать не надо, иначе всё рухнет, он должен просто вести себя как ни в чём не бывало. Хенри поворачивает голову, смотрит на парня на соседнем сиденье, у того тоже осколки на коленях и в складках рукавов, и он закрыл лицо руками.

В машине кровь.

– Эй, живые сзади есть? – спрашивает Хенри делано бесстрастным тоном, немного залихватски даже, но в ответ слышит только бормотание и стоны.

– Вот чёрт, никакой нам зайчатины, – бормочет Хенри, опуская окно.

Дверь, к счастью, не перекосило и не заклинило, ему удаётся полностью опустить чудом уцелевшее стекло и выползти наружу. Следом вылезает сидевший рядом парень, кровь из его носа капает на дверцу.

Хенри встаёт и смахивает со штанов стёклышки.

Из машины с трудом выбираются двое остальных.

Один стиснул зубы и баюкает руку, будто она сломана.

– Вот гад этот заяц! – ругается Хенри. – Какого чёрта он спрыгнул с дороги, когда я почти его нагнал?

Парни пялятся на него, не веря своим глазам.

– Чего стоим таращимся? – кричит Хенри. – А кто будет мне помогать? Давайте поднимем её на дорогу!

Он подходит к водительской дверце и берётся за неё. Его спутники растерянно тащатся к багажнику и там выстраиваются. Что-то рабское появилось у них в глазах, они словно бы не решаются ничего делать, пока Хенри их не попросит. Они тянут, когда он командует «Взяли!», и отдыхают, когда он говорит «Вольно!», и толкают с удвоенной силой, когда он кричит на них; машина поднимается по насыпи, остаются последние сантиметры… наконец она встаёт на дорогу.

Все садятся в неё. Молча. Мотор заводится. Хенри оборачивается и просит внимательно его выслушать. Ему важно, чтобы никто из них не доложил Сверре Ведингу, из-за чего произошла авария, потому что тогда прощай и работа, и катания на машине, он снова окажется за бортом компанейской жизни.

– А теперь я вам объясню, что произошло, – говорит Хенри тихо и обводит их взглядом: все слушают внимательно. – Не было никакого зайца. НЕ БЫЛО, И ВСЁ. Так?

– Ты имеешь в виду… – начинает один, но Хенри строго смотрит на него, буквально испепеляет взглядом, как делают герои всех виденных им фильмов, когда им надо взять ситуацию в свои руки.

– Слушайте внимательно. Нам навстречу нёсся другой автомобиль. На огромной скорости. Так что мы ничего не увидели, кроме слепящих огней. Придурок, который вытеснил нас с дороги, даже не остановился, хотя наверняка видел, что мы съехали в кювет. Вот что произошло на самом деле. Вы поняли?

Они смотрят на него, как бараны, словно понять сказанное им невероятно сложно.

– Я спрашиваю: вы меня поняли? – повторяет он вопрос, на этот раз громче, и все трое кивают и блеют:

– Да, Хенри Оливер.

Никто не решается ему возразить. Невероятно, думает он. С лиц сорваны бравада, мужественность и взрослость, и внезапно насмерть перепуганные детишки что-то лопочут, стоя перед отцом.

Д

Д как Донос.

Д как Допрос.

Д как Депортация.

Д как Драма и как Дата, как Двенадцатое января сорок второго года, когда Мария Комиссар звонит Гершону и с дрожью в голосе говорит:

– Они забрали твоего отца.

Д как Долины с виноградниками, которыми ты, бывало, любовался из окна поезда, когда до войны ехал по Германии отсматривать новые коллекции платьев или на переговоры с оптовиком.

Д как Добрые охранники в лагере. Такие смотрят сквозь пальцы, когда пленным передают сигареты и еду с воли, и отворачиваются, когда видят нечто запрещённое. Точно дети, которые сразу чувствуют, с каким взрослым можно пошутить, а с кем шутки плохи, заключённые быстро научаются замечать микроскопическую разницу в мимике и интонации охранников. Различать, кто из них оказался здесь в силу убеждений и собственного желания, а кто отбывает повинность, облачённый в форму, которая с такой же вероятностью могла бы оказаться докторским халатом или сутаной пастора. С примерами такого добродушия ты сталкивался только в чужих рассказах. Вот якобы один заключённый хотел пронести в лагерь, возвращаясь с работ, еду, ему передали её местные. И как раз в воротах тряпица, куда он всё запаковал, развернулась, и бутылка молока и кусок копчёного мяса выпали на землю. А охранник только улыбнулся и на секунду отвернулся, этого хватило, чтобы арестант всё подобрал и снова спрятал.

Д как Дача в горах за Тронхеймом, в которой оказался телефонный аппарат в пластиковом корпусе с выдавленной на нём эмблемой компании «Электрическое бюро».

12 января сорок второго года, Гершон только вернулся с лыжной прогулки, на нем ещё походные нансеновские бриджи и шерстяная фуфайка, рядом в гостиной шумят его друзья. Все они студенты, никто не связан постоянными отношениями, и воздух в комнате пропитан смехом и полон сигаретного дыма, он обволакивает пропотевшие свитера и лица, на которых написано вожделение… точнее, воздух был полон всего этого, пока в коридоре не затрезвонил телефон и хозяин домика не крикнул Гершону, что звонят ему. Какой-то абсурд: и что в домик кто-то провёл телефон, в эту вот хижину в горах, и что он работает, и что Гершону сюда звонят.

Беседа смолкает, вряд ли Гершона отыскали здесь из-за пустяка.

– Они забрали твоего отца, – шепчет в трубке мать.

Слова не доходят до его мозга, только сбивают с толку, и он молча таращится на эмблему на телефоне.

На полу выстроились в ряд лыжные ботинки, у них чёрные плоские носы, как у утконоса. На некоторых ботинках шнурки до сих пор облеплены льдом, он потихоньку подтаивает.

– Гершон, ты тут?

– Да, тут… Когда это случилось?

– Утром. Они позвонили и сказали, что он должен явиться на допрос в «Миссионерский отель».

– В чём его обвиняют?

– Я не знаю. Зачем только мы вернулись из Швеции?! – отвечает мама, и он слышит, что она сейчас разрыдается.

Дверь распахивается, с полным ведром снега – топить воду – входит ещё один парень, он улыбается во весь рот, но улыбка гаснет, как только он замечает тишину в гостиной.

– Скрыться он не может? – спрашивает Гершон тихо.

– Он не хочет из-за меня, я же в больнице. И из-за вас, – отвечает она, и Гершон слышит, как слёзы сгущаются у неё в горле.

– Якоб знает?

– Да. Он вообще не в себе, отец сам ему позвонил.

Он слышит, что мама отодвинула трубку подальше ото рта, чтобы не рыдать прямо в неё.

– Я еду! – отвечает Гершон. Он кладёт трубку и поворачивается к товарищам, они смотрят на него тревожно и вопросительно.

– Что случилось? – спрашивает кто-то.

Гершон по-прежнему держит трубку в руке. Жар кипит в нём, покалывает щёки.

– Отца забрали немцы.

– Почему? – спрашивает девушка со светлыми волосами.

– Не знаю. Мне надо домой… простите.

Гершон быстро пихает одежду в рюкзак. Видит, что в глазах приятелей смех и жизнерадостность сменяются сочувствием, стыдом и смятением. Ему кажется, они рады, что он решил уезжать, нет, наверняка они его жалеют, но в глубине души им неловко с ним рядом и хочется избавиться от него, раз он сам теперь воплощение того мрака и тяжести, ради забвения которых хоть на время они и уехали в этот домик.

Я должен был знать, что этим кончится, думает Гершон, заталкивая в рюкзак последний свитер. Они должны были знать, что этим кончится, что это рано или поздно случится, думает он, распрямляется, целует на прощание девушек, жмёт руки парням и благодарит всех за отличный поход. Хозяин домика отвезёт его в город и вернётся.

Гершон относит вниз, в машину, рюкзак и лыжи. И всю дорогу до Тронхейма едет молча, прижавшись лбом к холодному стеклу, проклиная их решение вернуться в Норвегию, обернувшееся нынешней трагедией.

Им ведь удалось бежать из Норвегии в день её оккупации, в сороковом году. Они мгновенно, в дикой спешке, собрались и помчались на вокзал. Кинули там машину и уехали в Швецию с последним, перед введением контроля пассажиров, поездом. Прошло какое-то время, и из Тронхейма стали приходить вести, что опасности нет, можно возвращаться. Евреи живут нормально, как раньше, главное – не высовываться. И они вернулись обратно, в свой Тронхейм, в свою квартиру, в привычную жизнь. Все, кроме его младшей сестры, Лиллемур. Зачем они не остались вместе с ней в Швеции?!

Гершон открывает глаза и смотрит в окно. Земля покрыта свежим снегом, светит солнце, и снежные кристаллы переливаются под ним. Через поле проскакал заяц, оставив ровную полоску следов, она похожа на стёганую ткань в магазине его родителей. Приятель высаживает Гершона как раз около него, и он видит в больших окнах немецких солдат. Мать встречает его долгим поцелуем, её выписали из больницы, хотя она ещё не может стоять. Человек в форме говорит Гершону, что в его съёмной комнатке тоже проведён обыск и теперь его заберут на допрос. Его запихивают в машину, мама что-то кричит вслед, но слов он не разбирает. Куда его везут? Он представляет тюрьму или концлагерь, но машина выезжает из центра и останавливается у здания, где расположилось гестапо. «Миссионерский отель».

Солдаты подталкивают его к дверям, загоняют внутрь, в хаос из солдат, норвежских арестантов и наскоро сколоченных коек.

За спинами арестантов виден молодой человек в сапогах и галифе, коротышка, который в обход иерархии адресуется прямо к начальству. Сначала Гершон обратил на него внимание из-за его малого роста, пристального взгляда и непропорционально большой для такого тела головы, но запомнился он Гершону из-за акцента. Этот человек говорил по-немецки коряво, с большим количеством грамматических ошибок и явным трёнделагским акцентом. Он норвежец.

Д как Да.

Д как Доверие.

Д как Движение Сопротивления.

Д как Дерзкое нападение, как нашумевшее Дело и как Дурашливый, с подначкой, но нарочито бодрый тон, царящий в компании парней, идущих воровать яблоки. Они пасутся на окраине Левангера, среди красивых изгородей из штакетника, золотистого света из блестящих окон и согнувшихся под тяжестью яблок деревьев. Верховодит Риннан.

– Здесь! – шепчет кто-то из парней и тычет пальцем в сторону сада, посреди которого ломится от плодов огромная яблоня.

– Отлично, я на шухере, – отвечает Хенри, достаёт из кармана пистолет и перекладывает его из руки в руку. Остальные тянут головы – поглядеть.

– Пистолет? – шепчет один.

– Это пистолет? – переспрашивает второй.

Остальные обмениваются взглядами, им как-то не очень понятно, что происходит.

– А что ещё это может быть? – насмешливо хмыкает Хенри. – Давайте, лезьте через забор!

И они лезут, неуклюже переваливаются на ту сторону, беспокоясь, как бы не разодрать штаны о незаметный гвоздь, и исчезают во мгле под кронами. Полная тишина, тёмный август, ни души на улице. Прямо как в кино, думает Хенри, только добыча мелковата, всего лишь яблоки. Он стоит на посту, кураж и нервозность бередят кровь, она пульсирует толчками. А вот если представить, что кругом не унылый микроскопического размера район вилл в Левангере, мечтательно думает Хенри, а большой город в Америке? Нью-Йорк там или Чикаго. И они собираются обчистить не сад, а Федеральный банк. Лица спрятаны за карнавальными масками или чем-то таким типа чулка с прорезью, который закрывает всё, кроме глаз, и Хенри басом велит служащим передать им мешок с деньгами и даже не пытаться нажимать тревожную кнопку.

Хенри вглядывается в сад и видит силуэты приятелей, они снуют под деревьями и тянутся за яблоками, но те так упрямо цепляются за ветки, что повсюду стоит отчаянный шорох и шуршание листьев. Конечно же, распахивается окно и показывается мужская голова.

– Эй, вы чего творите?! – кричит мужик. Хенри инстинктивно вскидывает руку и дважды палит в небо. Выстрелы отдают в плечо, как будто змея дважды кусает. Парни в ужасе сыплются обратно через забор, от страха теряя яблоки, и те раскатываются по дороге. Хенри подбирает одно, чувствует, что волна адреналина проходит по телу, нарастая с каждым накатом, и припускает бегом; сворачивает за угол, снова сворачивает и снова, наконец они в безопасности. Все запыхались, дышат тяжело, с присвистом.

– Ты где его взял? – спрашивает один из парней с нервным смешком и кивает на пистолет.

– С чего бы я стал отвечать на твой вопрос, а? – спрашивает Хенри и откусывает большой кусок яблока. Дробит фруктовую плоть зубами и неотрывно смотрит на спросившего. Проходит секунда. Ещё одна. Парень не отвечает – очевидно, духу не хватает, – а потом Хенри замечает в его лице неуверенность и страх, а в глазах так и вовсе что-то новое: смесь восхищения и уважения. И Хенри в голову ударяет радость.

Неделя за неделей его уверенность в себе растёт, и сам он тоже меняется. Иначе держится и смотрит по-другому, свысока. Становится, должно быть, более заметным и привлекательным, и окружающим эти изменения тоже, очевидно, бросаются в глаза, потому что вскоре после яблочной истории он встречает Клару. Женщину, в мгновение ока изменившую всё.

Д как Доверие и как Действительность.

Д как Добродушное настроение Эллен Комиссар, потому что они наконец доехали до Тронхейма и сворачивают на какую-то симпатичную улочку. Яннике снова заснула на коленях у матери. Машина действует на неё как автоукачиватель, думает Эллен, тряска и рокот мотора мгновенно вгоняют двухлетнюю малышку в сон. Эллен смотрит на деревянные дома, странные, с неидеальной геометрией, милые, очаровательные строения, почти театральные кулисы или домики для кукол, думает она и радуется, начинает радоваться, что жизнь пойдёт с чистого листа. В Осло они не смогли обустроиться на пристойном уровне, но теперь попробуют здесь, и она уже предвкушает, как проинспектирует магазин Марии и ознакомится с модным ассортиментом, благо та работает только с европейским импортом. Эллен мысленно примеряет новую роль: она изменится и тоже станет эдакой хозяйкой жизни, уверенной в себе дамой. Одной из тех, кто может позволить себе наряды из Франции, Германии, Италии. Тут внимание Эллен опять переключается на пейзаж за стеклом, она тянется к переднему сиденью, чтобы лучше видеть, и чувствует, что задела животом дочкину голову.

– Наверно, здесь, да? – показывает она на один из переулков.

Гершон чем-то озабочен, он вцепился в руль, сидит как деревянный, подавшись вперёд, и хлопает глазами.

– Думаешь, сюда? – спрашивает он напряженным голосом и пропускает поворот. Вот Гершон вечно так, не верит, что на неё можно положиться, что она тоже неплохо соображает.

– Да-да! Нордрегатен сюда! – говорит она.

Гершон, ругнувшись, начинает сдавать назад, он вспотел и слишком торопится, потому что они мешают автомобилю за ними, и в суете ставит ручку между двух передач. Раздаётся резкий рычащий звук, просыпается Яннике и сразу начинает плакать, вероятно, почувствовав, что обстановка в машине напряженная.

Гершон снова дёргает ручку, дёргает слишком резко, и включает задний ход. Поворачивает голову и, смотря поверх Эллен, начинает пятиться, но как-то слишком быстро. Сзади же ещё машина, думает Эллен и тоже оборачивается.

– Гершон! – вскрикивает она, видя, что они того и гляди въедут в чужую машину, её водитель смотрит на них в недоумении, но тут Гершон наконец снова переключает передачу и сворачивает в нужный переулок. Оба молчат. Увидев выражение лица Яннике, Эллен берёт её за руку и пытается ободряюще улыбнуться.

Гершон паркует машину рядом с магазином. «Париж-Вена» расположен прямо на углу, его большие панорамные окна выходят на дорогу. Эллен сажает Яннике на колени и говорит:

– Видишь? Это бабушкин магазин. Мы сейчас пойдём туда любоваться нарядными платьями.

Яннике откликается на её слова, обнимает за шею и смотрит на неё большими блестящими глазами.

Эллен открывает дверцу. Гершон уже достал зажигалку, он раскуривает сигарету, и они вместе идут к входу.

Внезапно дверь распахивается, и появляется Мария, на ней широкополая шляпа с шёлковой лентой, лёгкая блузка с кружевной отделкой заправлена в обтягивающую чёрную юбку с широким поясом. Она приветствует их элегантным взмахом руки. Вот есть в ней этот аристократический шик, думает Эллен и стряхивает соринки с кофты.

– Добро пожаловать в Тронхейм! – Мария сначала чмокает Эллен, а уж потом обращается к Яннике: – Приехала, дружочек мой?

Яннике отворачивается. Мария, почувствовав сопротивление, долее на общении с внучкой не настаивает, а спрашивает Эллен:

– Как доехали? – и тут же поворачивается к ней спиной и распахивает дверь, не ожидая ответа. – Как же хорошо, что вы в Тронхейме!

Эллен находит глазами Гершона и чуть качает головой, но он не ловит её сигнал. Слишком притерпелся к материнской манере общения, чтобы замечать такие мелочи. Они заходят внутрь, и Эллен говорит себе, что сейчас не время досадовать из-за утомительной поездки и свекрови, которой она не очень-то интересна, а лучше спокойно рассмотреть магазин, он и в самом деле поражает воображение. Эллен идёт вдоль полок и вешалок, гладит пальцами ткань. Шёлк, шифон, шерсть. Красиво блестящие пуговицы. Сокровищница, да и только. Теперь у Гершона будет постоянный заработок, думает она, это стоит цены, которую она платит, – переезда из Осло и расставания с родителями и сестрой-близняшкой Гретой. Они с ней всегда жили в одном городе, занимались одним делом, всё делили на двоих. Сроду не расставались больше чем на несколько часов. А теперь будут жить в разных городах.

– А ну-ка, – говорит Мария и достаёт из-под прилавка бутылку портвейна и три маленьких бокала. – За это нужно выпить!

– Спасибо, мама, – кивает Гершон и берёт у матери бокал. Косится на Эллен, словно испрашивая у неё разрешения пригубить вина. Эллен тоже берёт бокал. Они чокаются, она отпивает глоточек и сразу чувствует тепло во всём теле. Яннике выворачивается из её рук, хочет на пол, и Эллен отпускает её.

– Да! – говорит Эллен. – Вот мы и здесь: с работой, ребёнком, а скоро и с домом! – продолжает она, но с Гершоном творится что-то странное. Он часто моргает и облизывает губы.

– Да, нам повезло, – говорит он каким-то слишком уж ровным голосом.

– Что правда, то правда, – откликается Мария, её бокал звякает, когда она ставит его на прилавок. – Конечно, помогло, что спрос на дом был не особо большой, из-за его истории.

Эллен растерянно смотрит на Гершона. Что ещё за история?

– Зато благодаря ей у вас будет роскошный дом за разумные деньги, – заключает Мария.

– Что за история? – спрашивает Эллен.

Изумленная вопросом Мария смотрит на Гершона.

– Ты что же, ничего не рассказал?

– Чего не рассказал? – спрашивает Эллен.

– Историю дома.

Яннике ползёт по полу, стремясь к вешалке с платьями, Эллен вскакивает и подхватывает её на руки.

– Что ещё за история? – спрашивает она Гершона, который уставился в бокал и крутит его за ножку.

– Есть причина, почему дом стоил так мало, – говорит он наконец.

– Какая? Он в плохом состоянии? Что с ним не так?

– В нём в войну квартировала банда Риннана, – объясняет Мария.

Эллен чувствует, как встопорщиваются волоски у неё на руках. На миг отвлекается, потому что Яннике рвётся на свободу, вертится и топчет мать, чтобы снова вырваться на простор и исследовать магазин дальше.

– Хенри Риннан? – спрашивает Эллен. – Они… Это был их дом, банды Риннана? И мы… мы будем жить там?

– Да, моя хорошая, – отвечает Мария с улыбкой. – А как бы иначе вы смогли позволить себе виллу с садом в Верхнем Сингсакере?

Д как Домашняя утварь, детская одежда, дуршлаг, дырокол, диванные подушки и прочее – несколько дней после переезда все вещи стояли нераспакованными, в коробках и ящиках, точно им надо было пообвыкнуться здесь, прежде чем решиться вылезти из заточения и обрести постоянное место в новом доме.

Д как Доходяга, потому что в лагере каторжный труд потихоньку, день за днём, высасывал из тебя силы и энергию, покуда ты не дошел до мысли, что пропади оно всё пропадом, да и самому тоже лучше пропасть поскорее. Лечь на землю, прижаться щекой к сору, сосновым иголкам, земляному духу. И лежать, расслабив наконец все до единой мышцы, закрыв глаза и не обращая внимания на крики охранников. И на тычки по рёбрам, и на других узников, которые пытаются поднять тебя на ноги. Просто лежать и чувствовать, как призывает тебя сыра земля, как тянет тебя лечь в неё и стать ею, признать, что не бегать надо от смерти, а, наоборот, принять её с распростёртыми объятиями, поскольку смерть – самая быстрая и короткая дорога прочь из концлагеря.

Д как «Достопримечательность», международный символ, который рисуют на указателях, – верёвочный квадрат с петлями по углам, аллегория всей мировой истории, которая тоже закручивается вокруг себя же, повторяя и узоры, и мотивы. Любовь, вожделение, обладание, ненависть. Смех, радость, страх, гнев. Влюблённость, страсть, болезнь, роды.

Таким знаком обозначен и лагерь для военнопленных Фалстад.

Он в часе езды на машине на север от Тронхейма, я добираюсь туда на такси погожим октябрьским днём, тёплым, хотя уже середина месяца. Повсюду поля, узкая сельская дорога с пунктирной отстрочкой с каждой стороны, кажется, что великан взял пилу и выпилил дорогу из ландшафта.

Двухэтажное кирпичное здание, выкрашенное в жёлтый цвет, замкнутый четырёхугольник с въездной аркой и башней с часами над ней. Красивое здание, первоначально спланированное под нужды интерната для умственно отсталых и потому построенное подальше от ближайшего города. На берёзе в атриуме, между крыльями дома, все листья жёлтые, и многие уже опали.

Конвой провёл тебя мимо этой берёзы тем октябрьским утром: сперва через внутренний двор, потом под арку, а потом погнал по дороге в заболоченный лесок неподалёку. Встало солнце, подсветило жёлтые листья. Подсушило кору на берёзах, заставило заблестеть капли росы. А тень берёзы ползла по двору, как часовая стрелка по циферблату, пока не пришла темнота и не затопила всё, что встретила.

Несколько часов спустя во двор ввели новую колонну пленных, ряд за рядом. Некоторые шли, уставившись прямо перед собой, чтобы не спровоцировать охранников, другие сгорали от желания понять, куда они попали. Одним из них был молодой человек по имени Юлиус Палтиэль, в будущем ему предстояло войти в семью Комиссар: он женился на Вере после её развода с Якобом. И в одной из книг, созданных им в соавторстве с Верой, Юлиус Палтиэль описывает сцену во внутреннем дворе, где растёт берёза.

Дело происходило в октябре сорок второго года, тебя уже расстреляли, Юлиус с ещё несколькими заключёнными находился во внутреннем дворе, когда вдруг один из охранников велел им убрать опавшие листья. «А грабли есть?» – спросил кто-то из заключённых. Вдоволь насмеявшись, немецкий солдат велел всем встать на четвереньки и собирать листья ртом. Юлиусу Палтиэлю пришлось ползать по двору. Зарываться лицом в листву и ощущать во рту и на языке мерзостный вкус подгнивших листьев. Следить, чтобы на лице сохранялось выражение серьёзной сосредоточенности. Наклонил голову – выплюнул листья. Пополз назад, наклонил голову, снова зарылся лицом в листья.

Юлиус Палтиэль пережил Фалстад и был отправлен в Осло, где его посадили на поезд, направлявшийся на юг, в концентрационный лагерь.

Он пережил это путешествие на поезде через Европу.

Он пережил три года Освенцима и марш смерти через Чехию в Бухенвальд. Он и ещё несколько человек сумели спрятаться, когда других евреев расстреляли. Он пережил разочарование, когда его не освободили вместе с другими заключёнными в марте 1945 года, и ему пришлось ждать до мая, пока их не спасли американские войска.

Я познакомился с ним пятьдесят с лишним лет спустя на обеде у Гершона, и более всего мне запомнилось общее впечатление от этого человека, одного из тех совсем немногих, кто пережил концлагерь и марш смерти и вернулся домой живым. Передо мной был не ожесточившийся, желчный и сломленный человек, проклинающий жизнь за перенесённые страдания, – нет, наоборот, всё, что он говорил и делал, было исполнено редчайшего спокойствия.

Юлиус Палтиэль говорил тихо, вёл себя скромно; закатав рукав рубашки, он показал номер, небрежно и косо вытатуированный в Аушвице, и всё это безмятежно и спокойно.

Стоя на втором этаже Фалстада и глядя в окно на берёзу, растущую в атриуме, я снова увидел перед собой лицо Палтиэля. Дружелюбие человека, характер которого ковался в таких испытаниях, что сделался стальным.

Что здесь является решающим, почему одного противостояние со злом делает сильнее, а другой сгибается, разрушается и остаётся покалеченным, деморализованным, сломленным? Или всё зависит от того, каким человек уже был? От того, что отпечаталось в его душе в раннем детстве? Заложена ли в самом основании, в фундаменте личности уверенность, что ты любим, – или там лёд и холод? Но возьмём братьев и сестёр Риннана. Только двое из них оказались на одной с ним стороне.

Более того, Риннан как-то, едучи в машине с братом, признался, что завербован немцами, шпионит на них, и предложил брату заняться тем же. Брат попросил его остановить машину, вылез и шёл пешком всю дорогу до Левангера.

Сопровождающий меня по Фалстаду мужчина выходит из дирекции, держа в руке ключ от машины, и спрашивает, готов ли я ехать с ним к монументам, поставленным на месте расстрелов заключённых. Я киваю. Мы едем по лесу, доезжаем до расстрельных могил, это каменные пирамиды на каменных плитах, и на пирамидах выбиты римские цифры. Мой провожатый даёт мне время походить по вереску между соснами в одиночестве. На земле лежит огромный камень в форме ракушки с именами всех расстрелянных здесь. Крошечные листья скрывают некоторые имена, но твоё я нахожу почти сразу. Провожу по нему пальцем, закрыв глаза, и пытаюсь представить, как всё было тогда. Тем утром много лет назад. Как ты стоял здесь, может быть, прямо тут, может, вот за теми деревьями. Сопровождающий показывает на камень с пирамидой на месте могилы, куда тебя бросили. Я молча фотографирую. Потом мы возвращаемся в машину. Я прощаюсь с ним и еду дальше.

У меня встреча с хозяином дома, который Хенри Риннан сделал своей базой. Бандова обитель на Юнсвансвейен, 46, на этот раз меня пустят внутрь.

Д как День приезда, как Дрожь и как Деревья в саду на Юнсвансвейен, старые фруктовые деревья, они протягивают поверх штакетника ветви с зелёными листочками и белыми цветами, которые осыплются всего через несколько дней, это Эллен знает.

– Смотри, сколько здесь слив и яблонь! – с энтузиазмом говорит Гершон. – Да мы тут отлично устроимся!

Он говорит это дочке, восседающей у него на плечах, но на самом деле слова обращены к ней, понимает Эллен, и кивает, и говорит: «Да, отлично», она и правда так думает, ведь сад роскошный. Большой, засаженный фруктовыми деревьями и красной смородиной. Не сравнить с тем, как они ютились в Осло. Плюс сама вилла, живописно расположившаяся на холме посреди дорогого респектабельного района. Она необычной архитектуры: низкое здание (один этаж с мансардой) буквой «Г» охватывает застеклённую террасу, на которой стоит длиннющий стол, заставленный горшками с цветами. Из крыши выпирает арочное окно, Эллен узнаёт его по фотографиям, которые Мария присылала Гершону. Это же окно мелькало в репортажах с процесса над Риннаном, но об этом сейчас думать не надо, уговаривает себя Эллен, надо взять себя в руки. Она смотрит на дочку, та, страшно довольная, елозит у отца на плечах. У неё так красиво оживляется лицо, когда она смотрит на сад, – не щёчки, а чудо, – и она тычет своей нежной ручонкой и говорит: «Дерево!»

Взгляд Эллен падает на подвальные окна, и в голове тут же возникают назойливые, дёргающие мысли, но Эллен давит их в зародыше и поворачивается к дочке.

– Да, будем как сыр в масле кататься, – говорит Эллен, двумя пальцами поглаживая пухлую детскую ручку Яннике, но глядя на Гершона.

У них есть то, чего нет ни у кого, и это большая привилегия. Только об этом ей и надо думать. А об остальном не надо, нет.

И не стоит зацикливаться. Гершон прав, тут до них два года работал детский сад, за это время всё неприятное, образно говоря, выветрилось, и дом снова стал семейным очагом. А вместо того чтобы представлять себе колючую проволоку по периметру сада и то, как пленных вытаскивают из машины и волокут внутрь дома на допрос, ей надо сосредоточиться на других картинках: представить себе малышей, вот они играют в саду, бегают, потом ползком преодолевают лестницу, по одной ступеньке за раз, их сладенькие пухлые ножки и милые кудряшки на потных головках.

Вот на чём ей придётся сосредоточиться. Держать себя в узде и ценить, что им так повезло, потому что им и правда очень повезло. Она нашла хорошего мужа, она поселится на вилле, вся её семья выжила в войну, вся её семья уцелела, отделавшись финансовыми увечьями, им лишь ампутировали недвижимость, деньги и достаток. Хотя от других знакомых ей еврейских семей остались только пустые квартиры. А люди были уничтожены, низведены до имён, которые читают в синагоге. Встретишь старинного приятеля и спросишь об общих знакомых. Что известно о таких-то? Как они справились, так формулируется вопрос, а собеседник начинает нервно моргать или вдруг примется расчёсывать себе руку, явно медля с ответом. Все погибли. И тогда ни в коем случае нельзя спрашивать о малышах, выучила Эллен, – нельзя спрашивать о детях двух лет, о детях четырёх лет, о детях семи лет, потому что все они тоже погибли.

Ей повезло, она не погибла, её не убили, как убили отца Гершона, мужа Марии. И хотя война уничтожила их экономически, всё же в конце концов они сумели приобрести хороший дом в приличном и приятном районе Тронхейма. Мы счастливчики, снова и снова уговаривает себя Эллен. Но не может избавиться от скверного чувства – что-то они делают не так. Когда они входят в калитку, её пробивает холодная дрожь. Ты знаешь, что в этих комнатах несколько сотен людей прошли через пытки?

Гершон спускает Яннике на землю, она тут же убегает вглубь сада, принимается его исследовать. Носится, как щенок, с места на место. Трогает сушилки, на них можно вешать одежду, но и лазить по ним можно. Смотрит на клумбы и овощные грядки и на деревья, их тут много, и на каждое можно будет забраться.

Гершон достаёт ключи. Из дома должны были всё вывезти, этим занималась Мария, поскольку предыдущие хозяева, семейство Тамбс Люке, уже уехали в Осло. Теперь это дом Гершона и Эллен, он с небольшой доплатой обменян на секцию в строящемся таунхаусе в Холмене.

Здесь. Они будут жить здесь. Всё будет хорошо, думает Эллен и берёт Гершона под руку. Всё-таки какой же он красавчик! Карие глаза, тёмные кудри, смуглая кожа. Он одновременно предприимчивый и осмотрительный. Эллен кладёт голову ему на плечо. Всё будет прекрасно, говорит она себе, в очередной раз с усилием отводя взгляд от подвальных окон, они забраны металлическими решётками, кольца на перекрестье прутьев напоминают наручники.

Д как Депрессия в Двадцатые годы в Норвегии, когда сельское и провинциальное население повально жило в нищете. Хотя среди биографов Хенри Риннана единства нет. Если одни подчёркивают крайнюю бедность его семьи, как, например, Пер Ханссон в книге «Кем был Хенри Риннан?», то другие это оспаривают и даже утверждают обратное: конечно, двадцатые-тридцатые годы были очень тяжёлыми, но положение Риннанов было не хуже, а возможно, и лучше, чем у многих других. Да, семья была бедная, куча детей мал мала меньше, но жили они в собственном доме в центре города, и отец владел мастерской. Дядя Хенри имел долю в процветающем спортивном магазине, который торговал автомобилями и – неслыханное дело! – построил бензоколонку. Дедушка и бабушка Хенри жили на хуторе недалеко от города, поэтому, как пишут многие исследователи, при нужде родители Хенри, скорее всего, могли попросить у них овощей и мяса. Ничто не указывает на то, что жизнь Хенри Оливера Риннана была тяжелее, чем у других, что ж до истории с женскими сапожками, которую рассказала в интервью бывшая учительница Риннана, то ведь возможно и такое объяснение: речь о единичном случае, производном от сумбурного утра в семье с несколькими маленькими детьми; кому из родителей не доводилось хоть раз оказаться в том же положении и, обнаружив в разгар трудного, напряженного утра, что варежки со вчерашнего вечера валяются, забытые и мокрые, в детском рюкзачке, натягивать на маленькую ручку рукавицы большего размера или вовсе уговаривать малыша втянуть по дороге в садик кулачки в рукава комбинезона?

Д как Двигатель, как прокладки, фильтры, колодки, болты, шланги, фитили, свечи и прочие запчасти машины. Хенри знает их все назубок, он затверживает их, копаясь под капотом «форда», он мчится в мастерскую, едва улучит минутку, он не надышится на «фордик», слаженность работы всех его механизмов подобна чуду, Хенри распирает гордость, и она растёт с каждой улыбкой дяди.

– Ты стал настоящим механиком, – говорит дядя, когда Хенри является из мастерской с руками по локоть в саже и масле, и Хенри знает, что так и есть. В машинах он разбирается, это да.

Д как Детство.

– Что я помню? – говорит Грета. – Я помню сад, там была сушилка с деревянными перекладинами, и там можно было играть. Мы с Яннике жили в одной комнате, рядом с кухней. Ещё помню мансарду с арочным окном, мама отлёживалась там, когда её мучила мигрень. Тогда надо было вести себя тихо и к маме не подходить. Помню, что мы с Яннике устроили на чердаке тайный клуб, и Яннике нашла там что-то из военного времени, но об этом она пусть сама расскажет. Помню, что мы устраивали в подвале театр, и я стояла наверху лестницы и раздавала билеты. Больше я ничего и не помню, но одно знаю точно. Маму дом попросту убил.

Д как Дух времени, Дух времени в Тронхейме тридцатых годов. Все, кто предназначен на убой, должны сначала быть обесчеловечены. Различия в манере одеваться и собственный стиль упраздняются. Никаких синих вельветовых пиджаков и любимых рубашек в узкую полоску и с белыми пуговками. Никаких наручных часов и кожаных туфель. Тонкие летние платья, цветастые блузки, жемчужные ожерелья, кольца с переливающимися камешками – всё под запрет.

Далее причёски. Никаких больше чёлок, которые падают на глаза, а вы откидываете их с лица элегантным движением головы. А также никаких косичек, хвостиков и локонов, которые можно поднять и заколоть шпильками. Прочь нафабренные усы, которые восковыми завитками застывают у щёк, но прочь и бороды, которые мягко лежат на подбородке, иногда вбирая в себя хлебные крошки или каплю соуса, и тогда жена, наклонившись, смахивает лишнее носовым платком.

Все намёки на индивидуальность, на личность должны отсутствовать, чтобы палач не узнал себя в лицах своих жертв. Такая дистанция необходима. Иначе следующий шаг станет невозможен, он будет ощущаться как убийство собственного отражения.

После обесчеловечивания можно начинать работы по сбору, сортировке и убийству заключённых. И делать её без включения чувств, упорядоченно, аккуратно, планомерно, так же, как продумывают систему мер по уничтожению крыс, если они заполонили город, разнося заразу и грязь и тем беспокоя жителей.

Дух времени в Тронхейме тридцатых годов потихоньку обесчеловечивал Гершона, и к началу войны он уже был исторгнут из большинства гражданских категорий, печальный список которых продолжал расти. Он больше не норвежец. Не студент. Не житель Тронхейма, не дровосек, не барабанщик, не любитель джаза, не бабник, не математик, не сын и не брат. Он еврей. А к евреям относятся с подозрением. То же самое происходит с его братом Якобом и матерью Марией. В квартире проводят обыск. Солдаты находят на столе Гершона фотографии арийских девушек. Его вызывают на допрос и предупреждают, чтобы он на пушечный выстрел не подходил к норвежкам, если не хочет отправиться к папочке в Фалстад. Засим его отпускают.

Всем в семье кажется лучшим выходом, если он переберётся в Осло и попробует прижиться там. Но быстро выясняется, что продолжать учёбу он не может, поскольку власти конфисковали все сбережения Комиссаров.

Друг отца соглашается помочь и берёт его счетоводом.

Остальных проходивших по делу о распространении новостей Би-би-си казнят. В том числе брата Марии.

Со временем у них конфискуют и квартиру тоже. Якоб поселяется в другой еврейской семье, Мария перебирается в пансионат. Тут до Якоба доходят слухи, что за ним с матерью ведётся слежка, и они решают тоже уехать в Осло. Наступает весна. Наступает лето сорок второго года, Гершон получает обрывочные сведения, что тебя отправили в Северную Норвегию в качестве переводчика для русских военнопленных, которые строят там вдоль дорог заграждения от снега. В записях Гершона о детстве и о том, как всё изменилось, я читаю (это папка переплетённых листов А4):

Весной 1942 года жизнь была скорее спокойная. Количество арестованных евреев оставалось небольшим, но синагогу в Тронхейме немцы отобрали, разорили и превратили в казарму. Несколько эпизодов настораживали, заставляя предполагать, что власти Тронхейма намереваются перейти к систематическим акциям. […] И вот 8 октября 1942 года и – шок.

8 октября сорок второго года на пороге комнаты Гершона, как всегда, лежит газета. Одеваясь, он слышит, что хозяйка плачет на кухне. Он стучится, приоткрывает дверь, и ему навстречу поворачивается хозяйка со свежей газетой в руках и непривычной жёсткостью во взгляде.

В газете написано, что накануне тебя расстреляли в Фалстаде вместе с ещё девятью узниками. Что ты стал одним из десяти казнённых в наказание за недавние диверсии, которые устроило движение Сопротивления: подрыв железнодорожных путей, чтобы блокировать поставки руды для нужд немецкой военной промышленности.

Газета называет вас искупительной жертвой.

Одновременно в городе вводится чрезвычайное положение.

Хозяйка кладёт руку Гершону на плечо. Он чувствует жжение в глазах, в животе затягивается узел, и странно немеет всё тело. Ему снова надо бежать из страны. Ему, маме и брату. Бежать немедленно. Он собирает вещи и трясущимися руками набирает номер брата. Просит его о встрече, прямо сейчас. Он не может произнести ни слова, не всхлипывая, как будто голосу нужно больше воздуха, чтобы звучать.

Несколько дней они живут у женщины, которая когда-то была их няней. Обстановка в доме чрезвычайно напряжённая. В любую секунду сюда могут вломиться немцы, и что тогда?

В конце концов муж няни приносит им адрес, где можно укрыться: у одной вдовы, в центре города. Услышав адрес, Гершон даже рассмеялся. Это соседний дом с Виктория-террасе, штаб-квартирой гестапо в Осло.

Д как «Доставка Карла Фредриксена» и как Достопримечательная оранжерея в Осло в районе площади Карла Бернера, куда каждый день пробирались евреи и участники Сопротивления, они прятались там среди горшков и зелени, дожидаясь отправки в Швецию силами группы, называвшей себя «Доставка Карла Фредриксена».

Всё началось 27 октября 1942 года. Ролф Сиверсен работал в оранжерее, осматривал ряды растений в горшках и вазах, убирал жёлтые листья, поливал ярко-зелёные лианы, когда вдруг заметил шевеление в углу за ящиками. Что такое? Зверь? Или злоумышленник?

Оказалось – четыре брата, четыре брата-еврея, они держали магазинчик неподалёку от оранжереи, но теперь были в бегах, скрывались, потому что их предупредили, что полиции дано задание арестовать в городе всех евреев мужского пола. Садовник знал их и решил им помочь, для чего обратился к друзьям, в том числе к владельцу транспортного бюро, и их стало четверо. Герд и Альф Петтерсен и Рейдар Ларссен. Приехал грузовик, чтобы вывезти четырёх братьев в Швецию, но что будет с другими, кто тоже сейчас где-то прячется? Братья написали имена знакомых, которым, вероятно, требуется помощь, чтобы бежать из страны. Герд взялась искать людей из списка, и, прежде чем первый грузовик добрался до цели, четвёрка спасателей стала планировать следующий рейс.

Остальное уже история. За шесть недель эти четверо норвежцев спасли от участи быть убитыми или депортированными в концлагерь около тысячи женщин, мужчин и детей. Евреев и участников Сопротивления с семьями.

Тысяча человек. Сколько у них уже народилось внуков и правнуков? И наоборот – сколько людей не были рождены по вине холокоста?

Семьдесят пять лет минуло с тех пор, как концлагеря были закрыты, могилы и расстрельные рвы обнаружены, а выжившие семьи обнаружили себя с жалкими крохами своего довоенного бытия. Сколько потомков было бы сейчас у шести миллионов евреев, если бы их тогда не убили? Пятьдесят миллионов? Больше?

И наоборот: спасённые, которые не остались бы в живых, если бы те четверо не рискнули ради них жизнью. Все те, кто бы не уцелел, закрой Швеция границу и отправь всех назад.

В январе 2017 года в Ратуше Осло на торжественной церемонии почтили память четверых участников «Доставки Карла Фредриксена» – тогда каждому из них присвоили звание «Праведник народов мира». Поскольку семья Рикки принадлежит к числу вывезенных и выживших, мы получили официальное приглашение на мероприятие. Прошли контроль безопасности и вошли в одни из огромных дверей. В Большом зале сидело несколько сотен человек, много пожилых, маленькие мальчики в кипах, что, вообще-то, редкость у нас.

Кое-кого в зале я узнал, поскольку накануне поучаствовал в исторической реконструкции: проехал маршрутом «Доставки» вместе с теми, кого вывезли этим рейсом, или теми, чьи родители таким образом спаслись от депортации в лагерь.

Стоял на удивление тёплый январский день, светило яркое-яркое солнце, я ехал в машине с сёстрами Мендельсон, дочерями вывезенного в Швецию беженца, и их знакомым, историком-любителем, он-то и подобрал меня на площади Карла Бернера, на месте, где в войну располагалась оранжерея Сиверсена.

Следуя тогдашнему маршруту, мы выехали из Осло, пересекли Лиллестрём, свернули на Фетсун, где понатыканные в реку столбы странным образом усиливали утреннюю тишину. Есть что-то магическое в рукотворных предметах, которыми больше не пользуются, но забывают на изначальном месте, безмолвных и покинутых. Мы проехали по мосту, грузовик «Доставки» тоже не мог его миновать, хотя на мосту часто стояли немцы, и въехали в лес. А там двинулись по лесной дороге; из-за сумрака под сенью раскидистых елей на ней нарос приличный слой льда. Наконец, припарковавшись, мы соединились с ещё двумя попутчиками, собиравшимися пересекать границу. Одного звали Фредди Малкович – дружелюбный, седовласый и невысокий господин 78 лет. Дорога была настолько скользкая, что мы семенили посерёдке, где её не разгладили колёсами совсем уж в каток, и Фредди рассказывал нам о своём рейсе «Доставки». Ему было четыре года, и он помнит, что его усадили вместе с мамой у самой кабины, кругом тесно сидели незнакомые люди. Брезент служил им крышей и скрывал от чужих взглядов. Он запомнил тишину, потому что им запретили говорить вообще – хоть слово, даже шёпотом, – пока они не доедут до Швеции. Поэтому под брезентом царила гробовая тишина. Только шум мотора, запах древесной щепы, использовавшейся как топливо вместо бензина, и теснота, отчего на каждом повороте тела вжимались друг в друга. Внезапно грузовик остановился. Пахнуло гарью. Брезент колыхнулся. Фредди слышал крики на норвежском и немецком, но только позже узнал, что произошло. Загорелся мешок со щепой, Петтерсен залез наверх и сбросил его. Потом вскинул руку в нацистском приветствии, адресуясь к охранникам, которые перекрыли дорогу, и заорал, чтобы они не стояли столбом, а помогали тушить пожар. Видимо, его голос звучал очень убедительно, потому что охранники тут же занялись горящим мешком, они сосредоточенно махали лопатами, засыпая его снегом, и больше ни о чём не думали, а грузовик поехал себе дальше, рассказывал Фредди со смехом.

Мы вышли на прогалину. Место, где посреди леса тянется голая полоса шириной в пять метров, все деревья на ней вырублены. Там сохранился старый дорожный знак с надписью по-шведски, чёрным по жёлтому: «Государственная граница Швеции».

Мы стояли там, мы пятеро, и озирались по сторонам, а Фредди рассказывал об окончании их путешествия, о том, как он перепугался, когда уже на шведской стороне кто-то закричал от радости.

– Нам ведь сказали не издавать ни звука, – объяснял он с улыбкой. – А в детстве к таким вещам относишься очень серьёзно, поэтому я был очень недоволен и тогда, когда шведы стали кричать нам: «Добро пожаловать в Швецию!»

Он рассказывал эту часть истории со смехом, как и в своём интервью, которое во время чествований четырёх «Праведников народов мира» показали в Ратуше на большом экране.

Премьер-министр произнёс речь, а после этого к сцене, поддерживаемая дочерью, вышла сгорбленная старая женщина. На трибуне она обеими руками ухватилась за бортики, наклонилась к микрофону и обвела взглядом переполненный зал Ратуши.

– Меня зовут Герд, – сказала она громким и ясным голосом. В первом ряду сидели премьер-министр Норвегии, посол Израиля и спасённые «Доставкой Карла Фредриксена» люди. В последнем ряду, перед камерами и охранниками в чёрных костюмах и наушниках, сидела наша семья. Дети молчали, сын держал меня за руку.

– Меня зовут Герд, и мне было двенадцать лет, когда 26 ноября 1942 года за нами пришла полиция. Пришли двое, норвежский полицейский и немецкий солдат в форме без шеврона на рукаве. Они сказали, чтобы мы шли с ними, а когда мама спросила, куда нас ведут, они ответили только, что давайте побыстрее, надо торопиться, поэтому мама сложила всего одну сумку, и мы пошли. Нам пришлось ждать такси, – сказала она и опять обвела взглядом зал. – Оно почему-то добиралось до нас очень долго. Наконец мы приехали на причал. Там был пришвартован грузовой корабль. Я протянула руку к дверце, но внезапно появился немецкий солдат с криком «Zurück!». Он произнёс только одно это слово, zurück, то есть «назад», – я посмотрела в окно и увидела, что трап уже убран и корабль готов отойти от причала. Такси развернулось, и нас отвезли обратно, домой.

Я тихо сидел между двумя своими детьми и смотрел, как они впитывают этот рассказ. Женщина на трибуне была прабабушкой одноклассника моего сына, и в день, о котором она говорила, ей было плюс-минус столько же, сколько замершим рядом со мной моим детям.

– Я должна была оказаться на том корабле, на «Донау», – продолжила она. – Они хотели перегрузить меня потом на поезд и отправить в Аушвиц. А там загнать меня прямиком в газовую камеру и сжечь, превратить моё тело в пепел. Такой у них был план, но такси приехало с опозданием, и у них не получилось, как они задумали, – сказала женщина и развела руками, сообщая этим простым жестом, что человеческая жизнь зиждется на случайностях.

В зале стояла тишина. Многие плакали. Я взглянул на Рикку, она улыбнулась мне, и в глазах у неё блестели слёзы. Если бы не «Доставка Карла Фредриксена», не было бы на свете никакой Рикки.

Герд, живой вопреки тем планам, помогли сойти со сцены в зал Ратуши, расположенной всего в нескольких сотнях метров от того места, где она должна была взойти на борт «Донау». Позже той осенью ей помогли перебраться в Швецию четверо праведников из «Доставки», они работали день и ночь: добавлялись имена в списки, находились новые шофёры, новые люди молча набивались в очередной грузовик. «Доставка Карла Фредриксена» перестала возить беженцев не потому, что спасатели устали, выгорели, испугались, а потому, что их выдал внедрённый агент. Норвежец прикинулся беженцем, был доставлен в Швецию обычным маршрутом, вернулся в Норвегию и донёс властям. Предположительно, он входил в тайную сеть осведомителей под руководством Хенри Оливера Риннана.

Оранжерея на площади Карла Бернера не сохранилась, на её месте построены таунхаусы и многоэтажки, но на горе у дороги устроен парк-памятник, получивший чудесное название «Здесь хорошее место», – творение еврейского скульптора и художника Виктора Линда, тоже спасённого «Доставкой Карла Фредриксена».

От поворота рядом с площадью Карла Бернера вверх петляет дорожка, выводящая к отполированному камню в форме звезды Давида, на котором высечены слова памяти о погибших. Моя дочка занимается балетом поблизости, так что и я бываю в тех краях несколько раз в неделю, а недавно совершенно неожиданно встретил и самого скульптора, причём в трудновообразимом месте – на дне открытого бассейна в парке Фрогнер.

Это произошло 7 октября 2017 года, в семьдесят пятую годовщину твоего расстрела. Был холодный ясный вечер, и я, как и сказал, стоял на дне бассейна вместе с Риккой и детьми. Из бассейна пятиметровой глубины в преддверии зимы слили воду, превратив его тем самым в пустую театральную сцену. Тепло ушло. Ушли гомон голосов и шлёпанье маленьких ножек по бетонным ступеням, испарились с плитки тёмные пятна воды. Исчезли взмахи рук перед прыжком с семиметрового трамплина, исчезли дети и подростки, которые нервно смотрят вниз, стоя на краю подкидной доски. Вдоль бортиков расставили прожекторы и нацелили их вверх, чтобы бетонная белого цвета конструкция, она же прыжковая вышка, выделялась своей костяной белизной на фоне тёмного октябрьского неба. Спектакль назывался «Новый человек». Задрав голову, мы следили за четырьмя актёрами. Они – в одинаковых купальных халатах – расположились на разных прыжковых платформах. Рядом с нами сидел на складном стульчике мужчина в возрасте. Рикка нагнулась ко мне и шепнула, что это Виктор Линд, создатель парка-памятника, а автор пьесы – его дочь. Когда спектакль закончился, я подошёл к Виктору Линду и спросил его о работе над парком, о том, что побудило его к созданию памятника.

– Ты пойми, они же не обязаны были этим заниматься. Какой-то садовник, его жена, хозяин транспортной компании. Они не обязаны были это делать. А одного из них вообще казнили.

Я улыбнулся ему. Прожекторы погасли. Я не стал спрашивать, как вывозили его самого. Воздух был мокрым от дождевой взвеси, мы остались в бассейне едва ли не последними. Сбоку от десятиметровой вышки сияла в небе звезда. В юности я много раз забирался на эту вышку, но так ни разу и не отважился прыгнуть.

«Они не обязаны были это делать».

Д как Дверь в Бандову обитель. Если считать, что дом – это тело, то прихожая, хоть и является первым помещением, которое рассмотрит входящий, всё же не лицо дома, а скорее рукопожатие при знакомстве и первый взгляд на нового человека, беглое легковесное впечатление, позволяющее, однако, составить поверхностное представление о том, кто перед вами; вот так и прихожая в доме или квартире своими обоями или облицовкой, запахом карри или фрикаделек сообщает вам что-то о хозяевах.

Для начала в дверь в двадцатые годы заходят работяги-строители. В тяжёлых башмаках и с подсумком для инструментов на поясе, сдвинув цигарку в уголок рта, отчего сигаретный дым собирается в маленькие облачка, которые развеиваются в воздухе и въедаются в стены и потолок.

Потом первые владельцы: профессор и ботаник Ральф Тамбс Люке и его жена Элиза Тамбс Люке. Преисполненные надежд и восторга, они входят в холл, заглядывают в гостиную, профессор хватает жену за руку, ему не терпится показать ей комнаты.

Здесь они будут жить. Она устроит в подвале детский сад, а Ральф будет преподавать студентам.

И вот уже топот детских ножек. Маленькие ботиночки 20-го и 21-го размеров стоят в прихожей. Крошечные курточки и варежки. Детский плач и смех. Разговоры о войне. О вторжении и оккупации.

Потом, через пару лет, стук в дверь.

Ральф открывает и видит солдат, с суровыми лицами и надраенными пуговицами на униформе.

– Ральф Тамбс Люке – это вы? – спрашивает один из солдат по-немецки, уверенный, что так же ему и ответят.

– А-а-а-а… да, – отвечает Ральф; в подвале шумят дети и слышится бодрый голос жены.

– Пройдёмте с нами.

– Зачем?

– Вы арестованы по причине вашей политической неблагонадёжности и работы преподавателем.

– Ясно. Могу я предупредить супругу?

Солдат кивает.

– Только без глупостей, – говорит человек в форме, давая отмашку своему воинству, чтобы то караулило с другой стороны дома. Солдат остаётся у дверей.

Ральфа отправляют в Фалстад. Дом конфискуют, Элиза Тамбс Люке выносит свои вещи.

Дверь захлопывается, щёлкает замок.

В прихожей повисает тишина.

Проходит несколько месяцев. Пыль оседает на деревянный пол, как ил на дно водоёма. В маленькой комнате свет сменяет тьму, а его снова тьма и снова свет… Потом раздаётся звук мотора. Скрип шагов по гравию… дверь распахивается, и одним сентябрьским днем 1943 года в дом входит Хенри Оливер Риннан. Потирая руки, он направляется в гостиную.

В дверь заносят ящики с вином. Оружие. Ветчину. Хлеб. Пуля из револьвера с визгом проносится по коридору и с такой силой бьёт в стену, что дерево раскалывается. Члены банды входят и выходят, тащат через комнату заключённых со связанными за спиной руками.

Проходит ещё несколько лет. Из дома выносят три трупа в деревянных ящиках. Кровь капает из днищ на шерстяной ковёр и впитывается в него.

Ещё через несколько лет в прихожую, приобняв Эллен за талию, входит Гершон. Эллен держит Яннике за руку и, после секундного колебания, так и не отпускает её, не даёт дочке бежать вперёд.

Малышка смотрит на маму, не понимая этой нерешительности. Вмешивается Гершон и подхватывает дочку на руки.

– Смотри, моя красавица! – говорит он с улыбкой и показывает на гостиную.

Здесь они будут жить.

Е

Е как Еврейское кладбище в Софиенберге, Рикка жила недалеко от него, когда мы с ней познакомились. Большая часть изначального кладбища в Софиенберге превращена теперь в парк, жители Осло загорают здесь на травке, прогуливаются с детскими колясками, натягивают верёвку между двумя деревьями и идут по ней, балансируя руками, и делают всё это, я уверен, не подозревая, что под ногами у них скелет на скелете. Сохранилось лишь маленькое еврейское кладбище в углу парка. Я и раньше знал, что еврейские могильные камни никогда нельзя убирать – чтобы не пропали, не стёрлись из памяти имена. Это мне Рикка рассказала, когда однажды мы были в Праге на еврейском кладбище, более всего походившем на лесную чащу, заросшем серыми и чёрными камнями с именами на них. Некоторые здешние покойники умерли несколько столетий назад. Кладбище в Софиенберге гораздо моложе, и Рикке знакомы отдельные фамилии на камнях, она сказала мне как-то, что кладбище напоминает ей о её семейной истории, потому что многих из лежащих тут дома упоминают в разговорах. Например, о Дворковских и Кляйнах ей доводилось слышать на застольях у дедушки Гершона и читать в книгах о норвежских евреях. Когда мы шли мимо кладбища тем вечером, двадцать лет назад, то увидели, что многие надгробия повалены, причём явно намеренно. Рикка огорчилась и решила сейчас же их поднять. Я зашёл на кладбище следом за ней с неприятным чувством, что мы занимаемся чем-то противозаконным; помню, взявшись за надгробие, я нервно огляделся по сторонам. Мы вцепились в него с двух сторон, ощущая под пальцами сухой каменный холод, и стали тянуть вверх, изо всех сил, но камень оказался неподъёмным, и мы ушли не солоно хлебавши, оставив имена так и валяться на земле.

Е как Еврей.

Еврейство – это культура со своим языком и сводом текстов, которые каждый еврей, по идее, должен знать и передавать следующему поколению. Предки моих детей по материнской линии несколько тысячелетий назад покинули окрестности Иерусалима. Перемещаясь на север и восток, их потомки где-то около 700 года нашей эры добрались до территории будущей Российской империи. В какой-то момент Средневековья там существовала предположительно самая многочисленная еврейская община в мире. Во второй половине восемнадцатого века российских евреев ограничивают в праве селиться где угодно, они должны жить на определённых для них территориях, в черте оседлости. А с 1880 года в стране поднимается волна погромов, и в итоге два миллиона евреев бегут из России, чтобы поселиться в Америке и Скандинавии. Одним из бежавших был ты. Одним из потомков – Рикка.

Ё

Ё как Ёлки, у них огромные корни. Тебе время от времени дают наряд выкапывать их и затем распиливать. Работа настолько тяжёлая и выматывающая, что от перенапряжения мышц у тебя потом дрожит рука, в которой ты держишь ложку, и ты расплёскиваешь суп.

Ж

Ж как Женщины, они живут в крыле здания, и ты изредка, лишь мельком видишь их в окно или со двора.

Ж как Жилище. Комнаты, в которых человек просыпается и укладывается спать. Комнаты, в которых человек может забыть про недреманное око окружающего мира и просто быть собой. Середина года, середина века, июль 1950 года. Эллен смотрит, как играют няня и Яннике, и улыбается им, но улыбка не выходит, потому что мышцы лица будто не хотят её слушаться. Стены сжимаются вокруг неё, и каждая доска пола шепчет ей что-то. Поначалу так не было. Тогда её сердце замирало от радости, от того, какая новая жизнь у них сейчас пойдёт – в отдельном доме, в другом городе, с мужем и детьми, с садом и домработницей. Конечно, она радовалась! Когда они только перебрались в Тронхейм, она частенько захаживала к Марии в «Париж-Вену», разглядывала новые шляпки, сделанные самой Марией, примеряла платья и пальто, их подгоняли ей по фигуре в задней комнате. Или под руку с Гершоном шла прогуляться по центру, с Яннике в коляске, а то и няню её с собой прихватив. Эллен ловила тогда на себе восторженные взгляды прохожих, потому что они красивая пара, а магазин, в котором Гершон принимал теперь большое участие, позволял ей не отставать от континентальной моды. Всё было точно как она мечтала, когда жила норвежско-еврейской беженкой в Уппсале. В полной неопределённости, без видов на будущее. Теперь она получила то, о чём тогда грезила. Но будни точно покрыли былой энтузиазм слоем пыли. Магазин превратился в рутину, и оказалось, что есть предел реально нужному человеку количеству нарядов. Это Гершон ей так говорит. В последний год улыбка Эллен застыла. Она всё сильнее, острее чувствует, что все, кроме неё одной, чем-то заняты, делают дело, играют ту или иную роль. От неё же не только проку нет, она ещё и сложностей всем добавляет. Не работает. Не занята детьми. Не готовит еду, потому что не умеет. И её единственная задача – как-то проводить время. Прогуляться по центру, зайти в кафе, поглазеть на витрины, правда, живот уже мешает ходить, да и одежду теперь не повыбираешь. В ней растёт ребёнок, он иногда щекочет изнутри живот, благодаря которому встречные одаривают её улыбками. А то и без церемоний кладут на него руку, чтобы послушать, как малыш толкается, или начинают разглагольствовать – как, мол, чудесно, что у неё будет младенец. Однако ей это не кажется чудесным. Эллен стыдится своих неприличных мыслей, но появление ещё одного ребёнка её не радует, а срок сразу после Нового года. Вскоре начинаются снег и холода, так что и носа за порог не высунуть. И она оказывается в заточении в Бандовой обители, и если раньше ей удавалось изгонять из головы страшилки о доме, как выгоняют наружу случайно залетевшую в открытое окно птицу, то теперь, с каждым новым свидетельством о том, что творилось в здешних стенах, это всё труднее. Вестей же таких до Эллен доходит множество, постоянно появляются всё новые детали и подробности, а её оборона давно сломлена.

Она проходит мимо лестницы в подвал и не может не видеть людей со связанными за спиной руками, которых волокут по ней вниз. Она видит, как их подвешивают за наручники на железный столб, зажатый между двумя бочками, слышит крики, предсмертные стоны и то, как рвётся кожа под ударами дубинок и цепей… всё как описывают друзья и соседи. Выжигание клейм. Избиение цепями. Выдёргивание ногтей. Почему всех тянет на подробности? И в таких количествах? Они словно не могут сдержать себя, им словно жизненно необходимо дотошно пересказать ей всё в убийственных деталях; потому, наверное, что, когда проговариваешь всё это, тебе легче вместить в сознание масштабы злодеяний. Неужели люди не понимают, что их рассказы потом преследуют её? Они, как привидения, только и ждут, когда она останется одна, чтобы обрушиться на неё.

Не надо им было переезжать, думает она и идёт к лестнице, поднимается в самую далёкую от подвала комнату. На втором этаже, с арочным окном и встроенной кроватью. Не надо им было переезжать, потому что теперь ей приходится нести в себе не только те шрамы от войны, которые несут все. Не просто выносить смятение и мигрени, которые её постоянно мучают и вынуждают отлёживаться в этой комнате наверху, в тишине, без света, с пульсирующей болью в голове. Она должна выносить ещё и прошлое этого дома.

Лишь однажды она проводит по нему Гершона и рассказывает, что ей видится, пересказывает услышанное от других и вычитанное, то, до чего докопалась самостоятельно. Показывает на камин и говорит, что в нём риннановцы, убегая, сожгли свои бумаги. А про гостиную – что как раз здесь Риннан проводил свой знаменитый псевдосуд, на котором приговорил к смерти несколько человек. Показывает на спальни и поясняет, что здесь они спали и совокуплялись. А потом идёт было к подвалу, но останавливается у двери.

– А там внизу… – говорит она и чувствует подступающую ярость, она и сама не знала, что её столько накопилось. – Ты знаешь, Гершон, что они делали там?

– Знаю, – отвечает он спокойно, но она ощущает, что в нём растёт раздражение.

– Но тебя это не мучает?

– Эллен, это было, считай, десять лет назад.

– И что?

– И… Ты догадываешься, в каком количестве домов в этом городе за человеческую историю совершались злодейства? Если считать от каменного века, когда здесь появились первые люди? Наверняка на каждом пятом метре происходило что-нибудь подобное, но мы же не впадаем от этого в ступор, правда?

– Здесь совсем другое дело, не передёргивай. Позавчера Яннике принесла из подвала пулю, она не знала, что это, но я знала. И что, по-твоему, я должна ей рассказывать? Как называть вещь, которую она принесла?

– Ну так не называй, всегда можно ответить, что ты не в курсе.

Эллен наклоняет голову, закрывает глаза.

– Гершон, неужели ты не видишь, что этот дом уничтожает нас? – говорит она тихим, слабым голосом.

Гершон кладёт руку ей на плечо.

– Эллен, давай я подчищу все оставшиеся внизу следы войны. И покрашу стены. Тогда тебе станет лучше? – спрашивает он.

Да нет же, не станет! Эллен выворачивается из его рук и уходит наверх, отдохнуть. Ей не надо, чтобы её утешали, тем более так. Чтобы держали за глупого маленького ребёнка, который ночью пугается своей тени. Ей нужно, чтобы Гершон понял её, но он на это, очевидно, не способен.

З

З как Задержание.

З как Злоключение.

З как Заключение.

З как Заточение.

З как Злодеяние.

З как Засада.

З как Зачистка.

З как Закон Риннана, Lex Rinnan, документ, который, по их словам, подписывали члены банды. По этому закону им запрещалось противоречить Риннану. А также сомневаться в правильности его решений. И тем более выходить из банды. В Законе Риннана было прописано и наказание за нарушение правил – несогласие с лидером карается смертью.

З как Знакомый, которого ты внезапно, десятого марта сорок второго года, видишь в лагерной столовой среди привезённых накануне арестантов. Высокий мужчина с ясными глазами одет в робу, как и остальные. Он тоже замечает тебя и поднимает руку в знак приветствия. Это Ральф Тамбс Люке. Вы с Марией много раз встречались с ним. То на улице, тогда Ральф обычно держал путь в лес, собирать новые растения для гербария, то в Студенческом союзе, где он произносил зажигательные речи о несправедливом разделении мировых богатств и правах рабочих. Однажды ты даже был у них в гостях, на вилле на Юнсвансвейен, и рассматривал гербарии в кабинете Ральфа, в комнате на втором этаже, там тебе ещё запомнилось арочное окно, обращённое в сад.

З как Зло.

З как Злость.

З как Зима.

З как Запах и как Заносчивость. Той весной в Фалстаде тебя изредка навещают Мария с Якобом, как навещают и других заключённых их родные, и, хотя ты чувствуешь радость и облегчение, что они живы и хорошо выглядят, эти чувства – когда вы стоите, разделённые забором, – затеняются другим: стыдом. Стыдом за твою тюремную робу, за вонь немытого тела, за то, что ты такой измождённый, грязный и неопрятный доходяга. Ты едва решаешься просунуть руки сквозь прутья, чтобы дотронуться до их мягкой кожи, потому что ты уже и сам себя не узнаёшь, а уж они – тем более, это читается в их глазах.

И

И как Истории, которые Хенри рассказывает в кафе Общества трезвенников в надежде, что ребята будут слушать его и в этот раз тоже. Ну, то есть соберутся кучей вокруг него или сдвинутся на самый краешек стула и будут ловить каждое его слово, не отводя от него взглядов. И тогда ничего страшного, что из кафе он уходит в одиночку. Что ему не хватает духу пойти вместе со всеми в парк кадрить девиц, и он вынужден вечно выдумывать оправдания и веские причины, зачем ему срочно надо домой, а всё потому, что знает: девицы будут не только смотреть на него как на пустое место, но и вообще станут отворачиваться при его приближении, они-де страшно увлечены беседой с кем-то или заняты любым иным делом, лишь бы оно дало им повод повернуться к нему спиной и не вступать в беседу. Все девицы такие, все до одной. И вдруг, в одну прекрасную субботу, случается нечто из ряда вон выходящее, нечто, чего Хенри никак не ждал.

Он привёз парней на танцы в клуб неподалёку от Левангера. Июнь, воздух полон смеха.

Хенри замечает её сразу, как только вылезает из авто, потому что она не отводит глаза, а смотрит прямо на него. Неотрывно. Кто она такая? Наверно, наслушалась смехотворных историй о нём, их вечно рассказывают? Но нет, не похоже, в её взгляде не видно жалости ко мне, думает Хенри, запирая машину, уверенным жестом зачёсывает назад волосы и лишь тогда позволяет себе исподтишка посмотреть, следит ли она ещё за ним. Теперь её рот неуверенно растягивается в улыбке. Хенри тоже улыбается. Придётся подойти! По счастью, в её компании стоит и его приятель, которого среди прочих Хенри приехал забирать, так что повод у него безупречный.

Девушка делает шаг в сторону, давая ему место в общем кругу, и опять улыбается. Она низкого роста, ниже Хенри.

– Нам пора ехать? – спрашивает приятель.

Хенри мотает головой, краем глаза замечая, что девушка тоже ждёт ответа.

– Да нет, торопиться некуда, – говорит он.

Так в его жизнь внезапно врывается счастье, как волна тёплого воздуха. Оно приходит к нему в виде девушки, вот она стоит перед ним: восемнадцать лет, длинные чёрные волосы, занавесившие уши, и она ниже его, не сильно, но заметно. А самое во всём этом поразительное, что она не порывается уйти. Стоит себе и болтает с ним. И не стреляет по сторонам глазами в поисках подруги или знакомых. Стоит рядом, пусть и тоже в смущении, неуверенности. Как-то это слишком щедро и невероятно, слишком уж много после стольких лет аутсайдерства, когда он жался в тени и смотрел на мир сквозь стенку аквариума. А теперь вот совершенно живой, тёплый, дышащий человек, чьи губы растянулись в улыбку, глаза осторожно ищут встречи с его глазами, а груди распирают платье. Хенри боязливо протягивает руку и касается её запястья, почти незаметно. Ведёт указательным пальцем по светлой веснушчатой коже с приятными, светлыми волосиками. Прикосновение обжигает, как искра, дёргает, как электрический разряд, шарахает в подушечки пальцев, пробегает по руке и уходит вниз, в промежность, и с девушкой, видимо, творится то же самое, потому что она не убирает руку, а, наоборот, двигает её навстречу его пальцам, щёки у неё горят, глаза серьёзнеют, и она обнимает его за талию.

Они разговаривают. Он узнает её имя, Клара, и говорит своё. Рассказывает, откуда он. Через несколько дней они встречаются наедине, у неё дома.

Вот оно, счастье!

Смотреть, как она расстёгивает кофточку, прямо у тебя перед глазами. Не в фантазиях, а по-настоящему. Ощущать своей кожей её, мягкую-мягкую. Наконец-то прижать к себе женское тело, впервые в жизни, испытать, как каждая клеточка её тела возбуждается, горит и трепещет.

Проснуться потом утром с ней рядом, повернуть голову и посмотреть прямо в её блестящие глаза, прежде чем она прильнёт к тебе, вся, целиком, и положит руку тебе на грудь.

И такой в этом совершенный покой, и пузырящееся ликование победы в душе и во всём теле. Она его. Только его.

Они женятся.

Дедушка шьёт Хенри костюм по росту. Теперь-то они язык проглотят, все, кто говорил, что на него никто не позарится, что из него не выйдет толку. Теперь они глаза свои просмотрят, глядя, как он идёт к алтарю и выводит потом из церкви свою жену. И как он заносит мебель в квартиру, которую они сняли. Новый модный стол и стулья, которые банк позволил купить в рассрочку, оценив его работу в магазине как солидный и надёжный доход. Двуспальная кровать тёмного дерева. Мягкие белые простыни и постельное бельё из хорошего хлопка, они сушатся на верёвке на солнце, ненароком посвящая всякого прохожего в их ночи, когда они громоздятся друг на друга или пристраиваются сбоку. Принюхиваются, превращаются в зверей. В плоть и страсть.

Какое это фантастическое, необыкновенное счастье – уходя на работу, на пути к двери, поцеловать её в щёку.

А несколько лет спустя покрутить обручальное кольцо на пальце и почувствовать, что металл уже врастает в кожу.

Поймать её взгляд в тот день, когда она говорит ему, что у них будет ребёнок, встать у неё за спиной и уткнуться носом ей в затылок.

Счастье даёт ему неожиданный покой. Как будто он всю жизнь ходил в напряжении, со сведёнными плечами, боясь каждого встречного и пугаясь любого резкого звука. А теперь он наконец-то может расправить плечи, выдохнуть и наслаждаться жизнью. И наконец-то увидеть её во всей полноте, заметить всё другое, что в ней есть и было, но что ему не позволялось заметить.

На солнце его радости есть лишь одно тёмное пятнышко: деньги. Они с Кларой не бедные, нет, но слишком много вокруг вещей, которые Кларе хотелось бы, она намекает на это, и Хенри счастлив был бы их ей подарить, да не тут-то было, денег не хватит. Он должен бы получать в магазине больше. Просто по справедливости, раз это он выстаивает за прилавком длинные смены и продаёт, продаёт до боли в спине и натоптышей на ногах. Это он привечает покупателей своей улыбкой, анекдотами и тем, что помнит имена их детей и разные подробности об их хуторе, такие вещи сближают его с покупателями, заставляют их набирать больше товара, чем они собирались. И всё равно он зарабатывает недостаточно, ему не хватает денег на всё, чего Клара с сыном заслуживают, думает Хенри, пока наводит порядок на складе, таскает ящики и вытирает на полках пыль. Если им нужна новая одежда, пусть она у них будет. Если Клара хочет в кафе, то в воскресенье семья должна пойти в кафе, порадовать себя кружкой какао или чашкой кофе с пирожным, как все остальные. Почему это должно быть им не по чину? Почему, работая так тяжело, он не может жить как все? У него такой возможности нет, хотя магазин в большом плюсе и в нём вечно толпы покупателей. Кто, спрашивается, обслуживает их с утра до ночи, заговаривает им зубы и впаривает каждому что-то сверх его списка? Чья заслуга в том, что магазин процветает? Да целиком его, Хенри. И он же должен терпеть вечную нехватку денег.

Это несправедливо, думает он. Надо найти способ зарабатывать больше, он просто обязан его изобрести. Но как? Прикарманивать по мелочи делу не поможет, такой ерунды недостаточно, думает Хенри, пока в магазине затишье и он расставляет на полках новые товары. Дома, вынимая зубной протез и опуская его в стакан с тёплой водой, он размышляет о том же и, гоняя с малышом мяч, раздумывает над тем же самым.

И вдруг ответ находится. Внезапно Хенри ясно видит выход из ситуации, гениальное решение всей проблемы.

И как Избиения.

И как Издевательства.

И как Изуверства.

И как Игры, о которых рассказывает Яннике:

– Мы с Гретой придумали клуб и назвали его Свечным, потому что мы нашли тайный ход на чердак, но там было так темно, что без свечки ничего не видать. Конечно, это была глупость безумная, мы же могли устроить пожар. А в конце коридора находилась тайная комната, в ней Риннан, наверно, и прятался. И там мы нашли тот… тот пакет… До одного случая я всегда думала, что на меня детство в том доме никак не повлияло. А потом мы вернулись в Осло. Я уже выросла и стала работать в магазине «Нарвесен» на станции метро «Майорстюен». Туда часто захаживал один пьянчуга. Неопрятный, оборванный, но всё же постоянный клиент, так что со временем мы с ним стали здороваться. И вдруг он говорит, что был в банде Риннана. Я его имени не знаю, но ясно, что он из тех, кого не осудили на казнь. И он уже вышел из тюрьмы. И вот он всё говорит и говорит, рассказывает, что они вытворяли с узниками, как их пытали, а мне прямо совсем плохо становится. Напарница сказала, что я вся побелела. Мне пришлось потом отсиживаться в подсобке.

И как Идея и как Издержки. Хенри начинает предлагать некоторым покупателям товары в рассрочку, но договариваться они должны непосредственно с ним. У них ведь сложились добрые отношения, они знают друг друга много-много лет. Охотники находятся. Пустяковое дело – вовремя сказать нужные слова, загладить все сомнения так же легко и виртуозно, как убирают утюгом замятость на скатерти, убедить, что сделка выгодна, и пожалуйста – вам отдают деньги; теперь у Хенри есть своё маленькое дело внутри магазинного. Приварок он несёт в дом. Покупает еду подороже, новую одежду и мебель. Ему всё ещё трудно расплачиваться с банком за старые покупки, продолжая делать новые, но он никогда, НИКОГДА не скажет Кларе, что им не по карману воскресный бифштекс или что нет денег ей на платье или на новую кастрюлю. НИКОГДА означает, что он должен найти другое решение.

И он начинает ездить по окрестностям и предлагать со скидкой товары, которые людям очень нужны, уж он-то знает. А крестьяне, они ужасно легковерные, их так несложно уговорить, он мог бы продать им что угодно. Совсем не утомительные поездки в выходные или после работы – и вот уже добрана недостающая сумма. Просто до гениальности. Денег становится больше. Клара довольна, хотя случается, что при виде нового велосипеда или скатерти, которые притаскивает Хенри, у неё гаснет улыбка и она спрашивает осторожно, действительно ли им всё это по карману, неужели он правда так хорошо зарабатывает? Тогда ему достаточно обнять её покрепче и сказать, что да, зарабатывает, и она снова довольна и снова улыбается.

Но наступает крах.

Середина дня, Хенри так замечтался, что едва слышит звон колокольчика, и приходит в себя, лишь когда хлопает дверь и в магазин врывается дядя – движения у него слишком резкие и порывистые, на лице горестная маска гнева и презрения. Губы сжаты в полоску, а руки, когда он кладёт их на прилавок, дрожат.

– Знаешь, Хенри, что я сегодня слышал?

– Нет, не знаю. Что? – отвечает Хенри, хотя ситуация говорит сама за себя и ему ясно, о чём пойдёт речь. Дядя уже открывает рот, чтобы продолжить, сообщить, что привело его в такую ярость, но тут дверь распахивается, и входит пожилой мужчина с велосипедной камерой под мышкой. Дядя разворачивается, уходит в соседнюю комнату и стоит там, пока Хенри помогает покупателю определиться: надо ли снова латать камеру, для чего тоже придётся кое-чего прикупить, или микроскопические дырочки у самого вентиля так трудно заклеить, что проще взять и наконец уже обзавестись новой? Во всё время разговора дядя стоит в соседней комнате, повернувшись спиной и демонстративно роясь в товарах, которыми Хенри обычно и пробавляется.

Едва за покупателем захлопывается дверь, как дядя разворачивается и в секунду снова оказывается у прилавка.

– Значит так, Хенри Оливер! Ты же догадываешься, к чему я клоню. Верно? – спрашивает он.

Хенри только моргает, он понимает, что это конец, но решает тянуть до последнего и не отвечать.

– Ну что ж, хорошо, пойдём трудным путём. Ты Кристофферсена знаешь, так?

– Да…

– Он сегодня заходил ко мне, довольный донельзя, и расписывал – как же это, мол, хорошо, что теперь мой продавец ездит по домам и продаёт мои товары… Он прикупил рукавицы по очень хорошей цене… Думаю, тебе эта история знакома?

Хенри молчит. Наклоняется вперёд, чувствует, что силы тают и растворяются вместе с последней надеждой на то, что речь пойдёт о чём-то другом. Всё кончено. Его поймали.

– Он даже тряс мне руку, рассказывая о новом почине, типа как же он рад, а я стоял как идиот, ничего не понимая, потому что я всё проглядел, потому что вёл себя как простодушный баран. Теперь ты понял, о чём я, Хенри Оливер? – возвышая голос, дядя к концу переходит на крик.

Хенри не отвечает.

Он не думает выкрутиться, потому что это невозможно, и не пытается оправдаться, потому что как тут оправдаешься? Он бы и снова так сделал. Это был единственный выход, единственная для него возможность жить нормально, а от дяди и второго хозяина не сильно убыло, они пропажу товаров даже не заподозрили.

Дядя живёт на широкую ногу, даёт званые обеды, с меню из трёх блюд, а гостей развозят на отремонтированном им, Хенри, «форде». И развозит кто? Тоже он, естественно, – открывает дверцы, предлагает руку пожилым принаряженным дамам, страхуя их на лестнице. У дяди всего выше крыши, поэтому он ничего и не замечал, дела в магазине шли лучше не бывает, а Хенри эти средства давали возможность иметь тоже свою толику радости и удовольствия, благополучно жить, а не только выживать. Он действовал по справедливости, но как это теперь объяснить? Никак, невозможно, а тогда лучше сжать зубы, положить халат на прилавок и уйти без единого слова, хотя в нём и кипят стыд, злость и страх. И что он скажет дома? Как воспримет всё Клара? А родители? Полный крах, сейчас всё окончательно рухнет, думает он, и в голове у него каша. Жизнь семьи строится на его заработке, а теперь заработок у него отняли, у его семьи отняли. Теперь от него все отвернутся? Проклятье, неужели ему навсегда откажут в самой возможности рассчитывать на крохи благоденствия и счастья?

Хенри спешит по улице, опустив голову. Кристофферсен! Вот же идиот, сломал ему всю жизнь. Какого чёрта надо было трепаться?! А мимо идут люди, как ни в чём не бывало идут – со своими малышами и сумками, разговорами и планами, а его этот говённый городишко в очередной раз втоптал в грязь. Деревня вонючая, а не город. Да чтоб он провалился!

Что ж теперь делать?

Вот что, дьявол вас задери, ему теперь делать?!

Сбежать? Нет, не годится. Он останется с Кларой и сыном и даже наврать им не сможет, потому что она всё равно узнает в ту самую секунду, как банк потребует деньги, которые они взяли в долг.

Он заходит в банк и в Дом призрения. Выясняет, что будет. Они лишатся всего. Абсолютно. Дома, мебели, всего подчистую. Ему хочется рыдать, хочется расколотить что-нибудь, но он стискивает зубы и снова толкает дверь, уходит, торопится прочь. Чёрт, чёрт, чёрт, думает он, пока ноги несут его к морю, где на камнях в прибое колышутся водоросли, – и снова в центр, к кладбищу. Выхода нет. Придётся рассказать Кларе.

Выслушав его, она только тихо кивает. Не приходит в ярость, не плачет, и это хуже всего, потому что так ему некого утешать и некуда девать руки, щёки, смятение и незнание, как быть. Клара стоит с совершенно прямой спиной, пухлые руки опущены, и аккуратно кивает, как если бы он рассказал ей новости о соседе или о погоде.

– Что у нас останется? – спрашивает она.

Хенри набирает побольше воздуха, силы тают.

– Я не знаю, – отвечает он.

– Дом. Нам оставят дом?

Хенри качает головой и слышит, как Клара шепчет себе под нос «Боже мой», а потом утыкается лицом в ладони и плачет. Хенри кладёт руку ей на плечо, но она уворачивается. Шмыгает носом. Поднимает глаза.

– Мебель?

– Нет, Клара. Они заберут всё, кроме кровати. Но найдут, где нам жить.

– Они? Кто они? Призрение бедных?

Хенри кивает. Она снова шмыгает носом, и он чувствует, как горе высасывает из него силы и уверенность в себе. Он будто сдувается, становится слабым и никчёмным, как раньше, а этого он не вынесет. Этого он не хочет, потому что вина вообще не его. Если бы ему платили нормально, он бы ни за что не стал таскать деньги из кассы. По-настоящему во всём виноват дядя, но как объяснить это Кларе? Она не поймёт. И что всё делалось ради неё, тоже не поймёт. Он пошёл на это ради неё и сына. Объехал все окрестности, все хутора, все дома. Работал от зари до ночи – ради них. Почему она этого не понимает?

Клара достаёт из кармана платок. Глаза мокрые, на щеках блестят дорожки от слёз. Она смотрит на него холодно и спокойно.

– Так-так. И когда же они приедут всё забирать, Хенри?

– Завтра.

– Ясно, – говорит она и проводит пальцем по ребру стола, будто прощаясь с ним. – Ясно.

На другой день являются кредиторы и выносят стулья и стол, за которым они торжественно обедали по воскресеньям. Следом уносят начищенные блестящие кастрюли, в которых Клара готовила соусы и каши. Хенри стоит в соседней комнате и бессильно наблюдает за тем, как всё их хозяйство выносят из дома, возле которого уже собрались зеваки. Они перешёптываются, сплетничают и упиваются каждой подробностью. Наслаждаются, это сразу видно. Рады поглазеть на такое событие, потому что им вечно не хватает зрелищ. И потому, что им хочется возвыситься за его счёт, втоптав в грязь его семью. Вот ублюдки! И они ж ничего не знают. Тоже мне, поганая свора избалованных жизнью мещан, которые никогда, ни за что, ни под каким видом не упустят шанса раздавить того, кому повезло меньше их, кто вовремя не обеспокоился тем, чтобы появиться на свет в богатом семействе. Засранцы изнеженные, да у вас с самого рождения и денег куры не клюют, и все дороги вам открыты, а туда же, осуждать меня вздумали. Да чтоб вы лопнули!

Едва уносят последнюю вещь, как к Хенри подходит человек в костюме, просит расписаться на бумаге, подтверждающей передачу жилища, и пройти с ним в контору Дома призрения. Хенри тянется взять Клару под локоть, но она отстраняется. Делает почти незаметное движение рукой, но он чувствует, что его отвергли. И сперва думает, что это понятная реакция, скоро, мол, пройдёт, но это продолжается и в квартире, выделенной им от города.

Клара точно чуть отодвигается всякий раз, когда он до неё дотрагивается, а во взгляде у неё появились мрачность, отчуждённость и укоризна, как будто это не она широко жила на деньги, которые он добывал. Не она радовалась свиным отбивным, возможности посидеть в кафе, новым блузкам и юбкам. Фу, как гадко, лицемерие никого не красит, думает он. Ещё не хватало, чтобы она его отвергала! Да у неё и права такого нет! То, что он сделал, он делал для неё, для них, и нечего теперь его отталкивать, думает он и вечером зажимает её и задирает юбку, ему плевать, хочет она или нет, он кладёт руку ей на лобок и, крепко держа её второй рукой, суёт руку в её нутро, хотя она и не мокрая. Валит жену на кровать и расстёгивает штаны. Не говорит ни слова, но дышит часто-часто. И чувствует, как нарастает в нём злость. Баба неблагодарная! Как будто ты тут ни при чём, ничем не пользовалась. Ага! А не ты ли всё время зудела, что денег мало? И ни разу, между прочим, не спросила, откуда я добыл приварок. Ни разу!

Он залезает на неё, поднимает член и заталкивает его в сухое отверстие, лишь краем сознания отмечая, что она отвернула лицо и лежит неподвижно.

Время тянется медленно, когда дела нет. Бессмысленные дни без цели, без работы, без денег. Хенри невмоготу сидеть дома, там Клара, она не устаёт его обвинять и постоянно пенять ему на ошибки, безо всякого повода, просто потому, что на глаза попался.

Каждый раз, когда она открывает рот, или смотрит на него, или уклоняется от близости, он вспоминает о своём фиаско, так что лучше уйти бродить в одиночку, подальше от Левангера и уничижительных взглядов встречных и поперечных. А как сладострастно перемывают ему сейчас косточки в трезвенническом кафе. Он живо представляет, как люди наклоняются к столу и понижают голос, прежде чем рассказать, чем кончил этот Хенри Оливер Риннан. А то строил из себя не пойми что.

Хенри так и видит усмешки, корёжащие их рты, видит мерзкие самоуверенные взгляды, которыми они обмениваются за столом, в гостиной или во дворе хутора. И ведь все как один заурядны до чёртиков! И связаны по рукам и ногам чужими мнениями. Погодите, Риннан вам ещё покажет! Никто ему не нужен. Правда – никто. Ни друзья, ни соседи, и семья тоже. Во всяком случае, если всё останется как сейчас. Часто, даже слишком часто он плакал тут в лесу. А сегодня слёзы не текут, застывают, как капли в той сказке, где они падают в пещере с потолка на землю и превращаются в камни. Я поднимусь снова, я пробьюсь, думает Хенри и стискивает зубы, дышит шумно и жёстко и идёт куда-то наугад, прочь из города. Я найду способ подняться, вы меня ещё узнаете, думает он, как раз проходя мимо двоих соседей: они прерывают беседу и исподтишка разглядывают его. Хенри чувствует, как вспыхивают у него щёки, видит злорадство соседей и их враждебность. Пошли в жопу, думает он, много чести, чтоб у меня душа болела из-за дерьма в ваших головёнках. Идиоты, с чего бы мне самому хотеть с вами разговаривать? Разве меня может задеть, что вы не приглашаете нас с Кларой в гости и не зовёте на воскресный кофе, если я всё равно не хочу сидеть там с вами? Нет, не может. Совершенно не задевает меня, что вы никуда нас не зовёте, потому что на ваши идиотские посиделки мне глубоко насрать. Меня нисколечко не прельщает возможность торчать в гостиной очередного приличного дома, где лучшие люди города пыжатся перещеголять друг дружку, хвастаясь новым сервизом, новым диваном или новым комодом, на который они якобы ненароком обращают внимание собравшихся, а потом прикрывают бахвальство напускной скромностью, заводя вечную шарманку: «да нам он в наследство достался» или «да мы его в рассрочку купили, ещё платить за него и платить». К чёрту их! Идите вы куда подальше, засранцы грёбаные, думает Риннан, меряя шагами улицы Левангера.

И как Искусство покраски волос.

В октябре сорок второго года Гершон и Якоб прячутся на чердаке в центре Осло, в двух шагах от штаб-квартиры гестапо. Тёмные, считай чёрные, волосы со всей очевидностью сообщают каждому, что их обладатели не принадлежат к арийской расе.

– Волосы вам надо покрасить, – говорит им фру Эриксен и выставляет на стол перед Гершоном и Якобом коричневую аптечную склянку. Когда-то, в другой жизни, до войны и разделения на сорта, она нянчила обоих братьев: её родители были соседями Комиссаров в Тронхейме, и те позвали её присматривать за мальчиками. Ей поручили готовить им еду и мыть их. Тереть намыленной мочалкой тощие тельца и утешать малышей, когда мыло щипет им глаза. Завернуть в полотенце, взять на колени и побаюкать: ну-ну, маленький, сейчас всё пройдёт. Теперь они уже взрослые. Якоб вертит склянку в руках и рассматривает этикетку. Перекись водорода.

– Что? Пе… кись вода… дода, – читает он, спотыкаясь, как с ним иногда бывает, и виновато улыбается Гершону.

Тот берёт склянку и поворачивает этикеткой к себе. Он уже слышал, что есть какое-то средство для осветления волос, до войны некоторые женщины так превращали себя в блондинок. А им с братом надо потрудиться над своими чёрными волосами, чтобы попробовать скрыть своё еврейство.

Фру Эриксен приносит таз с водой и два полотенца, их она кладёт им на плечи. Потом велит Гершону наклониться, льёт ему на голову из склянки и руками втирает жидкость в волосы. Массирует корни волос так основательно, что у него мурашки бегут от её прикосновений. Волосы мокрые-мокрые, даже по щекам течёт. Фру Эриксен пальцем приподнимает его голову за подбородок и внимательно всматривается ему в лицо. На секунду Гершону становится страшно: что, если она собирается поцеловать его, впиться губами в его губы, как он сам подростком не раз мечтал поступить с ней, но она прижимает указательный палец к горлышку склянки и сосредоточенно проводит мокрым пальцем сначала по одной его брови, а потом по другой.

– Ну вот, – говорит она, – теперь наклонись и постой так, чтобы перекись подействовала.

Гершон стоит, уставившись в деревянную столешницу. Слышит, как няня проделывает ту же операцию с Якобом, и снова вспоминает маму. Как она иногда собирала их двоих и отца в кухне, похожей на эту. И потом стригла их всех одного за другим, и чёрные кудри падали на пол и лежали на нём, как карандашные почеркушки.

Фру Эриксен приносит таз чистой воды, примеривается и выливает ему на голову. Холодная вода течёт за шиворот, в уши, но Гершон молчит, терпит. Ждёт, пока она промывает ему волосы, а потом вытирает голову. Когда он наконец распрямляется, то видит Якоба и прыскает от смеха, смеха, который он тут же душит, закрывая себе рот обеими руками, но факт налицо – волосы Якоба не побелели, а стали ярко-рыжими, цвета морковки. Совершенно ненатуральными, Гершон никогда не видел таких волос у живого человека. Фру Эриксен тоже борется со смехом, потому что никто не должен услышать, что братья скрываются на чердаке, но куда там, всё напрасно, теперь она и Якоба заразила своим смехом. Гершон стоит перед зеркалом, прислонённым к стене, и тоже смеётся над собой, а что ещё прикажете делать. Он изменился. Но стал не норвежцем с соломенными волосами, а сияющей морковкой, кем-то вроде потешного персонажа из детского спектакля.

– Теперь нас выдаёт вот это! – говорит он, хватается за волосы и тянет их вверх.

Они пытаются поправить дело водой, но поздно: осветлитель уже проник в каждую клеточку каждого волоса и уничтожил пигмент полностью. Что ж, остаётся только убраться куда подальше. Подальше от Осло, от немцев, от войны.

Они несколько недель ждут оказии на чердаке в Осло. Фру Эриксен уже не однажды приходила к ним наверх с сообщением, чтобы они готовились, что их когда-то заберут и переправят, но каждый раз в последний момент всё срывалось. Каждый раз кого-то арестовывали или выслеживали и забирали кого-то из сопротивленцев.

Фру Эриксен обещает ещё активнее искать способ, как им выбраться. Связаться с мамой слишком опасно. Даже подать ей знак, что они живы, тоже нельзя. Пока нельзя.

Только одно им доступно – думать о тех, кого они потеряли. Расстрел отца фоном присутствует в каждом их разговоре. Это похоже на постоянное однообразное гудение переменной интенсивности, иногда заглушающее всё остальное. Горе накатывает не как волна – ритмично и предсказуемо. Оно скорее напоминает тяжёлую и холодную, полную до краёв ёмкость, которую Гершон носит в груди, постоянно следя за тем, чтобы она не опрокинулась. Иногда слёзы подступают, когда он умывается и видит в зеркале свои рыжие волосы. И усмехается, но улыбка мгновенно деревенеет, потому что он уже видит совсем другое – как отец гребнем зачёсывает назад волосы или мимоходом гладит маму по спине. Он слышит даже его голос: папа напевает что-то либо разговаривает с мамой или приятелем из синагоги, в сердце Гершона происходит короткое замыкание, и слёзы льются рекой.

Октябрь превращается в ноябрь. Соседка из квартиры напротив работает в гестапо секретаршей. У неё часто бывают гости, её друзья-солдаты громко топают и горланят, поднимаясь по лестнице. А то вдруг этажом ниже грохот, кто-то колотит в дверь, ломится в квартиру, и Гершон с Якобом вжимаются у себя на чердаке в стену и ждут, когда загремят шаги на лестнице. Но солдаты пришли не по их душу, они всего лишь хотят указать хозяйке, что шторы затемнения задёрнуты неплотно и из-за них пробивается свет.

Вот уже и 15 ноября. Они всё ждут, в тишине, страхе и скуке. Вот 20-е, они ещё ждут.

Наконец 25 ноября, твоим сыновьям сообщают, чтобы они приготовились: завтра, 26-го утром, их заберёт такси.

Они собирают вещи. Благодарят хозяйку, что так долго укрывала их, и пораньше укладываются спать. Но Гершон лежит без сна ещё и далеко за полночь. Пока несколько сотен таксистов Осло готовятся выполнить поручение, собрать людей по списку и доставить их к корабельной пристани, Гершон вертится в кровати и пытается представить, как оно будет. Наконец-то это случится. Завтра рано утром они уедут.

Как мала жизнь, если с неё срезать всё до кости. Когда у тебя отбирают квартиру и мебель. Тарелки, ложки, ковры, картины забирают тоже, как и обувь, часы, украшения, и у тебя остаётся только тело и то, во что оно было одето.

Гершон сидит на маленькой кровати рядом с Якобом, они ждут такси. Рюкзак с едой, питьём и сменой одежды давно собран. Это всё, что осталось от трудов нескольких поколений и плодов неимоверного социального кульбита, который ты сумел совершить, прыгнув из крохотного еврейского местечка в России в Европу и сумев здесь обуржуазиться. Больше ничего нет.

Они ждут и ждут. Слышат, что подъехала машина и остановилась у дома. Солдаты?

Шаги по лестнице. Ключ поворачивается в замке, и дверь отворяется. Пришла фру Эриксен.

– Идёмте, – шепчет она.

Гершон встаёт, и Якоб тоже. Мысленно поблагодарив мансарду за приют, они выходят на лестницу. Гершон успевает посмотреть на ночное небо. Там наверху белеет Венера, которую столетиями называют Северной звездой.

Ступеньки скрипят, одна за одной, до самого низа. Фру Эриксен выходит первой, проверяет, что солдат нет, и зовёт их.

– Я сказала ему, куда вас везти, садитесь, и всё, – говорит она и целует обоих на прощание.

Пригнувшись, Гершон идёт к такси, проскальзывает на заднее сиденье и видит в зеркале лицо шофёра. Якоб садится рядом и поправляет шапку, надетую, чтобы скрывать его морковного цвета волосы.

– На вокзал, – говорит Гершон.

Шофёр кивает и поворачивает ключ в зажигании. Метрах в двадцати идёт немецкий солдат, он оборачивается на звук, но продолжает свой путь. И они едут, до восхода ещё далеко, улицы пусты и темны. Только птицы кое-где расклёвывают мусор, который вытянули из помойки. Дорога вдоль моря, справа у них вода и большие корабли, стоящие у причалов. Доезжают до вокзала. Шофёр говорит, что дама уже заплатила. Они выходят на перрон. Стараются держаться полумрака, идут, опустив голову. Перрон слишком ярко освещён, на каждом столбе по фонарю. Пока они на перроне одни, но до поезда ещё пятнадцать минут, а оранжевые пряди из-под шапок всё равно торчат. Внезапно Якоб подходит к ближайшему фонарю, торопливо оглядывается, протягивает руку в перчатке и чуть крутит лампочку. Она гаснет.

Становится темнее, Якоб озорно подмигивает Гершону, тот хлопает брата по плечу. Они ждут. Отслеживают каждое шевеление на остальных платформах, прислушиваются к каждому шороху. Наконец поезд приходит. Они садятся, в вагоне кроме них никого. Едут. Выезжают из Осло. Сходят в Стрёммене и, согласно инструкции, пересаживаются на автобус. Забиваются назад, сидят, сжавшись, лишь бы не мозолить никому глаза. Только шапки и торчат над сиденьями.

Ту самую ночь, когда по всему Осло мотаются челночными рейсами такси, забирают еврейские семьи из их квартир и свозят всех к «Донау», братья Комиссар проводят в пути, отворачиваясь от окна при виде каждого автобуса. В конце концов они добираются до назначенного места и выходят из автобуса где-то посреди леса. Стоят среди елей и ждут. Ждут, и ждут, и ждут.

Когда вдали слышится звук мотора, оба пугаются.

«Может быть, лучше спрятаться? На всякий случай?» – успевает подумать Гершон и видит, что и Якоб думает о том же, но прятаться уже поздно, да и как определишь, едут ли на грузовике солдаты их арестовывать или перевозчики их подбирать? Перевозчики искать не будут, просто проедут мимо, не увидев их на месте. А они останутся, считай, зимой куковать посреди леса, вооружённые лишь бутербродами и термосом с чаем.

Тут круглые жёлтые огни накреняются на повороте, освещают деревья и ослепляют Гершона. Грузовик прижимается к обочине, останавливается и заглушает мотор. Гершон убирает руку от глаз и видит смеющееся лицо, мужчина спрашивает, не зовут ли их Гершон и Якоб? Успокоение и смех. Они грузятся и едут.

За окошком мелькают деревья, рыжие стволы сосен покрыты мелкими чешуйками отслоившейся коры.

Братья переглядываются и улыбаются, но ликовать пока не решаются, ещё рано.

Шофёр сворачивает на узкую дорогу, усыпанную соломенной трухой. Огороженное пастбище, жухлое и пустынное. Гершону немного видно в зеркало лицо шофёра. Молодой парень примерно одного с ним возраста. Что заставляет человека так рисковать ради незнакомых людей? Что движет всеми, кто подвергает опасности собственную жизнь, организуя переправку через границу в машинах, пешком и на лодках таких, как они, беженцев?

Они подъезжают к хутору: белый хозяйский дом, красный амбар. Синий трактор. Ржавые вилы воткнуты в землю на обочине дороги, одно остриё загнуто и похоже на кривой палец. Повсюду валяется старый поломанный сельхозинвентарь, некоторые обломки проржавели и уже врастают в землю.

Кряжистый бородатый мужик в замызганной клетчатой рубашке, стоящий посреди двора, машет водителю рукой в сторону амбара. Там их ждёт следующий транспорт. Грузовик с открытым верхом припаркован рядом с огромной кучей сена. Неподалёку – четыре человека. Все евреи, трое мужчин и женщина, всем лет двадцать с небольшим. Один из них пианист, как выясняется. Его зовут Роберт Левин.

– А где мы спрячемся? – спрашивает Якоб.

– Вон там, – отвечает бородач и с усмешкой показывает на кузов грузовика.

– Под сеном? – уточняет Гершон, и крестьянин кивает.

– Давайте поешьте и по нужде сходите, а то потом до Швеции терпеть, – говорит мужик.

Час спустя Гершон, Якоб и Роберт залезают в грузовик и ложатся рядком. Гершон складывает руки на груди, как фараон, чтобы иметь возможность почесать лицо или убрать из носа или рта щекотную травинку. Потом на них просыпается сенной дождь. Сухая трава, то жёсткая и сухая, то подпревшая, мокрая и склизкая, уже начавшая подгнивать.

Гершон закрывает глаза и задерживает дыхание. Чувствует, как сено колет ему щёки, губы, пальцы, полоску между брюками и рубашкой. Сенно-соломенные похороны, когда лежишь не в гробу, который зароют в сырую землю, а в кузове грузовика, следующего к паромной переправе и далее через границу. Лежишь – и надеешься, надеешься изо всех сил, что пронесёт, что немцы не остановят их грузовик. В Швецию он должен переплыть на пароме, но и само судно, и причал на норвежской стороне контролируются немцами.

Сено колет лицо, шею и руки, пока его тело перемещается по дороге, которую Гершон не видит, зато ощущает все ямы и бугры, как удары по голове и плечам. Звук он слышит лишь один – рёв дизельного мотора где-то внизу, под ними. На подъёмах или спусках вес давящего сена то немного увеличивается, то уменьшается. А на поворотах центробежная сила смещает тело вбок.

Гершон держит глаза закрытыми, и всю дорогу ему мерещатся немцы. Сцены варьируются, но немцы есть во всех: двое или трое бравых солдат скидывают сено и заставляют его подняться, и вот он уже стоит в кузове грузовика на свету и на виду, с соломой, прилипшей к брюкам и куртке и запутавшейся в волосах, стоит, как огородное пугало. Гершон представляет девушку, с которой начал было встречаться в Осло. Тоже еврейку. Где она сейчас? Он пытается отогнать страшное видение, думая о чём-то другом, например о фирме, которую он хотел открыть, но уловка помогает лишь ненадолго. Камешек под колёсами, торможение перед перекрёстком, гудок поезда вдали – любая такая мелочь настойчиво возвращает в кошмар, в котором нацисты велят ему спрыгнуть с грузовика; видение возвращается снова и снова. Иногда они убивают его прямо на месте: вытаскивают из кузова, пристреливают из револьвера и скидывают в кювет. Но в других случаях его сажают в машину и везут в тюрьму или на допрос. Тут картинки начинают расплываться, теряют связность, поскольку ему не хватает материала, чтобы склеить их воедино. Он что-то слышал о перемещении евреев, но не знает, как выглядят места, куда их перемещают, а фантазия не идёт дальше примитивных набросков: сараи, колючая проволока, солдаты и грязь.

Сколько они уже едут? Четверть часа? Час? Гершону надо помочиться, но придётся терпеть. Проходит ещё вечность, и грузовик тормозит. Они доехали до парома? Пульс стучит в ушах, дёргается в животе, сливается в слаженный ритм, бесперебойно производимый жизнью из поколения в поколение. Ровное биение, толчками передающееся от матери ребёнку, оно не прерывается веками и тысячелетиями с тех самых пор, когда забилось первое в мире сердце. Стучащее пульсирование жизни.

Гершон слышит, что мотор поёт свою песню всё тише и наконец замолкает совсем, машина останавливается. Кто-то что-то кричит, но это не шофёр, и язык не шведский… или всё же он? Или немецкий? Да, немецкий.

Снова хлопает дверца. Солома колет щёку, веки, а одна соломинка щекочет нос. Рядом с машиной идёт разговор. Сначала солдаты спрашивают шофёра, куда он едет. Потом требуют:

– Steuern die Last. Kontrollere lasten.

Гершон слышит, что кто-то роется в сене, инстинктивно зажмуривается и думает, что вот всё и кончено, сейчас они доберутся до него. Потом что-то говорят по-немецки, но слов он не разбирает. Неужели они нашли Якоба?

Он вслушивается, но – тихо. Солдаты замолкли. Только чавкает глина. А потом вдруг что-то со свистом втыкается в сено. Вилы? Ружейный штык? Слышится жжух, это из сена выдернули то, чем в него тыкали.

«Что за бред, везти сено через границу, зачем оно там нужно?» – думает Гершон, когда металл снова прорывает сено, чего ж он раньше не спросил? Это же какая-то невообразимо дурацкая придумка. С какого перепугу кто-то повезёт сено через границу? Неужто кто-то поверит, будто в Швеции нет травы, которую любой хуторянин может сам накосить?

Жжух. Голоса, на немецком. Слабое шевеление сена вокруг него.

Он сжимается, пытаясь стать невидимым. Почти не дышит, зажмурил глаза. Его могут зацепить в любую секунду. Сможет он не шелохнуться, если вилы проткнут бедро? Грудь? Щёку?

Жжух.

Жжух.

Жжух.

Жжух.

Что-то жёсткое проходит прямо над коленом, трава вокруг коленной чашечки жмётся к ней. Потом железо со звяканьем стукает о пол грузовика, рядом с его ухом. Третий удар приходится в руку, около локтя. Он не такой силы, чтобы прорвать кожу, но достаточно болезненный. Чувствует ли это солдат? Что его движение застопорилось, потому что железо упёрлось во что-то неподатливое? Проходит секунда, металл тяжело проворачивается пару раз, подцепляя кожу. Потом предмет выдёргивают из сена, и Гершон слышит, как кричат: всё чисто, пусть заезжают на паром.

Спиной Гершон чувствует, что мотор завёлся. Они едут. Ему хочется орать от радости, плакать от облегчения, но ни того, ни другого он не делает. Просто лежит с закрытыми глазами, ему очень надо по малой нужде, и саднит разорванная металлом кожа на руке.

Паром покачивается на воде, гудение корабельного двигателя отдаётся в теле. Звук становится громче, как если бы включили задний ход, потом они легонько стукаются одним боком, наверно, швартуясь. Всё тянется страшно медленно. Голоса и крики. Открывается металлическое заграждение, они едут, сердце бьётся у Гершона в горле. Разве они ещё не приехали? Что происходит, думает он, отмечая малейшее движение грузовика. Внезапно он наезжает на кочку, и Гершон валится в сторону. Потом машина тормозит и останавливается. Выключается мотор. Гершон лежит, не дыша, боясь, что сейчас снова будет проверка. Потом он слышит, что можно выходить. Гершон садится, сметает с лица солому и вздрагивает при виде пистолета в руке шофёра. Он собирается их ограбить? Или он и есть тот самый двойной агент, о котором давно ходят слухи?

– Вылезайте! – кричит, повернувшись к нему, шофёр.

Только теперь Гершон встаёт в полный рост, оглядывается и убеждается, что да, они здесь одни. Нет ни других грузовиков, ни немцев, уже поджидающих их, чтобы депортировать в концлагерь или просто разделаться с ними тут же, в лесу.

Они стоят на лесной дороге, кругом ёлки и сосны. Якоб выглядит смешно и нелепо с шапкой в руке и морковной головой, полной сена. Гершон не может сдержать смех, и пианист тоже хохочет.

Гершон вылезает из грузовика, отряхивает брюки, ноги точно уснули от долгого лежания.

– Идите в ту сторону, – говорит шофёр. – Метров через двести будут перекрёсток и указатель, это уже Швеция.

Пианист и трое других жмут шофёру руку. Гершон и Якоб благодарят: спасибо, спасибо, спасибо. И они уходят. Гершону хочется побежать, но он сдерживается и шагает чинно. Оглянувшись через несколько метров, видит, что шофёр снова сел в кабину. Дорога заворачивает, и они выходят на проплешину, деревья здесь вырублены. На развороченной земляной ране стоит указатель «Государственная граница Швеции».

Якоб переставляет ногу через невидимую границу и хитро улыбается. Гершон тоже переходит границу, смотрит, точно ли он на другой стороне, чтобы уж никаких сомнений. А потом брат кидается ему на шею, и Гершона внезапно отпускает, и он начинает смеяться. Смеётся себе и смеётся, а щёки у него всё мокрее и мокрее от слёз. Им удалось. Они в безопасности!

И как Ивар Гранде, первый заместитель Риннана с мая сорок второго года, когда он присоединился к банде. Рослый, атлетического сложения. Он развёлся, влюбившись в Китти Лоранге, впоследствии Гранде: она взяла его фамилию, когда они позже официально сочетались браком. Ивар легко вызывал в людях доверие, о нём пишут как о крайне эффективном внедрённом агенте. Высокий, обаятельный, уверенный в себе.

Он был из тех, кого провожают взглядами и к кому автоматически прислушиваются. Риннан тоже заметил, что в банде народу важно мнение Гранде по любому вопросу, хотя командир здесь он, Риннан. Проблема стояла, пока не решилась. Пока Риннан не сумел перевести Ивара Гранде в Олесунн. И почти сразу его застрелили. Китти Гранде, овдовев, тут же ушла из банды.

И как Интервью. В 1946 году один из трёх экспертов-врачей, участвовавших в процессе над Риннаном, сказал в интервью NTB, норвежскому телеграфному агентству, следующее:

Нет никаких сомнений в том, что Риннан имел необычайно сильную власть над своим окружением. У меня было с ним несколько бесед, и я не стыжусь признаться, что я на себе почувствовал, как он умеет внушить что-то. Как собеседник он производит сильное впечатление, интеллект у него выше среднего. То, что при таких данных он превратился в злодея и преступника, объясняется его серьёзными отклонениями в эмоциональной сфере. Но я не думаю, что в его власти над людьми есть нечто патологическое.

И как Июнь и остальные летние месяцы, которые ты проводишь в Северной Норвегии, работая переводчиком для пленных русских. Ты объясняешь им, как делают заграждения от снега, какой высоты они должны быть. Участвуешь в переговорах о длине рабочего дня и о пропитании. Живёшь и работаешь под никогда не темнеющим небом и полуночным солнцем, освещающим худосочные ландшафты – каменистые поля да осыпи. Русские строят заграждения, а в глазах у русских страх, и он отражается в твоих глазах вопросом, что сделают с тобой немцы, когда потребность в тебе отпадёт. Ты отгоняешь зудящих над ухом комаров, ешь водянистый суп и каждый вечер думаешь о том, что с твоей семьёй. Наступает осень, начинается октябрь, и вдруг тебя отправляют обратно, в Фалстад. Ходят слухи о чрезвычайном положении, об операции против Сопротивления, и ты смотришь на пейзажи норвежского Севера из окон разных машин и поездов. Равнины, покрытые травой и вереском, распластанные карликовые берёзы… но вот уже появляются ели, поначалу хилые и одиночные, они возникают всё чаще, сливаясь в ельники, которые, по мере приближения к Тронхейму и лагерю, становятся всё гуще и гуще.

Й

Й как Йоссинговцы, обиходное название участников Сопротивления в противовес квислинговцам. Оно связано с фиаско немцев в Йоссинг-фьорде в феврале сорокового года, когда на немецкий военный корабль высадилась абордажная команда и освободила триста британских военнопленных; возможно, именно этот инцидент подтолкнул немцев к оккупации Норвегии в мае того же года.

Нацисты запустили в оборот слово «йоссинговец» как ругательство, как клеймо, но участники Сопротивления подхватили его и превратили в похвалу, в знак почёта. В итоге многие нелегальные газеты стали называться «Йоссинговец».

K

К как Кислев, месяц, когда празднуется Ханука. В последних числах 1950 года Эллен Комиссар идёт праздновать Хануку к Марии, в её новую квартиру. Гершон и Яннике, рука в руке, легко шагают по лестнице впереди неё, но Эллен на восьмом месяце, ей вот-вот рожать. Она погрузнела, при каждом шаге бедро касается живота, она чувствует, что опять сползли нейлоновые чулки, доставшиеся ей из «Париж-Вены», Эллен засовывает руки под пальто, сквозь платье нащупывает резинку и тянет её наверх.

Она идёт, вцепившись в перила. Но вдруг прилив, Эллен бросает в жар, по спине течёт пот.

Она останавливается и распахивает пальто, чтобы пустить холодный воздух к телу; не хватало только явиться в гости потной и распаренной, думает она и от страха и смущения потеет сильнее – она не чувствует себя дома в собственном теле. Ощущает себя женщиной не красивой, а страшно раздувшейся, с руками и ногами до того отёкшими, что они похожи на брёвна. Что в этом может быть красивого, думает она, преодолевая последний пролёт. Гершон уже ждёт её на площадке, он поднял дочку и посадил себе на бедро.

– Всё в порядке, Эллен? – обращается он к жене, и Эллен кивает, подняв на него глаза. Как же он хорош в этом шарфе! А скоро ведь опять начнётся: она будет валяться в постели, затуманенная постоянным кормлением грудью и недосыпом, со следами детской отрыжки на сорочке, уродливая развалина, а он тем временем будет общаться с прекрасными дамами из тронхеймского бомонда, теми, кто может позволить себе импортную одежду или шляпку на заказ по собственному эскизу. Конечно, я ему надоем, думает она и вспоминает собственного отца, который недавно сошёлся с секретаршей, бросил мать, и та уже не одну неделю приходит в себя в психиатрической клинике под Осло. По-хорошему, мне надо быть сейчас рядом с ней, думает Эллен, хотя бы навестить её, но куда тут поедешь, когда вот-вот рожать. Ещё секунда, и она сдаст оборону, сядет на ступеньку и разрыдается, но нет, так нельзя, она обязана через силу улыбнуться Гершону. Сказать, что всё хорошо. Я должна быть сильной, должна помнить, что мне повезло, повезло, повезло, твердит она про себя и улыбается Яннике, та смотрит на неё сверху сквозь перила. Очаровательная малышка с сияющими глазами и чёрными вьющимися волосами. Эллен доходит до двери. Гершон кладёт руку ей на спину – наверняка из лучших побуждений, но у меня же вся спина мокрая, думает Эллен и стряхивает его руку. И сразу робко улыбается и хочет взять его под локоть, объяснить, что она не имела в виду ничего плохого, когда так резко отстранилась от него, но он уже закрылся в себе. Взял Яннике на руки, а Эллен будто и вовсе не существует.

Они звонят, дверь им открывает сама Мария. Она перевозбуждена и оттого выкрутила регулятор обаятельности далеко за максимальную отметку. Слишком широко улыбается, слишком громко говорит, внезапно даже принимается смеяться, и так всё время, пока они снимают верхнюю одежду; наконец она провожает их к столу, они пришли последними. Эллен садится сама, сажает рядом Яннике и начинает есть. Она надеется, что застольная беседа её отвлечет. Главное, не думать на таких семейных сборищах о сестре, которой ей ужасно не хватает. Она и так вспоминает Грету много раз на дню. С Гретой они близняшки, та поняла бы её сразу. С одного взгляда увидела бы, что Эллен несчастна, но, что самое важное, не стала бы осуждать её за сомнения, за предательские мысли и за то, что она не в состоянии всё время быть благодарной, что уцелела в войну, а теперь живёт в хорошем доме.

Эллен тянется за бокалом, ловит на себе неодобрительный взгляд Гершона, но один-то глоточек вина можно. Потом кладёт себе картошку с блюда, Мария ещё раз спрашивает, как она поживает, и Эллен надевает самую любезную улыбку.

– Спасибо, я поживаю отлично. Вы же знаете, как мне повезло! – говорит она, улыбаясь Гершону, и секунду сама в это верит.

К как Коммивояжёр, новая работа, благодаря ей Риннан восстаёт из экономических руин и выбирается из Дома призрения бедняков. Некий Эрнст Пароф нанимает его в свою транспортную компанию, чтобы Риннан объезжал на машине с товарами все окрестности Левангера, каждый хутор, каждый дом. Работа позволяет Риннану снова планировать нормальную жизнь, но теперь обычной жизни ему недостаточно. Он хочет чего-то другого, большего, и хотя он по-прежнему ходит в кафе трезвенников, однако не для того, чтобы посидеть с другими, травя байки, нет, такая ерунда его уже не интересует. Теперь перед походом в кафе он читает газеты и журналы, а потом невзначай задаёт вопросы другим посетителям, чтобы указать им их место.

– Как называется столица Боливии, знаешь? Ага, не знаешь.

Или:

– А кто в курсе, что значит слово дискрепанс? Никто? Так я и подозревал.

И тут главная радость – заставить их почувствовать смущение и неуверенность. Смотреть, как они бекают-мекают, отводят глаза, как показывают свою слабость, когда пытаются дать ответ. Налюбовавшись на их никчёмность, он уходит. Очередные доказательства, что он всех умнее, получены, а большего ему не надо.

Иной раз он даже думает, что можно бы и просто посидеть с ними в кафе, как раньше, но только зачем?

Риннан ездит от хутора к хутору, продаёт товары. Вступает в разговоры, узнаёт имена хуторян, это пригодится потом, чтобы торговля шла бойчее. Но он узнаёт и многое другое. Например, политические взгляды людей. Тайная информация, о бесценности которой он пока не осведомлён.

Начинается Зимняя война, финские солдаты сражаются в снегах с русскими коммунистами, прячутся за валунами и большими деревьями, одетые в снежно-белые халаты. Он закрывает вечером глаза и живо представляет картинку: безмолвный русский зимний пейзаж. На свежем снегу только заячьи следы, под ёлками темнеет древесная труха – то ветер содрал кору или же постарались маленькие лапки белки, взбиравшейся наверх. Полная, полная тишина. А потом из снега встаёт он, всеми не видимый, и стреляет.

Многие хотели бы поехать на эту войну. В Левангере открылся вербовочный пункт. Хенри отстаивает очередь и сообщает, что очень хотел бы разгромить коммунистическую угрозу, идущую с Востока, и что он ни капли не боится, потому что он и правда не боится. Наоборот, его тянет на войну.

Всех добровольцев взвешивают и измеряют рост, даже Хенри, сколько он ни доказывает, что в этом нет нужды, исключения для него не делают, и, конечно же, он попадает к женщине. Милой молоденькой девушке с чёлкой и в белом халате, с тонкими руками и сияющими глазами.

Она просит его разуться, подойти к стене и прижаться спиной к ростомеру. Хенри слышит неприятный звук, когда мерную планку спускают вниз с отметки, оставшейся от предыдущего новобранца, наверняка сантиметров на двадцать выше Хенри; наконец белая деревяшка ложится ему на голову, на волосы, нарочно зачёсанные наверх, но эта сестра, разумеется, должна примять их, чтобы планка плотнее прижалась к черепу. Хенри стоит, сжав зубы. Сестра как ни в чём не бывало записывает результаты, проговаривая их себе под нос: «Метр шестьдесят… угу», но он видит, что ей смешно, а её попытки скрыть это унизительны для него вдвойне. Она будто заранее уверена, что если просто сказать вслух метр шестьдесят, то он такого удара не переживёт. Можно подумать, ему не напоминают о его смехотворном росте каждый день и каждый час.

Хенри уходит домой ждать решения. И начинаются вязкие, бесконечные дни, Хенри ничего не делает, только ждёт, когда получит повестку, а с ней и возможность свалить и отсюда, и вообще от всего. Возможность уехать из Левангера, с его заурядностью и мещанскими замашками, на поле битвы, где идёт настоящая борьба и рождаются истинные герои. Он знает и других, записавшихся на войну, но их немного, и Хенри отмечает, с каким уважением встречают в кафе его сообщение, что он идёт добровольцем и что вопрос только в том, когда его отправят.

Проходит неделя.

Две.

Наконец по почте приходит ответ. Пока Риннан пальцами разрывает конверт, он словно отрывает пласты скуки, бессилия и приоткрывает щель в другой мир, в другую жизнь. Отказ. К службе не годен.

Риннану приходится перечитать письмо несколько раз, чтобы удостовериться, что в нём действительно написано то, что написано. Без объяснений. Етить колотить. Может быть, всё же из-за роста?

Но разве Зимняя война – это конкурс долговязых? Неужели надо быть в два метра ростом, чтобы нажать на курок? Или под два метра, чтобы водить машину? Врываться в дом? Стрелять в неприятеля?

Да нет, конечно. Ярость, ярость кипит в нём.

И всё равно он оказывается не готов к унижению, что настигает его на улице спустя несколько дней, когда по дороге домой он проходит мимо компании парней, которые гуляют с девушками, мечтая произвести на них впечатление. И один из них шепчет в спину Риннану, но достаточно громко, чтобы тот услышал:

– Говорят, Риннана не возьмут на войну, пока не построят маленьких танков.

Вот же гады.

Паразиты долбаные!

Вот бы бошки открутить всем этим говнососам!

Размазать по их мордам эти ухмылочки, все, все они гады, и те, что на улице, и те, что во всяких там конторах и министерствах. Врезать бы этим удачливым красавчикам, которые НИЧЕГОШЕНЬКИ не сделали, а всего только родились с нормальным телом.

Вы у меня поплатитесь, думает Хенри, идя дальше с опущенными глазами. Наступит день, когда я перерасту этот сраный город, стану большим человеком, получу высокий пост, вот тогда вы у меня попляшете. И может быть, я позволю вам на коленях вымаливать у меня разрешение просто задать мне вопрос.

ВОТ ПОГОДИТЕ! – кричит всё у него в груди. – ВОТ ПОГОДИТЕ!

K как Кипа, или ермолка.

Впервые я услышал, как эти слова произносят вслух, в бассейне города Барум одним зимним днём в конце прошлого века. Я, согласно сезону синевато-бледный, был облачён в купальные шорты, хотя в ту пору я вообще коротких штанов не носил, поскольку считал, что мои ноги, из-за которых я постоянно комплексовал, смотрятся в них ещё более тощими, чем они есть на самом деле. Тем не менее я стоял посреди зимы в шортах в бассейне, поскольку записался на курс спасения на воде, прохождение которого давало мне летом работу в развлекательном клубе для детей в Калвёй, рядом с Осло. Подойдя к бассейну, я сразу приметил девушку, сидевшую у бортика, она была тут единственным одетым человеком. Мне хватило одного взгляда понять, что между нами возник импульс, хотя она нисколько не походила на ту, которую я, что называется, искал. Юная, коротко стриженная, с ясными карими глазами, в чёрных брюках и тёмно-синем батнике. Мы только посмотрели друг на друга, может, чуть дольше принятого зацепившись взглядами, и она вернулась к разговору с подругой, стала рассказывать, что всё у неё хорошо, вот обзавелась молодым человеком, и я помню, что сразу ощутил острое разочарование. Я подумал, что вечно со мной так, значит, нечего в её сторону и мечтать. И тут же принялся болтать с приятелем, о чём, не помню, видимо, обсуждалась какая-то сцена из фильма или книги, короче, стою я рядом с бассейном и силюсь вспомнить, как называется та шапочка на голове у евреев, слово вертится в уме, но мне не даётся. И в этот момент девушка переключает внимание на меня и говорит: «Кипа, или ермолка».

Оказалось, она отвечает за весь этот летний лагерь, хотя вообще-то собирается провести в Норвегии только лето, а потом вернуться доучиваться в Испанию. У неё была необычная фамилия, Комиссар, и не успело ещё лето кончиться, как она разорвала прежние отношения, мы стали парой, и она решила остаться в Норвегии. Я переехал к ней. Мы путешествовали, учились, поженились. У нас родился ребёнок, и ещё один, и вот уже двадцать лет мы вплетаемся друг в друга, всё прочнее и прочнее.

К как Карта Европы, по которой расползается война, разевая пасть и зарясь на всё большие куски, как если бы кто-то держал под картой зажжённую спичку, прямо под Германией, и от жара пламени карта сначала потемнела бы и на ней пропали все дороги, а потом внезапно полыхнула, зияя расширяющейся дырой, поглощающей город за городом, страну за страной.

К как Крик на улице под окном спальни, с которого для Риннана начинается война. Он открывает глаза, садится. Видит, что Клара стоит у окна голая, наполовину завернувшись в занавеску, и тоже кидается к окну и выглядывает наружу. Он проснулся, как у него часто бывает, с полной эрекцией, причиндал торчит наискось вверх. Риннан наконец разбирает, что именно кричат. Нападение на Норвегию. Война пришла к ним.

Наконец-то, думает Хенри, натягивая подвернувшуюся под руку одежду. Наконец-то! Он выскакивает из дому, даже не позавтракав. Уж в этот-то раз они не будут вякать, что он не вышел ростом. Теперь они возьмут его как миленькие, а если начнут задавать вопросы, то он расскажет про свой огромный шофёрский стаж. Кто ещё во всём городе умеет ездить так же быстро и безопасно? Кто ещё в этой части Норвегии знает наперечёт каждый ухаб и каждый поворот так же, как знает их Хенри Оливер Риннан, сперва разъезжавший с приятелями по всем окрестностям в поисках танцулек, а теперь изъездивший вдоль и поперёк весь Северный Трёнделаг с товарами на продажу?

Никто!

Никто, никто, никто, вот правильный ответ, один только Риннан, и они – все! – ответ знают, и в этот раз им без Риннана не обойтись.

Хенри получает форму. Их просят по возможности брать старые комплекты, но хрена лысого он на это согласится. Особенно когда новенькая форма громоздится тут ящиками. Хенри находит свой размер – никаких проблем с этим нет, его размера есть даже несколько комплектов, – начинает переодеваться и сразу чувствует, как меняется, потому что военная форма как раз и создаёт настоящего мужчину. Хенри надевает брюки, застёгивает позолоченные пуговицы кителя, зашнуровывает ботинки и с первого взгляда на своё новое отражение в зеркале знает, что сможет сделать что угодно, решиться на всё, что только от него потребуется.

Его назначают в норвежское подразделение в Санднесмуен, в секретную группу, которая прячется на хуторе. Он ведёт грузовик на аэродром, сперва вместе со всеми заталкивает в кузов оружие, ящик за ящиком, а потом садится за руль, жёсткий пластик, шофёрские перчатки вцепляются в руки, и он чувствует опасность, исходящую от ящиков со взрывчаткой в кузове. Которая только и ждёт, чтобы ей дали развернуться: подожгли и помогли добраться до немецких солдат и убить их.

Как же ему нравится такая жизнь! Спать, как равному, рядом с другими. Рассказывать солдатам истории, слушать радио, обсуждать последние новости с фронта.

Так проходит неделя. Потом вторая.

Затем они получают известие, что Норвегия капитулировала. Что трусы-южане сложили оружие, теперь всё кончено, их просят сдаться.

Они получают ПРИКАЗ так сделать. Хенри пытается убедить остальных продолжать борьбу, говорит, что они могут создать партизанский отряд, но поздно, внезапно повсюду немецкие солдаты в мышиного цвета шинелях и с пламенным взглядом голубых глаз.

Капитуляция обескуражила всех его друзей. Они деморализованы, сломлены, пали духом и ни к чему не годны. Подразделение в одночасье расформировывают, всех солдат доставляют в лагерь для военнопленных, устроенный немцами в Сносе.

Хенри стоит у холодной металлической решётки, уперевшись в неё лбом и руками, и ждёт. Ждёт в грязи и скуке. В огромной общей спальне. На протяжении нескончаемых, тягучих и пустопорожних дней и ночей. Но через какое-то время его фантазия просыпается и начинает работать.

Меняет происходящее.

Он представляет, как они с товарищем обезвреживают охранника ударом камня по голове. Проползают под решёткой, добираются в потёмках, прячась за деревьями, до стоянки немецких грузовиков, которые перевозят партию оружия. То что надо! Никем не замеченные, залезают в кузов и берут по автомату. Сидят тихо, прижав подбородок к коленям. Грузовик едет в Тронхейм. Как только он первый раз останавливается, они выпрыгивают. Но шофёр замечает их в боковое зеркало и кидается в погоню, в руке у него револьвер. Тогда Хенри поднимает автомат, даёт очередь, немец падает, а Хенри бежит, петляя между деревьями.

– Эй! Аллё!

Хенри резко вырывают из его сна наяву. Видение побега развеивается, он снова стоит в лагере, увязая в глине.

– Отойди от решётки! – кричит солдат по-немецки, и Хенри плетётся к толпе пленных. Додумывать историю о побеге во всей красе, в мельчайших деталях.

Две недели страха и неизвестности. Две недели скуки и ожидания. Но наконец им приказывают собрать рюкзаки и выйти строиться на плац. Там уже ждут вместительные грузовики, они выкрашены в зелёный цвет и затянуты брезентом. Хенри грузится вместе со всеми, их отвозят в город.

На этом война могла бы для Хенри закончиться. Он снова выходит на работу, продолжает жить как прежде, и если Клара не шибко рада его возвращению, то хозяин его транспортной компании искренне благодарен, что он вернулся, он же, считай, спасает его, а то кто бы ещё ему помогал? Остаток весны Хенри развозит товары по городам и хуторам. Многие семьи он знает по прежним временам, но теперь все разговоры касаются войны, и Хенри быстро узнаёт, кто симпатизирует немцам, а кто нет, а потом едет дальше, к следующим разговорам, следующей сделке… деньги и похвалы текут рекой. Шеф настолько доволен, что приглашает Хенри на званый обед вместе с немецкими офицерами. Это самый настоящий приём – важные люди и офицеры. И он, Хенри, приглашён! За один стол с офицерами!

Хенри намывается и укладывает волосы, примеряет одну рубашку за другой и всё никак не выберет. Клара не может взять в толк, чего он так суетится, но Хенри её игнорирует. Гасит в себе ярость, когда она спрашивает, чего он так раздёргался из-за дурацкого обеда. Заткнись, говорит он, ни слова. НИ СЛОВА!

Хенри застёгивает последнюю пуговицу на рубашке, колдует над манжетами, чтобы они чуть виднелись из-под рукавов сшитого дедушкой пиджака, и ногой открывает дверь. Слышит, что на кухне заплакала новорождённая дочь – вопль бессловесного ещё существа, разочарованного отказом дать ей, что она хотела. Ну, Клара с этим разберётся, ему не до того, он идёт на обед. И он уходит. Хенри читает уважение во взглядах прохожих, а те, кто не обращает на меня внимания, те просто не в курсе, куда я иду, думает Хенри.

Радость и гордость, которые переполняли его, когда он звонил в звонок, разбиваются о нежелание немецких офицеров с ним общаться, они вообще его не замечают, едва снисходят до того, чтобы поздороваться, и продолжают свою немецкую беседу, которую Хенри почти не понимает. Нимало о том не заботясь, они знай себе веселятся, блистают униформой, смеются и хохочут, а Хенри сидит тихо и чувствует себя не в своей тарелке.

Но вот третий гость из вежливости проявляет к Хенри некоторый интерес. Герхард Штюбс. К счастью, норвежский он знает и светски спрашивает Хенри, кем тот работает. Хенри напряжённо улыбается и рассказывает о своей работе коммивояжёра. Что он на грузовике развозит товары по домам во всей округе, причём уже давно.

– Вы, наверное, довольно хорошо знаете местное население? – спрашивает собеседник с внезапно проснувшимся интересом. Теперь он настолько увлечён разговором с Хенри, что даже не реагирует, когда к нему обращается кто-то из немцев.

– Так а как же мне их не знать? – отвечает Хенри. – Само собой. Я знаю каждый хутор и все сёла и посёлки. Думаю, во всём Трёнделаге никто лучше меня его жителей не знает, – добавляет он, пригубливая вино из бокала. Штюбс на миг задумывается, глядя на тарелку, промакивает губы белой салфеткой, а потом поднимает глаза на Хенри.

– Тогда, быть может, вам известно и то, кто нам симпатизирует, а кто не очень?

– Ещё бы, – кивает Хенри. – Конечно же, известно. Я уж десять лет тут езжу, в самых богом забытых местах бываю. И все последние месяцы тоже езжу и отлично знаю, кто за оккупацию, а кто против. Больше скажу, я ещё знаю, кто и где закопал оружие, а кто прячет на чердаке радиоприёмник, если это интересно.

Теперь и два других офицера поворачиваются к ним, беззаботность с их лиц исчезает. Штюбс перегибается через стол, протягивает Хенри открытый портсигар и велит кому-то дать ему огня. Вдруг он, Хенри, оказывается в центре всего – и компании, и внимания, прямо как бывало в удачный день в кафе трезвенников, только сейчас всё лучше, весомее, важнее, потому что у него есть то, что им нужно.

Штюбс быстро бормочет что-то по-немецки, видимо, посвящает двоих других в курс их разговора, а потом снова смотрит на Хенри.

– Послушайте, Риннан, – говорит он, – мы ведём войну с расчётом выиграть её во имя наших детей, наших внуков и нашего общего будущего.

Хенри затягивается сигаретой. Примечает взгляды всех за столом, тишину в комнате, каждой клеточкой чувствует радость, но с деланым равнодушием выпускает дым и кивает, показывая, что слушает.

– И в этой войне нам очень важна информация. Особенно информация такого рода, которая вам доступна. Вы могли бы рассказать больше?

Герхард Штюбс хочет узнать о каждом хуторе и каждом посёлке, а Хенри в состоянии описать их так же подробно и чётко, как если бы его попросили описать комнату, в которой он вырос. Они едят, пьют, Хенри рассказывает о схронах с оружием и йоссинговцах. И у кого спрятано на чердаке радио, а кто переправляет людей через границу. Под конец вечера Герхард благодарит за беседу и говорит, что хотел бы не терять Хенри из виду, он для них важный источник.

И в его взгляде ни грана жалости. Ни следа насмешки или издёвки. Это признание, оно пьянит Хенри, заставляет его улыбаться.

Несколько дней спустя к ним домой является посыльный. Хенри слышит стук в дверь, потом входит Клара с конвертом в руке. Небольшой конверт кремового цвета, на котором изящным почерком выведено чёрными чернилами: «Хенри Оливер Риннан».

Риннан встаёт, сразу поняв, от кого письмо, и читает его с бьющимся сердцем. Рейхскомиссар Герхард Штюбс ещё раз благодарит за приятный вечер и просит Хенри встретиться с ним завтра в Тронхейме в отеле «Феникс», номер 320, чтобы обсудить возможность сотрудничества.

«Возможность сотрудничества»!

С ним!

Хенри перечитывает послание несколько раз, водя пальцем по словам.

Возможность сотрудничества… Номер 320… Чрезвычайно приятное знакомство… завтра, в номере 320… С дружеским приветом, Герхард Штюбс.

Завтра – это 27 июня 1940 года. Хенри снова приехал в Тронхейм из Левангера. И теперь, нервничая, идёт через площадь перед «Фениксом» на встречу с Герхардом Штюбсом. Он в который уже раз смотрит на часы, он уже обошёл по кругу весь квартал, потому что приехал слишком рано, но теперь осталось ровно десять минут, пора, думает Хенри. Пусть убедятся, что он пунктуален и что встреча для него важна. У дверей расположена скульптура, Хенри недосуг всматриваться в неё, она просто препятствие на пути, эта птица из зелёной бронзы, он минует её и входит в фойе, где его шаги отдаются гулким эхом, заставляя его нервничать ещё сильнее.

За конторкой сидит мужчина, при виде Хенри он отрывается от газеты и спрашивает:

– Чем могу помочь?

– Я это… У меня встреча с Герхардом Штюбсом. В номере 320.

– Лифт вон там, – отвечает мужчина и бесстрастно указывает в сторону дальней стены.

Сияющая зеркалами и блестящая начищенной медью, со светящейся кнопкой с цифрой 3 кабина лифта. Мягко открывающиеся створки. Коридор. И вот он стоит перед заветной дверью. Стучит, и его приглашают зайти.

Открывает ему один из позавчерашних гостей, сегодня он в немецкой форме. Он пожимает Хенри руку. Здесь же и ещё двое, тоже офицеры, Хенри здоровается с ними. Он хочет выглядеть расслабленным, но слишком возбуждён. Слишком сосредоточен на собственной мимике, на выборе слов в разговоре и на манере двигаться, ему надо пересечь всю комнату, прежде чем он сможет сесть. Как только люди с этим справляются, думает Хенри, придвигаясь со стулом к столу и прикидывая, куда девать руки. Как им удаётся держаться так естественно, что может показаться, будто они вообще не озабочены тем, как выглядят со стороны, как прозвучат их слова, а просто говорят, что нужно, и делают. Если у них чешется шея или голова, они спокойно почёсываются, вот как сейчас рейхскомиссар, который скребёт себе щёку, прежде чем попросить Хенри ещё раз рассказать о тайных оружейных схронах, выкопанных в амбарах. И о движении Сопротивления.

Хенри, по счастью, удалось обуздать нервы, и он рассказывает. Ободрённый взглядом комиссара, он расслабился и теперь думает только о том, как лучше рассказывать, хотя в этом-то он мастер ещё со времён кафе трезвенников, вот и сейчас слушатели тянутся к нему, теперь его дело – выдавать им правду по крохам, затягивать их в силки, выкладывая дорожку из кусочков хлеба. Он видит по их глазам, что они заглотили приманку и клюют историю слово за словом, пока он готовится ошеломить их самым главным.

Они довольны, изумлены, он поразил их воображение, это он видит по лицам, а Герхард Штюбс по-отечески лучится гордостью. Когда Хенри замолкает, они делают ему предложение куда более роскошное, чем он видел в мечтах.

Немецкая полиция безопасности хочет взять его на службу. Ему надо будет собирать сведения обо всём подозрительном и обо всех, на кого можно подумать, что они заняты чем-то запрещённым. Например, незаконно хранят радиопередатчик или поддерживают в войне не ту сторону. Они хотят, чтобы Хенри стал их глазами и ушами, как формулирует это Штюбс, а потом докладывал им всё.

– Как агент? – спрашивает Хенри.

– Как агент, – кивает Штюбс и улыбается дружески. Кроме того, они хотят, чтобы Хенри проник в Сопротивление.

Выяснил, где они прячутся, где хранят оружие, и сообщил всё Штюбсу.

Кличка Лола.

Жалованье – сто крон в неделю, это больше, чем он имел в спортивном магазине в самые лучшие времена. Плюс неограниченный доступ к сигаретам, продуктам, на которые введены карточки, и алкоголю.

Герхард прижимает сигарету ко дну пепельницы и большим пальцем придавливает, сминая.

– Вам, Риннан, наверное, нужно несколько дней на обдумывание? – спрашивает он.

Риннан мотает головой и говорит, что тут и думать не о чем. Они жмут друг другу руки. Обсуждают формальности. И Хенри выходит из номера 302 и идёт к лифту.

Двери кабины закрываются, Хенри так хочется заорать от распирающего его восторга, что он едва сдерживается, но, пока чудо техники везёт его вниз, просто любуется своим лицом в зеркале. И видит в горящих глазах ослепительный триумф.

В холле он проходит мимо человека за конторкой, не взглянув на него, потому что кто тот такой? Невесть кто, студентишка или уволенный работяга, может, пьяница. Консьерж что-то говорит, но Хенри не сбавляет широкого шага, у него упала пелена с глаз и увеличилось поле зрения, он прямо ясно чувствует это.

Он толкает дверь и выходит в тёплый летний вечер, который пахнет сиренью и травой, духами и сигаретным дымом. И только теперь он видит, что изображает бронзовая скульптура. Ни фига себе, это ж Феникс, думает Хенри и, воодушевившись, легонько гладит птицу по голове.

Хенри не посвящает Клару в детали того, чем ему предстоит заниматься, потому как – ну что она в этом понимает? Но он говорит ей другое: что они спасены, он получил важную должность референта-краеведа для высшего руководства немцев в Трёнделаге. Он просит пока хранить это в тайне. Потом сообщает, сколько ему за это будут платить, и видит, как озабоченное выражение на её лице сменяется улыбкой. У них дочка новорождённая и ещё старший сын. Клара должна будет записаться в Национальное собрание, но это вообще не проблема, говорит она, потому что теперь многим приходится так делать, чтобы как-то жить при новом режиме.

Она прижимается к нему, Хенри чувствует тепло её тела и закрывает глаза. Но главное ощущение, разрастающееся в нём, – это облегчение.

Утром он просыпается, уже зная, что надо делать. После завтрака он идёт и покупает себе наряд на вечер: тёмно-коричневый костюм, напоминающий униформу Штюбса. Потом садится в машину и едет прочь из города, по петляющей дороге, на тот хутор, где несколько месяцев назад его арестовали немцы. Как будто всё в его жизни было частью единого большого замысла. Всё случившееся с ним прежде привело к нынешнему его положению.

Какая удача, что немцы его тогда арестовали! А двойная удача в том, что он успел засветиться здесь как шофёр и оказался посвящён в подготовку акций саботажа, пока сеть ещё не ушла в подполье. И как же это пригодится сейчас тайному агенту!

Хенри паркует машину во дворе, между жилым домом и сеновалом, и видит в кухонном окне девочку, она стучит деревянной лопаткой по оконному переплёту, пока не приходит мать и не снимает её на пол. Сразу вслед за тем дверь дома распахивается, и во двор выходит мужчина в резиновых сапогах и пальто, накинутом поверх видавшей виды рабочей одежды. Крестьянин несколько секунд всматривается в Хенри, наконец узнаёт его и говорит:

– О-о, тебя выпустили?

Хенри серьёзно кивает.

– Да, к счастью, продержали всего две недели и отпустили, – бодро отвечает он и энергично пожимает протянутую ему руку.

– Знали бы они, что нам известно, – продолжает он тише и улыбается заговорщицки.

Беседа принимает серьёзный оборот.

– Оружие в безопасности?

Крестьянин кивает, и глаза у него загораются.

– Да уж, знали бы они о нас… – говорит он, тоже понизив голос, и хитро улыбается.

– Можешь показать, где оно спрятано? – спрашивает Хенри.

Хозяин заводит его за амбар, там заросли крапивы и малинник. Только если знать и специально присматриваться, можно заметить, что у некоторых кустиков крапивы согнуты головки, так что видна более светлая изнанка листьев с густыми ворсинками.

– Два метра под землёй, – говорит он.

– Отлично! Надёжно спрятано, – отвечает Хенри и хлопает хозяина по плечу. – Для Сопротивления чрезвычайно важно, чтобы оружие хранилось тут и дальше. Можно?

– Да.

– Большое тебе спасибо за мужество.

– Да ладно, пустяки, – отвечает крестьянин тихо, но Хенри замечает, что он польщён, горд и прячет улыбку.

– Я от всего сердца. Именно благодаря мужеству таких, как ты, мы победим немцев и вышвырнем их из страны.

Крестьянин кивает в ответ. Хенри дружески хлопает его по плечу, как верного товарища, и идёт к машине.

– Да, вот ещё что… – вполголоса произносит Хенри, распахивая дверцу машины.

– Что?

– Здесь могут объявиться люди из Национального собрания или другие норвежцы, переметнувшиеся на ту сторону. Будут разнюхивать-расспрашивать. Важно ничего им не рассказывать. Надеюсь, ты и сам это понимаешь.

– Ну ещё бы, – говорит крестьянин. – Я ни одной живой душе не скажу.

Хенри Риннан садится в машину и натягивает шофёрские перчатки. Заводя мотор, он радостно представляет, как будет доволен его немецкий шеф, когда он доложит ему о тайнике с оружием в первый же день службы. Как шеф гестапо улыбнётся ему и кивнёт из-за стола. Я всё разведаю, мысленно говорит Риннан, до всего докопаюсь. У него уже и блокнот есть, куда он будет записывать всё подозрительное: и мелочи, и что посерьёзнее. Хенри прикидывает, в какие бы магазины и кафе ему имело смысл заглянуть. В каких местах собираются коммунисты и сопротивленцы? Он им всем покажет! Покажет, что лучшего агента, чем он, не найти.

К как Коммунистическая угроза.

К как Концлагерь.

К как Казнь.

K как Красивые часы, у тебя было несколько пар на выбор, и ты никогда не проходил мимо любимого магазинчика часов, а обязательно заглядывал, приветствовал еврея-хозяина и любовался новыми часами, новыми деталями и всякими новыми красивыми вещицами; потом ты шёл в «Кофейню» на втором этаже.

K как Корабельные краны в гавани Тронхейма, где громоздятся склады, похожие на огромные ящики, и ритмично бьётся о бетон подёрнутое рябью иссиня-чёрное море, а волны выталкивают наверх тракторные покрышки, висящие вдоль причала. Я вижу тебя, идущего здесь как-то утром, когда солнце светит наискось, отпечатывая длинные тени огромных кранов, высунувших за край причала длинные стальные носы. Утром, заполненным скрипом и визгом механизмов. Воплями. Свистом какого-то мужика на причале. Я вижу, как ты идёшь вниз, к набережной, но останавливаешься поболтать с капитанами шхун. Ждёшь… и вот во фьорд медленно, раздумчиво входит корабль. Зрелище завораживает почти так же, как огонь: с фьордом ничего не происходит, корабль просто медленно-медленно продвигается всё ближе и ближе к причалу, но чем дольше ты за ним наблюдаешь, тем больше твой интерес. Оранжевый корпус вспарывает море. Стая чаек кружит над кораблём до тех пор, пока опытные птицы не постановят, что кормом здесь не разжиться. Маленькие фигурки на палубе, люди толпятся у борта и смотрят на город. Всего этого достаточно, чтобы ты остановился и следил за кораблём до тех пор, пока он не пришвартуется к причалу, сдавив скрипящие под его напором огромные резиновые покрышки. Потом судно фиксируют на месте, привязывают толстенными верёвками, как будто сплетёнными великанами для собственных нужд. Эти верёвища приходится сначала связывать друг с другом с помощью обычных верёвок, а только потом накидывать на кнехт на причале и затягивать.

Мне думается, что для тебя эти прогулки были ещё и способом поддерживать в живом виде языки, которых ты знал множество. Что ты всегда болтал по-немецки с немецким рабочим людом, по-французски с оптовиком и по-русски с капитаном торгового судна, когда забирал у него коробки с шёлковыми лентами, перьями и пуговицами, выписанные тобой для магазина. Во всяком случае, до меня доходили разговоры, будто твои прогулки в гавань давали людям пищу для спекуляций: а не жил ли ты двойной жизнью? И не были ли магазин и семья лишь прикрытием, в то время как на самом деле ты был русским шпионом, или английским, или обоими сразу?

К как Кульминация, как октябрьский вечер, когда я подъезжаю на такси к дому сорок шесть на Юнсвансвейен, средоточию всей истории, но на этот раз у меня есть договорённость о встрече, и она подтверждена по электронной почте несколько месяцев назад. Гравий хрустит под колёсами, когда такси съезжает на обочину и останавливается. Пока шофёр выписывает чек, я проверяю время – без пяти шесть, я приехал как раз с нужным запасом. Это тихая улица, по которой не ходят чужие, а сейчас, когда холод разогнал детей по домам, прочь от батутов и самокатов, и вовсе почти безмолвная. Только звук мопеда, который тарахтит где-то в нескольких кварталах отсюда.

– Удачи вам! – говорит на прощание таксист. Он тоже хорошо знает историю дома и в детстве несколько раз приезжал сюда просто поглазеть на него. Просто постоять рядом. Я говорю спасибо, захлопываю дверь и наконец оборачиваюсь к дому. Прохожу по дорожке и звоню в дверь.

Мне открывает высокий худой человек, я узнаю его, видел в разных телесюжетах и репортажах. Мы здороваемся за руку, и после коротких расспросов о том, как я добрался, он приглашает меня зайти в дом. Открывающиеся моему взору комнаты почти шокирующе нормальные, обычные, я как будто рассчитывал увидеть музей. Вбок отходит коридор, в нём несколько дверей, я видел их на генплане дома и узнаю по рисункам Греты.

– Детская здесь была? – спрашиваю я, и хозяин открывает передо мной дверь. Показывает комнату, превращённую в библиотеку комиксов, педантично расставленных по годам. С полными подшивками «Дональда Дака» за несколько десятилетий и бесчисленными ящиками с пластинками. Хозяин тоже коллекционер, как и Тамбс Люке. Я смотрю в угол, где Грета нарисовала кровати, свою и Яннике. Это здесь спала восьмилетняя дочка одной из участниц банды. Девочка, которой приходилось слышать всё, что происходило в подвале, и засыпать под гомон голосов и звуки, доносившиеся оттуда.

Он ведёт меня дальше, в гостиную, соединённую с кухней. На камине стоят рядком пули, странно мягкие на вид, сплющенные при ударе о каменную стену. Пули, которые владелец дома нашёл в подвале, когда сорвал панели со стен. Прежде чем вести меня наверх, он показывает кухню и выход в сад. На втором этаже обнаруживается дверь в своего рода хранилище, забитое всякой старой ерундой, но мне удаётся рассмотреть небольшой лаз под крышей, это в него залезли Грета с Яннике, когда нашли тайную каморку. И там же рядом вход в комнату с арочным окном. Здесь у Риннана был центр связи, он установил тут прямой телефон для переговоров с «Миссионерским отелем» и телеграф. Хозяин убирает со стола какие-то бумаги, а я тем временем рассматриваю приделанную к стене кровать. Здесь уединялась Эллен, когда её мучили мигрени. Вот, значит, где она отлёживалась, думаю я и спрашиваю у хозяина, можно ли сделать несколько фотографий. Потом мы возвращаемся вниз.

– Вы ж наверняка подвал тоже хотите посмотреть, – говорит он и тянет на себя тёмно-коричневую дверь.

Я киваю, улыбаюсь вежливо и начинаю спускаться вслед за ним по ступенькам, в нос бьёт запах подвальной сырости. Стены из старого крошащегося кирпича. Внизу дверь внутрь подвала уже открыта, возможно, он спускался и специально открыл её перед моим приездом. В своё время всю эту дверь занавешивал огромный лист бумаги, на котором какой-то член банды нарисовал тоже дверь, но средневековую: косые планки, мощные железные рейки и кованые гвозди в виде выведенных тушью кругов, – а потом сделал в листе прорезь для дверной ручки. Поверху арочной двери шла надпись «Бандова обитель», а под ней сентенция о выпивке, которую я так и не сумел полностью расшифровать: «Если ты устал и обессилел, помни – стопарик […]».

Я оглянулся, входя в комнату, словно ожидая увидеть вторую картинку, ту, которая висела на обратной стороне двери: скелет с косой в руке и надписью поверх его черепушки «Добро пожаловать на праздник!». Низкий потолок давит, и я пытаюсь представить, как тут было тогда, где стояли предметы, о которых мне известно. Слева бар, у Греты и Яннике была там сцена театра. Две бочки и ещё множество вещей, которые я утром видел в Музее юстиции в Тронхейме.

Хозяин показывает мне пули, которые выколупал из стен во время ремонта. Потом объясняет, где были камеры узников.

Две тесные каморки, форму которых до сих пор воспроизводят своим расположением пыльные отверстия от шурупов и светлые следы от балок на стенах.

К как пластинки Кольраби, плававшие в обеденной похлёбке.

K как Комиссар, фамилия, кою ты унаследовал от отца, Исраэля Комиссара. Фамилия, неотличимая от звания многих из тех людей, которые тебя арестовывали, сортировали, распоряжались твоей судьбой, поскольку она, видимо, одного происхождения со словом «рейхскомиссар». Насколько я знаю, твой отец получил эту фамилию за то, что работал лесничим у русского царя.

К как Кошмары и как Клубы холодного воздуха, которые поднимаются из подвала дома на Юнсвансвейен, 46, заставляя Эллен остановиться. Ей необходимо спуститься вниз, потому что там сохнет её блузка. Служанка ушла гулять с Гретой, Гершон на работе, а Яннике в школе. И Эллен останавливается наверху лестницы, раздумывая, что надеть вместо этой блузки, а может, и вовсе на улицу не ходить, забраться на второй этаж и полежать там, отдохнуть. Но это ведь как-то глупо, да?

Иногда Эллен думает, как хорошо было бы исчезнуть, а ещё лучше – сбежать, бросив всё и вся, как Нора в «Кукольном доме», просто уехать и снова заняться музыкой, играть на фортепиано, концертировать, думает она и воображает полный зал, публика с горящими глазами стоя аплодирует ей. Эллен явственно представляет, как пакует чемоданы и уезжает прочь от постылого брака, от чудовищных картин пыток, внезапно настигающих её, от чувства, что она ни в чём не состоялась, неудачница, но куда ей ехать? И где взять денег? Нет, ничего из этого не выйдет. Она ничего не умеет. Внучка еврейского табачного магната Морица Глотта и его норвежской жены, Розы Оливии, она росла на роскошной вилле с поварами, портнихами и прислугой, для такой жизни требуется богатство, которое отняла у них война, потому что хоть дед и пытался спасти своё состояние, переписав его на детей и жену-норвежку, власти нашли достаточно аргументов, чтобы конфисковать всё. И так их семья потеряла фабрику, виллу деда в Норстране, дачу в Конглюнгене и виллу её отца в Хеггли, в ней нацисты устроили казино. А потом их вынудили бежать из страны. То, что мать – норвежка из Северной Норвегии, нисколько не помогло, потому что любая степень еврейства была основанием для репрессий. Всю серьёзность положения семья поняла, только когда на виллу в Норстране вломились немецкие солдаты. У них был приказ арестовать деда Морица как еврея. Его спас сердечный приступ, невероятным образом случившийся во время ареста. В разгар разбирательств с солдатами – в чём он провинился и почему всё же должен поехать с ними – и переговоров с женой ему стало плохо с сердцем; ирония жизни в том, что его приступ чудесным образом спас всю семью, потому что из-за него солдаты утеряли былую решимость, развернулись и уехали. На прощанье они велели Морицу явиться к ним, если он выживет, и убрались восвояси, оставив его корчиться на полу от сердечных болей в ожидании скорой помощи. Морица положили в больницу, дав тем самым семье время спланировать побег. Дед с бабушкой укрылись в хижине в Гюльбралсдалене и оставались там до конца войны. А Эллен и остальные сбежали в Швецию с помощью «Доставки Карла Фредриксена». Их привезли в оранжерею, где их встретили чужие люди и спрятали в затянутом брезентом грузовике. Эллен с сестрой и родителями тряслись в темноте, в ужасе ожидая, что их могут раскрыть в любую секунду. Они остались живы, пересекли границу и обосновались в поселении беженцев, но чувство безопасности никогда к Эллен не вернулось. Как и амбиции выступать с концертами или стать художницей. В лагере она встретила Гершона. С тех пор прошли годы, война кончилась, но конца ей не видно. Прошлое преследует Эллен, хочет она того или нет, как и в это утро, когда она застывает на лестнице в подвал. Эллен недвижно стоит перед дверью, потом встряхивает головой и хватается за ручку. Дверь скрипит, открываясь, но она так всегда делает, нечего бояться, думает Эллен, просовывает голову в дверной проём, и в нос ей ударяет затхлый землисто-каменистый воздух, холодный и пыльный. Она начинает спускаться по ступенькам, держась за перила, но вдруг её пронзает догадка, что и рука Риннана скользила по этой же деревяшке. Эллен отдёргивает руку, будто обжёгшись. Дыхание становится тяжелее, но она заставляет себя продолжать идти, шаг за шагом. Наклоняет голову, чтобы не смотреть на потолок, и заглядывает в подвал.

– Есть кто? – говорит она в воздух, чтобы убедиться, что в подвале никого нет.

В ответ молчание. Эллен движется вглубь подвала, ступая по половицам, она бывала здесь множество раз, уговаривает она себя, нет причин так переживать, так себя накручивать, говорит она себе, с другой стороны, она никогда не бывала здесь одна, а в одиночестве разыгрывается воображение, фантазия не упускает возможности превратить любую вещь в нечто совсем другое, страшное, заполнить комнату видениями, так оно и происходит – проходя мимо бара, Эллен непроизвольно думает: «А здесь банда Риннана накачивалась спиртным, прежде чем продолжить свои допросы», и тут же соскальзывает в видение, где избивают кнутами и цепями заключённого, привязанного к стулу. Слышит вопли истязаемого и вспоминает подробности происходившего тут, которыми охотно делятся с ней встречные и поперечные, сопровождая рассказы мерзкими улыбочками, с полнейшей бесчувственностью к ней, отказываясь понимать, что свои слова они выжигают ей на сердце.

Эллен моргает, отгоняет видение, торопится поскорее покончить с делом, ей на глаза попадается отверстие от пули в стене, но она не останавливается, а идёт в прачечную за углом. Здесь висит её шёлковая блузка, рядом со скатертью, нижним бельём и простынёй. Что за глупости – бояться, что можно кого-то здесь встретить, опять думает она, призраков не бывает. Но руки всё равно дрожат, и она роняет белую блузку, неловко снимая её с сушилки, сдвигает в сторону скатерть, нагибается поднять блузку. Берёт её, выпрямляется, и вдруг с губ срывается крик: под блузкой оказался сток. Самый обычный сток, отверстие в полу для стекающей воды, но Эллен мерещится кровь и вспоминаются слова подруги: «А ты знаешь, что трёх человек они там расчленили?»

К как Кровь и как Кромсать.

К как Команды и как Командование.

K как Карл Долмен, светловолосый юноша девятнадцати лет, попросившийся служить под началом Риннана в сорок втором году, мгновенно поднявшийся в иерархии и ставший самым доверенным лицом Риннана.

Это как раз Карл стоял, запыхавшись, в конце апреля сорок пятого года посреди подвала с окровавленным топором в руках и страдальческой миной на лице.

К как Квислинг, норвежский нацист и политик, имя которого стало синонимом предателя. По молодости Видкун Квислинг тоже был пытлив и любознателен, присматривался к разному и перепробовал многое, но закончил пылким сторонником Национального собрания. А после войны всячески раздувал свою роль – чего он только не совершил, если верить его утверждениям. Такое поведение лишний раз обнажило мечту, ставшую приводным механизмом стольких бед, но неизменно прельстительную для многих молодых людей, – мечту сделаться важной персоной.

Л

Л как Лиссабонская резня 1506 года, когда толпа христиан, взвинченная долгим периодом засухи и неурожаев, выместила свое отчаяние и гнев на еврейской общине, хватая, убивая и сжигая евреев. За несколько кровавых дней апреля в Лиссабоне было уничтожено почти пять тысяч евреев.

Л как Летний Ласковый свет в саду виллы на Юнсвансвейен, таким его запомнила Эллен в первое лето. Оглянувшись, она видит, что Гершон подхватил Яннике под мышки и помогает ей прыгать вверх по ступенькам, а малышка сияет от радости.

Эллен лежит на втором этаже, в комнате с выступающим арочным окном, и у неё перед глазами короткими вспышками мелькают воспоминания о её жизни в поселении беженцев. Как светились глаза Гершона, когда он повернулся к ней. Какая в нём чувствовалась лёгкость, из-за неё-то Эллен и обратила на него внимание. Ей вспоминается, как однажды вечером музыканты собрались играть, а Гершон вдруг встал и пошёл к ним, попросился в ударники. Эллен так и видит, как он идёт и штаны обтягивают попу и как он улыбается ей, ей одной, устраиваясь на табуретке, а потом берёт палочки и подхватывает джазовый ритм. Какой счастливой она чувствовала себя, когда они проснулись рядом и она провела рукой по его бедру.

Л как Любовь и как Ленивое утро в постели, они вдвоём, рядом никого, только шаги и разговоры идущих мимо людей, так что надо вести себя тихо-тихо, когда они занимаются любовью.

Как всё это далеко от комнаты в мансарде, где Эллен лежит в одиночестве, с долбящей головной болью. О счастье речи нет, и невыносимо смотреть на пробивающийся сквозь гардины свет.

Л как Люди.

Л как Виктор Линд. Несколько лет назад еврейский скульптор Виктор Линд создал необычное произведение искусства в память о 26 ноября 1942 года, когда за ночь и утро в Осло арестовали всех евреев. Линд заказал сто такси, как сделал во время депортации начальник полиции норвежец Кнут Рёд, и сто машин в четыре тридцать утра встали колонной вдоль Киркевейен, мигая маячками, как вереница разом загудевших сирен, время тикало, ведя обратный отсчет, и в пять ноль-ноль незримый корабль отвалил от пристани и покинул Осло.

Л как Левангер.

Л как Ланстадсвейен, 1, где на втором этаже маленький мальчик приплющивает нос к оконному стеклу как-то вечером в конце войны. Это Роар Риннан, сын Хенри, он глядит в окно, стекло холодит лоб, и Роар смотрит, как золотой свет солнца, падающий на деревья и дорогу, меняет картинку за окном. Он следит взглядом за птичкой, слышит, как мама гремит на кухне кастрюлями, а потом видит, что к дому быстрыми шагами наконец-то идёт. Мальчик поднимает руку, машет отцу, но тот его не видит. Он смотрит прямо перед собой, останавливается под деревом и закуривает сигарету. «Чего он остановился?» – думает мальчик. Потом видит, что идёт ещё один дядя, быстрым нервным шагом. Видит, что папа дёргается и прячется за деревом. Незнакомец подходит ближе, а папа внезапно выскакивает из-за дерева и хватает его за воротник рубашки, отчего другой дядька пугается и выгибает спину. Роар видит, что папа размахивает свободной рукой, мелькает оружие, ему даже голоса немного слышно, папа ругается. «В чём этот дядька провинился?» – недоумевает Роар и тут же думает, что маме этого видеть не надо. И никому не надо видеть, что отец сцепился с этим чужаком, прямо там, на заросшем травой холме, с которого они зимой съезжают на санках, и пинает бедолагу ногами, тот падает на спину и катится с холма. Роар видит, что отец суёт под куртку оружие, зачёсывает назад чёлку, поворачивается и идёт вверх по холму. У Роара колотится сердце и голова разрывается от мыслей. Вдруг отец бросает взгляд на дом, и Роара как ветром сдувает, не дай бог отец догадается, что он всё видел.

Л как Любимый в течение многих лет бар Рикки, Last Train. Маленькое и тесное заведение в Осло, оформленное как вагон поезда, с чёрными кожаными сиденьями. В конце девяностых бар был местом, где над столиками клубился сигаретный дым, а людям приходилось кричать, пригнувшись к столу, чтобы услышать друг друга сквозь музыку, льющуюся из динамиков. Однажды вечером Рикка разговорилась там с парнем, он был, понятное дело, в армейских ботинках и чёрных джинсах. У него были дружелюбные глаза, они приглянулись друг другу и постепенно разговорились, стоя у барной стойки. И только тогда каким-то образом стало ясно, что он вовсе не антирасист, как думала Рикка, а как раз наоборот. Неонацист.

– В таком случае нам больше не о чем говорить, – сказала ему в тот вечер Рикка. – Я еврейка.

Он казался удивлённым и расстроенным, как будто до него дошла вся невозможность их встречи. А потом спросил у Рикки, как её фамилия.

– Комиссар, – ответила она, и молодой человек несколько раз легонько кивнул, будто разжёвывая услышанное, переварил его и сказал:

– Комиссар, значит. Понятно. Тогда ты в нашем списке.

– В каком списке? – спросила Рикка.

– В нашем списке приговорённых к смерти. Комиссары там есть, – повторил он и тут же остановился, словно опасаясь сболтнуть лишнее.

Рикка сурово посмотрела на него и покачала головой. Не сказав больше ни слова, она вернулась за свой столик, к подругам, но страх сковал её тело, ей было плохо физически.

Л как Лагерные будни: очнуться от сна в пять утра от криков охранника за окном, торопясь изо всех сил, натянуть арестантскую робу, успеть проглотить несколько бутербродов и выпить кружку эрзац-кофе, пока не погнали на плац на построение и распределение по работам. Если очень повезёт, наряд будет в столярную мастерскую, там дружелюбно гудят голоса, пахнет древесной щепой и стружкой. Менее везучие уходят работать в каменоломни или лес. Мозжить скалу молотом или выкапывать корни и потом распиливать их, тяжкий труд безо всякого практического смысла. У будней вкус супа на ужин, кусочков картошки и пластинок кольраби в сероватой жиже.

Будни включают в себя крики во дворе, когда кого-то избивают или наказывают, заставляя ползать на карачках, пока человек не упадёт в изнеможении.

Л как Липкий спёртый воздух в камерах в Фалстаде, тяжёлый и кислый от испарений немытых тел.

Л как Лютый холод в загоне для прогулок зимой.

Л как Ледышки в бородах арестантов: в мороз потёки слюны или соплей смерзаются в усах и растительности на подбородке, отчего внешность приобретает первозданную дикость.

Л как Лиллемур, или Эстер Мейер Комиссар, как её на самом деле звали. Она единственная из Комиссаров осталась в Швеции после их первого бегства из Норвегии в сороковом году, сразу после начала войны. Наверно, Лиллемур будет единственной из нас, кто переживёт всё это, думаешь ты иногда, когда выдаётся минутка покоя для такой роскоши, как подумать о прошлом, – например, пока ты работаешь в каменоломне, а немцы-охранники отвлеклись, чтобы поболтать. Тебе не дано было об этом узнать, но Лиллемур пережила войну, она пережила вообще всех и готовилась праздновать девяносто девять лет, когда мы с Риккой посещали её в Стокгольме в 2016 году.

Было воскресенье в начале сентября, и мы договорились встретиться у неё дома, в квартире неподалёку от центра.

Я видел её до этого два раза, в последний раз на похоронах Гершона, и запомнил как энергичную и яркую даму в больших солнцезащитных очках и красных брюках, страстную любительницу искусства, но это было уже несколько лет назад, и я не представляю, в какой она форме теперь. Время обращается с пожилыми так же круто, как с детьми, там в несколько лет укладывается разница между ползунком и дошкольником с рюкзачком и собранными в хвостик волосами.

А с пожилыми пять-шесть лет могут обернуться разницей между человеком на ногах и в твёрдом рассудке и человеком с деменцией, но с твоей дочерью ничего такого не произошло. Лиллемур встретила нас с улыбкой и ходунками, на которых стоял поднос с завтраком и чашка кофе. На ней были ярко-красный кардиган и белые брюки. Серьги в цвет и стрижка гарсон на седых волосах. Мы разулись, вручили ей бутылку портвейна и корзиночку клубники и преодолели первую неловкость благодаря её гостеприимным уверениям, что ей очень приятно повидаться. Через несколько минут, когда мы на кухне помогали ей сервировать стол, она постучала почти девяностодевятилетним пальцем по тарелке мятно-зелёного цвета, которую я держал в руках, и сказала:

– Эта тарелка появилась у нас в моём детстве. Мои родители купили её в Америке.

На мгновение я представил её детскую ручку, в пять-шесть лет – маленькие пальчики и нежная кожа, – на это наслаивался вид её нынешних морщинистых рук и посиневших ногтей. Американская тарелка, когда-то считавшаяся заморским чудом.

И что случилось потом?

Разговор шёл в гостиной, завешанной картинами и заставленной мебелью из твоей старой квартиры. Маленькое красное двухместное кресло, на котором, по словам Лиллемур, любила сидеть Мария с рукоделием, корпя над вышивкой или колдуя над парчой, тоже уцелело. Мы пили кофе, и хозяйка по-шведски рассказывала о своём детстве, её монолог постоянно возвращался на предыдущий круг, она повторяла сказанное всего несколько минут назад, но каждый раз повествование обрастало новыми подробностями, новыми описаниями, а иногда и удивительно мудрыми формулировками – например, когда Рикка спросила её, как могли Гершон и Эллен после войны купить дом Риннана?

Лиллемур посмотрела на свои руки, застыла так на мгновение, потом потёрла пальцы друг о друга, ухватилась за край воображаемой одежды и сдёрнула её.

– Человек отбрасывает свои чувства, – сказала она по-шведски. – Ему приходится.

Человек должен отбросить свои чувства.

Я подался вперёд, вспомнив, что всегда слышал об Эллен: от жизни в том доме она постепенно хирела, делалась всё более нездоровой, больной, а вот на Гершона дом никак не действовал.

– Но… мне казалось, была разница между Эллен и Гершоном, дом действовал на них в разной степени? – спросил я.

Старческая рука потянулась и поставила кофейную чашку на поднос, который так и балансировал на ходунках.

– Да, в Гершоне было что-то странное, – сказала она. – Он никого не подпускал к себе по-настоящему близко, поэтому никто не знал, что он на самом деле чувствовал. А с Эллен дело другое. Она была такая – душа нараспашку, – сказала Лиллемур и сделала движение рукой, точно вытягивая из себя внутренности. – Вообще без кожи, сама беззащитность.

Слова повисли в воздухе на несколько секунд, а затем разговор прыгнул вперёд, так бегает по парку собака: обнюхает скамейку и дерево в одном месте, потом куда-то помчится, разгоняя скорость по всему телу, и снова возвращается к хозяину, нарезая всё более и более широкие круги. Так и наш разговор в тот день разбегался во все стороны, но неизменно возвращался в центр любой человеческой жизни, а именно в детство. Безо всяких понуканий Лиллемур, почти ста лет от роду, взялась рассказывать, что с четырёх лет танцевала в балете в главном театре в Тронхейме.

– Это благодаря балету мне удавалось оставаться в добром здравии все эти годы, – сказала она и сделала грациозное движение руками, одновременно выпрямившись в кресле. Гран-плие сидя.

Когда Лиллемур впервые сделала это движение, я никак не среагировал, хотя невольно представил её маленькой девочкой в светло-розовом балетном костюме и пуантах, ленты которых обвязаны вокруг лодыжек, – у моей дочери тоже такие, – но тут разговор принял другой оборот. История Лиллемур галопом пронеслась через оккупацию, быстро перешагнула через бегство в Швецию и добралась до финала, до того, как Лиллемур решила остаться в Швеции, когда остальное семейство вернулось в Тронхейм. Упоминание о родном городе вернуло разговор в исходный пункт, в театр в Тронхейме, где она в детстве танцевала в балете.

– Это благодаря балету мне удавалось оставаться в добром здравии все эти годы, – повторила она, снова раскинув руки в изящном и невесомом движении, но на этот раз задела тыльной стороной ладони кофейную чашку, стоявшую на ходунках, светло-коричневая жидкость вылилась на её белые брюки и на паркет. Возраст явственно проступил в её движениях, чары разрушились.

Я принес с кухни несколько салфеток и разложил их на полу вокруг колёс ходунков и под её стулом, чтобы они впитали пролитый кофе. Она рассказывала о няне, которую вы нашли детям, и много и тепло говорила о матери, Марии, какая она была сметливая, как хорошо произносила речи и писала статьи; что она прекрасно пела и играла на пианино и вообще была первой девушкой на юридическом факультете, пока не забеременела Лиллемур.

Ещё Лиллемур говорила о магазине в Тронхейме, о «Париж-Вене». И что Мария попросила Гершона вернуться в Тронхейм, чтобы помочь ей с магазином, и как пыталась найти для них дом.

– Время лечит все раны, – сказала Лиллемур, замолчала и иcправилась, передумав: – Не все, но лечит.

Л как Лежание Лицом в стену. Эллен лежит, закрыв глаза, в спальне наверху и тоскует по другой жизни, родила она аж несколько лет назад, но по-прежнему парализована апатией и усталостью. Она не может ни общаться с людьми, ни быть такой матерью своим детям, как ей хотелось бы, и всё потому, что её мечты о собственном будущем не реализовались. Её ждало золотое свободное будущее. Кем захочет, тем и станет! Да хоть будет играть сольные концерты в университетской ауле – не зря же она занималась музыкой с раннего детства! Она была молода и влюблена, но пришла война и пустила всё прахом. Развеяла как дым концерты, роман с любимым человеком, дома в Хеггли и Норстране, портних, сторожку привратника, шофёра и фабрику. И что теперь?

Теперь она проводит дни и ночи в пыточной и делит постель с мужем, который дома почти не бывает. Живёт жизнью, которая сводит её с ума, заставляет как можно меньше времени проводить дома, как можно меньше времени проводить с детьми, хотя не этого она хотела бы, не так она видела саму себя, но у неё нет сил противостоять и что-то менять. Она слышит смех внизу, этажом ниже.

Что ж я за человек, думает она, поворачиваясь лицом к стене. Слушает, как домработница-датчанка нежно воркует с девочками, ей удаётся в отношениях с ними всё, что не выходит у Эллен. Датчанка смотрит девочкам в глаза и смеётся, смеётся всем телом и лучится светом. Почему сама Эллен не может так же? Почему она такая отстранённая, почему всё интересует её только издали? Когда детей нет рядом – Яннике, например, в школе или играет на улице с сестрой, – Эллен рисует себе картины, чем бы она хотела заняться с ними. Научить их шить, или отвести в театр, или просто побродить по городу. Эллен так и видит, как они гуляют только втроём, непринуждённо болтают обо всём на свете, и девочки смотрят ей в лицо и смеются, но до осуществления мечтаний дело не доходит. Каждый раз, когда девочки живьём заявляются к ней, сыплют вопросами, шумят, чего-то требуют, мечты о желанной близости мгновенно развеиваются, покрываются чёрным туманом, распирающим голову, и ей не остаётся ничего другого, кроме как отступить, уйти, лечь и лежать, прислушиваясь к жизни, текущей этажом ниже без её участия.

«Может, я больна?» – думает она и снова закрывает глаза. Или хуже того, возможно, у меня какой-то врождённый изъян, дефект? Разве другие люди устроены так же? Соседи, родственники, друзья и Гершон. Как им удаётся так жить? Так много улыбаться, так много смеяться, разговаривать легко и в охотку? Или они просто глупые? И не отдают себе отчёта, что произошла катастрофа? Или настолько бесчувственны?

«Почему только мне не удаётся заметать ненужные мысли в угол?» – спрашивает Эллен себя. В коридоре она только что разминулась с домработницей-датчанкой, та прошла мимо, мурлыча песенку себе под нос. Такая молодая, такая стройная, обязательно в платье, которое подчёркивает бёдра и грудь лишь за счёт выреза, безо всяких декольте, к её платьям вообще не придраться, их не назовёшь ни вызывающими, ни слишком короткими, даже попенять не на что, но тем не менее! Тем не менее в ней есть нечто провокационное, и не поглядывает ли Гершон на неё исподтишка? Как бы случайно смотрит поверх газеты, когда она проходит мимо, просто чтобы мельком полюбоваться на её попу, когда она выходит из комнаты, неся стопку полотенец или утятницу.

«Господи, Эллен, соберись!» – думает она, пытаясь отогнать паранойю, но та немедленно возвращается. Совсем недавно Эллен застала Гершона и датчанку вдвоём на кухне. Они болтали, стоя в полутора метрах друг от друга, то есть не то чтобы она застукала их в спальне в обнимку и платье датчанки было задрано; но что-то этакое ощущалось в атмосфере на кухне, вернее, в том, как она изменилась, едва вошла Эллен. Как стих смех, и теплота между ними остыла, так внезапно может в конце лета поменяться погода из-за перепада давления. Эллен старательно улыбнулась и бодро и беззаботно спросила, о чём они говорят; но они только шарахнулись от её энтузиазма, и это в лучшем случае, а в худшем – устыдились, потому что её появление напомнило им, что они того гляди перейдут запретную черту. Или она слишком остро реагирует? Ей всё это померещилось? Датчанка же действительно симпатичный, обаятельный человек, отчего бы Гершону не поболтать с ней?

Господи, думает Эллен, с закрытыми глазами прислушиваясь к происходящему в доме. Разве удивительно, что он заглядывается на других, я вон какая размазня, строго говорит она себе, но это не помогает. Она провалилась в какое-то болото внутри себя, а выбраться не получается. Чем сильнее она рыпается, тем глубже проваливается. Гершон пришёл домой, слышит она снизу. Они там смеются и болтают, как семейная пара, и Эллен решает пойти и вмешаться. Ей придётся быть резкой.

Л как Ловкость рук. Вот они завязывают шнурки. А вот поднимают ребёнка, чтобы он получше рассмотрел цветок на яблоне. Сметают со стола крошки быстрыми резкими движениями. Прибивают гвоздиками стельку в ботинок. Хватают хлыст. Сжимаются в кулаки и бьют другого человека в челюсть. Руки, связанные верёвкой. Рука, держащая бокал. Рука, скользящая по подкладке, продеваясь в твидовый рукав. Детские пальчики, рисующие что-то на оконном стекле или ухватившиеся за дверную ручку. Девчачий палец, прижатый к губам. Это Яннике Комиссар. Лицо мягко светится в отблесках света от стеариновой свечки, которую она держит в руке, и пламя чуть изгибается от порыва воздуха, когда она оборачивается к сестре и шепчет:

– Грета, пойдём! Здесь есть тайный ход!

M

М как Мёрзлый одуванчик, так Грета описывает себя, рассказывая о годах после развода родителей, когда они вернулись в Осло и поселились в разных квартирах. Гершон с новой пассией чуть старше себя, а они с Эллен в квартирке в центре города, за которую платил Гершон. Грета рассказывала, что её мать пошла учиться в художественную школу, почти ничего не зарабатывала, а выживала за счёт алиментов от Гершона. Яннике приходилось самой готовить им обед из скудного набора продуктов в холодильнике. И хозяева магазинчика напротив бесплатно совали ей яблоки, рассказывает Грета. А спустя ещё несколько лет отец опять завёл новую подружку и уехал с ней за границу.

М как Микро-Лондон, как называли Олесунн. Здесь причаливали корабли с оружием из Англии. И отсюда уходили юркие судёнышки с беглецами.

М как Мозоли, ты натираешь их себе черенком лопаты, он вгрызается в углубление между большим и указательным пальцами, пока ты снова и снова поднимаешь лопату, очищая землю от корней деревьев в Фалстадском лесу. Лилово-фиолетовые волдыри лопаются через несколько дней, оставляя лоскуты омертвевшей кожи на мокнущей воспалённой руке.

М как Муштра, Мурашки, Молчание. Мракобесие, Мучительство, Межеумство.

M как Мрак в карцере в Фалстаде, ты любыми силами старался не попасть туда, размером карцер был не больше чулана без окон, и туда отправляли в наказание. Вдобавок охранники любили вылить на пол карцера ведро воды, чтобы заключённые не могли сесть. Тёмным мартовским утром ты увидел, что туда заталкивают человека. Заметил, как он смотрит на свои мокрые ноги, молча, затем дверь за ним захлопнулась, и её заперли. Потом ты услышал, что его вытащили из камеры, избили и затолкали обратно. За что, почему, тебе не дано было узнать, но каждый раз, когда до тебя доносились крики орущего от боли заключённого, острее всего ты чувствовал облегчение, что мучают не тебя. И каждый раз, когда охранник поднимал глаза, проверяя, понял ли ты, что происходит, ты предусмотрительно отворачивался в другую сторону и ускорял шаг, чтобы не дать ему повода прицепиться к тебе.

М как Молчание.

M как Музыка и Музицирование, Мария после обеда частенько садилась за пианино в вашей квартире на Клостергатен и играла сонаты Шопена или что-нибудь из Моцарта. Написанная сотни лет назад музыка, наполняя комнату, создавала ощущение непрерывности времени, но его нарушали дети: они врывались в комнату, дотягивались до клавиш и принимались стучать по басам маленькими плоскими ладошками, глядя на тебя такими круглыми невинными глазами, что невозможно было сердиться, хотя и следовало бы. Дети подросли и перестали мешать, но играла Мария всё реже и только короткие этюды и часто внезапно вставала из-за инструмента с задумчивым выражением лица.

M как Монстр, который живёт в каждом из нас.

М как Мягкость ладони, она может нежно коснуться щеки и погладить в утешение, поддержать головку новорождённого младенца или, нажимая и вытягивая кусок глины, который вертится на гончарном круге, слепить кружку. Но мягкость запрятана глубоко внутри, когда кулак сжимается и бьёт костяшками пальцев в челюсть. Обе стороны сразу, как сказала тогда в Стокгольме Лиллемур. Я навсегда запомнил её слова: «Люди – самые дикие изо всех зверей. Люди могут быть чудовищны… и добры. Или то и другое сразу», – и она быстро покрутила скрюченной рукой, показывая то ладонь, то тыльную сторону. Обе стороны сразу.

М как «Миссионерский отель», куда Риннан пришёл для беседы, его вызвал Герхард Штюбс и теперь втолковывает ему:

– Твоя главная задача – находить и раскрывать людей из Сопротивления, – говорит он. – Ты должен всё время и везде быть начеку. Пиши и сообщай мне обо всём, что кажется тебе подозрительным. Понятно?

Риннан ещё раз благодарит за доверие и уходит. Идёт сквозь мельтешение солдат и чиновников, мимо стопок бумаг и коробок и понимает, что на этот раз ему действительно нужно проявить себя.

Крупных дел за ним по-прежнему не числится. Но раз ему сказали, что нет ничего слишком мелкого или незначительного, то он страницами исписывает блокнот, лезет из кожи вон, чтобы произвести хорошее впечатление, пусть не сомневаются, что нанять его было разумно и прогонять пока рано. Он объезжает хутора, на которых его знают, составляя своего рода карту местности: на ней есть схроны с оружием и пометки, кто кому симпатизирует. Оттачивает вступительные реплики и умение разговорить человека и постепенно расширяет свою территорию. Осенью 1940 года в маленьком магазинчике в Ромсдале ему попадается болтливый продавец. После обсуждения, насколько безнадёжна ситуация с оккупацией, тот рассказывает Риннану о недавнем потрясении: только что приходили две женщины и сказали, что поддерживают нацистов.

– Разве это не отвратительно? – говорит он, вынимая крошку табака из зубов. Риннан улыбается и наклоняется над прилавком.

– А знаете что?

– Что?

– Этих женщин подослал к вам я.

– То есть? – растерянно спрашивает продавец, отстраняясь и нервно глядя на дверь, как будто думая дать дёру.

– Я хотел проверить вас, посмотреть, как вы отреагируете, – тихо, почти шёпотом, отвечает Риннан, постукивая сигаретой по прилавку. – В наши дни ни в ком нельзя быть совершенно уверенным. Некоторые норвежцы перешли на сторону немцев. Так что я хотел проверить вас и для начала отправил этих женщин. Теперь мы точно знаем, что вы на правильной стороне, – заключает он.

– Но… но зачем? – спрашивает сбитый с толку продавец.

– Я изучаю обстановку, присматриваюсь, на кого тут опереться, кто сможет принимать оружие, создавать группы и помогать Сопротивлению. Вы знаете кого-нибудь, с кем мне следует поговорить?

Продавец с облегчением улыбается и даёт Риннану адрес. Постучитесь к ним. Новые люди впускают его к себе. Новые имена появляются в его блокноте той же ночью, он записывает их, прежде чем ехать домой с докладом Штюбсу. Риннан колесит по окрестностям на поездах, автобусах и машине, но ночует по-прежнему дома, хотя его побывки с каждым разом короче. Он приезжает с подарками, целует детей, видит, как расцветают от радости их лица. Вот что значит иметь такого отца, как он! Папу, который снабжает их сахаром и свежим хлебом, новыми пальто и толстыми свитерами. У них в доме мясное жаркое и десерты, спирт и сигареты. А что остальные семьи? Они живут на карточки, на жалкие крохи, охотятся за нормированными товарами, а всё потому, что они недостаточно прагматичны или умны, чтобы понять свою ошибку, потому что стоит открыть глаза и оглянуться вокруг, как станет ясно, к чему идёт дело и кто выиграет войну. Достаточно хоть немного читать газеты, чтобы понимать, в каком направлении всё развивается, там сплошь репортажи о победах немцев на всё новых фронтах. Они захватывают страну за страной.

Вскоре приходят новости о том, что у Гитлера виды на Трёнделаг, он планирует строительство здесь крупного арийского города. Также ходят слухи, что в Тронхейме будет создана подземная база подводных лодок, чтобы остановить поток судов, оружия и солдат из Британии. Потому что доставка всего необходимого Сопротивлению не прекращается, и сопротивленцам раз за разом удаётся организовывать нападения – расстреливать солдат, разрушать железнодорожные пути и мосты, жизненно важные для немцев. Риннан понимает серьёзность ситуации и то, что сейчас у него есть возможность масштабного прорыва. Вот бы проникнуть в управление Сопротивлением по всему побережью, по всей области Мёре-и-Ромсдал! Вот бы разведать, где суда из Англии швартуются и кто отвечает за их встречу! Представьте, что бы это значило! Да он бы прославился не только в Трёнделаге и не только в маленькой Норвегии, но и в Британии и Германии. Даже признание самого Адольфа Гитлера получил бы.

Хенри входит в «Миссионерский отель» и кивает солдатам, они узнают его. Лёгким шагом быстро пересекает холл, минуя секретаршу, она поднимает глаза и улыбается.

Многие знают его имя, и большинство знает его в лицо. Теперь он представляется только Риннаном, потому что Штюбс всегда обращается к нему по фамилии. Имя стало кожей, и он сбросил её, как делают гадюки, на их сухие, желтоватые шкуры нет-нет да и натыкаешься в лесу, и они – единственный видимый признак того, что змея выросла. Хенри Оливера больше нет. Исчезли издевательства, домогательства и насмешки. Остались в прошлом скитания по Левангеру с низко опущенной головой, чтобы избежать чужих взглядов.

Теперь он зовётся Риннан, или Лола, и живёт в Тронхейме. Его не узнать, ещё бы – тайный агент с твёрдой зарплатой, ответственным заданием и свободным доступом к сигаретам и алкоголю. Он рассекает по городу в тёмно-коричневом костюме с галифе. И так всё теперь и будет, думает он. Он представляет Штюбсу план, как подавить Сопротивление, и его просят заняться этим немедленно.

Господи, как всё оказалось легко, даже слишком, размышляет Риннан, идя по центру города. Он знает Тронхейм как свои пять пальцев, хорошо представляет, в каких местах собираются люди тех или иных настроений, и прекрасно понимает, куда идти, если хочешь найти сторонников Сопротивления. Вот почему они наняли меня, а не кого-нибудь другого, самодовольно думает Риннан, твёрдым шагом переходя мощёную улицу; его путь лежит в кафе при Народном доме. Он отлично знает, что в Тронхейме коммунисты и члены Сопротивления обычно встречаются именно там. Риннан сворачивает за угол и подходит к большому кирпичному зданию в стиле функционализма. Середина дня, но кафе переполнено. Вот они как время проводят, значит: читают газеты, курят, обмениваются новостями и планами. Риннан чувствует, что за ним наблюдают, но спокойно поднимается по ступенькам и идёт к бару. Заказывает кофе и, пока бармен наполняет чашку чёрной дымящейся жидкостью, окидывает помещение быстрым взглядом, делая вид, что ищет свободный столик. На самом деле он пытается вычислить, кто достоин более пристального внимания, а кто нет; кто здесь просто коротает время, а кто пришёл для тайной встречи или для вербовки в Сопротивление новых мужчин и женщин.

Мужчина с короткими тёмными волосами отрывается от своей газеты и вопросительно смотрит на Риннана. Хотя это длится всего долю секунды, Риннан чувствует, что его зарегистрировали как новое здесь лицо.

Кафе переполнено, Риннан стоит у стойки, среди громкого гула разговоров, держит чашку на весу и разглядывает посетителей. Вдруг кто-то встаёт, освобождая место рядом с человеком такого вида, что Риннану хочется завести с ним разговор. Он подходит и останавливается за спинкой стула.

– Простите, здесь свободно? – не церемонясь, спрашивает он и кивает на место за столиком.

Мужчина, на которого Риннан нацелился, кивает и говорит «пожалуйста». Риннан благодарит, достаёт портсигар, встряхивает его и слышит, что в нём одиноко перекатывается последняя сигарета. Риннан открывает портсигар, тихо вздыхает, узрев положение вещей, изображает нерешительность, словно обдумывая, не сберечь ли сигарету на потом, коль скоро она последняя, но решается и берёт её. Стучит по карманам в поисках спичек или зажигалки, которых там точно нет, это он знает. Суёт руку в карман брюк и безрезультатно шарит в нём, снова вздыхает и наконец поворачивается к мужчине рядом с собой. Тот, очевидно, сам понял проблему, потому что уже взял зажигалку со стола и держит наготове.

– Дать прикурить? – спрашивает незнакомец. У него тронхеймский диалект.

– Спасибо, да, – отвечает Риннан, беря зажигалку, потом раскуривает сигарету, выпускает струю дыма и кладёт зажигалку на стол перед собеседником.

– Большое спасибо, – говорит он, – я забыл, что у меня кончился газ в зажигалке, – добавляет он с сардонической улыбкой и встряхивает портсигар. – Из-за этих немцев скоро уже ничего не достанешь, – мямлит он, как будто ни к кому не обращаясь, и снова затягивается, выжидая, пока собеседник клюнет на наживку.

– Ваша правда, – отвечает тот и тоже закуривает сигарету.

Вот он, шанс, думает Риннан и поворачивается к мужчине. Смотрит ему прямо в глаза.

– Раньше я всегда был при деле, – говорит он, подаётся вперёд и заговорщицки понижает голос, создавая между ними пространство доверительности, – до этого идиотского вторжения!

– Ну да, – отвечает второй. Он по-прежнему сидит, откинувшись назад и всем телом демонстрируя отстранённость. – А вы чем занимались?

Зажав сигарету в губах и прижмурив один глаз, в который попадает дым, Хенри протягивает руку для пожатия.

– Уле Фисквик, моряк, – говорит он, – вернее, был моряком до девятого апреля… А вы?

Риннан видит, как собеседник впитывает его слова, как они начинают действовать. Подобно искрам, они разжигают пламя размышлений, отчего даже глаза мужчины начинают блестеть.

– Фисквик? А вы, часом, не родня Арне Юхану Фисквику? – спрашивает он тихо и тоже чуть заметно пригибается к столу.

Риннан, наоборот, чуть выпрямляется и говорит:

– Можно сказать, что родня. Он мой брат.

– Правда? Арне Юхан? Он столько хорошего сделал для нашей страны! – восклицает мужчина, оглядываясь по сторонам, с видимым усилием берёт себя в руки, хотя всё равно несколько раз подмигивает, потом тоже выпрямляет спину, но поздно, дорогой, думает Риннан, ты уже на крючке. Наживку он заглотил, теперь просто надо подсекать.

– Да, мой брат славно поработал на дело коммунизма, – говорит Риннан, делает затяжку и задумчиво выпускает дым. – И действительно смог принести пользу, а не просто слонялся без дела и коротал время вот тут. – Он вздыхает и стряхивает пепел с сигареты. – Мне удалось скопить немного денег, но на что они теперь, когда ничего нельзя купить? Всё нормировано!

Риннан поднимает глаза и видит, что мужчина напряжённо думает, его мозг работает на полную, он взвешивает риски и возможности.

– Быть может, у вас есть шанс сделать что-то полезное, – произносит он тихо.

– Да? – говорит Риннан, сначала в воздух, беспечно, как будто до него не сразу доходит, что это завуалированное приглашение. Потом поднимает глаза и в упор смотрит на собеседника.

– Если хотите, я знаю кое-кого, с кем вы можете связаться, – продолжает мужчина.

– Хочу. Когда?

– Это зависит от того, насколько вы заняты.

– Занятость моя закончилась девятого апреля, к сожалению. Так что я свободен в любое время, – отвечает Риннан и ждёт, потому что собеседник подался вперёд, пропуская протискивающегося за его спиной мужчину, тот проходит настолько близко, что наклоняет спинку его стула. И тут собеседник спрашивает Риннана:

– А если прямо сейчас? – и зубы его обнажаются в улыбке.

– Прямо сейчас? – переспрашивает Риннан. – Лучшего времени и не придумать.

Несколько секунд они смотрят друг на друга, потом человек из Сопротивления разражается смехом.

– Тогда допивай кофе и иди за мной. Меня, кстати, можно называть Кнут и на ты. Пошли!

Риннан одним глотком допивает кофе и встаёт. Они выходят на солнце.

– Ну вот. Тут поменьше лишних ушей, – говорит Кнут, плотнее запахивая куртку.

– В такие времена осторожность не бывает излишней, – поддакивает Риннан и серьёзно смотрит на шагающего рядом человека.

– Не бывает, к сожалению, – отвечает Кнут, переходя на другую сторону улицы. – И всё же нам нужно привлекать как можно больше людей.

– Значит, наша сегодняшняя встреча – счастливое совпадение желаний, я с радостью помогу, чем могу, – говорит Риннан, стараясь, чтобы в последних словах чувствовался затаённый энтузиазм.

– Скажи мне, Фисквик, а у тебя нет машины или возможности брать её напрокат?

– Отчего же. Я ездил на машине до войны, сейчас она стоит в гараже.

– Я участвую в выпуске газеты. Нам нужна помощь в распространении.

– Речь ведь о материалах Сопротивления? – шепчет Риннан.

Они обгоняют женщину с коляской, и Кнут выжидает с ответом, пока они не отойдут на несколько метров.

– Да. Если не боишься.

– Нисколько не боюсь, – отвечает Риннан, мотнув головой. – Наоборот.

– Хорошо. Но я тебе честно скажу, Уле… – говорит Кнут. Он остановился на перекрёстке у реки. У воды чайка клюёт дохлую птицу, наклоняет голову поближе к кишкам, а потом снова задирает её и смотрит по сторонам глазками-бусинами. – То, чем мы занимаемся, небезопасно. К тому же за работу нам никто не платит. Ты это понимаешь?

– Я понимаю, спасибо. Мне нужно всё обдумать. Дай мне время до… Нет, знаешь, я уже всё обдумал. Что дальше? – говорит Риннан и смотрит на Кнута, тот смеётся в ответ.

– Вот это я понимаю! Я очень надеялся на такой твой ответ. Тогда вперёд, Фисквик.

– А куда мы идём? – тихо спрашивает Риннан.

– В штаб, – отвечает Кнут.

Быстро-быстро идут они по центру города, сворачивают в переулочек и заходят в маленький флигель. В квартире почти нет мебели, окна завешены маскировочными шторами. Раньше здесь обитали студенты, но теперь помещение превратилось в подпольную типографию, всюду валики, наборные кассы, рулоны бумаги. Всё, естественно, непрофессиональное, доморощенное и небольшое. Двое мужчин поднимают головы и смотрят на него, Риннан представляется: Уле Фисквик. Ему вручают газету, он быстро листает её, а сам возбуждённо думает, в какой восторг придёт Герхард Штюбс, когда он доложит ему обо всём. Призывы сопротивляться, держаться, список успешных диверсий и некоторых побед союзников на фронте.

– Техника допотопная, к сожалению, – говорит один из подпольщиков. – Но уж какая есть.

– Что вы, всё отлично! – говорит Риннан. – Газета привлечёт на нашу сторону больше людей. Подобные войны так и выигрывают. Если вам нужен распространитель, я охотно этим займусь!

– Помощь нам нужна… – говорит второй, но запинается, он напряжён, видит Риннан, и сначала переглядывается с товарищами, словно спрашивая, что они думают, безопасно ли довериться новому человеку, но поскольку те не возражают, а лишь еле заметно пожимают плечами, то он снова оборачивается к Риннану и спрашивает, когда он мог бы приступить к делу.

– Завтра, – отвечает Риннан. – Чем раньше, тем лучше.

– Спасибо, Фисквик, – отвечает человек из Сопротивления, тепло улыбается и предлагает час, когда они могли бы встретиться.

Риннан ещё некоторое время на все лады благодарит их за то, что они делают. Выглядывает за дверь, чтобы убедиться, что путь свободен, и выскальзывает в переулок, оттуда в следующий, петляет, запоминая дорогу. Он долго кружит по городу, чтобы наверняка убедиться, что никто за ним не идёт и не присматривает, и наконец добирается до «Миссионерского отеля». Его так и подбивает припустить бегом, чтобы поскорее добраться до конторы Штюбса и рассказать шефу, что он нарыл. Немцы уже много месяцев пытаются выйти на след этой подпольной группы, но безо всякого результата, и тут Хенри раскапывает всё за полдня!

Едва поздоровавшись со Штюбсом, Хенри раскладывает на столе перед ним газеты и воззвания. Герхард склоняется над ними, что-то бормоча себе под нос, прежде чем спросить Риннана, где он это добыл. Наконец-то Риннан может расписать всю историю: как он сумел вычислить нужного человека в кафе и втереться к нему в доверие, выдав себя за брата известного в округе коммуниста. Описывает маленькую штаб-квартиру, рассказывает, что они печатают там агитки и газету, которую затем распространяют в маленьких городках через созданную сеть своих людей, говорит, что оборудование очень старое и работает на честном слове, но тем не менее вред от газеты большой. Герхард Штюбс снимает очки и кладёт на стол. Потом хлопает Риннана по плечу и говорит, что это потрясающая работа. Что невозможно поверить, что он сумел провернуть такую операцию. Что это выдающийся успех. И что он, Штюбс, всегда знал, насколько верным было его решение взять Риннана на работу. Хенри принимает похвалы и пытается остановить улыбку, которая грозит растянуть щёки. Герхард спрашивает адрес, и Риннан рассказывает, где находится штаб-квартира, он всю дорогу до отеля повторял про себя адрес. В комнате повисает тишина, Герхард явно размышляет, легко постукивая пальцами по столу. Потом просит Риннана обождать, мол, один человек очень хочет с ним познакомиться. Хенри кивает. Ему интересно, о ком же речь? Герхард возвращается с двумя мужчинами. Один в униформе. У него жидкие волосы и ясные голубые глаза.

– Риннан, это глава полиции безопасности Герхард Флеш, – представляет его Герхард Штюбс. Новый офицер протягивает ему руку, Риннан пожимает её, а Штюбс обращается ко второму человеку по-немецки и называет его имя.

– Риннан, а это переводчик. Флеш не говорит по-норвежски, хотя кое-что понимает, потому что работает в Бергене с начала вторжения.

Флеш кивает. Потом он что-то говорит Риннану по-немецки, переводчик начинает переводить, и возникает неприятный, болезненный момент, когда оба они вынуждены ждать, чтобы слова дошли до адресата.

– Говорят, вы нашли место, где скрываются одни из наших самых отъявленных врагов? – Риннан кивает. Потом рассказывает о типографии и о подпольной газете. Как через неё пропаганда расползается по всей области. Переводчик переводит, Флеш согласно кивает.

– И у вас есть адрес? – спрашивает он. Хенри понимает достаточно для того, чтобы кивнуть раньше, чем переводчик переведёт ему.

– Есть. И они наверняка ещё там, – азартно говорит Хенри. – Пошлите туда кого-нибудь, чтобы их быстро арестовали!

Но Флеш отвечает на это, что у него есть идея получше.

– Эти подпольщики, они ведь думают, что вы на их стороне, – говорит Флеш и хитро улыбается. – И они собираются распространять свои агитматериалы по всему Трёнделагу, верно?

Риннан ждёт, пока ему переведут.

– Да. И что?

– Мы должны помочь им в этом, Риннан, помочь распространять газету. Может, вы бы тоже могли войти в дело и получить пачку газет?

Хенри разбирает отдельные слова, helfen, verteilen, но ждёт перевода, однако и тогда смысл ускользает от него. Зачем им помогать? Он так и спрашивает:

– А… зачем?

– Так мы отследим, как соткана вся их сеть, и легко сможем полностью уничтожить её, – говорит Штюбс и делает такое движение рукой, как будто между ними висит паутина, а он её срывает.

Флеш кивает.

– Я буду двойным агентом? – спрашивает Риннан.

– Мы называем это игрой в негативном поле. Войти во вражескую организацию, чтобы узнать всех участников и заставить их работать на нас, пока они думают, что работают на своих. Игра на их поле позволит нам добраться до тех, кто стоит за Сопротивлением. И мы сможем свернуть их деятельность по всему Трёнделагу. А если повезёт, то доберемся и до главных организаторов, в Осло и Бергене.

Риннан улыбается, потому что это настоящая шпионская история, он читал такое в книжках. И видел в кино. Разница лишь в том, что сейчас он сам, Хенри Риннан, прошёл сквозь экран, чтобы исполнить главную роль.

– Поэтому, Риннан, я настоятельно прошу вас никому об этой группе не рассказывать, – говорит Флеш. – Вы упоминали, что у них допотопное оборудование, так?

Риннан дожидается перевода и кивает.

– Нам было бы лучше, если бы они напечатали побольше экземпляров своей газеты. Чем больше штук они напечатают и раздадут, тем больше врагов мы сумеем раскрыть. И у меня есть идея, как увеличить эффективность, – говорит Флеш, с самодовольным видом склоняется над столом и приступает к изложению своего плана.

Свечерело, Хенри дома, с семьёй, возится с сыном. Сажает его на колени, они играют в грузовик, который едет по ухабистой дороге. Он едет всё быстрее, быстрее, и малыш хохочет в голос в предвкушении секунды, которая неминуемо приближается, они оба это знают, – когда грузовик сойдёт с дороги, Хенри раздвинет колени, и мальчик провалится между ними и будет цепляться за его ноги, чтобы не ухнуть на пол. Вертеться и прижиматься к отцу, ловя ртом воздух. Клара улыбается им, стоя в дверях кухни и держа у груди дочку. Правда, её улыбка грустна и горчит. Ну да бог с ней. Это Кларины проблемы, думает Хенри, откупоривая потом, когда дети уже улеглись, бутылку ликёра. Выпивает один за другим несколько бокалов, размышляя о завтрашнем дне, у них есть на него планы, безумные, зато результат может оказаться впечатляющим. Весьма, весьма впечатляющим, думает он с удовольствием и допивает последний бокал. А потом идёт спать, не дожидаясь Клары.

Наступает ночь.

А за ней утро. Свет сочится сквозь занавески и падает на Клару, она спит к нему спиной. Или не спит? Тоже возможно. Но Хенри решительно встаёт, завтракает вместе с сыном, одевается и идёт в штаб-квартиру Сопротивления.

Это самое надёжное и безопасное. Если кто-то за ним следит, он увидит, что Хенри вышел из дома и прямой наводкой пошёл к ним. Остальное уладит Флеш.

Он стучит в дверь, его впускают внутрь, и он рассказывает, что раздобыл для них печатный станок – через старого приятеля, работает в типографии, но сейчас она простаивает. Он называет марку пресса и сколько копий в час он выдаёт.

– Как мы его заберём? – спрашивает один из находящихся в комнате, до того молчавший.

– Пресс стоит на вокзале, его доставили утром. Нам надо просто его забрать, конечно, убедившись, что никто за нами не следит.

– Но у нас встреча сегодня, – продолжает тот же человек. Присутствующие переглядываются. Интересно, о какой такой встрече речь, думает Риннан.

– Мы успеем обернуться, – говорит Уле. – Поехали!

Едут они все вместе, но дальше разбиваются на пары, делают вид, что не знакомы, и, пока одни стоят у вокзала и смотрят, не шпионит ли за ними кто-то, двое других идут за ящиком, поднимают его, кладут в машину и уходят. Растворяются бесследно.

Они паркуются в переулке неподалёку от штаба, проверяют, что немцев поблизости нет, а потом тащат ящик за угол и во флигель.

Один из них открывает ящик, и они вытаскивают наружу пресс.

Все сгрудились вокруг новой техники. Один начинает хохотать, а остальные молча рассматривают современный станок из стали и стекла, с кнопками и маленькими лампочками.

Хенри рассказывает, какой пресс скорострельный, сколько копий он может сделать в минуту и что он и печатает, и меняет листы в нужной последовательности.

– Фисквик, неужели это теперь наше?! Бог мой!

– Не ваше, но можете им пользоваться до конца войны. Хозяин всё равно не пустит его в дело, пока немцы не уйдут, а я сказал ему, что это случится быстрее, если он одолжит мне эту штуку. Аргумент подействовал.

– Фантастика, – говорит другой и мотает головой. – Нам тебя никогда не отблагодарить.

– Вышвырните немцев из Норвегии, вот и будет благодарность, – отвечает Хенри. – А я помогу, если позволите.

– Конечно! Как я вчера сказал, нам нужен кто-то, чтобы развозить газеты по окрестностям. Это не совсем безопасно, но если ты…

– Я с радостью. Почту за честь вам помогать! – подхалимски отвечает Риннан с осторожной улыбкой. В душе он не может поверить, что подпольщиков так легко облапошить, но потом замечает усталость за их улыбками, признак умственного выгорания, неизбежного, если жить, как они, рискуя жизнью, притом что люди они наверняка семейные. Поэтому они так благодарны, что кто-то готов включиться, разгрузить их, взять на себя часть рисков, и не задают лишних вопросов.

Хенри получает написанный от руки листок с перечнем мест, куда ему надо заехать, и именами людей, которые заберут у него пачки газет и раздадут их дальше. Он складывает пачку предыдущего тиража в папку для документов, благодарит и уже собирается уходить, радостно предвкушая, как расскажет всё Флешу, как вдруг распахивается дверь и входят ещё двое мужчин. С их приходом настроение в комнате сразу меняется.

– Вот и вы! – говорит Кнут, с которым Риннан познакомился в кафе. – А это наш новичок. – И он подходит к Хенри и выталкивает его вперёд. – Уле Фисквик, брат… да-да, того самого! – говорит он и смеётся, но новоприбывшие серьёзны и молчат. – Фисквик добыл нам новый печатный пресс и будет помогать развозить материалы. Фисквик, а эти двое очень важные люди. Один возглавляет группу в Осло, а второй в Бергене.

Хенри здоровается вежливо и в меру услужливо, говорит, что для него честь познакомиться, крепко жмёт каждому руку, потому что ему кажется, что такие люди обычно любят крепкие рукопожатия. Лидер Сопротивления в Осло рассказывает, что планируется всеобщая забастовка, которая парализует всю Норвегию. Бергенец рассказывает, как в порту готовят акции против грузовых судов. Риннан ловит каждое слово, нервничает от страха упустить важную деталь, не знает, куда девать руки, и в конце концов суёт их в карманы. Вытаскивает портсигар. Закуривает и весь обращается в слух. Убирает портсигар на место, но тут до него запоздало доходит, что надо было всем предложить закурить, это укрепит знакомство, поэтому он снова суёт руку в карман, роется в нём, натыкается на перчатки, выуживает сигареты, но слишком поздно обнаруживает, что это другая коробочка, другая марка. Повисает молчание.

– Ого! У тебя разные марки? Впечатляет… – саркастически говорит человек из Осло.

Остальные, к счастью, не заметили происходящего, они рассматривают план местности, разложенный на столе.

– Представляешь? – отвечает Хенри и улыбается смущённо. – Я несколько недель маялся без курева, а тут мне предложили купить, так я взял в запас. Но боюсь с ними расстаться, так и ношу с собой. Хочешь? – говорит он, раскрывая и протягивая портсигар. В эту же секунду бергенец разворачивается, крутанувшись на стуле, и возвращает разговор к предыдущей теме.

– Хорошо, товарищи. Нам надо решить много вопросов, – говорит он и смотрит на часы. У них время поджимает, вот и отлично, думает Хенри, и действительно: скоро все с головой погружаются в обсуждение, до Хенри им дела нет. Он остаётся, но держится на заднем плане и повторяет про себя важные детали. Через некоторое время гости встают и уходят по одному, с зазором в две минуты, так делается из соображений безопасности, а тронхеймские остаются, и место Хенри в компании снова делается значительнее.

– Мощно выступили, – говорит он. – Вот такие мужественные люди нужны нам, чтобы победить немцев.

– Да. Но важен вклад каждого, Фисквик, – говорит другой, похлопав ладонью по печатному прессу. Все кивают, и кто-то пододвигает Хенри стопку газет, он берёт её, делает глубокий вдох, улыбается серьёзно, как бы благодаря, и убирает экземпляры в сумку. Затем ему сообщают ещё несколько адресов и фамилий.

– В этом списке только проверенные йоссинговцы, да? – спрашивает Хенри. – Вы их всех хорошо знаете?

Его хлопают по плечу и хвалят за то, что он так заботится о безопасности, наконец он выскальзывает на улицу. Его так и подмывает сплясать на брусчатке, но нельзя, осторожность превыше всего. Он знает, что правильнее было бы ехать прямо домой, на случай слежки за ним, но он не в силах не рассказать немедленно обо всём, что услышал. Он лопнет, если сразу не доложит. Поэтому он проходит несколько кварталов в другую сторону, с бьющимся сердцем заворачивает за угол, несколько секунд выжидает, потом поворачивается и смотрит на улицу – нет, за ним никто не следит, можно двигаться в сторону «Миссионерского отеля»; он идёт и всю дорогу повторяет про себя имена и даты, которые перечисляли два командира Сопротивления. Наконец он входит в отель, теперь можно достать блокнот и записать всё, пока он помнит. Имена обоих командиров, из Осло и из Бергена, даты операций, адреса, где подпольщики скрываются. Что-то это прямо даже слишком, думает он и захлопывает блокнот. С удовольствием слушает приятный звук, который издают при этом страницы. И быстрым шагом идёт в кабинет Герхарда Флеша.

Герхард Флеш сидит, склонившись над документами, рядом лежит недоеденный кусок наполеона. Между хрустящими слоями виден жёлто-белый крем. Риннан так заходит в кабинет, что хозяин сразу понимает: случилось нечто из ряда вон; заметил, конечно, мою самоуверенность, думает Риннан, выкладывая на стол документы из папки и потрясая пачкой газет. Он не только разузнал, кто это печатает, но и знает имена их людей по всей области, всю сеть распространения. Больше того, у Риннана приготовлено кое-что на десерт: он встретился с руководителями сети в других городах и узнал о готовящихся взрывах на железной дороге. Всё это переводят Флешу, и сперва тот качает головой, не в плохом смысле, нет-нет, наоборот, он всем своим видом показывает, что Хенри сумел сделать нечто экстраординарное, он так и говорит, и благодарит, а потом произносит слова, которые остаются гореть в душе Хенри, призывая его работать дальше: «Я знал, что сделать ставку на тебя – правильно!»

Хенри привлекают к планированию. Спрашивают, что им стоит предпринять и какой способ действий будет самым эффективным. Потому что всё это моя заслуга, думает он, видя, когда они сидят и планируют, добытые им сведения меняют весь расклад. Да, это его заслуга.

Потом немцы проводят облаву. Арестовывают пятьдесят три человека. Некоторых убивают. Хенри лично в этом участия не принимает, только слышит об успехах от других. Слышит, что забастовку и подрывы предотвратили.

После окончания акции Флеш приглашает его к себе, отпраздновать. На столе стоят бутылка коньяка и изысканные бокалы. Они пьют за победу, и Флеш сообщает, что Хенри повышают. Жалованье вырастет, а его ждут более сложные и ответственные поручения.

– За агента Лола, – говорит Флеш, поднимая бокал, и все тоже поднимают бокалы и улыбаются.

Спустя несколько дней Флеш спрашивает у Риннана, владеет ли он Abfragetechnik. Секретарь переводит слово как «техника допроса». Риннан мотает головой: нет, он с таким не знаком. Флеш просит его следовать за ним, в подвал. Риннану доводилось слышать, что этаж под кабинетами переделан под камеры, но сам он их никогда не видел. Флеш вызывает переводчика, и они идут. Спускаются по лестницам и приходят туда, где камеры, от них разит железом, табаком, потом и страхом. Непрерывно кто-то кричит. Флеш останавливается перед камерой и быстро рассказывает об узнике. Они подозревают, что этот человек в курсе тайных перевозок людей, которые организуют подпольщики. И что такие люди, как этот узник, угроза для Третьего рейха.

– Так о них и думай, как об угрозе. Это первое и главное – они угроза.

Переводчик переводит.

– А дальше ты должен думать, что в твоих руках ключ. Решение. Его блокирует их воля, но против их воли у нас есть свой инструмент – боль.

Флеш едва заметно кивает сопровождающему их солдату, чтобы тот открыл камеру. У Флеша всё просто. Для исполнения его воли не требуется ничего, кроме его слабого кивка, по которому открываются двери или подаются еда и выпивка. Ему достаточно бровью повести, и человека арестуют, расстреляют или отпустят на свободу.

В камере человек. Он сидит на стуле, наклонившись вперёд, руки связаны за спиной. На столе рядом разный инструмент. Хлыст. Шило. Нож.

Заключённый смотрит на него. Волосы прямые и сальные, а в глазах смесь страха и гнева.

– Видишь ли, – говорит Флеш по-немецки, доставая пару жёлтых кожаных перчаток, – они как звери. Их нужно приручить, чтобы они почувствовали, кто здесь хозяин. Их надо сломить, тогда они всё расскажут. И помогут нам положить конец этой войне, чтобы мы могли обойтись без этого свинства.

Он натягивает перчатки на руки и поворачивается к заключённому.

– Ты же заговоришь?

Удар застаёт Хенри врасплох. Сжатый кулак Флеша, плотно обёрнутый в жёлтую перчатку, летит к заключённому и бьёт его повыше щеки. Раздаётся стон, из уголка рта узника течёт струйка кровавой слюны.

– Один удар кулаком – отличный способ начать. Для разогрева.

Переводчик переводит, хотя ситуация ему явно не по душе. Флеш снова бьёт заключённого кулаком. Хенри чувствует, как быстро колотится его сердце из-за того, что в комнате сгущается агрессия. Переводчик спрашивает Флеша о чём-то по-немецки, видимо, нельзя ли ему уйти наверх.

Флеш снова бьёт арестанта кулаком в лицо и качает головой. Ну и силища в нём, думает Риннан и ухмыляется про себя, вспоминая, как он потрошил рыбу у Клары на глазах. Как она отвернулась, когда он вспорол рыбе брюхо и вытащил внутренности, все эти кишки, желудок, печень, они свисали у него с пальцев склизким комком лилового, оранжевого и жёлтого цвета. Заключённый прикрывает глаза, из носа текут слизь и кровь.

Флеш снимает жёлтые перчатки, аккуратно складывает их и убирает в карман, потом что-то говорит Хенри, и переводчик переводит:

– Теперь твоя очередь.

Не вопрос, утверждение. Хенри кивает и смотрит на заключённого, краем глаза ловит взгляды Флеша и переводчика. Это проверка на вшивость, понимает он, и сжимает кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Ладно, сейчас я вам покажу. Бьёт и попадает костяшками пальцев во что-то неожиданно твёрдое. Носовую кость или скулу, видимо. Удар такой силы, что стул под заключённым опрокидывается назад, мгновение балансирует на двух ножках и падает, роняя человека на пол.

– Вот это удар! – хохочет Флеш и наклоняется над лежащим на каменном полу.

– Ты готов говорить? Кто вам помогает? Кто твой связной?

Переводчик переводит. Арестант стискивает зубы и молчит. Флеш снова встаёт, притворяясь разочарованным:

– Ну что ж. Иногда нужны другие инструменты, чтобы добиться искомого, – говорит он и наступает сапогом арестанту на лицо. Щека сморщивается, рот растягивается, это напоминает рожи, которые Хенри любил корчить в детстве, крутясь перед зеркалом. Из горла заключённого вырывается бульканье, когда Флеш крутит сапогом туда-сюда, навалившись на него всем весом, как будто у него под ногой пенёк, торчащий из лесной тропинки. Затем он подходит к столу, где его ждёт набор инструментов: металлические тиски, достаточно большие, чтобы удерживать лодыжку или руку, хлыст, утыканный гвоздями, несколько дубинок и несколько палок. Всё аккуратно разложено рядком.

– Вопрос в том, чтобы найти правильное место, – говорит Флеш, беря со стола шило. Затем он хватает мужчину за ногу и стаскивает с него ботинок.

– Подошва – хорошее место.

Флеш стягивает с мужчины носок и поглаживает нижнюю часть его стопы.

– Особенно здесь, – говорит он, постукивая пальцем по области между подушечкой стопы и пяткой, где стопа никогда не касается земли, а кожа наиболее тонкая.

– Не мог бы ты крепко держать другую ногу?

Риннан подходит и хватает заключённого за другую лодыжку. Мужчина пытается высвободить ногу, но вскоре снова опадает и лежит неподвижно. Слышно только его дыхание, а затем раздаётся пронзительный визг – это Флеш глубоко вонзает шило в ногу мужчины.

– Ты готов поговорить?

– Да-а-а-а-а!

Крик. Из допрашиваемого льются кровь, слюна и слёзы. Флеш смотрит на Риннана и вынимает шило. Из дыры в побелевшей подошве сочится кровь, стекает по пятке и капает на пол.

– Я… скажу…

– А я что говорил? – спрашивает Флеш с довольным видом и кладёт шило на стол перед собой, аккуратно поправляя его, чтобы оно лежало вровень с ручкой хлыста. Потом он наклоняется, достаёт записную книжку и велит узнику говорить. Спустя две минуты слёз и рвоты, продравшись сквозь сипение сорванного от крика голоса и зафиксировав все имена, Флеш встаёт.

– Любую волю можно сломать, – говорит он. – Это вопрос исключительно времени. Я завишу от своих сотрудников, от их согласия выполнять и такую работу, когда это требуется. – Он делает паузу для перевода. – Но ты, я надеюсь, не станешь протестовать, если я попрошу тебя провести допрос?

– Нет, не стану, естественно.

– Отлично. Это был первый урок, потом продолжим.

M как Масло, Молоко, Мясо и другая еда, которую тайком передавали в лагерь в Фалстаде жители окрестных хуторов.

M как «Минутка спорта», как назывались в лагере эти истязания: заставлять человека бежать, прыгать, отжиматься до тех пор, пока он не рухнет на землю с кровавым вкусом во рту и ощущением, что ему нечем дышать и невозможно вздохнуть, настолько измученным, что смерть кажется избавлением.

M как Мигрени.

M как Месяцы, они идут, один за другим, и каждый приносит Риннану новые задания. Наступает лето сорок первого года, на встречах в «Миссионерском отеле» Риннан видит, что теперь он играет важнейшую роль. И что все безоговорочно доверяют его донесениям. А вот уже и декабрь. Риннан по-прежнему работает в одиночку, фиксирует всё, что узнаёт и видит, и большие события, и мелочи, он включён в это двадцать четыре часа в сутки.

M как Мысль, она внезапно посещает меня однажды утром, когда я корплю над твоей историей. Кто был тот человек, кто сперва услышал разговор в «Кофейне», а позже присутствовал при том, как ты пересказывал его в следующей компании? Как минимум он должен был знать норвежский, думаю я, и ничем не выделяться. Бывать в обоих местах, не привлекая к себе внимания. И вдруг меня осеняет: я же знаю человека, который полностью подходит под это описание. Осенью и зимой 1941-42 он только и делал, что ходил по Тронхейму, в том числе из кафе в кафе, и регистрировал всё мало-мальски подозрительное.

И звали человека Риннан.

Вполне возможно, даже вероятно, думаю я и уже вижу, как в январе сорок второго года Риннан едет по Тронхейму. Останавливается у «Кофейни». Выключает мотор, закусывает кончик шофёрской перчатки, чтобы стянуть её с руки, потом стягивает вторую. Зажимает под мышкой газету и вынимает сигарету из портсигара. Проходит мимо еврейского часового магазинчика, поднимается по лестнице, просит официантку принести ему чёрный кофе и садится за свободный столик. Замечает группу темноволосых черноглазых мужчин, скорее всего евреев, и решает подслушать их беседу, для вида раскрывает газету и якобы с головой уходит в чтение. Тут же выясняется, что они обсуждают новости Би-би-си, из Лондона. Вот обнаглели, думает он, сидят и в открытую пересказывают пропаганду, направленную на подрыв немецкой мощи. И дела им нет, что окружающие могут их услышать, что официант подходит долить кофе, беседу они из-за этого не прерывают. Что-то слишком уж хорошо они устроились. Слишком вольготно чувствуют себя, думает Риннан, долистывает газету до кроссворда и начинает вписывать в клеточки произносимые мужчинами имена. Записывает всю информацию, которую удалось отцедить из их беседы, и расплачивается, как только первый из компании встаёт, собравшись уходить. Это самый худой из них всех, Давид. Очевидно еврейской наружности, если ты уже настроил такой окуляр, и очевидно симпатизирующий коммунистам, это несколько раз проявилось во время беседы. Хенри улыбается официантке, допивает кофе и выходит следом за Давидом. Темнеет в это время года рано. Хенри решает оставить машину и следовать за Давидом пешком на безопасном расстоянии, но не настолько большом, чтобы рисковать упустить его из виду. Давид хлопает себя по бокам, отбивая такт, и насвистывает неизвестную Риннану еврейскую песню.

Сейчас выясним, куда ты идёшь, дружочек ты наш, коммунистик, думает Риннан, плавно перемещаясь от одного угла дома к следующему. Давид заходит в магазин одежды с названием «Париж-Вена» и говорит о чём-то с очкариком чуть старше его. Риннан решает оставить очкарика на потом, поскольку Давид уже выходит, он ведёт его дальше, следуя по противоположной стороне, до дома, в который Давид заходит. Риннан пересекает улицу и читает на почтовом ящике «Давид Вольфсон». Записывает имя в блокнот, добавляет название магазина «Париж-Вена», делает пометку, что надо будет узнать имя хозяина, а потом возвращается в «Кофейню», заговаривает с официанткой, пуская в ход всё своё обаяние, и жалуется, что вот же мучение, он узнал нескольких людей в компании Давида, но, убей бог, не помнит, как кого зовут. «Беда, как это раздражает», – вздыхает он и получает подробный ответ, полный список всей компании.

Возможно, всё произошло именно так. Правда скрыта за толстыми бетонными стенами госархива Тронхейма. Если всё было так, то истории наших семей сплетены ещё туже, чем я думал. Но повествование о нашей семье становится тогда более мрачным и болезненным.

Я пересказываю Рикке, как могли развиваться события.

– И нет никакой возможности узнать точнее? – спрашивает она.

Записные книжки Риннана хранятся в госархиве, говорю я, выдержки из них я читал в биографиях, так что, возможно, в этих блокнотах, замурованных в бетонном хранилище, есть интересующая нас собственноручная запись Риннана.

На следующий день мы покупаем билеты.

M как Майаватн, здесь 5 мая сорок второго года партизаны из Сопротивления взорвали железную дорогу, по которой перевозили руду из шахты в Лёккене. А руда должна была превращаться в оружие. 20 сентября они же взорвали электростанцию в Глум-фьорде. А 5 октября совершили ещё одну диверсию против шахты. В довершение всего двое немецких солдат были убиты перевозчиками беженцев.

Терпение немцев лопнуло.

Хоть кто-нибудь должен был понести наказание за это всё. 6 октября сорок второго года Йозеф Тербовен выступил в Тронхейме на площади и объявил о введении чрезвычайного положения. С восьми вечера до пяти утра нельзя находиться вне пределов дома – комендантский час. Кинотеатры закрываются. Прочие общественные места могут работать только до семи вечера. Продажа табака прекращается, в наказание всем. Норвежская полиция безопасности укрепляется с немецкими солдатами, таким образом, в общей сложности более двух тысяч вооружённых людей будут патрулировать улицы, обыскивать дома, допрашивать семьи и арестовывать подозрительных людей. И главное: десять человек будут расстреляны в отместку за действия неизвестных злоумышленников из Сопротивления, которое стоит за диверсиями. Одним из десяти стал ты.

M как Мария Комиссар, как присущая ей изящная Манера двигаться по квартире, перемещаясь между комнатами, она несёт в руках большое блюдо и с помощью служанки водружает его в центр обеденного стола, готовясь к приёму гостей по случаю Хануки. И как её Манера жить вообще: она умеет всегда занять себя, разогнать тишину, разрядить её планами, их Мария строит непрестанно, она вечно в движении и рассчитывает таким образом улизнуть от меланхолии, которая иногда нападает на неё, парализуя волю и лишая сил, погружая в безутешность и тоску, как, скажем, в то самое слегка запоздалое празднование Хануки, на которое она под самый конец пятидесятого года решила собрать всё семейство. Мария смотрит на часы на стене, видит, что до прихода гостей осталось меньше часа, и зажигает восемь свечей в ханукие в память о тех восьми днях, когда Божьим Промыслом светильники восемь дней горели и не гасли без масла в храме в Иерусалиме, когда евреи в конце концов сумели отвоевать его и вернуть себе. Странная история, в том числе из-за незначительности чуда, много раз думала она.

За столом будет людно. Тем не менее она знает, что отсутствие двоих людей бросится в глаза всем. За столом не будет Давида. А рядом с ней на праздновании Хануки всегда сидел ты. Но сегодня будет сидеть Гершон, и рядом с ним его Эллен, она на сносях и может родить в любую минуту. Дальше Якоб и Вера, за ними женщина, на которой был женат брат, затем их дети, оставшиеся без отца. Она обводит взглядом нарядный стол, сервированный хрустальными бокалами, тарелками с золотым ободком, белыми салфетками. И её подмывает сжаться, скрючиться, откупорить бутылку и пить прямо из горла, отослать служанку и отдаться воспоминаниям.

M как Молодые мужчины и женщины, члены банды Риннана. Есть несколько их фотографий, сделанных во время суда. На снимках они сидят, рядком да ладком, улыбаются, болтают друг с другом, вернее сказать – сидят уцелевшие, дожившие до суда. Всего порядка семидесяти человек побывали в составе зондеркоманды «Лола» за все годы, но в ней никогда не состояло более тридцати человек одновременно. Кого-то убили, кто-то сбежал, но банда как особое подразделение неуклонно наращивала эффективность. Её формирование начинается с поездки Риннана в Стейнкьер в январе сорок второго года. Только что было успешно разгромлено незаконное движение Сопротивления в Тронхейме. Теперь Флеш хочет, чтобы Риннан навербовал себе соратников и с их помощью поспособствовал уничтожению подполья в другом округе, Мёре-и-Ромсдал. Цель – остановить нелегальное курсирование судов между Норвегией и Англией, благодаря которому противник получает оружие, людей и технику.

Риннан собирает вещи, прощается с семьёй и говорит, что уезжает надолго. Он берёт на руки сына и расцеловывает его, потом так же прощается с дочкой, она подросла и уже бегает по всему дому. И только Клару он коротко чмокает в щёку, в основном ради сына, чтобы тот это увидел, но всё-таки успевает ощутить, что она лишь позволяет себя обнять, не делает ни малейшего встречного движения, не пытается коснуться его губ своими, как она делала раньше, вначале, а лишь позволяет себя поцеловать и тут же выскальзывает из его рук. Неужто он настолько непривлекателен? И почему она не гордится, что ему доверили важную миссию? Не ценит, что его работа так щедро их кормит? И что он приносит в семью так много денег? Ну и чёрт с ней совсем, думает он, подхватывает чемодан и сам чувствует, что слишком сильно сжимает ручку и очень напрягает лицо, но расслабиться не может. На глаза ему попадается дочка, она возится на полу с бумажной коробкой, совершенно не обращая на него внимания, даже глаз не поднимает. Он порывается окликнуть её, ещё пообщаться с ней напоследок, он же уезжает надолго, но какой по большому счёту в этом смысл?

– Ну, счастливо тебе оставаться, – говорит он, отчасти искренне, а отчасти чтобы не дать Кларе повода потом обвинять его, что он просто взял и уехал и вообще стал холоден и молчалив, потому что это неправда, хотя голова у него действительно постоянно занята работой. На нём лежит огромная ответственность. У человека в таком положении есть, вообще-то, основания надеяться, что дома по нему будут немного скучать, будут немного радоваться его возвращениям и станут хоть как-то привечать его и в столовой, и в спальне, а вот на это никакого намёка, да и давно уже, с самого рождения дочки, думает он и снова смотрит на Клару, она вроде как улыбается, говорит: «Езжай аккуратно!» Можно подумать, её это волнует. Ей же только лучше будет, если я разобьюсь, думает Хенри, усаживаясь за руль, и повторяет сухим издевательским тоном: «Езжай аккуратно!» Смех один. Она на что намекает – что он плохо водит? Да он один из лучших водителей во всей области, а уж в знании, как куда проехать, ему равных нет, к тому же, думает он, поворачивая ключ и нажимая ногой на педаль, от этих слов веет лицемерной заботой. Они звучат фальшиво. Разве она не вздохнёт с облегчением, если он сорвётся с дороги, врежется в дерево, вылетит из машины и погибнет? Она будет себе поживать на пенсию за него до конца войны, а может, и вообще всю жизнь, если немцы таки победят, думает он и включает дворники на более быстрый режим.

Февраль месяц, дорогая заснежена, и в воздухе, как шары на белой занавеси, сквозь которую надо проехать Риннану, висят снежные точки, но машин на дороге почти нет, и постепенно Риннан расслабляется, опускает плечи и начинает наслаждаться ездой. Хотя скользко и дорожные условия хуже некуда, Риннан всё равно наслаждается ездой, для него это как дополнительное испытание, экзамен, который он должен сдать. Через несколько часов он паркует машину у отеля в Стейнкьере, достаёт из багажника чемодан и входит в тёплое фойе. Упивается угодливыми улыбками и услужливостью консьержа и тем, насколько всё здесь продумано, чтобы его ублажить, сделать его пребывание максимально удобным. Потому что тут абы кто не останавливается, только люди с серьёзными должностями, руководители фирм, они или приехали из-за границы, или служат офицерами на стороне нацистов. Но из всех гостей лишь я прибыл со специальным заданием, самодовольно думает Риннан и улыбается, беря в руки ключ.

Он выпивает бокал портвейна, чтобы согреться, немного отдыхает и отправляется обедать в ресторан отеля. Готовится начать новую главу в своей карьере агента: найти себе соратников, расшириться. Воображения не хватит, чтобы представить, чего он сумеет добиться, если у него появятся дополнительные глаза и уши и станет возможным одновременно следить и наблюдать в разных местах, и дополнительные руки – всё это фиксировать, и записывать, и докладывать ему. Тогда он добьётся всего. Действительно продемонстрирует Флешу всё, на что способен. Он заказывает ещё один бокал вина и улыбается юной официантке, которая его обслуживает. Она спрашивает, понравилась ли ему еда, он отвечает, что «лучше и быть не могло», а когда она сердечно улыбается, добавляет «хотя… обеду я бы с удовольствием предпочёл кое-что другое» и подмигивает ей. Она ведь и правда была слишком уж мила с ним. Как будто бы заигрывала, не в силах противостоять его обаянию. Женщина в униформе официантки краснеет, словно до неё вдруг дошло, как туго обтягивает её грудь белая блузка, когда она наклоняется забрать его тарелку, и как плотно облегает её бёдра чёрная юбка, но он видит, что такие мысли ей нравятся. Заметив это, он щедро одаривает официантку чаевыми и улыбками, она пугается и отвечает скованно. Наверно, смутилась, думает он, не привыкла к таким прямым заходам. Ему-то мечталось, что она склонится над ним, спросит, в каком он номере, и шепнёт, что поднимется к нему, как только закончится её смена, но ничего из этого она не делает. Просто берёт деньги и благодарит, вежливо и неловко. Может, её ждёт после работы парень, а может, он работает тут же в отеле, думает Хенри и идёт в номер. Выпивает ещё бокал, глядя в окно и размышляя о завтрашнем дне. От этих мыслей он невольно начинает улыбаться. Теперь он обзаведётся подручными, поднимется, чёрт побери, по карьерной лестнице, будет сам нанимать людей. Правда-правда, хотя и верится с трудом, думает он, выливая в себя последние капли портвейна. Чувствует, что напряжение в голове ослабло, что алкоголь очистил мозг от злости и тревоги, оставив там лишь гордое удовлетворение и приятно щекочущий азарт. Поставив стакан, он идёт в туалет, но неловко ударяется об угол кровати, из-за резкой боли в колене несколько шагов семенит, но потом выпрямляется и идёт дальше нормально. И вдруг слышит шаги в коридоре. Первая его мысль – что это та молодка из ресторана разделалась со всеми посетителями и идёт к нему, сейчас она постучит, войдёт и сразу станет расстёгивать пуговицы своей белой кофточки, перед ним, в тусклом свете фонаря за окном. Риннан чувствует, что у него разбухает в шагу, упирается лбом в дверь, слышит, что шаги удаляются под скрип половиц. Торопливо распахнув дверь, он выглядывает в коридор, но там лишь постоялец лет пятидесяти отпирает свой номер. Ну да, ну да, думает Хенри и снова закрывает дверь. Доходит наконец до ванной, но теперь у него стоит, а отлить, конечно, надо, так что ему приходится сесть на деревянный стульчак и рукой пригибать член, да ещё и наклониться вперёд, чтобы всё-таки пописать. Он смотрит в пол, помещение вроде как покачивается… наконец струя ударяет в фарфоровую стенку. А потом он, пошатываясь, добирается до кровати и сворачивается под одеялом; комната по-прежнему словно бы неспешно завихривается, как будто посерёдке у неё сток, куда потихоньку засасывает Риннана, пока сон не утягивает из него все мысли.

Он просыпается утром с пульсирующей головной болью и настолько пересохшим горлом, что язык обдирается об него, как о наждак. Встаёт, смотрится в зеркало, несколько раз плещет в лицо водой, но тяжесть в голове не отступает. Такое ощущение, что мозг распух и распирает черепушку, видно, я всё-таки вчера перебрал, думает Риннан, но положено человеку когда-нибудь и расслабиться, учитывая, сколько он работает и какой тяжёлой и долгой была дорога сюда. И вдруг вспоминает о тубе с таблетками от Флеша. Перед поездкой он заходил в «Миссионерский отель», был невыспавшийся, и Флеш сказал, что у тебя, мол, усталый вид, а ты попробуй вот эти таблеточки, они точно взбодрят, и улыбнулся.

– А что это? – спросил Риннан, вертя таблетницу в руках.

– Первитин, – ответил Флеш и заставил Риннана прямо там же отвинтить крышку, высыпать в ладонь белые таблетки и сунуть одну в рот. Действие её началось мгновенно. Вот что ему сейчас нужно!

Он роется в чемодане, отыскивает тубу и достаёт белую таблетку. Кладёт на язык, чувствует химический вкус, наклоняется к крану, глотает воду с таблеткой.

Пока он принимает душ и завтракает, голова почти проходит, а сил вдруг прибывает, он прямо как-то сразу становится бодрым, говорит спасибище белой таблеточке, суёт тубу в задний карман и зачёсывает волосы назад. Втирает в чёлку воск, укладывает её красивой волной, делает ровный пробор и смотрится в зеркало. А потом отправляется в некое кафе, где собираются сторонники Национального собрания, рассчитывая присмотреть там помощников. Адрес он помнит. Выходит загодя и идёт по разбомбленному городу, где кое-где начинает возрождаться цивилизация в виде квадратных бараков и немногих домов. Когда-то здесь были красивые каменные здания с башенками, и эркерами, и внутренними двориками, он помнит их по прежним поездкам в Стейнкьер. Жалко, что все они разрушены, думает он и пытается представить, как бы выглядел после бомбёжки его родной город. Если бы Левангер превратился в груду развалин, как Стейнкьер, Риннану бы это совсем не понравилось, но, видно, так было надо.

Он огибает свежепостроенный дом и видит кафе, оно расположено в простом бараке, рядом с ним ещё и цирюльня. Здесь ему не надо маскироваться и выдавать себя за другого, здесь все – его единомышленники, думает Риннан, толкает дверь и заходит в большое помещение, где группками сидят люди, пьют кофе, курят и читают газеты. Несколько человек оборачиваются к нему, он улыбается им. Заказывает что-то выпить и оглядывается по сторонам. Прислушивается к разговорам. Сам заводит их, но собеседники или несловоохотливы, или не годятся для его дел. Выясняется, что вечером здесь же, в кафе, запланирован запоздалый новогодний вечер. На него соберётся вся округа, всяк, кто может ходить и ползать, что называется. Лучше не придумать.

Вечером он снова идёт в кафе, крутится в гуще нарядно одетых мужчин и женщин, которые курят, пьют, разговаривают, улыбаются, и заводит беседы с теми, кто на первый взгляд кажется подходящим кандидатом. И довольно быстро натыкается на интерес и разговорчивого типчика. Светловолосого, голубоглазого; вид у него слегка потрёпанный, и улыбается он сконфуженно. Зато охотно слушает Риннана, сообщает, что его зовут Ингвар Олберг и что он болеет за Германию, как будто бы речь о футболе. Рядом с Ингваром сидит и недовольно косится на женщину, болтающую у бара с мужчиной, человек, который представляется как Бьярне. Они оба свободны, и обоим его предложение интересно. В особенности потому, что работа предполагает вознаграждение, а сама по себе она не бей лежачего: прикинуться беглецами, которым надо морем переправиться из Олесунна на Шетландские острова, найти тех, кто согласится их перевезти, и раскрыть всю тайную сеть подпольщиков и йоссинговцев, организующих вывоз людей. Риннан заказывает выпивку на троих, и беседа становится оживлённее и громче. Взрывы смеха, облачка дыма. Поблизости кто-то спотыкается, но стоящие рядом успевают его подхватить.

– А ещё, – говорит Риннан, пригибаясь к столу, – нам нужен человек, который станет нашим связным. Будет ездить от вас ко мне и докладывать о делах. Вы знаете кого-то подходящего? Лучше всего женщину, – добавляет он, рассматривая свой бокал. Переводит взгляд на двоих своих собеседников, про себя сравнивает их: Бьярне быстрее схватывает, сообразительный, расторопный, но замкнутый. А Ингвара только помани, и он твой. Он страшно обрадовался самому предложению что-то делать, а на вопрос Риннана, есть ли у него семья, коротко ответил «нет», и всё. Бьярне больше себе на уме, но именно он говорит, что знает подходящую женщину, и идёт поискать её. И довольно скоро возвращается, ведя за плечо невысокую коренастую женщину с грубыми чертами лица и крепкими руками и ногами. Риннан встаёт, протягивает ей руку и представляется.

– Риннан, – говорит он.

– Рангиль Стрём, – отвечает она и улыбается. Риннан приглашает её за их стол. И вдруг замечает, что слегка разочарован, видимо, он надеялся, что курьерша будет попривлекательнее, потому что на Рангиль Стрём он бы глаз никогда не положил, но она член Национального собрания и готова быть связной между ним и этими двумя. Они напиваются в хлам. И договариваются встретиться на следующий день у неё дома.

Там они распивают бутылку спирта, которую принес Риннан, и он инструктирует их, что надо делать. Он помогает двоим своим помощникам придумать себе имена и легенды, кто они и откуда, и те под его присмотром тренируются рассказывать, что им срочно надо бежать из Норвегии: нацисты разыскивают их, того гляди арестуют. Под занавес встречи в гостиной Рангиль Стрём они разыгрывают сценки по ролям.

Через несколько дней Риннан уезжает домой, а Бьярне с Ингваром отправляются на побережье искать перевозчиков за границу. Они должны будут передавать донесения через Рангиль, а с ней Риннан говорит по телефону каждый день и всякий раз получает новую порцию информации: названия задействованных судов, имена их владельцев, в какие гавани суда заходят, на какое число назначено отплытие. Он велит Ингвару и Бьярне продолжать спектакль, убеждает, что им ничего не грозит, что он скоро приедет за ними, а сам тем временем предоставляет Флешу рапорт. Тот явно очень доволен и говорит, что операция будет называться «Тюлень-2». Они поедут туда с отрядом солдат и арестуют сразу всю шайку. Риннан едет в грузовике, оказавшись внезапно руководителем всей операции, старшим над пятьюдесятью вооружёнными солдатами. Я имею право немножко погордиться, думает он, а мимо мелькают деревья, и солдаты рядом с ним держатся за сиденья, но всё равно качаются влево-вправо в такт поворотам дороги.

Потом случается неприятность. Один из грузовиков пробивает колесо. Риннан ругается, идёт по грунтовой дороге к обездвиженной машине, объясняет, что у них нет времени тут валандаться, но всё без толку. Когда они с опозданием в сутки добираются до побережья, корабль с беглецами давно отчалил, и Бьярне с Ингваром пришлось тоже уплыть на нем. Наверно, напуганы до смерти, как бы их не разоблачили, думает Риннан, глядя на фьорд, где ветер взбивает на чёрных волнах белую пену и гонит по воде облака из спрессованных капель. Погоду обещают плохую, и это их последний шанс – шторм на море. Он звонит Рангиль, узнаёт о последних донесениях мнимых беглецов, дописывает новые адреса в свой список. Затем посылает солдат арестовать участников Сопротивления. Отдаёт приказ арестовать и суда тоже. И отряжает команду искать уплывшее судно. А сам стоит на берегу и вглядывается в море. Кончается день, наступает ночь, утро и снова вечер, когда ему наконец доносят, что из-за ненастья судно с беженцами повернуло назад и все, кто был на борту, уже арестованы.

Наконец-то его агенты могут выдать себя, они отделяются от группы арестованных и подходят к немцам. Риннан хлопает по плечу и одного, и второго и уводит их в тепло, греться. Несмотря на все сложности, акция закончилась успехом. Пятьдесят два человека арестованы, двадцать два из них позже умрут в заключении.

Всё это происходит в январе сорок второго года.

А в марте создаётся зондеркоманда «Лола», и Риннан получает распоряжение расширить деятельность и привлечь в неё новых людей. Под штаб-квартиру «Лоле» отдают квартиру в центре Тронхейма, освободившуюся после расстрела в Фалстаде её хозяина. Им был Давид Вольфсон, брат Марии.

M как Мария Аренц. Хенри встретился с ней дома у Рангиль Стрём. Он попросил её найти подругу, которая могла бы вместе с ней отправиться морем в Будё. Они обе должны были выдавать себя за подпольщиц и вербовать новых людей. Мария приглянулась Хенри с первой встречи. Ему нравится, как она улыбается ему и как непринуждённо пошел у них разговор. Он подливает им обоим вина, Мария смеётся его шуткам. Потом он раздаёт им деньги и сигареты, рассказывает, сколько они заработают – месячную зарплату всего за несколько дней. Добавляет Марии сверх того, чтобы она купила себе красивую обновку. «Хотя ты и так хороша», – говорит он и подмигивает ей и получает в ответ кокетливую улыбку. На короткую секунду ему вспоминается Клара, но он отгоняет эти мысли, с чего он должен переживать и стыдиться, когда она всегда теперь держится с ним холодно и безразлично? Никогда не заигрывает, не хочет близости, а идёт на это, только когда он настаивает? Ну и бог с ней. Она сама, можно сказать, дала ему право пастись на стороне. Риннан говорит, что проводит Марию. Они оба пьяны. Он обнимает её за талию, а на тёмном углу притягивает к себе и целует. Видит страстный ненасытный блеск в её глазах. Она ведёт его к себе, они давятся смехом, поднимаясь по лестнице, потому что им нельзя шуметь. Едва Мария отпирает дверь и распахивает её, Риннан проскакивает в квартиру. Прижимает Марию к стене и целует. Засовывает руку ей под свитер, гладит её голую спину, Мария податливо льнёт к нему, потом отстраняется, но только чтобы стянуть свитер, у него ещё рукава выворачиваются наизнанку. Хенри стряхивает туфли, начинает расстёгивать рубашку, но вдруг чувствует её руки на ремне брюк. Она расстёгивает пряжку, часто дыша ему в щёку, а он оглаживает её бёдра, задирает юбку, ведёт Марию к кровати. Она улыбается, у неё мягкая кожа, всё как бывает только в первый раз. Всё возможно, думает он, стягивает её трусы вниз и целует её ниже пупка. Чувствует запах её лона и утыкается в него лицом.

Утром он садится в кровати, подложив под спину подушку, Мария устраивается рядом, прижимается к его подмышке. Берёт у него из руки сигарету и глубоко затягивается. В щёлку в занавесках светит солнце, освещает волосики на её руке. Они разговаривают, болтать с ней на удивление легко. Беседа непринуждённо перепрыгивает с одного на другое, с темы на тему. Несколько месяцев спустя Мария сбежит из банды Риннана, записавшись служить за границей. Три года спустя они будут снова так же сидеть вместе в подвале Бандовой обители. Мария снова будет лежать в его объятиях – голая, но мёртвая, с петлёй на шее, убитая им.

M как Молдe, как Маскарад, как Маскировка и как Мужчина по имени Бьярне Асп, горячий противник нацистов. Бесстрашный и умный, он быстро ввязывается в нужные разговоры в нужных кафе. Заводит отношения с женщиной по имени Сольвейг, она и оба её брата тоже активисты Сопротивления. Бьярне помогает Сольвейг, они составляют списки, посещают собрания, они трахаются, и Бьярне рассказывает ей истории о себе, из них ясно, что он и Сольвейг на одной стороне. Они становятся парой и начинают вместе планировать послевоенное будущее, когда Норвегия выиграет войну. Они едят, спят и путешествуют вместе.

Спустя шесть месяцев Бьярне Асп признаётся ей, что на самом деле его зовут Хенри Оливер Риннан. И он возглавляет тайную пронемецкую организацию, и теперь она тоже обязана вступить в неё, если хочет уцелеть. Говорит, что может уберечь её родных от ареста, если она согласится сотрудничать. И что немцы всё равно победят в войне, но она может помочь минимизировать норвежские потери, работая на предотвращение вторжения англичан, а он за это готов дать слово, что её семью не тронут. Сольвейг соглашается. Наступает лето сорок третьего года, потом осень. Зондеркоманда «Лола» растёт, Риннану отписывают новый дом под штаб-квартиру. Это вилла в центре Тронхейма, на Юнсвансвейен, 46. Они перевозят туда свои вещи. Риннан нанимает плотника, и в подвале делают камеры. В сентябре сорок третьего года сюда переезжает Сольвейг с восьмилетней дочерью. До конца войны Сольвейг работает секретарём у Риннана. Обрабатывает раны тем, кого пытали, готовит еду и не видит беды в том, что её дочь засыпает под крики из подвала.

M как Музыкальный театр, который Яннике устраивает в подвале Бандовой обители. Субботний вечер пятьдесят шестого года, Грета стоит в подвале вместе с Яннике и двумя соседскими девочками. Несколько недель они после школы собирались здесь и репетировали. Кидали ранцы в коридоре, здоровались с мамой или домработницей и спешили в подвал, часами проводили там время, невзирая на холод и затхлость. Их там никто не трогал. Не говорил, что они слишком шумят и у мамы заболит голова.

Они сделали сцену, у стены. Большие девочки разучивали песни и танцевальные номера, пятилетняя Грета сперва смотрела на них, а потом спросила у старшей сестры, что делать ей. Оказалось, им нужен человек продавать билеты. Конечно, такой человек очень нужен, воодушевилась Грета и побежала наверх за бумагой и цветными карандашами, чтобы мастерить билеты. Потом она легла пузом на деревянный пол в подвале и нарисовала целую стопку билетов.

Они рассказали родителям, что готовят представление, и Грета увидела что-то непривычное на мамином лице: напряжённую улыбку. Потом мама в тысячный раз спросила, так ли им надо всё время пропадать в подвале, там же холодно и сыро. На это Яннике снова ответила, что они тепло одеваются, всё в порядке. Грета слово в слово повторяла то же, новых аргументов у мамы не было.

Однажды вечером, уже лёжа в кровати, Грета услышала спор родителей на кухне, речь шла о представлении, мама повысила голос и сказала:

– Но в подвале, Гершон! В под-ва-ле!

– Тсс, тише!

– Они же ничего не знают! – с жаром ответила мама, потом раздались шаги, это родители отошли подальше от их двери.

Грета подняла голову и увидела, что Яннике тоже села в своей кровати. Они обе молча вслушивались в темноту, шпионя. Что мама имела в виду? Чего такого они не знают? Вскоре голоса в гостиной стихли. Грета услышала, как кто-то из них, мама или папа, зашёл в ванную. Потом Грета, должно быть, заснула.

С того вечера миновало несколько дней, и сегодня у них наконец-то спектакль.

Они обошли соседские дома, продавая билеты. Притащили вниз стулья и расставили их рядами, зажгли стеариновые свечи и нарядились. И сейчас всё готово.

– Грета, можешь запускать зрителей, – говорит Яннике и улыбается младшей сестре накрашенными губами. Она ещё и напудрилась выпрошенной у домработницы пудрой и накрасила глаза её же тушью. На ней взрослое вечернее платье и туфли на каблуках, и Грета радостно и энергично кивает Яннике и вприпрыжку бежит вверх по лестнице. Прыгает со ступеньки на ступеньку навстречу шуму голосов на верхней лестничной площадке, в основном детских. Грета приоткрывает дверь и выглядывает наружу. Видит лица соседских ребят и их родителей. Народу полным-полно.

– Готовы? – спрашивает Гершон и гладит Грету по руке.

– У них билеты есть? – спрашивает она. Гершон оборачивается к соседу и что-то тихо бормочет, Грета не разбирает слов, но в ответ по толпе прокатывается смех, а потом папа показывает ей два рукодельных билета.

– Спасибо, – отвечает Грета делано будничным и бесстрастным тоном, как если бы она была взрослой тётей, какие стоят у входа в зал в Театре Трёнделага. – Занимайте свои места.

– А места пронумерованы? – спрашивает папа с хитрой улыбкой и дружески гладит её по спине. Грета мотает головой, успевая заметить, что у мамы очень напряжённое лицо. Подвал быстро заполняется. Грета видит, что некоторые соседи украдкой рассматривают стены, можно подумать, что их беспокоит что-то очень дурно пахнущее.

M как Мрачные подозрения относительно Хенри Оливера Риннана и постоянные предупреждения, что он очень опасен, наносит огромный урон, с ним надо разделаться как можно скорее. В конце концов его решают взять в плен живым.

Осенний вечер сорок третьего года, Риннан возвращается домой, на Ланстадсвейен, 1. Он вылезает из машины, усталый после рабочего дня, голова забита новыми заданиями и планами, но всё же замечает что-то странное. У его дома припаркован автомобиль, огни погашены, мотор выключен, но Риннан вроде бы видит силуэт за рулём, или их там двое?

Риннан в секунду напружинивается, он готов ко всему, тянется за пистолетом в кобуре на поясе, выхватывает его, уже видя шагнувшего на него из кустов третьего человека, с оружием.

– Риннан, беги! – кричит Карл, направляет на незнакомцев автомат и начинает стрелять.

Риннан под звуки перестрелки заскакивает в ворота. Пригнувшись, бежит к двери. Двумя руками держит пистолет у груди, вглядываясь, нет ли кого за углом. Слышит крик. Звук мотора, визг шин сорвавшейся с места машины, она несётся вниз по улице. Риннан бежит назад, прыгая по плитам дорожки, выскакивает наружу. Ему навстречу, держась за живот, идёт Карл. Его подстрелили. Риннан обнимает его за плечи и ведёт к машине. На секунду поднимает глаза и видит в окне за занавеской Клару, сейчас у него нет времени с ней объясняться, Карла надо немедленно везти в больницу, но при мысли о предстоящем разговоре Риннан чувствует тоску. Он помогает Карлу сесть в машину и велит шофёру гнать изо всех сил. Смотрит, как Карла кладут на носилки и делают ему укол в руку. Ждёт в коридоре, всё больше ярясь, и уезжает, лишь получив заверения, что с Карлом ничего страшного, жить будет. Никакие важные органы пуля не задела. Наконец Риннан садится в машину и едет домой, спать он ложится в гостевой комнате. Но сон не идёт, Хенри не даёт покоя мысль о том, что его враги дошли до такого – напасть на него возле дома! Он играет желваками при мысли, куда бы могли попасть пули. А если бы сын или дочка проснулись от шума и подошли к окну и их бы ненароком ранило или вообще убило? Да, они ведут войну, но не так же! Это уже полный отказ от правил и приличий. Теперь, сучье племя, мне всё разрешено, думает он и приказывает двоим из банды пойти на улицу и избить первого же прохожего, из мести.

В результате в тот день погиб случайный человек, его забили до смерти, просто так. Задержись он или пойди иным путём, погиб бы кто-нибудь другой.

M как Математика, как весь связанный с ней мир, по которому так тоскует Гершон, идя утром на работу в магазин, потому что, хоть он и старается с головой погрузиться в семейный бизнес и для этого переехал в Тронхейм, где честно помогает матери, плюс женился на девушке из еврейской семьи, к тому же выбранной со стратегическим расчётом, всё напрасно. Уравнение не сходится, он всё время уходит в минус. Ну не трогают его все эти платья и шляпы. Да и сам «Париж-Вена» тоже, как и его богатенькие покупательницы, которым вечно надо, чтобы им помогли, обслужили, которые смотрят на него с мольбой и так мечтают получить комплимент, что радуются любой подачке. Он сворачивает на Нордрегатен и улыбается знакомому лицу на той стороне улицы, он знает, что должен так сделать, важно создавать и поддерживать добрые отношения с постоянными клиентками, чтобы они по-прежнему одевались у них и не переметнулись к конкурентам. Я отлично справляюсь со своей работой, думает он, отпирая дверь магазина и нынешним утром тоже. Не в том дело, что он всего этого не может или не вытягивает, дело в том, что нет ему от такого существования ни малейшей радости. Стоит посреди работы выдаться свободной минутке, и он тут же начинает с тоской думать о научном сообществе, вспоминать разговоры о математике, джазе, литературе и философии. Ему ужасно не хватает ощущения победы, которое приходит, если решишь сложную математическую проблему: словно ты из последних сил карабкался на гору, но всё же покорил её, стоишь и с высоты оглядываешь окрестности. И Гершон вспоминает это ощущение, держа перед покупательницей переносное зеркало или отвечая на вопросы о качестве материала, рисунке и цвете, помогая подобрать правильный размер. Вдруг однажды звонит телефон. Это старинный друг семьи, который помог ему найти работу во время войны, математик. Он предлагает Гершону работу. И не абы какую, но место в команде, которая будет развивать Школу бизнеса и экономики в Осло. Гершон кивает, благодарит, но вынужденно понижает голос, поскольку пришли покупатели. Гершон говорит, что подумает, хотя уже сейчас понимает, что откажется. Ему придётся отказаться. День тянется, но наконец заканчивается. Он выпроваживает последнего покупателя, чувствуя новую чужеродную тяжесть во всём теле. Бредёт по улицам, живо представляет, что ждёт его дома, и решает сделать крюк. Эллен, скорее всего, опять без сил, отстранённая и погружённая в себя, как это обычно с ней бывает, или лежит с мигренью на втором этаже. Ей надо побыть одной. Он правда пытался ей помочь, как-то разделить с ней жизнь ради девочек, но не сумел, слишком уж она беспомощна. Трепетная лань, не приспособленная к обычной жизни ни в каких её формах, думает он и вспоминает сцену на кухне, случившуюся вскоре после их водворения в доме на Юнсвансвейен. Они с его старым университетским приятелем провели день на природе, и он вернулся домой с большой рыбиной, отличной треской весом в кило с лишним. И вручил её Эллен, ожидая, что сейчас она с ней разберётся, но Эллен в ужасе посмотрела на него и сморщила нос, она напугалась при виде трепыхающейся рыбы, у той ещё и кровь капала из разверстых жабр. Но он-то хотел как лучше, думал, она его похвалит и запечёт треску в печке или приготовит рыбный суп, она любит и то и другое, но она разрыдалась и сказала сквозь слёзы, что не знает, как с рыбой обращаться. Не знает, как её забивают, потрошат, чистят и готовят. И точно, подумал Гершон, она же сроду сама этого не делала. Её родители дали маху. Избаловали, а благосостояние, к которому крепилась её разнеженная жизнь, исчезло. Нет теперь больше ни фабрики, ни дома, ни водителей со служанками и поваром, осталась одна лишь беспомощность, обнажённая и малопривлекательная. Пришлось Гершону отправить Эллен полежать и самому готовить рыбу с помощью датской домработницы.

Он идёт дальше, оттягивает возвращение домой, а в голове всё проигрывается неожиданный телефонный звонок. Предложение работы в Осло. В Школе бизнеса и экономики. Экономика и математика. Это он знает и умеет, это ему интересно, он мог бы начать новую карьеру.

Он подсчитывает плюсы и минусы. Его жизнь минус «Париж-Вена», минус покупательницы, которым жмёт или слишком просторно в груди и талии, минус дом на Юнсвансвейен и всё, что с ним связано, плюс математика, плюс студенты, плюс Осло.

И, как только он позволяет себе эту мысль, минус Эллен.

Н

Н как знаменитый Никейский собор триста двадцать пятого года, который постановил, что христиане не могут брать проценты с кредитов. Соответственно, пропал всякий смысл давать деньги в долг кому-то, кроме друзей и родни. На иноверцев запрет не распространялся. И это стало началом мифа о жадных до денег евреев.

Н как Немеющие пальцы, они всегда немеют у тебя от тяжёлых работ, когда пилил брёвна или перетаскивал носилки с камнями с семи утра до двенадцати, а потом после короткого обеда снова до восьми вечера. А между деревьев роятся в солнечном свете насекомые, и по-прежнему всё цветёт и зеленеет, самое красивое время года для природы. Зимой рабочий день короче. Не чтобы вас поберечь, но чтобы никто не сбежал под покровом темноты.

Н как Нордштерн, Северная звезда, новая северная столица, которую Гитлер решил построить на окраине существующего уже Тронхейма и даже поручил архитектору Альберту Шпееру нарисовать город.

Наверное, эта идея пришла Гитлеру в голову во время его очередной пешей прогулки по Швейцарским Альпам, к обзорному пункту на Моосландер Копф, где по его приказанию построили чайный домик и поставили рядом скамью, чтобы он мог сидеть тут, отдыхать, размышлять над будущим и строить планы. С этой скамейки окрестности выглядят как серая гладкая гора, опрокинутая в озеро под ней, – устрашающее напоминание о малости и ничтожности человека. Возможно, иногда он вспоминал сказку, связанную с этим местом, она рассказывает, что под горой спит огромный великан, и он восстанет в судьбоносный для Германии час.

Бродя по здешним местам со своей овчаркой, Гитлер наверняка думал и о проблеме поставок из Англии, о британских кораблях, курсирующих в этой части Европы. Пытался сообразить, как их остановить, высчитывал, где лучше с точки зрения стратегии построить базу, и на ум ему пришла Норвегия, всей береговой линией обращённая к Атлантике. Она целиком оккупирована, значит, подходит, чтобы с её территории контролировать и ограничивать судоходство выше, в Северной Атлантике. Немецкие крейсеры могли бы выдвигаться оттуда, чтобы останавливать англичан, топить их подлодки и боевые корабли, чтобы сделать наконец-то Великобританию самым настоящим островом, изолированным со всех сторон и лишённым возможности снабжать движение Сопротивления на континенте боевым духом, пулемётами и амуницией.

Палец Гитлера проскользнул по карте через пролив Скагеррак, дальше к Осло, затем вдоль изрезанной береговой линии на юге, миновал Кристиансанн, добрался до Бергена и упёрся в Тронхейм. Гитлер взглянул на Россию и передвинул палец через границу, в Швецию, до Эстерсунда, а затем вернул его обратно.

Тронхейм.

Со стратегической точки зрения это идеальное место для размещения подводных лодок. Сюда легко доставлять снабжение грузовыми судами, здесь легко сгружать всё необходимое для Восточного фронта. Когда смотришь на карту, то Норвегия в этой части кажется узкой-узкой, будто огромная рука стиснула её посередине. Гитлер посылает машину за Шпеером, чтобы они вдвоём взглянули на его новый план, и велит адъютантам доставить ему самые подробные карты Тронхейма плюс фотографии.

И они перерисовывают мир заново, он и Шпеер.

Через несколько дней напряженной работы готовы первые наброски. В горе надо прорубить туннель, там будет гавань для военных судов и подводных лодок. Затем можно начинать строительство северной столицы Третьего рейха – города Нордштерн с населением в двести пятьдесят тысяч человек, их переселят из Германии; нового города, призванного своей архитектурой затмить все прочие крупные города. Здесь будет построен четырёхполосный автобан, он свяжет Нордштерн с Берлином. Отсюда военные корабли будут контролировать всю Северную Атлантику.

Теперь то, что осталось от базы подводных лодок, занято госархивом. Где-то в его недрах лежат и записи Риннана… если они, конечно, сохранились. Пометки, которые он делал в блокноте, фланируя в Тронхейме из кафе в кафе, из одного места в другое, и фиксируя всё мало-мальски подозрительное. Возможно, в этих записях можно найти доказательства того, что именно его донесение привело к аресту тебя и Давида, брата Марии.

По дороге, пока я еду по Трёнделагу на арендованной машине, я звоню в госархив и предупреждаю о своём визите, чтобы они успели достать нужные коробки из хранилища. Человек на том конце провода отвечает, что если записные книжки Риннана вообще есть в архиве, то находятся они не в Тронхейме, а в Осло. Потому что хотя судебный процесс и проходил в Тронхейме, но спустя несколько лет после войны все документы, относившиеся к делу, были перевезены в Осло и сданы в хранилище, оборудованное в горе на расстоянии велосипедной поездки от моего дома.

Н как Ноябрь.

Н как Новые члены банды, Новые полномочия и Новая штаб-квартира по Новому адресу, Юнсвансвейен, 46. Риннан впервые входит туда в сентябре сорок третьего года. Он шагает прямиком в гостиную, не снимая ботинок, оглядывается вокруг и широко улыбается: здесь они устроятся отлично. Близко к центру, но уединённо. Просторно, и хороший обзор окрестностей, чтобы врасплох никто не застал, да и от дома, где живёт семья, недалеко.

Он подходит к окну и смотрит в сад, на пожелтевшие фруктовые деревья, выпускает облачко дыма, которое тут же развеивается, и поворачивается к остальным. Ивар Гранде, Китти и Инга. Карл Долмен, Сольвейг Клеве и её дочка, ей восемь, и она будет здесь жить. Все члены банды молоды, как он сам. Все взбудоражены, как он сам. Риннан показывает, куда составить ящики, что они принесли, открывает один из них и вытягивает бутылку коньяка. Он купил его специально для сегодняшнего события. В Тронхейме нет сигарет, нет нормальной выпивки, а также нет машин, бензина и работы. А у Риннана всё это есть.

– Ивар, можешь принести нам стаканы? – спрашивает Риннан. Ему кажется, или в глазах его заместителя мелькнуло недовольство? Словно ему не по чину выполнять столь примитивные поручения. Однако он идёт за бокалами. Инга составляет ему компанию. И вот уже все обступили его, как делали его младшие братья и сёстры в детстве, в лесу или на втором этаже, где они спали. Риннан разливает коньяк, обходя компанию, и чувствует резкий коньячный дух, до того насыщенный, что дерёт глаза. Налив всем, Риннан поднимает бокал и говорит:

– Дорогие лоловцы, добро пожаловать в нашу новую штаб-квартиру! – с этими словами он подносит бокал к губам, алкоголь обжигает рот и мгновенно действует. Риннан чувствует, что у него развязался язык. – Здесь мы сможем спокойно планировать наши акции. Отсюда мы будем координировать операции. Продумывать, как нам внедряться в группы подпольщиков, чтобы разорвать их изнутри.

Он видит, что все восхищены его словами, любой и каждый из них, и что все приободрились.

– Вместе, дорогие друзья и коллеги, мы – самое ценное немецкое оружие в Норвегии. Вы слышали, что сказал в своей речи Геббельс? Агенты, которых он упомянул, – это мы и есть! Мы настолько хорошо потрудились, что молва о нас дошла до самого сердца Германии. А дальше будет только лучше! Здесь, в нашей новой штаб-квартире, мы станем готовить новые операции… но и праздники устраивать, конечно же!

Теперь и последние расправляют плечи и поднимают бокалы, напряжение спало. Риннан идёт к камину. Останавливается, поворачивается к сотоварищам и залпом допивает коньяк.

– Нам даны полномочия делать всё, что мы сочтём необходимым. Мы можем арестовывать врагов, допрашивать их и казнить, если потребуется. Все средства разрешены, не забывайте, они пытались убить меня у моего собственного дома! Когда в нём спали мои дети! Это война, и мы её выиграем. Мы разгромим их сопротивление. Здесь, в этом доме, друзья мои, мы пишем историю!

Под конец Риннан переходит на крик, поднимает бокал перед собой, ждёт, пока на нём сконцентрируются взгляды всех, и внезапно швыряет его в камин. Тот ударяется о поленья, вздымая снопы искр, и разбивается о стену позади них и языков пламени.

Кто-то вскакивает. Кто-то хохочет, но этим Риннана не обманешь: он увидел, что они его боятся, не знают, чего от него ждать, что он может выкинуть. И надо держать их в этом напряжении дальше, не давать им сорваться с крючка, так ими легче всего управлять.

Риннан закуривает сигарету и обводит комнату спокойным взглядом, будто ничего и не было.

А потом идёт вниз осмотреть подвал.

Н как Насилие.

Н как Надежда.

Н как Названия и имена.

Н как Нервы.

Н как Ночь и как Неотступная мысль, она назойливо крутится у Эллен в голове, не давая ей заснуть. Во мраке спальни в доме на Юнсвансвейен, 46, она прислушивается к дыханию Гершона, пытаясь понять, спит он или нет, и наконец решается шёпотом заговорить с ним.

– Гершон?

В темноте не видно ни обои, ни прикроватные столики, ни занавески. В темноте не видно глаза Гершона, они открылись и смотрят в темноту в другую сторону, Гершон лежит спиной к Эллен. Он тихо мямлит «да» – и снова тишина в спальне.

Эллен продолжает:

– Мне кажется, я не могу дальше жить в этом доме.

– Эллен, послушай… мы же всё обговорили и решили этот вопрос.

– Но я…

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу оставить Якоба одного с матерью в Тронхейме. Кто-то должен заниматься магазином.

– Понимаю. Но почему тебе непременно надо жить в этом доме?

– А ты не можешь ещё немножко постараться? Ты привыкнешь, всё пройдёт.

– Точно такие слова ты говорил, когда мы въезжали сюда. Но ничего не проходит, только хуже становится. Каждый, с кем я знакомлюсь, обязательно должен спросить, как мне живётся в таком доме, не пугает ли он меня, не…

– Тише, Эллен, ты разбудишь Яннике.

– Гершон, ты знаешь, что они творили в подвале? Ты это знаешь?

– Знаю конечно, Эллен. Но это было давно.

– Давно? Яннике сегодня снова принесла из подвала пулю и спросила, что это такое. Ты же говорил, что всё выковырял?

– Я ещё раз проверю и снова там всё вымою. Хорошо?

Некоторое время оба молчат. Мысли спотыкаются в темноте, они похожи на беглецов, которые ночью пробираются по лесу, они тяжело дышат, напуганы, отводят рукой одну ёлочную лапу за другой, ищут просвет, куда бы они могли выбраться, и наконец находят его.

– Ты никогда не говорила, что не можешь находиться в крепости Акерсхюс из-за того, что там убивали людей. А все войны за границей? Не надо думать о прошлом. Надо смотреть в будущее!

– Да, но…

– Эллен, ну постарайся, пожалуйста.

– Ладно…

– А теперь давай спать? Спокойной ночи, Эллен.

– Спокойной ночи.

Н как Ногти. Дело происходит в середине пятидесятых годов. Две сестры идут вверх по лестнице, в мансарду. Перед ними закрытая дверь в комнату с арочным окном, входить туда нельзя, там отлёживается мама, ей нужен покой, у неё снова мигрень. Зато им можно заходить в две потайные комнатушки слева, Яннике зовёт их Свечным клубом. Они такие маленькие, что надо согнуться в три погибели, чтобы пролезть туда. Старшая сестра идёт первая, у неё в руках свечка, и она со смесью страха и трепета показывает Грете свою находку: перевязанный бечёвкой пакет. А в нём что-то странное. Изогнутые кусочки чего-то сухого и твёрдого. Проходит несколько секунд, прежде чем Грета понимает, что перед ней. Это ногти. Не обрезки, а целые человеческие ногти.

O

О как Озлобленность.

O как Обзывательства, как Опасность слов, которые мы говорим друг о друге, слов, которые не только описывают реальность, но и создают её.

Слова, которые стигматизируют человека, клеят на него ярлык, клеймят людей по групповому признаку и могут называть целый народ тараканами. Слова, формирующие конспирологические теории о размывании чистоты белой расы и о неполноценности других. Они делают логичным их уничтожение, одобряют использование средств и методов, которые кажутся необходимыми для этого. Так зверство становится не только реальностью, но и необходимостью.

О как Обвинение.

O как Осоловелые пустые и бессмысленные глаза быка. Он пасётся во дворе дома в центре Тронхейма, монотонно откусывает траву и жуёт, откусывает и жуёт. Время – август сорок четвертого. Голоса людей заставляют быка поднять морду. Он видит троих мужчин и женщину, они лезут через забор. Это Риннан, Карл, Ивар и Инга.

– Господи, какой он здоровый! – говорит Инга. Она бросает быстрый взгляд на Хенри и хихикает. Риннан наклоняет голову, набычивается, задерживает дыхание, роя ногой землю. И вдруг орёт, громко и правдоподобно: «Му-у-у!» Все прыскают смехом. Бык машет хвостом, потом прогоняет с башки муху и снова тянется пощипать травку. Риннан держит наготове моток верёвки. Он делает скользящую петлю на конце, он уже делал такую несколько раз, тренировался на ковбоя – и вот стал им. Под ногами чавкает раскисшая глинистая земля. Ивар уже вляпался в коровью лепёшку и тихо матерится, а Риннан и Инга потешаются над ним и не могут уняться. Бык смотрит на них большими чёрными глазами, лассо сначала несколько раз не попадает в цель. Так что приходится им подойти к быку вплотную и просто надеть петлю ему на шею. Теперь они наконец могут открыть ворота и вывести зверя на дорогу. Карл ведёт его на верёвке, потом привязывает её к бамперу грузовика. Все залезают в него, и грузовик медленно едет к Бандовой обители. Бык трусит за грузовиком, он мотает головой и вращает глазами, из пасти течёт слюна, но выбора у него нет, грузовик тащит его за собой. Наконец Карл паркует машину около дома, напротив ворот с колючей проволокой и часового, отвязывает быка и за верёвку ведёт его внутрь. Риннан пристраивается рядом и крутит перед собой воображаемый руль. Немецкие часовые закрывают за ними ворота и недоумённо таращатся на Риннана, а он знай себе крутит баранку да ещё тарахтит, как мотор, к вящему восторгу женской части агентов, а потом оборачивается к спутнику и спрашивает совершенно буднично:

– Карл, может, здесь запаркуемся? – и вертит воображаемую ручку, опуская стекло.

– Любезные дамы, вы не против, если я поставлю здесь машину?

Одна из агенток с улыбкой отвечает «Пожалуйста!», подаётся вперёд и показывает, как пройти в сад.

– А как называется ваша машина? – спрашивает Инга.

– «Форд Му-му», – отвечает Риннан. Инга смеётся, и её визгливый смех пугает быка, он дёргается в сторону всей своей полутонной веса.

– Как видишь, у моей машины довольно много лошади… я хотел сказать, коровьих сил, – продолжает Риннан со смехом, который подхватывают все, кроме Карла – тот вцепился в верёвку и изо всех сил старается удержать быка.

– Держи крепче! – говорит ему Риннан, бросает игру в шофёра, достаёт из кобуры пистолет и сжимает в руке, видимо, наслаждаясь, что он лежит в ней как влитой.

– В последнее время у нас были перебои с парным мясом, – говорит он. – Вы все, доставайте пистолеты!

Все подчиняются. Направляют пистолеты и автоматы на быка, он чувствует опасность и норовит вывернуться, но Карл затягивает верёвку, и зверь громко мычит.

– На счёт три все вместе! Раз, два…

Раздаётся шквал выстрелов, почти одновременных, как будто работает расстрельная команда. Немецкие солдаты наблюдают за происходящим, потеряв дар речи. Бык испускает короткий ревущий вздох и тяжело валится на землю, моргая большими круглыми глазами и скребя копытами землю, словно пытаясь бежать. Струя мочи внезапно вырывается из низа животного, бьёт по лодыжкам Инги и Ивара, оба отскакивают в сторону.

– Ну вот и всё! Добро пожаловать на бойню! Можешь принести ножи, Карл?

Через несколько секунд Карл возвращается с двумя кухонными ножами, по одному в каждой руке.

Он протягивает их и вопросительно смотрит на соратников, но никто не хочет брать ножи. Никто не хочет.

– Хорошо. Тогда ты начинай, Карл! – говорит Риннан, и это звучит как приказ и так и воспринимается.

Карл становится на колени и прижимает кончик ножа к сухой светло-каштановой шерсти на животе животного, но не может решиться, поворачивает голову и неуверенно смотрит на Риннана.

– Я никогда не делал этого раньше, – говорит он.

– Давай, Карл! Мы хотели бы поужинать ещё до Рождества, если ты не против.

Остальные нервно подхихикивают. Карл снова прижимает остриё ножа к мёртвому быку и толкает внутрь. И остриё неожиданно входит в мёртвую плоть, тонкая струйка крови бьёт Карлу в руку. Из шерсти трупа вылетают две мухи и с жужжанием разлетаются в разные стороны. Все стоят, как загипнотизированные, пока Карл взрезает быку брюхо, из разреза валятся внутренности. Блестящие и таинственно сизые, серые, жёлтые и красные.

– Ну вот, – говорит Риннан и хлопает Карла по плечу, а потом поворачивается к остальным. – Угощайтесь, дорогие. У нас тут самообслуживание: отрезаете себе кусок, хотите большой, хотите маленький, и тащите на кухню, а там уж наши повара им займутся.

Такое легче сказать, чем сделать, но все стараются. Выстраиваются в очередь и кромсают тушу, сами по локоть в крови. Несколько минут отвращения, напряжения и смешков… наконец процессия с сырыми кусками мяса на тарелках уходит в сторону кухни, бросив падаль в саду.

П

П как Помощь, которую поначалу оказывали узникам во врачебном кабинете лагеря – например, если кто-то простыл и температурит или натёр себе в каменоломнях мозоли на руках. Лопнувшие волдыри могли смазать мазью, рану на ноге или порез от пилы забинтовать дать пастилки от воспаления горла. П как Признак расчеловечивания и ожесточения, озверения нравов, что такой простой человеческой поддержке был положен конец. Тебе пересказывали формулу Флеша на сей счёт. Во время посещения Фалстада Флеш обнаружил во врачебном кабинете трёх больных евреев и возмутился такой расточительности.

– Три пули, и проблема решена, – сказал он.

П как Правда.

П как Преступления.

П как Прошлое.

П как Памятные знаки, называемые камнями преткновения, Stolpersteine. Есть несколько способов попытаться выразить то, для чего нет никаких слов. Способов вместить невместимое, когда ты видишь оскотинивание настолько невообразимое, что мыслям и чувствам требуются подпорки, чтобы просто признать сам факт, что да, так было. Одной из таких опор служат камни преткновения. На сегодня в разных европейских городах установлено примерно шестьдесят семь тысяч бронзовых камней с именами погибших. Шестьдесят семь тысяч людей, у которых было детство. Была любимая музыка. Были свои нехорошие привычки. Шестьдесят семь тысяч человек, которые любили и мечтали о будущем. Ругались, смеялись, пели и влюблялись. Шестьдесят семь тысяч – какое невообразимо большое число, подумал я, впервые услышав эту цифру, но в следующий миг сказал себе: сколько же ещё таких камней предстоит установить, если проект будет выполнен полностью? Ведь пока не хватает почти шести миллионов камней. И тротуары Европы практически покроются бронзой, если художественный проект будет доведён до конца. От этой мысли становится дурно, она невыносима, и я вдруг вспоминаю старую синагогу в Праге, я был там с Риккой вскоре после начала нашей совместной жизни. Тихое место, где имена всех убитых этого города написаны красным на белой оштукатуренной стене – от пола до потолка. Ты как будто входишь в гробницу, настойчивое обращение к тебе, заложенное в повторении имён, длится, длится, и каждое словно безмолвно шепчет тебе: «Не забывай меня. Не забывай меня. Не забывай меня. Не забывай меня».

П как Презрение, как Пытки, как Потери.

П как Песни, которые поют в некоторых мастерских, чтобы поддержать свой дух.

П как Постирочная в подвале в Фалстаде, у вас там налажена нелегальная передача писем и продуктовых передачек. Приветы из внешнего мира перекочёвывают из рук в руки во влажном воздухе, липком из-за испарений от сохнущих рубах и простыней, приятных и мягких на ощупь или если зарыться в них лицом, как ты иногда делал дома в Паричах, проходя мимо хлопающих на ветру простыней, развешенных для просушки на верёвках за домом, чтобы почувствовать мягкую прохладу и запах выкипяченного хлопка.

П как Первитин, белые таблеточки, которые у Риннана быстро закончились, пришлось ему заскочить к Флешу в «Миссионерский отель» и попросить ещё.

– Действуют, да? – улыбнулся Флеш, нашел в ящике стола тубу и протянул Риннану.

Риннан благодарит, Vielen Dank, ему очень хочется проглотить одну таблетку сию же секунду, но он сдерживает себя, снова благодарит и выскакивает за дверь с новым списком заданий. Останавливается и закидывается таблеткой. Через несколько минут она уже действует: Риннан чувствует внезапную ясность в голове и прилив сил, от их переизбытка он барабанит по рулю всю дорогу домой.

П как План Эллен.

Середина дня в середине пятидесятых. Эллен спускается по лестнице со второго этажа дома на Юнсвансвейен, сжимая рукой в кармане юбки бумажку в пять крон, на плите жарятся котлеты и кипит картошка, Эллен чувствует запах, слышит бульканье и чувствует, что заводится всё сильнее и сильнее, потому что час настал, она это точно знает. Она много раз рисовала себе, как всё будет, долгими часами, отлёживаясь в одиночестве наверху, продумывала детали. Главное – никак себя не выдать, никто не должен ничего заметить, поэтому Эллен заворачивает в кухню, говорит, что очень вкусно пахнет, и спрашивает датскую домработницу, не нужна ли ей помощь, нет, той помощь не нужна, как Эллен и думала. Она идёт дальше, снова щупает пять крон в кармане, убеждается, что девочки заняты своими делами. Проходит мимо висящего на вешалке пальто домработницы. Молниеносным движением суёт деньги в его карман и с бьющимся сердцем идёт дальше, в туалет. Оглядывается, входя в дверь, но никто, как ей кажется, ничего не заметил, она подмигивает себе в зеркале и видит свою расплывающуюся улыбку, тотчас гасит её, сейчас нельзя. Она спускает воду, чтобы всё звучало естественно, моет руки и опять смотрится в зеркало. Идёт к девочкам, помогает им с уроками, но старается не переусердствовать, чтобы не выглядело подозрительно.

Вскоре хлопает дверь, Гершон кричит «Всем привет!» и входит в комнату. Она выжидает.

Ждёт, пока подадут еду. Пока все польют картошку соусом и начнут есть. И лишь тогда спрашивает Гершона, как бы ненароком, в продолжение его рассказа о том, на сколько сегодня наторговал магазин.

– Кстати, о деньгах, – говорит она, делает небольшую паузу и видит, что Яннике подняла голову. – Гершон, ты не брал пять крон, которые я утром положила на буфет?

Гершон поднимает глаза и удивлённо смотрит на неё.

– Пять крон? – переспрашивает он.

– Да. Я хорошо помню, что положила их утром на буфет, хотела взять их с собой в город. Когда я оделась, их на месте не было, но ты уже ушёл, и я подумала, что ты их взял.

– Нет, я их не видел, – отвечает он, отрезая кусок светло-коричневой внутри котлеты. Датская домработница перестаёт есть. Сидит замерев, такая вся милая, стройная, с точёными ручками, догадалась, видимо, к чему дело идёт, думает Эллен и промакивает рот салфеткой.

– А ты? – спрашивает она домработницу. – Может быть, ты переложила деньги, когда пришла? Или взяла на продукты?

– Нет, – отвечает домработница, но держится теперь уже неуверенно, вид у неё почти испуганный, вероятно потому, что она чувствует, как в воздухе сгущается обвинение.

– Угу, – говорит Эллен. – Но деньги не могли же просто раствориться без следа?

Дети, продолжая есть, поднимают головы. Единственные звуки в комнате – это тиканье дедушкиных часов и стук ножей о фарфоровые тарелки каждый раз, когда девочки отрезают кусок или кладут на него соус.

– Может, ты сама их куда-то переложила? – спрашивает Гершон. – Я совершенно уверен, что всё выяснится, найдётся простое объяснение.

– Да? – сухо говорит Эллен. Подцепляет вилкой кусок и держит его на весу у рта. – Но это же не первый раз, деньги всё время пропадают, – говорит она тихо, как бы ни к кому не обращаясь, потому что сейчас ей важно не ошибиться, вытянуть правильную карту.

Гершон откладывает нож и вилку, делает это слегка резко, обозначая своё раздражение. Они смотрят друг на друга. Воля на волю.

– Да? – говорит он. – И что ты хочешь, чтобы я сделал?

Эллен дожёвывает то, что у неё во рту. Пожимает плечами.

– Я не знаю… А ты как думаешь? Можем считать нормальным, что вещи исчезают.

Она переводит взгляд на домработницу, та повесила голову.

– Господи, ты хочешь, чтобы я обыскал её сумку? – говорит Гершон.

– У меня нет сумки, – говорит домработница. – Я всё ношу в карманах.

– Ну хорошо, давайте я посмотрю там, да? – спрашивает он и поворачивается к домработнице. Она тихо кивает, возможно, уже предвидя результат. Эллен заставляет себя не улыбнуться. Скрип стула по паркету, это встаёт Гершон. И идёт в коридор.

– Папа, что случилось? – спрашивает Яннике.

– Ничего, золотко моё, ничего, – говорит Эллен и накрывает ручку дочери своей рукой. Чувствует мягкую детскую кожу и то, что датская домработница смотрит на неё. Эллен поднимает глаза, старается придать лицу обычный бесстрастный вид, но датчанка буравит её тяжёлым взглядом, поджав губы.

Возвращается Гершон. С купюрой в руках.

– Эта? – спрашивает он.

Эллен кивает.

– Она лежала в кармане моего пальто? – спрашивает датская домработница.

Эллен видит искреннее изумление на её лице, когда она задаёт свой вопрос. Девушка глядит на Гершона, тот – на неё; потом он глубоко вздыхает и поворачивается к Эллен. И пристально смотрит на жену.

– Я этого не делала, – говорит датчанка и встаёт. – Но воля ваша. Оставаться здесь я не могу, – произносит она и уходит с блестящими глазами. Эллен рассчитывала не совсем на это. Надеялась, что он поверит безусловно. А сейчас она чувствует, что он колеблется, как будто сомневается. Он бросает на неё короткий, суровый взгляд. Идёт следом за домработницей, заговаривает с ней, но она не откликается. Начинает паковать свои вещи, Эллен с девочками доедают обед. Полчаса спустя датчанка исчезает из их жизни.

П как Паричи.

П как Погром, от русского глагола «громить», то есть разорять, уничтожать, убивать, делать всё, не гнушаясь и самыми чудовищными вещами, чтобы покончить с евреями. Погром за погромом, пока идея не оформляется в своем законченном виде.

Окончательное решение вызревало столетиями. Идея похожа на растение, которое тянется к свету, стараясь вырасти как можно выше. Оно распускает корни во все стороны, и они прорастают сквозь глину, грязь и камни.

Идея окончательного решения впервые была сформулирована в законченном виде 20 января сорок второго года, в тот самый день, когда тебя перевели из тюрьмы Тронхейма в Фалстад: за столом переговоров на встрече на вилле Ванзее было постановлено, что не существует иного способа навсегда решить еврейский вопрос, кроме как сделать то, что, к сожалению, необходимо, – полностью очистить землю от всего еврейского.

Собрать всех евреев, религиозных и неверующих, и уничтожить их.

Собрать все еврейские священные тексты, традиции, рецепты, свитки Торы, ханукии и меноры, кипы и талесы и отделаться от всего этого скопом, чтобы иудаизм окончательно перестал загрязнять собой мир и вести его к слабости.

Мысль эта – как молекула, как рецепт, как здание, а детали, из которых его строят, – предрассудки и мифы о том, что евреи делают из христианских младенцев колбасу, контролируют экономику, виноваты в неурожае, плохой погоде, болезнях и эпидемиях. Одной из самых известных попыток опорочить евреев как нацию является памфлет «Протоколы сионских мудрецов», впервые опубликованный в России в 1905 году. В нём описывается никогда не происходивший в действительности тайный конгресс в Базеле, на который якобы собрались в 1897 году евреи со всего мира и выработали план, как им добиться мирового господства. «Протоколы» создала царская охранка, соединив в них традиционные предрассудки и пропаганду. Но история погромов гораздо старше. Один из ранних произошёл за десятилетия до начала нашей эры, тогда римляне напали на евреев Иудеи, рассеяли их по окрестностям и заставили бежать дальше. Позже, в 1096 году, немецкие и французские крестоносцы напали на евреев городов Шпейер, Вормс и Майнц, убив около двух тысяч человек; а в Полоцке в 1563 году всех, кто отказался перейти в православие, утопили в Двине.

С 1881 по 1884 год, в годы твоего детства, в Российской империи произошло более двухсот еврейских погромов. А задолго до этого, в 1791 году, Екатерина Великая постановила, что российские евреи должны жить только в специально определённых областях империи, в черте оседлости. Это словосочетание произведено от латинского palus, что значит «кол» или, шире, «граница»; черта оседлости охватывала большие части современной Литвы, Белоруссии и Украины. Еврейское население обитало в штетлах, то есть местечках, это были небольшие посёлки или деревни; права евреев неуклонно урезали. Твои родители жили в местечке Паричи южнее Минска. Что мы знаем о страхе, в котором они жили на тесных и грязных улицах Паричей, застроенных развалюхами из камней и досок? Об их буднях, состоявших из работы в поле, на рынке, стирки и кипячения одежды? Когда кругом тянет печным дымом, лают собаки, поют песни. Поля, грязь и пот. Я не знаю. Сколько сотен тысяч евреев в конце концов сбежали из-за нападений и растущего насилия? По некоторым данным, около двух миллионов. Мориц Глотт отправился сначала в Вильнюс, где прошёл обучение на табачной фабрике, потом поехал учиться в Германии и Англии, наконец, оказался в Норвегии.

А ты сам? Двинулся ли ты на запад на повозке, запряжённой лошадью? Или на поезде? А может, пешком?

В одной из своих немногочисленных записок об истории семьи Гершон сообщает:

Поскольку мы, дети в семействе Комиссаров, росли, не имея, можно сказать, вообще никакого контакта ни с какой роднёй, ни дальней, ни ближней, само понятие родственников исчезло с нашего горизонта. Все наши отношения с бабушкой и дедушкой исчерпывались тем, что на наших глазах папа регулярно отправлял в Белоруссию письма в голубом конверте с надписью «авиа». Письма были на идише, а в конце папа всегда приписывал, что мы, дети, передаём привет. Потом папа перестал посылать письма, вероятно, бабушка умерла. Папа никогда не рассказывал нам о своих родителях, ни как живут, ни как себя чувствуют. […] Факт, что наши родители так мало интересовались своими корнями, определил и наш взгляд на старшие поколения. Мы не имели никакого горизонта, никак не представляли себе своих дедов-бабушек и то, как они жили. Самое разумное объяснение простое – пережитое прошлое слишком далеко отстояло от настоящего.

О чём ты решил не рассказывать своим детям? О внезапных нападениях погромщиков? Как толпа грабит всё подряд, оставляя по себе разбитые окна магазинов, избитых парней, изнасилованных женщин? Что знали ты и другие уехавшие о том, что положение в ваших родных местах становилось всё хуже и хуже, например о погроме в Ченстохове, где разъярённая толпа разнесла магазины, убила четырнадцать евреев и закидала камнями русских солдат, посланных пресечь смуту? Наверняка вам показалась простой и мирной жизнь в Тронхейме и Осло, где в районе Грюнерлёкка поселились многие ваши знакомые и друзья, вы собирались поболтать на скамейках на площади Улава Рюе, заводили магазины и другой бизнес, рожали детей, а тем временем ситуация в родных местечках с каждым годом ухудшалась. Возможно, новости об этом доходили до еврейских общин Осло и Тронхейма, вызывая страх и беспокойство: с девятьсот третьего по девятьсот шестой год по царской России прокатилась вторая волна погромов, в ходе которых были убиты, защищая себя и близких, несколько тысяч человек. Чем убиты? Ножами, лопатами, вилами?

Былая неприязнь никуда не делась, только занырнула неглубоко и ждёт своего часа, но изредка прорывается на поверхность, и тогда мы читаем в новостях, что в разных европейских странах травят в школах учеников-евреев или что в Осло обстреляли синагогу, в постройку которой прадеды моих детей вкладывали деньги и силы, участвовали в разработке её проекта, организации повседневной жизни, отмечали здесь все иудейские праздники. Оплачивали закупку мебели, жалованье работавших в синагоге, счета за отопление и содержание здания. И в Осло, и в Тронхейме члены Риккиной семьи были активными членами религиозной и вообще еврейской общины, в то время как другие старались как можно быстрее и полнее ассимилироваться с норвежцами.

Иногда я сам чувствую неловкость, сталкиваясь с предъявляемой еврейской идентичностью; мы вовсе не религиозные, но, когда дети собираются на день рождения и готовят в подарок открытки, сын почти всегда рисует звезду Давида, тушью или фломастерами, и я не понимаю, ни почему он так делает, ни откуда это в нём. Это тот самый страх, который Рикка, как она рассказывает, тоже испытывала в детстве. Потому что даже в миролюбивой Норвегии ты чувствуешь, что скрывается за фасадом.

Перечень погромов длинный, это история зверств, таких как в польской Едвабне в сорок первом году. Там раввинов заставили возглавить процессию из сорока примерно членов общины. Шествование завершилось тем, что всех их затолкали в сарай, убили и похоронили вместе с обломками разбитого памятника Ленину. Позже в тот же день в этот же сарай согнали от двухсот пятидесяти до трехсот человек, заперли их там и подожгли строение. Я не знаю, каково это – вдыхать настолько раскалённый воздух, что он обжигает лёгкие. Или держать обмякшее тело жены, или брата, или ребёнка, когда искры бешено взрываются кругом, сухая трава трещит и пыхает, а дерево горит и сжигает тебя заживо.

Или трагедия, которую многие историки считают прелюдией окончательного решения: массовые расстрелы в Бабьем Яре под Киевом в сорок первом году. Бабий Яр переводится как «бабья расщелина», но в слове нет того вульгарного звучания, которое появляется в норвежском, это просто описание ландшафта: здесь, на крутом берегу глубокого оврага, стояла сторожевая застава Киевского княжества, солдаты скучали, их подружки приходили сюда потешиться. Массовые убийства происходили 28–29 сентября сорок первого года. Нацисты заняли город всего несколько дней назад, и командование айнзацгруппы «С» пустило слух, что евреев поездом перевезут на Чёрное море, а оттуда отправят в Палестину. Затем всех евреев собрали и увели из города. Мальчик по имени Рубин Штейн, один из немногих выживших, позже рассказывал, что немцы останавливали колонну евреев пять раз, на пяти разных постах.

На первом посту у нас забрали все документы и бросили их в костёр. На втором посту забрали драгоценности, золотые кольца и вырвали золотые зубы. На третьем посту забрали меха и постельное бельё, а на четвёртом забрали чемоданы и свалили их в огромную кучу. На последнем посту женщин и детей отделили от мужчин и мальчиков-подростков. Здесь я потерял из виду свою мать.

Этот десятилетний мальчик сумел спрятаться в трубе, не знаю какой, возможно, это была проложенная под дорогой бетонная труба, по которым отводят ручьи, я сам играл в таких в детстве.

Согласно отчёту, отправленному в Берлин по завершении мероприятия, 33 771 еврейских женщин, мужчин, мальчиков и девочек были убиты, застрелены на краю оврага, чтобы тела падали вниз. Вся операция заняла тридцать шесть часов. Рубин Штейн был одним из двадцати девяти выживших.

Пока я это пишу, мне вдруг приходит в голову, что, вероятно, среди убитых были и родственники моих детей, потому что все они были выходцами из тех краёв, из прежней черты оседлости. Все они – оборвавшиеся истории.

П как Птицы, ты иногда видишь в Фалстаде, как они летят к морю. Однажды ты стоишь в это время вместе с Ральфом Тамбс Люке, и он рассказывает тебе, что это гаги.

– А ты знаешь, что они чуть ли не самые древние одомашненные птицы в Норвегии? – спрашивает он. Ты качаешь головой, нет, не знаю.

– Правда-правда. На побережье люди охраняют их гнёзда, пока они высиживают и выкармливают птенцов, и гоняют хищников. А взамен люди по окончании сезона собирают из гнёзд пух себе на подушки и одеяла.

Ты запрокидываешь голову, видишь исчезающих за верхушками деревьев птиц, и внезапно тебе становится ужасно грустно от того, что где-то есть и забота, и мягкость, и нежность. Охранник кричит: «Работай!» – и ты снова берёшься за пилу.

Р

Р как Рикка.

Я замечала, что дома у мамы с отчимом кое-что было иначе, чем у других, и мы радостно наряжали на Новый год пальму юкку вместо ёлки и ели говяжью вырезку, а не традиционные на Рождество свиные рёбрышки. Но считать себя еврейкой? Я никогда не описывала себя так, потому что это слишком требовательная и всеобъемлющая идентичность. У меня отец из Западной Норвегии, отчим южанин, а мама из Осло. Еврейские праздники мы никогда дома не праздновали. Тем не менее ассоциировала я себя в основном с Комиссарами. И тут дело в культуре, искусстве, еде и интересе к политике и общественной жизни. В таких незаметных вещах, как подсвечник на девять свечей, который стоял дома у дедушки, у бабушки и есть у Лиллемур. Или пресный хлеб, который приносила мне тётя Янне. Признать своё еврейство – это сказать себе, что, скорее всего, меня бы убили, живи я в 1943-м. Это признать, что во мне есть нечто, что другим людям настолько не нравится, что они считают настолько нежелательным, что готовы убить, лишь бы избавиться от меня. Но я сама? Я чувствую себя только норвежкой. И так же ощущали себя мои бабушка и дедушка. Помню, что я однажды спросила дедушку, почему для него его еврейство почти не важно, на что он ответил так: я не еврей, я человек.

Я помню два случая из детства. Первый произошёл в начальной школе. Со мной учился мальчик, про которого все знали, что он тот самый, что он еврей. И он часто предлагал мне вместе идти из школы, возможно, потому, что знал, из какой семьи моя мама. И вот однажды мы шли и болтали, и тут к нам прицепились три больших мальчика. Они окружили нас и стали пихать мальчика, отшвыривая его друг другу и приговаривая «еврейчик». Помню, я очень испугалась, и до меня впервые дошло, что «еврей» может быть ругательством и что мне нужно скрывать своё происхождение. Мальчик, которого они мучили, ничего не сказал, хотя знал про меня и мог бы выдать, перенаправить их агрессию. Но он только пригнул голову и закрылся руками. Потом они ушли, а мы молча поплелись дальше, и меня мучила совесть, что я их не остановила. Я должна была вступиться за него.

А второй случай произошёл много позже. Какие-то пришлые люди раздавали в школьном дворе неонацистские листовки. С призывом уничтожить евреев. Это был такой шок, что у меня все кишки стянуло. Неужели это и ко мне относится? Я не была уверена, но в этот раз я решила сказать, что думаю. Я не могла молчать всю оставшуюся жизнь.

Р как Роса, налипшая утром на траву вокруг лагеря, отчего земля блестит на солнце.

Р как Ревность.

Р как Развод.

Р как Раздражение, которое нарастает в тебе от тычков и толчков, нехватки еды и скотского к тебе отношения. Сколько сил и усилий требуется, чтобы сохранить достоинство и человечность, когда вся система, в которую ты помещён, выстраивалась с единственной целью: отнять их у тебя?

Р как Разрушение, как Разложение, как Развал, как Распад, как Расчленение.

Р как Равнодушие.

Р как Расстрел, Р как Рёрвик.

7 сентября 1944 года Риннан просыпается от стука, кто-то барабанит в дверь спальни. Во рту сушняк, голова свинцовая, это похмелье от вчерашней попойки. В дверь снова стучат, и Карл спрашивает, не спит ли Хенри, потому что ему звонят. Риннан смотрит на часы на ночном столике. Времени всего четверть восьмого, значит, случилось что-то серьёзное, думает он, кричит: «Иду!» – отбрасывает одеяло и спускает ноги на холодный пол. В кровати рядом с ним никого нет. Ага, я один спал, думает он и пытается вспомнить вчерашний вечер, улыбающиеся лица и лица, разодранные смехом, по подбородку Инги течёт ликёр, а он, Риннан, перехватывает её руку, не давая стереть подтек, наклоняется и сам слизывает дорожку ликёра, и видит, что Инге это нравится. Потом они пошли в подвал принести ещё выпивки, вытащили из камеры какого-то парня и посадили на стул. Совсем зелёный, вусмерть перепуганный, и не без оснований, кстати говоря, потому что он по дурости своей отказался отвечать на вопросы, – в общем, Карл привязал его к стулу, и они стали тренироваться стрелять как можно ближе к его голове, но чтоб не задеть. Ох и устроили они там пальбу! Ну и грохот, етить-колотить, каждый раз удивляет, что выстрел из пистолета производит такой оглушительный шум, когда пули рикошетят по подвалу, расплющивают деревянные планки обшивки и входят в каменные стены. Риннан вспоминает, что придумал вчера новую игру, лево-право, суть её в том, что он кричал «лево» или «право», а пленный должен был мгновенно наклониться в нужную сторону, чтобы его не задело. Ужасно смешно было смотреть, как ему страшно. И занятно крикнуть «право» и попасть, куда и целился – в спинку стула позади изогнувшегося заключённого. Они от души наигрались, каждый из стрелков по два круга, небось, сделал, но потом ему захотелось ещё выпить. Он огляделся по сторонам, но Инга уже ушла. Когда это было? В час? В два?.. Риннан натягивает брюки, надевает рубашку, тянется посмотреть на себя в зеркало, достаёт из кармана расчёску, зачёсывает волосы назад, приглаживает рукой и выходит из спальни. Проходит мимо кухни, где в раковине громоздятся грязные тарелки, мимо дивана, на котором кто-то спит – Риннан тормошит спящего и велит идти в подвал и продолжать допрос, – наконец видит Карла, тот говорит, что звонил Флеш и просил срочно связаться с ним. Срочно? Звучит нехорошо. Значит, что-то пригорает, какие-то неприятности, о которых Риннан не ведает. На минуту он пугается, что проштрафился и его вызывают на ковёр для разноса, но где он мог напортачить?

– Едем к нему, – говорит Риннан, идёт на кухню и достаёт из холодильника копчёную сосиску и молоко, наливает себе стакан. Услышав, что он возится на кухне, приходит, стуча когтями по паркету, овчарка и вопросительно смотрит на него большими глазами.

– На тебе, на, – говорит Риннан, разламывая сосиску пополам, псина от радости машет хвостом, каждый раз ударяя по косяку двери, но не обращает на это внимания. Риннан протягивает ей сосиску на ладони, а потом гладит её по спине. Откусывает от своей части колбаски, и голову снова сжимает боль. Надо попить, думает Риннан, и залпом выпивает молоко. Из подвала доносится вопль, ага, значит, работа пошла. Им во что бы то ни стало надо выбить из этого заключённого имена, чтобы разгромить ещё одну подпольную группу. С этими мыслями Риннан доедает сосиску и выходит в коридор, засовывает ноги в сапоги, натягивает пальто. Карл тоже одевается, они садятся в машину и выезжают за ворота, мимо ограды, оплетённой колючей проволокой, и вооружённых охранников. Риннан здоровается с ними и опять чувствует прилив гордости – подумать только, чего он добился! Он всегда испытывает самодовольство, проходя мимо немцев, охраняющих ворота Обители. Это всё создал он. Видел бы его сейчас народ из Левангера, думает он, достаёт портсигар, вытряхивает сигарету и раскуривает её. Люди вокруг спешат на свои работы, они подняли воротники пальто до ушей, а во внутренних карманах у них прячутся диковинные книжечки с талонами на нормированные продукты. Не то он! Его возит персональный шофёр, у него зарплата как десять обычных, и он может купить на неё что угодно, достаточно пальцем в это ткнуть!

Они паркуются у «Миссионерского отеля», солдаты приветливо улыбаются и распахивают перед ним двери, он в свою очередь улыбается секретаршам и поднимается к Флешу. Двумя неделями раньше гестапо велело ему арестовать всех бойцов «Милорга»[1] в коммуне Викна, кого он только сумеет достать. Риннан проник в организацию в феврале сорок третьего года под именем Улуфа Виста и знал всех её пятьдесят членов наперечёт. Сам он так устал от постоянных разъездов, что хотел побыть дома, в Обители, и отправил вместо себя Карла Долмена. Тот справился блестяще, вместе с немцами они тогда арестовали многих, входивших в местную группу «Милорга», в том числе Бьёрна Холма, участвовавшего, как было известно Риннану, в незаконном ввозе в страну оружия на пару с неким пастором Му.

– На допросах он сознался, что у них есть оружейный склад на пятьсот автоматов, – говорит Флеш. – Пятьсот! Мы считаем, что к этому утверждению надо отнестись очень серьёзно, – продолжает он, а затем рассказывает о высадке союзников в Нормандии и о том, что командование опасается повторения подобного сценария в Викне. Риннан улыбается Флешу, пока тот говорит, он так и не приспособился к искусственным паузам, которые возникают в разговоре, пока переводчик переводит.

– Тебе поручается немедленно поехать туда, найти этот склад и взять его под охрану. Поторопись! Это приказ с самого верха, – говорит Флеш, намекая, что это приказ фюрера. – А если местные откажутся сотрудничать или ничего не найдётся, ты должен расстрелять двух случайных заложников, чтобы все поняли: мы настроены решительно.

Риннан кивает, обещает найти оружие, но, уже выходя за дверь и садясь в машину, чтобы ехать домой и складывать вещи, начинает тревожиться. Ноющее беспокойное чувство, что дело не чисто, иначе почему он никогда об этом складе не слышал? Он знает, что в Викне есть какое-то оружие, но неужели в таком количестве? Когда его туда завезли? Почему никто из его негативных контактов с той стороны ни словом не обмолвился ни об оружии, ни о планируемой операции, под которую оружие, должно быть, и завозили?

Он перебирает в уме дома и людей, подвалы и лица. Кого он пропустил, на каком хуторе? Или в какой деревне, на каком острове? Он едет домой, играет с детьми. На холодность между ним и Кларой ему наплевать, женщин он себе находит без труда, это вообще не проблема, думает он и сухо чмокает Клару в щёку на прощание, чтобы дети ничего не подумали. И уезжает выполнять задание. Предупреждает двоих своих тамошних людей, чтобы они взяли «Громаду», судно из конфискованных, и шли в Викну морем, а он с немцами догонит их на машинах. Он даёт им список мужчин, которых нужно арестовать и выбить из них признания. Затем забирается в один из грузовиков и отправляется в путь. Риннан не видит, как стофутовая «Громада» идёт по фьорду, полный штиль, солнце просвечивает далеко вглубь спокойного гладкого моря. Не видит заливных зелёных лугов, спускающихся к самому морю, к чёрным валунам, на которых, если подойти ближе, проступают серые разводы, и водорослям – они мокнут в прибое, переливаясь всеми оттенками коричневого. Риннан не присутствует при аресте Харалда Хенрикё, тот окучивает картошку, когда его приходят забирать, успевает только проститься с детьми, и его уводят на «Громаду». Риннан не видит, как Карл и двое других перемещаются на соседний хутор, идут туда, где стучит молоток, и у воды находят Кюрре Хенрикё с сыном, те строят новый лодочный сарай и, чтобы идти арестовываться, кладут на землю пилу и молоток. Когда Риннан, в сопровождении пятидесяти человек из шуцполиции под командованием некоего Хамма, через двое суток добирается до Рёрвика, то видит уже результаты допросов. Вообще-то Риннан надеялся, что к его приезду всё закончится и Карл выйдет к машине встречать его с докладом, что подпольщики признались и тайный склад оружия найден, но едва он вылезает из грузовика и видит стоящего на пристани Карла, небритого, с сальными волосами и красными с недосыпа глазами, как сразу понимает, что ничего пока выбить из арестованных не удалось.

– Привет, шеф. Арестованные здесь, – только и говорит Карл. Риннан, похлопав его по руке, кивает. И они идут в складское помещение, которое банда Риннана реквизировала для своих нужд, сапоги громко стучат при каждом шаге. Посреди склада сидит, свесив голову, арестант, руки связаны за спиной, рот приоткрыт, губы растрескались.

– Пока ничего не сказал, – докладывает Карл.

– Ох ты господи, – говорит Риннан, подходит к арестанту и одной рукой берёт его за подбородок, видит, что он весь в слюнях, и радуется, что не снял перчатки.

– Слушай, ты, – говорит Риннан, запрокидывая его голову. – Ты ведь не хуже меня знаешь, что у тебя только два варианта. Да?

Мужчина тяжело дышит носом и растерянно вращает глазами.

– Один вариант такой: я велю моим людям продолжать в том же духе, и они вырвут из тебя правду или, если ты ничего не скажешь, пристрелят тебя и вышвырнут во фьорд. Это один выход из этой комнаты. Слышишь?

Мужчина кивает и тяжело сопит.

– Второй вариант гораздо, гораздо легче. Ты просто рассказываешь нам, где лежит оружие, – говорит Риннан и вдруг слышит шаги за спиной, оборачивается и видит, что в комнату входит немецкий офицер.

– Но я… не… знаю, – говорит арестованный, задыхаясь, если не плача.

– Понятно, – отвечает Риннан и отпускает его подбородок. – Тогда попробуем проявить смекалку. Приведи Бьёрна Холма, – велит он Карлу, тот кивает и устремляется вверх по лестнице, шагая через ступеньку.

Бьёрн Холм на допросе в «Миссионерском отеле» рассказал об этом складе оружия. И Риннан прихватил его с собой как проводника и на всякий случай. Риннан закуривает и предлагает сигарету немецкому офицеру. Возвращается Карл, ведя перед собой Бьёрна. Он смотрит на человека на стуле, бормочет: «Господи» – и качает головой. У Бьёрна связаны за спиной руки и синяк под глазом.

– Птичка-невеличка весною к нам летит, – напевает Риннан детскую песенку. И распоряжается посадить Бьёрна на стул. Этому методу он научился у Флеша. Посадить прямо перед тем, кого истязают, знакомого ему человека, и заставить его смотреть на пытки в надежде, что один из двоих сломается и признается. Карл пихает Бьёрна на стул.

– Я ничего не знаю! – кричит Харалд Хенрикё с отчаянием. – Я ничего не знаю!

– А почему Бьёрн Холм говорит, что здесь находятся пятьсот пулемётов? – спрашивает Риннан и даёт знак палачам продолжать.

– Прости! – кричит Бьёрн и поворачивается к Риннану. – Никакого оружия нет! Они меня пытками заставили! Нет его!

– Заткнись! – рявкает Риннан, подходит к нему и даёт в скулу, ещё не хватало, чтобы этот гад теперь морально поддерживал человека, которого они пытают, тут слишком многое поставлено на карту. Он непременно должен найти оружие, если он провалит дело, то что будет думать о нём Флеш?

И он приказывает продолжать пытки. Они подчиняются.

Бьют. Жгут.

Крики, слёзы, рвота, кровь.

Они лупят Хенрикё по рукам и ногам дубинками и цепями. Потом стул убирают, и этот чёртов Хенрикё падает на пол да ещё и сознание теряет. Бьёрн Холм сидит и плачет. Риннан поднимает голову Хенрикё, но тот в обмороке. «Твою ж мать!» – думает Риннан, внезапно поняв, что ему нужно в сортир и поесть, а теперь придётся ждать. Как они могли так с ним поступить? Заслали расхлёбывать это говно, да вдобавок под надзором немецкого офицеришки, тот вон глаз с него не сводит. А ведь он мог бы сейчас спокойно заниматься делами в Бандовой обители, тут-то дело тухлое, ясно, что заключённый, которого они пытают, ничего не скажет, иначе бы давно уже заговорил. У Риннана рука на допросах достаточно набита, чтобы судить о таких вещах.

– Уберите его! – говорит Риннан. – И принесите нам поесть. А потом давайте другого, попробуем с ним.

Почти сразу возвращаются остальные члены банды, у них с собой бутылка кофейного ликёра, стакан и последний арестованный. Пол Нюгор.

– Посадите его сюда, – говорит Риннан и показывает на опрокинутый стул. А сам откручивает крышку на бутылке, наливает стакан ликёра и выпивает. Мягкая, сладкая жижа стекает по горлу, неся с собой приятное тепло, оно быстро разливается по телу.

– Я сейчас, – говорит Риннан. Он идёт в крошечный туалет и мочится, глядя на себя в зеркало. Моет руки и в очередной раз зачёсывает волосы назад, укладывает красивой волной. Мне надо поесть, думает, хоть что-нибудь, но снова возвращается в допросную.

Пол Нюгор начинает орать уже при виде направленного на него ножа, кричит, что будет говорить, что всё расскажет.

Карл запыхался, он так погружён в работу, что не сразу останавливается, он в кровавом тумане, думает Риннан, и кладёт Карлу руку на плечо, притормаживая его.

– Отлично, Карл! – говорит Риннан. – Пойди поешь, выпей что-нибудь, а я тут продолжу, – добавляет он и видит облегчение в глазах Карла, а потом оборачивается к арестанту, который явно в крайнем отчаянии.

– Ну ладно, – говорит Риннан. – Так где оружие?

Арестант тяжело вздыхает, бросает взгляд на Бьёрна.

– Оно… на Галсёй, – бормочет он.

– Понятно, – кивает Риннан. – А где именно?

– Прямо… там, – говорит Пол, прерывисто дыша и не отрывая взгляда от ножа.

– Отлично, тогда у меня вопросов больше нет. Пошли! – хватает он арестанта за руку и тянет, чтобы тот встал. Велит всем идти за ними. Харалд берётся окровавленными руками за подлокотники, приподнимается, но ноги его не держат, и он падает. Вот гад, раздражённо думает Риннан, как нам теперь его тащить, он же нужен на острове; но тут он замечает у стены тележку, показывает на неё Карлу и говорит пересадить туда этого доходягу, чтобы они наконец могли пойти. Сам Риннан идёт рядом с немецким офицером, рассказывает ему, что арестованный признался и указал нужное место, подзывает солдата, и тот переводит его слова, пока они шагают по пристани и поднимаются на борт «Громады». Над фьордом встаёт солнце, вода гладкая как зеркало.

Карла с Полом он берёт с собой в рулевую рубку. Немецкий офицер увязывается за ними, это даже неплохо, теперь он своими глазами увидел, на что «Лола» способна, как они умеют выбивать признания, и пусть полюбуется, как будет сейчас захвачен огромный склад оружия, что, возможно, предотвратит в Норвегии новую Нормандию. Они сорвут английское вторжение и, ни много ни мало, повернут ход войны, думает Риннан, пока судно отшвартовывается, разворачивается и ложится на курс.

– Пол, будешь лоцманом, показывай, куда плыть, – говорит Риннан и дружески хлопает Нюгора по плечу. Видит, как напугал его, видит его красные глаза и воспалённую кожу, следы от ударов, а и сам виноват, рассказал бы всё сразу, его бы и не мучили, пусть спасибо скажет, что вообще жив; но он долго держался, правда долго, даже я стал сомневаться, есть ли склад на самом деле, думает Риннан, а это признак сильного характера, когда человек заставляет себя преодолевать чудовищную боль, но не выдаёт известную ему информацию, хотя никакая воля не сработает против того, кто действительно умеет добывать у арестантов сведения.

Риннану приносят кофе с булочками, три солдата затаскивают на борт тележку, в которой лежит Харалд Хенрикё. Риннан видит это краем глаза, он уже поднимается на мостик, дружески здоровается с капитаном и только потом показывает, куда плыть. Капитан кивает, переспрашивает: «Галсёй, верно?» Риннан кивает, отмечает себе на память, что капитан делает всё с неохотой, но на это Риннану пока наплевать. Пусть доставит их на место, этого сейчас достаточно, а позже он, конечно, велит агентам присмотреть за его семьёй и выяснить, кому они симпатизируют. «Громада» идёт полным ходом, сияет солнце, времени семь утра, Риннан чувствует, что устал, от недосыпа в глазах как будто песок, и каждое движение даётся с трудом. Риннан нащупывает в кармане тубу с белыми таблетками, потом начинает наигранно кашлять, под это дело прикрывает рот рукой и закидывает в рот таблетку, глотает её без воды. Сейчас ему правда нужно взбодриться, он двое суток провёл в пути и всю ночь на допросах. Вокруг судна кружит стая чаек, они ждут, когда вытянут сеть, а вот и не дождётесь, думает Риннан, обознатушки, а потом просит капитана показать ему остров на карте. Там островков немерено, и Галсёй не больше точки, место эти сволочи выбрали подходящее. Немцы ни за что не нашли бы такой тайник сами, думает он и предвкушает похвалы от Флеша, когда он расскажет ему об успехе, а лучше даже велит немецким солдатам занести в кабинет ящики с оружием и составить их там.

Таблетка начинает действовать, в голове проясняется, силы и бодрость возвращаются вместе с аппетитом, он просит принести кофе и еды. Через короткое время капитан машет рукой в сторону какого-то острова и говорит, что вот и Галсёй.

– Ну что, Пол, здесь? – спрашивает Риннан. Пол отрывает взгляд от палубы, смотрит, куда показывает Риннан, и кивает. Но несколько раз моргает, и глаза у него подозрительно бегают, чем смущают Риннана, однако он решает пока не тратить силы на сомнения и дурные предчувствия.

Островок крошечный, максимум двести метров в поперечнике, однако же на нём стоит, представьте себе, дом и есть своя пристань.

– Так, Пол, давай, показывай дорогу, – говорит Риннан, забирает у солдата принесённую ему кружку кофе и сходит на берег. – Где спрятано оружие? Во дворе дома?

– Кажется, – отвечает Пол, снова с бегающим взглядом.

– В каком смысле – кажется?! – взрывается Риннан.

– Я не был в команде, которая его прятала, – говорит Пол.

– Но оно здесь, на острове?

– Должно быть здесь, – отвечает Пол и снова отводит глаза, не смотрит прямо, и всё это Риннану не нравится, прямо совсем не нравится, на допросе он говорил, что оружие тут на все сто, а теперь юлит. Ладно, пока согласимся на должно быть здесь. Придётся перекопать этот проклятый остров, делать нечего, мрачно думает Риннан и приказывает солдатам обыскать дом, сарай и погреб. В доме живёт семья, но на вопрос об оружии они лишь бессмысленно таращатся на Риннана. В глазах что отца, что матери ни намёка на лукавство. Хотя у них двое детей и Риннан ясно объяснил, чем кончится для обоих дело, если взрослые станут врать, хозяева стоят на своём – ничего не видели, ничего не знаем. И Риннан им верит. Они же видят, как избит Пол, видят немецких солдат, сопровождающих Риннана, и небось понимают, что он с ними не шутки шутит.

– Они ничего не знают, – говорит Пол и моргает несколько раз. – Когда прятали оружие, их не было на острове.

– Да ну? Я думал, тебя здесь не было, когда его прятали?

– Я слышал, что нарочно ждали, когда местные уедут, чтоб не прятать у них на глазах. Вдруг они… вас поддерживают и донесут, – говорит он, и слова звучат довольно убедительно. Риннан отпивает глоток кофе, чувствует себя снова в форме, в силах сделать что угодно и снова нащупывает в кармане тубу.

Они стоят во дворе под сентябрьским солнцем и ждут, пока солдаты обыскивают дом. Те переворачивают всё, от погреба до чердака, ищут потайной лаз в сарае, выкапывают недавно посаженные кусты за домом. Смотрят, не копали ли где-то недавно, нет ли распаханной земли или саженцев. Солдаты начинают ворчать. Офицер спрашивает, где именно склад. Риннан отвечает, что его надо найти. Идёт на «Громаду», и они с Карлом берут с собой второго арестанта, Харалда. Заставляют двух солдат снести его по трапу на руках и положить в тележку. Он лежит с закрытыми глазами. И вдруг снова начинает плакать.

– Эй, ты! – прикрикивает на него Риннан. Сил его больше нет, он хочет одного: закончить проклятую операцию и вернуться домой, в Бандову обитель. – Где именно спрятано оружие?

Но Харалд только плачет, талдычит, что ничего не знает, что про оружие никогда не слышал, что он клянётся. Риннан вынимает пистолет из кобуры, с удовольствием взвешивает его в руке и приставляет Харалду ко лбу. Теперь окровавленное лицо и жирные свалявшиеся волосы прямо у него перед глазами. Харалд воет, всхлипывает, но толку от него нет, он снова и снова повторяет, что ничего не знает, что они должны ему верить. И Риннан готов ему поверить, похоже, вправду ничего не знает, вот ведь дерьмо, и тут же просыпается и принимается бурить мозг гадкая мысль, что их нарочно обманули, или хуже того: что они повелись на фантазии арестанта, который под пытками выдумал пресловутый склад оружия, чтобы только сохранить свою жизнь.

С другой стороны, может, они просто слишком упрямые ублюдки, а склад всё-таки есть, Сопротивление сумело полностью скрыть информацию о его точном местонахождении, и оно известно только горстке избранных, потому что для англичан склад слишком важен, думает Риннан и отправляет солдат прочёсывать весь остров. Это затягивается на полдня. Риннан и его люди курят. Обедают, заставляют хозяйку приготовить еду на всех. Ходят в сортир. Ждут. Ждут и ждут. А солдаты ищут и ищут по всему острову. Понуро и устало, без малейшего азарта, неохотно, каждым движением давая понять, что продолжают эту возню только потому, что их заставляют.

В конце концов приходится сдаться. Они не сумели найти оружие – вероятно, потому, что его нет, думает Риннан и закрывает глаза. Потом откручивает крышечку тубы и берёт ещё одну таблетку, ничуть не таясь, потому что впереди вторая часть приказа: если они не найдут оружие, расстрелять двоих местных.

Это приказ, его надо выполнять. Обойти его невозможно. Приказ есть приказ. Нужен акт устрашения, вроде расстрела десятерых узников в Фалстаде. Нужно кого-то убить, чтобы остальные поняли, что их ждёт. Вот же паскудство, думает Риннан. Приходит Карл, лицо мрачное, очень виноватое.

– Шеф, – говорит он тихо, стряхивая сор с брюк. – Я думаю, никакого оружия здесь нет.

– Я знаю, Карл… Но нам надо выполнить приказ до конца, – говорит Риннан и идёт к группе солдат, вялых от усталости. Риннан говорит офицеру, что он может возвращать своих солдат на корабль, поиски закончены.

Несколько минут спустя «Громада» ложится на обратный курс. Риннан смотрит на хутора, мимо которых они идут. Мне надо будет взять двух человек с одного из них, думает он и вглядывается в красного цвета дома и амбары. Абсурдно, что кто-то из них уже приговорён, а ничего об этом пока не знает.

Понятно, что ему не удастся уклониться, но, мать-перемать, какого черта немцы повесили на него вот это всё, вместо того чтобы дать ему заняться слежкой и разведкой? И не было бы такого бардака. Наверняка они просто выбили признание, и человек готов был подтвердить, что у него в погребе скрывается целая армия, а на чердаке прячется дьявол с рогами, лишь бы его перестали пытать. А Риннану теперь расхлёбывать, думает он и берёт у Карла хлеб с вареньем, варенья много, как он любит.

– Спасибо, – говорит ему Риннан, впервые нарушая тишину, чем сразу пользуется капитан – поворачивается и спрашивает, куда плыть.

– Вон туда, – отвечает Риннан и показывает на сонный хутор, во дворе которого он видит двоих работающих мужчин.

Капитан крутит штурвал направо. Вода бурлит, за ними белый пенный след, дизельный мотор стучит быстро и громко, как сердце зверя. Риннан видит, что двое мужчин бросают работу, поднимают головы и внимательно смотрят на швартующийся к острову корабль. По виду это отец и сын, оба в рабочей одежде. Корабль причаливает, Риннан спрыгивает на пристань. Отец поднимает было руку для приветствия, но замечает на палубе немецких солдат и опускает её. Младший что-то говорит ему, кажется, хочет убежать, но отец останавливает его.

– Привет! – говорит Риннан, идя к ним. За ним шагает Карл с автоматом через плечо, следом два немецких солдата.

Нежелание разговаривать написано на лицах хуторян большими буквами, Риннан видел такое множество раз, но оба вынуждены молча стоять и ждать, пока всё закончится, так обычно стараются перетерпеть сильную резкую боль.

– Вам чем-то помочь? – спрашивает наконец отец.

– Местный житель признался, что на одном из окрестных хуторов спрятан большой склад оружия, – говорит Риннан и внимательно следит за их реакцией. Надеется, что кто-то из них смутится, отведёт глаза, но оба просто смотрят недоумённо.

– Склад оружия? – переспрашивает отец.

– Да. Мы проверим дом?

– Пожалуйста, – говорит отец.

Если солдаты что-то найдут, то не придётся выполнять второй приказ, думает Риннан и распоряжается отвести этих двоих на корабль и следить за ними.

Риннан стучит в дверь и вытирает ноги, прежде чем зайти в дом. Заглядывает в гостиную, там сидит пожилая пара: он курит трубку, она вяжет.

– Мир вашему дому, – говорит Риннан и улыбается. Они улыбаются в ответ. Здесь даже искать смысла нет, думает Риннан и выходит. Не оборачиваясь, не сомневаясь, он поднимается на борт и велит капитану пристать у какого-то ближайшего холма. Идёт за пленниками. Карл толкает их, заставляя спуститься на каменистый берег у небольшой голой скалы, где не растёт ничего, кроме низких кустов, и не обитает никто, кроме чаек.

Харалда приходится опять выносить с корабля. Всех гуртом гонят на верхушку холма.

– Куда мы идём? – спрашивает отец, поворачиваясь к Риннану.

– Можем остановиться здесь, – отвечает Риннан и показывает на прогалину в вереске. – Встаньте рядом, руки за голову.

Карл Долмен и Финн Хофф встают напротив них с ручными пулемётами. У Карла непроницаемое лицо, он держит марку и не выказывает никакой нерешительности, но у Финна, долговязого как шест, бегают глаза, он оглядывается на Риннана, ищет выход из этой ловушки, и за версту видно, что ему не по себе. Это же неправильно, то, что они творят. Как можно вот так запросто убить двух человек, они же ничего не сделали, думает Финн, тут сын начинает плакать, и отец тоже того и гляди пустит слезу, он закрывает лицо рукой, но Карл немедленно кричит:

– Руки вверх!

Отец раздавлен, у него текут слёзы, он бормочет, захлёбываясь словами:

– Пожалуйста! Мы ничего не сделали! Мы не виноваты! Чего вы от нас хотите? Что вам надо? Ну пожалуйста. Мы крестьяне. Вы делаете ошибку. Не убивайте моего сына, пожалуйста, – умоляет отец. Слёзы текут, лицо искажено отчаянием, страхом и горем.

Это надо просто перетерпеть.

– Что делать, шеф? – спрашивает Финн, он нацелил пулемёт на тех двоих, но лицо повёрнуто к Риннану.

– Харалд! – кричит Риннан. – Скажешь, где спрятано оружие?

Теперь Харалд начинает рыдать. Окровавленное, опухшее лицо мокро от слёз, из носа текут сопли, он с трудом произносит:

– Господи, я не знаю, не знаю я! Пожалуйста, не убивайте!

– Это твоё последнее слово? – спрашивает Риннан.

Харалд кивает. Делать нечего, придётся идти до конца, вот же чёрт, думает Риннан. Так, нечего затягивать трагедию, надо всё сделать быстро. Он поворачивается к Карлу с Финном и кивает. Отец кричит: «Нет!» – рот открывается в вопле, но его заглушают пулемётные очереди. Пули прошивают тела насквозь, отец с сыном падают.

– Господи! – шепчет Харалд и теряет сознание. Бьёрн дрожит, зажмурившись.

Карл подходит и переворачивает тела. Финн стоит на прежнем месте, прижав к бедру опущенный пулемёт и повесив голову, так что тёмная чёлка закрывает лицо.

Сын дышит, прерывисто булькая, часто моргает и трясётся, живот дёргается, из груди и рта идёт кровь. Он умоляюще смотрит на Финна с Карлом и тянет к ним руки, словно прося о помощи.

– Вот чёрт! – срывается и Карл и приставляет ручной пулемёт мальчику к голове. Последняя очередь разносится над фьордом. Риннан хватает ртом воздух, качает головой и смотрит на мальчика, который наконец-то лежит тихо на вереске перед ним. Финн отвернулся, прошёл несколько шагов и застыл тёмной чертой на фоне неба.

Никто ничего не говорит. Чайка с криком кружит над ними.

– Теперь что? – спрашивает Карл. Риннан опускает руку в карман и поглаживает пузырёк, больше таблеток пока нельзя. Его предупреждали, что от передоза может остановиться сердце. Но ему нужно. Или хотя бы выпить. И сроду не оказываться в этом месте, чтоб оно всё лопнуло, зло думает он и велит Карлу с Финном скинуть тела в море.

На этом операция «Тюлень-2» завершается. Они торопливо собираются, чтобы как можно быстрее убраться из этих краёв и не вспоминать о произошедшем. Риннан уезжает на грузовике, он едет в Тронхейм докладывать.

Число заданий растёт всю осень. Всё больше тех, кого надо арестовывать, пытать и убивать. Конца не видно. Немцы терпят поражение на нескольких фронтах. Русские входят в Северную Норвегию.

Наступает декабрь сорок четвертого.

На рождественской вечеринке он знакомится с девушкой по имени Гюнлауг. Она невысокого роста, блондинка с голубыми глазами и совершенно потерянным взглядом, как выясняется, её жениха несколько месяцев назад убили люди из Сопротивления. Теперь ей нужен кто-нибудь, надёжная гавань, опора, тот, кто будет рядом и даст ей тепло, еду, любовь. Риннан подходит по всем статьям, а она понравилась ему с первого взгляда, совсем юное создание, молодость, и чистота, и улыбчивость, которой она светится вся, и взгляд, на теплоту которого невозможно не откликнуться. Заразительная улыбка, на которую непроизвольно отзываешься.

Всё застолье они с Риннаном переглядываются и улыбаются, передавая блюдо с картошкой, наливая выпивку в бокал и поднося его к губам. Когда они случайно касаются рукой друг друга, проскакивает искра, а уж когда он под столом прижимается коленом к её коленке!..

О, как это прекрасно!

Как прекрасно снова чувствовать себя влюблённым, думает он и сразу же понимает, что это чувство взаимно; что они уйдут отсюда вместе и проснутся вместе. Они снимут друг с друга одежду. Конечно, всё так и будет.

Ему правила не писаны. Он очень многим пожертвовал, чтобы добиться себе нынешнего положения. Мало кто решился бы пойти на такие большие жертвы, думает он, и в качестве награды он живёт теперь по иным правилам. У него иной уровень свободы, где нет стопоров.

Новогоднюю вечеринку для некоторых членов банды Риннан устраивает у себя дома на Ланстадсвейен. Двенадцать уже пробило, они продолжают пить, устроившись в гостиной. Клара и дети отправились спать. Стол заставлен пепельницами, в них громоздятся окурки, похожие на сбившихся вместе маленьких зверьков. На бокалах сальные следы пальцев, мерцающий свет стеариновых свечей подсвечивает лица. Но один человек в компании молчит и всё больше замыкается в себе. Это Финн. Как будто что-то случилось с этим двадцатидвухлетним парнем в тот день, когда ему пришлось на холме на острове убить двух невинных людей. Он почти перестал улыбаться, и во взгляде темнота.

Но сегодня ночь на 1 января, первый день сорок пятого года. Финн допивает вино, вцепляется руками в подлокотники и встаёт, пошатываясь. Откидывает назад тёмные волосы. И говорит: «Пойду застрелюсь».

Риннан смеётся в ответ, говорит: «Удачи» – и поднимает стакан, чтобы чокнуться. Так же делают и остальные, но Финн, ссутулившись, проходит мимо дивана в прихожую, едва не задев плечом дверной косяк, суёт ноги в зимние ботинки и выходит на улицу. Праздник продолжается, и только спустя время кто-то замечает, что Финн всё ещё не вернулся. На следующий день его находят неподалёку от родительского дома с дыркой в виске и с валяющимся рядом в снегу пистолетом.

Так начинается первое утро сорок пятого года.

Р как Раскаты грома, ливень барабанит по крыше Бандовой обители, бурлит в водостоках, капли его разбиваются об оконные стёкла и текут вниз расплющенными, неровными струями.

Наступил апрель сорок пятого года, дни и ночи их штормит, идёт непрерывный вал телефонных звонков и приказов от Флеша, он требует допросить того и другого, организовать новые акции. Риннан пьёт, глотает белые таблетки, арестовывает людей, забирает жизни. За всё время он один раз берёт выходной и проводит его с новой любовницей, Гюнлауг Дюндас, Котёнком, как он её зовёт. Остальное время скатывается в вязкий ком, но куда деваться. Только эта система даст ему власть и жалованье. Только война защитит его ото всех, кто желает ему смерти.

Ему сообщают, что Мария Аренц, которая после нескольких лет в Германии вернулась в Норвегию, теперь собирается сбежать в Швецию вместе со своим Бьёрном Бьёрнебу, который тоже работает на немецкую разведку, но на другое её подразделение. Они уже нашли людей, которые их переправят. И это как раз негативные контакты Риннана – группа, работающая под контролем «Лолы», о чём подпольщики не подозревают. Риннан благодарит связного и просит передать беглецам, чтобы они были готовы, вечером их заберут.

Потом он наливает в кофе ликёр и пересказывает разговор Карлу.

– Ты позволишь им сбежать? – спрашивает Карл, и это резонный вопрос, потому что кому-то Риннан по согласованию с Флешем позволяет утечь за границу, чтобы о группе расходились хорошие отзывы, подтверждая её надежность. Чистой воды арифметика: сколько не имеющих ценности перебежчиков ты должен отпустить, чтобы задержать как можно больше важных активистов Сопротивления?

Риннан улыбается и мотает головой. Этих двоих он не отпустит. Ни за что на свете. Он отпивает глоток, слизывает с губ ликёр и рассказывает Карлу, что он придумал с ними сделать.

Наступает вечер, условленное место, где ждут Мария и Бьёрн, скрыто темнотой, её разрезает свет фар, когда подъезжает и прямо перед ними останавливается машина. В ней два человека. Бьёрн пропускает вперед Марию, залезает в машину следом за ней и с облегчением смотрит на водителя.

– Какое счастье, что вы смогли забрать нас так быстро, – говорит он. Водитель снимает шляпу и поворачивается к ним.

– Привет. Давно не виделись, – говорит Риннан, улыбаясь.

– Хенри Оливер?! – шепчет Мария. В ту же секунду с пассажирского сиденья к ним поворачивается Карл, в руках у него пистолет, он целится в них.

Интересно снова увидеть её лицо. Длинные волосы, обрамляющие щёки, которые он когда-то гладил. Губы, которые он целовал, глаза, которые она закрывала от наслаждения, лёжа под ним. Теперь у нас другие роли, думает Риннан, но в этом виноват не я.

– Чего ты от нас хочешь? – спрашивает Мария.

– Поедем прокатимся, – говорит Риннан и заводит мотор. – Но не в Швецию.

– А куда? – спрашивает Бьёрн.

– Домой, – отвечает Риннан. – Мы поедем домой и там решим, что делать с двумя предателями.

С

С как Снимки и Страницы документов из дела Риннана, они хранятся в госархиве в Осло. Пожилой вахтёр проверяет мои документы, только после этого я получаю разрешение подняться по лестнице и, миновав стеллажи со старинными книгами, обратиться к архивариусу за стойкой. Я излагаю свою просьбу и слышу в ответ, что все материалы по делу Риннана оцифрованы, а ждать посещения архива пришлось так долго, потому что доступ к материалам ограничен. Не из-за Риннана, а оберегая память жертв, поскольку в деле есть их фамилии и фотографии. Здесь всё, что есть по Риннану, точнее говоря, всё уцелевшее, поскольку и сам Хенри Оливер Риннан, и его начальство из «Миссионерского отеля» в последние дни войны постарались уничтожить максимальное количество изобличающих их материалов.

Всё – это пять тысяч страниц. В основном отсканированные листы А4 с машинописными пометками. Допросы Риннана и его невероятные описания взаимоотношений с некоей русской агентшей. Как она пыталась усыпить его хлороформом, но не смогла лишить его жизни, потому что они были влюблены друг в друга. Среди документов есть опросы выживших узников и фотографии трупов. Одна впечаталась мне в память. На ней – узник Бандовой обители, его тело нашли в снегу, оно согнуто вдвое и туго перевязано верёвками, как будто курицу или кусок мяса готовятся запечь на огне.

Я листаю бесконечные страницы допросов и протоколов судебных заседаний. Добираюсь до папок с названием «Разное». И довольно быстро нахожу заметки Риннана. Те же самые, которые цитируются в одной из его биографий. Я ищу дальше, но не вижу других записок Риннана, помимо двух уже мне известных. Вероятно, его блокноты были уничтожены под занавес войны, как исчезли и протоколы твоих допросов. В конце концов мне приходится согласиться с тем, что часть твоего дела раскрыта не будет, останется загадкой.

С как Судорога, сковывающая спину от каждого удара дубинки, когда тебя ведут во двор и побоями заставляют отжиматься.

С как Суд, который устраивает в Обители Риннан. Ночь на 19 апреля 1945 года, в окна гостиной светят уличные фонари, делая очень длинными тени двоих людей, которые стоят посреди комнаты со связанными за спиной руками: это Мария Аренц и Бьёрн Бьёрнебу.

Риннан сидит за письменным столом, по бокам от него – члены банды. Риннан наливает себе стакан ликёра, облизывается и отхлёбывает приличный глоток; лишь потом он прочищает горло и обращает свое внимание на пару посреди комнаты.

– Многоуважаемое собрание, многоуважаемый судья, господин Карл Долмен. Один из обвиняемых сам возьмёт на себя роль защитника. Засим суд объявляется открытым!

Он стучит по столу принесённой из подвала розгой и картинно кривится от шлёпающего звука, который та издаёт.

– Нет, такой молоток для судьи не годится. Поищем что-нибудь получше…

Риннан встаёт, идёт к камину и берёт полено. Никто не издаёт ни звука, пока он взвешивает его в руке, качает головой и кладёт на место. Оглядывает комнату. Все следят за его взглядом, за исключением обвиняемых, они оба уставились в пол. Но вот он высмотрел нечто подходящее – стул – и тащит его Карлу.

– Ваша честь, пособи: мне надо расколдовать эти судейские молотки. Они намылились сбежать, как и некоторые другие…

Риннан театрально косится на обвиняемых, кто-то из банды хихикает.

– Этот судейский молоток, например, – говорит Риннан и похлопывает ладонью по ножке стула, – хотел скрыться, думал притвориться ни в чём не повинной ножкой стула, а вовсе не судейским молотком, – говорит Риннан, следя, как его слова действуют на банду, как теперь уже многие начинают смеяться в ответ на шутку, а потом понижает голос и шлёпает Карла Долмена по плечу.

– Но нас-то не проведёшь, правда, ваша честь? – говорит Риннан и отходит в сторону, освобождая Карлу больше места.

Тот качает головой, потом берёт стул и кладёт его на пол сиденьем вниз. Упирается в него ногой и давит на ножку, отгибая её наружу. Раздаётся треск ломающейся старой древесины и металлический звук выдёргиваемых из неё гвоздей.

– Так, судья, давай его! – подбадривает Риннан.

Карл пару раз ударяет ножкой по ладони, потом поднимает глаза.

– Cпасибо, прокурор. Этот молоток подойдёт.

– Рад помочь, ваша честь! – Риннан проходит совсем рядом с Бьёрном Бьёрнебу и садится за стол. Смотрит на Карла и улыбается:

– Всё готово, можно начинать заседание. Ну, ты знаешь… постучать молоточком и…

Карл торопливо хватает ножку стула и трижды ударяет по столу.

– Так… судебное заседание начинается. Прокурор, ты можешь сказать, в чём обвиняются эти коммунистические перебежчики?

Риннан делает глоток ликёра и встаёт, ножки стула с неприятным звуком царапают пол.

– Ваша честь, эти двое, Мария Аренц и Бьёрн Бьёрнебу, обвиняются в предательстве родины, попытке мятежа и побега за границу.

Карл довольно кивает.

– Отлично. Спасибо! Обвиняемые, у вас есть возражения?

Мария едва заметно мотает головой. Бьёрн молчит.

– Нет возражений? – говорит Риннан и упирает локти в стол, так что плечи поднимаются. – Речь идёт об очень серьёзных преступлениях. Есть ли у нас доказательства их вины? Не можем же мы вынести людям приговор по таким тяжким обвинениям бездоказательно.

Карл кивает.

– Да, мы вынуждены рассмотреть доказательства. Они у нас есть, прокурор?

Риннан резко отодвигает стул и выходит из-за стола вперёд.

– Есть. Обвинение хочет вызвать свидетеля, ваша честь. Хенри Оливер Риннан, выйдите на свидетельское место.

Инга в восторге хлопает, а Риннан переходит на другое место и встаёт рядом с притулившимся у стены секретером, на нём одиноко стоит ваза.

– Я, да… Я свидетель, – мямлит Риннан и поворачивается к пустому письменному столу, за которым он только что находился в роли прокурора. Он делает вид, что слушает вопрос, кивает, словно готовит в уме ответ. Зрители хохочут.

– Ага, понял. Да, уважаемый суд, я могу рассказать, как познакомился с этими предателями. Сначала, в сорок втором году, меня познакомила с обвиняемой Марией Аренц самый первый член нашей банды Рангиль Стрём. Они вдвоём, выполняя сложное задание, совершили рейс на корабле «Король Хокон» и успешно проникли в группу Сопротивления, раскрыли несколько маршрутов переправки людей в Швецию.

Риннан останавливается, снова делает вид, что слушает прокурора, несколько раз кивает, говорит: «Да, да, безусловно, совершенно согласен», затем снова берёт слово.

– Да, фрёкен Аренц в зондеркоманде «Лола» считалась выдающимся агентом. И она могла бы далеко пойти, но внезапно, как справедливо указал уважаемый суд, завербовалась в Красный Крест Германии, представьте себе. И ей бы там и оставаться, да мозгов не хватило, и она вернулась в Тронхейм и сошлась с жалким шпионом по имени… сейчас-сейчас… я только взгляну…

Девушка Карла, Ингеборг Шевик, смеётся в голос, и Гюнлауг следом тоже начинает посмеиваться, как будто невольно, не в силах удержаться. Риннан встречается с ней взглядом, улыбается и подмигивает, он наслаждается этим судилищем, радуется, что она здесь и хохочет, но он не может надолго отвлекаться, поэтому снова надевает маску, серьёзнеет и говорит:

– О! Бьёрн Бьёрнебу, из конкурирующей шпионской сети, настолько слабой, что я даже названия её не выучил.

Риннан переходит на прокурорское место, отхлёбывает ликёр и чувствует, как тепло от алкоголя разливается по телу.

– Хенри Оливер Риннан, не могли бы вы рассказать, что случилось дальше? Особенно о том, в чём эти двое обвиняются?

Риннан возвращается на свидетельское место, упирается широко расставленными руками в столешницу и обращается к Карлу Долмену.

– Да, ваша честь. Сегодня случилось вот что. Мы узнали, что к группе, в которую мы внедрены, обратилась норвежская пара, они искали возможность бежать из страны. Я договорился с нашим негативным контактом, что сам возьмусь за это дело. Нашёл машину, приехал в условленное место и стал ждать, и вскоре явились наши голубки, уже разинувшие клювики в предвкушении того, как они сейчас упорхнут за границу. Не шибко они, скажу вам, обрадовались, увидев, кто сидит за рулём.

Риннан идёт к Карлу и забирает у него из рук ножку стула.

– Поскольку это дело для Верховного суда, нам нужно несколько судей, так ведь?

Карл кивает. Риннан видит, что Ингеборг смеётся и пихает Гюнлауг.

– Верно! – отвечает Карл, но Риннан уже идёт по комнате, постукивая ножкой стула по ладони. Все глаза устремлены на него, и он видит в них предвкушение – что же дальше? Он встаёт на прокурорское место у стола и обращается к пустому месту, откуда давал свидетельские показания.

– Прекрасно, господин Риннан. Спасибо за это краткое, но исчерпывающее введение в суть дела. Есть ли у обвиняемых возражения по сути обвинения?

Мария и Бьёрн молча мотают головой, но Риннан в ответ ударяет ножкой стула по столу и громко повторяет вопрос:

– Я СПРАШИВАЮ, ЕСТЬ ЛИ У ОБВИНЯЕМЫХ ВОЗРАЖЕНИЯ ПО СУТИ ОБВИНЕНИЯ?

Оба, и Мария, и Бьёрн, вздрагивают, поднимают глаза на Риннана и скорее шепчут, чем говорят:

– Нет!

Сперва Мария, следом Бьёрн.

– Хорошо. Обвиняемые понимают, какое наказание предусмотрено за предательство и попытку побега?

– Нет, – говорит Бьёрн.

– И мне это тоже неизвестно, признаюсь… Давайте выслушаем присяжных, прежде чем господин судья огласит свой вердикт.

Наверняка они оба знали, к чему идёт дело, но как будто бы только в этот момент осознают реальность происходящего. Возможно, Мария надеялась, что он примет в расчёт их былые отношения, пощадит её, что ли, но вот последняя надежда улетучилась, и Мария начинает беззвучно плакать. Слёзы катятся по лицу и капают на платье.

– Итак. Может ли защита сообщить суду о каких-либо смягчающих обстоятельствах?

Бьёрн поднимает голову и мотает ею, но неуверенно, как будто боится, что надо было отвечать иначе.

– Никаких? Необычно!

Риннан обводит взглядом комнату, вся банда улыбается ему.

– Обычно защитник старается максимально смягчить или хотя бы уменьшить наказание… А вы нет, защитник?

Бьёрн Бьёрнебу снова мотает головой.

– Что вы думаете об этом, ваша честь?

– Ну… Я так понимаю, защитнику нечего сказать в оправдание их преступлений. Единственное хорошее, что в них можно найти, так это что у фрёкен Аренц платье красивое.

По комнате раскатывается смех, и Риннан призывает всех к порядку: снова стучит ножкой стула по столу.

– Именно. Полностью с вами согласен. Платье красивое, да и под ним красота, я думаю…

Кто-то начинает хлопать, но Риннан не обращает на это внимания. Он стоит и пристально смотрит на обвиняемых.

– Тогда обвинения сохраняются в прежнем объёме. И какое же наказание, по мнению суда, ожидает этих двоих, ваша честь? – спрашивает Риннан и протягивает Карлу ножку стула.

Карл смотрит на Риннана, потом в нерешительности оглядывается на тех двоих посреди комнаты, облизывает губы и наконец произносит:

– Я приговариваю обоих к высшей разрешённой мере наказания – к смертной казни.

– Отлично, спасибо, – кивает Риннан. – Пожалуйста, спусти обоих в подвал.

Мария совершенно теряет голову, выворачивается и бросается к дверям, но её ловят и кидают на пол.

– Нет! – кричит она, брыкается, дёргается, перекатывается с боку на бок.

Подходит Бьёрн, тоже со связанными руками, успевает сказать ей: «Пожалуйста»… его тоже хватают и валят на ковёр. Гюнлауг стоит у стены и нервно теребит манжет блузки. Она не улыбается. Давно не улыбается, так оно и нормально, вполне понятно, что для новичка, как она, сцена слишком сильная, хотя девушка должна понимать, что это часть его работы, что деньги ему платят в том числе и за это.

– Отведите заключённых вниз! – кричит Риннан и подмигивает Гюнлауг. Их уносят группы по три человека: двое держат ноги, а один голову. Мария брыкается, кричит и плачет всю дорогу, её вопли продолжают доноситься из-за двери в подвал.

– Итак, многоуважаемые соратники, суд свершился, – говорит Риннан. В последний раз обходит стол, с наигранным спокойствием пересекает комнату и идёт к подвалу. Чувствует, что его штормит от выпитого ликёра, что мысли потеряли остроту под действием белой таблетки; пошатнувшись, он прислоняется к дверному косяку, на секунду оборачивается к сотоварищам, говорит: «До скорого, друзья» и бредёт вниз. Ступенька за ступенькой. С лица исчезает улыбка, её сменяет внезапная, удивляющая грусть, потому что он знает, что ему сейчас придётся сделать.

С как Солдатики, отправленные служить в Фалстад, в основном совсем зелёные юнцы, не в состоянии хоть сколько-то понять, частью какой машины они оказались.

С как Смелость.

С как Сердитость.

С как Сосуды, по которым ритмично и непрерывно перекачивается твоя кровь, день и ночь. Быстрее, когда ты работаешь на лесопилке, в каменоломне или делаешь утром зарядку, и медленнее ночью, когда ты на несколько часов падаешь в тяжелый сон без снов.

С как Слюни вперемешку с блевотиной.

С как Скорбь.

С как Свастика, её выжигают на спине узника, пойманного на попытке пронести в лагерь молоко.

С как Свет.

С как Солнце, оно сияет на небе, освещая землю под собой, и его ничуть не интересует, чьи тела оно согревает и светит ли оно на охранника в лагере, который, запрокинув голову, прикрывает глаза и подставляет ему лицо, на арестанта ли, которого в его лучах заставили ползать по земле, или на крылья бабочки-капустницы, севшей на спину того арестанта, когда он рухнул на землю и замер так на минуту, но тут же вспорхнувшей и полетевшей дальше, за жёлтую тюремную стену.

С как Собака.

В одном из своих весьма немногочисленных интервью Клара Риннан говорила о том, как она впервые узнала, что муж ей изменяет, – кто-то рассказал ей, что видел Риннана выходящим из отеля вместе с другой женщиной. Почему она не развелась с ним? У неё было трое детей, Риннан бывал дома редко, но когда приезжал, то много играл с детьми, вёл себя как хороший отец, к тому же, что тоже немаловажно, он хорошо зарабатывал и всегда привозил им всё необходимое, в то время как другие часами стояли в очередях, чтобы отоварить карточки. Она оставила всё как есть. И как-то на улице встретила молодую женщину, которая вела на поводке их собаку. Клара говорит, что овчарка уже издалека узнала её и стала махать хвостом и рваться с поводка, чтобы побежать поздороваться. Женщину, которая вела собаку, звали Котёнок, она была последней любовницей Риннана, забеременела от него, но потеряла ребёнка в тюрьме, как утверждает Клара в интервью. Они с Котёнком миновали друг друга и разошлись в разные стороны, Клара не обернулась, чтобы не встретиться взглядом с собакой. Услышала только, что у неё за спиной женщина прикрикнула на овчарку, потянула её дальше; они ушли.

С как Смертный Страх в криках истязаемых в подвале Бандовой обители. На календаре 26 апреля сорок пятого года, со дня суда над Марией и Бьёрном прошла неделя, она тянулась очень долго. Риннан съездил к Флешу, рассказал о двух арестованных и спросил, что с ними делать.

– Убей, – коротко ответил Флеш, только и всего.

Риннан хотел было спросить, как, когда, но Флеша подробности не интересуют, так что и вопросами мучить его не надо.

Риннан вернулся в обитель. И вот приговорённые стоят со связанными за спиной руками. Карл целится в них из пистолета. Мария, завидев Риннана, начала кричать, забилась, как рыба, он даже палец к губам приложил, тише, мол, но где там. Мария пятится от пистолета, наступает сама себе на ногу и падает с грохотом, хотя и не ударяется головой. Бьёрн делает было шаг в её сторону, но Карл хватает его за полу рубашки и приставляет ко лбу пистолет. А потом оборачивается к Риннану, ожидая приказа.

Мария пытается отползти к дальней стене. Переваливается со стороны на сторону, обдирает голые коленки и локти, плачет, всхлипывает.

– Закрой его в свободной камере! – кричит Риннан Карлу, и тот уводит Бьёрна. Вернее, пихает его перед собой, так что Бьёрну приходится мелко семенить, чтобы удержаться на ногах.

Риннан огибает стол с разложенными на нём плоскогубцами и кнутами, обходит бочку. Мария кричит не переставая, смотрит на него и кричит:

– Оставь меня! Оставь меня!

Слушать её крики тяжело, слишком насыщенные звуки, думает Риннан и оглядывается в поисках чего-нибудь, чтобы решить уже проблему, чтобы заставить её замолчать, и берёт бутылку, до которой прежде не дотрагивался, с магическим словом «хлороформ» на этикетке. Выкручивает пробку и льёт из бутылки на тряпку.

– Оставь меня! Помоги! Спаси!

С тряпкой в руке идёт к Марии, та забилась в угол и кричит, громкий вопль режет уши. Риннан выхватывает пистолет и стреляет в стену в метре от неё.

– Мария! – кричит Бьёрн из камеры.

– Заткнись! – рычит на него Карл.

– Пожалуйста, не кричи, – говорит Риннан, пряча за спиной тряпку. – Посиди спокойно.

Она смотрит на него круглыми глазами. Дышит быстро, собирается что-то сказать, открывает рот. Но он уже подошёл к ней и быстро прижимает тряпку к её лицу.

В кино обычно жертва, которую надо усыпить, валится с ног в ту же секунду, как вдохнёт хлороформ, деликатно, не сопротивляясь, сползает на пол и ложится, примерно как летом на лужайке, вздремнуть с закрытыми глазами. Мария же сопротивляется, напрягая все до единого мускулы. Старается лягнуть его, а самой вывернуться.

– Да что за чёрт! – взрывается Риннан, хватает её за плечо и второй рукой сильнее прижимает тряпку к её носу и рту. Мария кусается, стараясь прокусить тряпку, ему приходится выгнуть руку и сильнее сжать её плечо, но тут хлороформ постепенно начинает действовать. Риннан убирает руку; Мария обмякла, обвисла безжизненно, точно платье, которое соскальзывает со спинки стула на пол.

Приходит Карл. Он очень сосредоточен.

– Мария! – кричит Бьёрн. Карл оборачивается, стучит рукояткой пистолета в дверь камеры и велит ему заткнуться по-хорошему.

Риннан садится на корточки рядом с Марией. Платье задралось до талии, обнажив нижнее бельё. Риннан встаёт, идёт к столу и берёт нож, рыбацкий нож с берёзовой рукоятью и длинным заострённым лезвием. Проводит по нему большим пальцем и чувствует, насколько оно острое, снова садится на корточки рядом с Марией и медленно заводит нож под край её трусиков, прорезает ткань и режет дальше, стараясь не задеть кожу. Пара рывков ножа, и резинка поддаётся. Он растягивает ткань так, чтобы лезвие прошло дальше, рука его при этом касается её кожи и жёстких лобковых волос. Он слышит, что к нему идёт Карл, но не оборачивается, а продвигает лезвие выше, к платью, выбирает место на талии, протыкает ткань и тянет нож на себя. Теперь остаётся только взяться за лоскуты и оторвать их.

Грудь Марии медленно вздымается, лицо выглядит расслабленным, умиротворённым, как в те утра, когда они просыпались вместе.

Он подносит нож к лифчику и перерезает перемычку спереди, высвобождая груди, которые красиво ложатся сосками вверх. Их он когда-то лизал, сосал и зарывался лицом между ними.

– Что будем с ней делать? – спрашивает Карл.

– Найди верёвку, – говорит Риннан, не оборачиваясь. Он поглаживает живот Марии, а в другую руку берёт её грудь.

– Мария! Ты здесь? – снова кричит Бьёрн из своей камеры. Риннан не отвечает. Он поочерёдно приставляет лезвие к плечам Марии и разрезает последние две лямки, удерживающие её платье. Затем стягивает его, как если бы оно было из бумаги, подобно тем, что можно вырезать из журнала и надеть на куклу, закрепляя маленькими бумажными же клапанами.

Риннан откладывает нож и двигается ещё ближе к Марии.

Поднимает её безжизненную голову и кладёт себе на колени. Её волосы струятся по его брюкам. Приоткрытые губы такие же красивые и мягкие, как и прежде. Глаза закрыты. Входит Карл и видит эту пару. Он держит в руке верёвку и старательно отводит взгляд от голого тела.

– Спасибо, – говорит Риннан, не поднимая на него глаз. Он гладит Марию по лбу, бережно убирает волосы с век. – Сделай крепкую петлю и закрепи верёвку на потолке.

– Слушаюсь, шеф.

Карл перекидывает один конец верёвки через балку, завязывает на конце петлю и подаёт её Риннану, который наконец-то поднимает глаза и протягивает руку, чтобы взять верёвку.

– Спасибо, Карл, – говорит Риннан и продевает голову Марии в петлю. Бережно приподнимает затылок, чтобы не причинить ей вреда, а затем затягивает петлю у неё на шее.

– Всё, Карл, тяни верёвку.

Карл подходит к свисающей с балки верёвке и начинает неспешно тянуть её. Голова Марии тянется вверх, за ней отрывается от пола верхняя часть туловища и мало-помалу поднимается выше в такт тому, как Карл тянет верёвку на себя, перехватывает руки и снова тянет. Её руки тихо болтаются по бокам. Риннан поначалу просто сидит и смотрит, как она выскальзывает из его объятий и поднимается, с болтающимися конечностями и запрокинутой головой.

– Хорошо, Карл, ещё немного, – говорит Риннан, и Карл опять тянет за верёвку, но тут Мария вдруг начинает брыкаться. Риннан привстаёт и хватает её за колени, крепко их сжимая, а Карл тем временем продолжает тянуть. Риннан чувствует, как жизнь пульсирует в её теле. Он чувствует, как извивается, вздрагивает и корчится Мария в его руках, он прижимается лицом к её бедру и изо всех сил тянет её вниз, пока она наконец не повисает неподвижно, медленно вращаясь на скрученной верёвке.

Риннан сидит на полу и смотрит на неё снизу вверх. Странное зрелище. Обнажённое тело, к которому он когда-то прижимался в постели, теперь свисает с потолка на верёвке. Он запыхался, и Карл тоже. Наверху звонит телефон.

– Карл, аккуратно спусти её, – говорит Риннан. Карл отпускает верёвку, мало-помалу. Она рывками скользит по деревянной балке, пока тело Марии не ложится на пол. Груди свисают по сторонам. Прядь волос застряла во рту.

– Да-да, Карл, это будут её похороны. Не мог бы ты поискать, нет ли в доме цветов? – просит Риннан. Карл уходит наверх, а Риннан садится рядом с мёртвым телом; голова покойницы чуть откинута назад.

– Мария?! Ответь! – кричит Бьёрн из камеры.

Риннан проводит пальцем по бедру Марии и кладёт руку ей на живот, так он делал раньше, когда они утром просыпались голые в одной постели. А другой рукой снова убирает волосы с её лица, чтобы они не падали ей на глаза.

– Почему ты убежала, Мари? Зачем ты так сделала?

Приходит Карл, неся вазу с цветами из гостиной.

– Спасибо, Карл, – тихо говорит Риннан, высвобождаясь из-под мёртвого тела. Затем берёт цветы из вазы, вкладывает их в руку Марии, сжимает ей пальцы, опускает её руку и помещает между её бедер, букет почти закрывает срамное место.

Вот так хорошо. Она лежит с закрытыми глазами, с букетом в руке. Никак лучше мы обставить это не можем, думает Риннан и велит Карлу привести Бьёрна, чтобы разобраться и с ним тоже.

– Эй вы, что происходит? Мария! Риннан! Эй! – кричит Бьёрн из камеры.

Карл пересекает комнату, снимает связку ключей с крючка на стене, отпирает навесной замок на двери маленькой камеры и выталкивает из неё арестанта. Бьёрн суетливо и быстро оглядывается по сторонам и наконец замечает лежащий посреди помещения труп. И тогда он внезапно затихает. Ноги идут вперёд будто бы сами по себе, губы шевелятся, рождая слова: «Нет, нет, нет»; он встаёт на колени рядом с телом Марии. Его никто не останавливает. Бьёрн кладёт руку ей на лоб и сквозь слёзы говорит, что тоже хочет умереть. Спрашивает, могут ли они его пристрелить.

– Да, как скажешь, – говорит Риннан, направляет ствол пистолета в голову Бьёрна и нажимает на курок. Раздаётся на удивление громкий хлопок, голова Бьёрна резко дёргается, на пол льётся кровь.

Карл задумчиво смотрит на другую камеру, там сидит ещё один заключённый, подпольщик из Сопротивления. Затем переводит взгляд на Риннана, тот быстро ему кивает. Лучше за раз избавиться и от него тоже, чтобы не оставлять свидетелей произошедшего.

T

Т как Тьма.

Т как Тайны.

Т как Тело.

Т как Три. В комнате посреди подвала лежат три трупа: Марии Аренц, Бьёрна Бьёрнебу и Дагфинна Фрёйланна, участника Сопротивления, которого они тоже убили тем вечером, потому что он был свидетелем казни. Риннан звонит по прямому номеру в «Миссионерский отель» и просит – на немецком, который он немного выучил и бравирует этим перед остальными:

– Drei Kisten, bitte, für Sonderabteilung Lola.

Его спрашивают, куда Kisten доставить, он диктует адрес и получает заверения, что их привезут максимально оперативно.

– Vielen dank, – удовлетворённо говорит Риннан и кладёт трубку. Потом делает глоток ликёра, он оказался очень хорош, в меру сладкий, густой, на вкус приятный. Овчарка подходит и смотрит на него с надеждой, Риннан треплет её по голове, гладит по спине, а потом идёт в гостиную, слышит, что Карл в туалете, моет руки. Его придётся подождать. Остальные заняты своими делами: читают документы, курят, переговариваются, готовят новые операции. Риннану жалко Марию, но она сама виновата, думает он. Она поплатилась за то, что предала их дело и пыталась свалить за границу, поделом ей, думает он и находит взглядом Гюнлауг – та тоже в красивом платье, и он представляет, чем они займутся, когда он освободится, когда трупы вывезут. Он улыбается ей, и она тоже робко улыбается ему издали, стоя у окна. Что так робко, успевает удивиться Риннан, но тут входит Карл, и Риннан громко кричит ему через всю комнату, чтобы все услышали:

– Карл, я заказал три гроба для расстрелянных, их скоро привезут.

– Хорошо, шеф, – отвечает безотказный Карл, он всегда готов выполнить любое поручение. Без такого помощника не обойтись, любому мозгу нужны исполнительные руки. Риннан идёт на кухню. Здесь штабелями громоздятся грязные тарелки. Везде пятна и подтёки от соусов, да и бог с ним, было бы что поесть, думает он, инспектируя кастрюли на предмет вчерашних остатков. Жаркое из говядины подсохло и потемнело, но это ерунда, думает он, надо просто хорошенько его перемешать. Он ест стоя и прямо из кастрюли, улыбается вошедшей Гюнлауг, спрашивает, не хочет ли она тоже поесть. Гюнлауг подходит и прижимается к нему; ей очень нравится, что я приблизил её к себе, я же тут всеми командую, думает Риннан, обнимая её за талию. За окном тарахтят моторы, несколько разных, это прибыли машины, значит, сейчас кто-нибудь войдёт сюда. Он чувствует под рукой её стройное тело, отделённое от него только тонкой тканью, проводит по спине вниз, одновременно просит её открыть рот и суёт в него кусочек мяса. Глаза у неё сияют, он чувствует телом её набрякшие груди, чувствует под рукой изгиб от талии вниз, чувствует, что у него напрягается член, и успевает помечтать о том, как они совсем скоро будут трахаться.

Тут звонят в дверь. Стремительные какие, думает Риннан, тянется и целует её в губы. Слизывает с них остатки соуса и улыбается.

– Пора работать, – говорит он, отдаёт ей кастрюлю и выходит в коридор, где Карл уже отпирает дверь.

– Наверно, гробы привезли, – говорит Риннан, прислоняясь к косяку. Карл распахивает дверь, на пороге стоят два юных немецких солдата. Между ними – деревянный ящик, сколоченный из сосновых планок, с темными пятнами на месте сучьев. Но это не гроб. Риннан холодеет. Смаргивает и снова смотрит. Да, сомнений нет – это ящик, очень большой, возможно, метровый, но никак не гроб. За солдатскими спинами виднеются ещё два точно таких же ящика.

– Was ist das? – спрашивает Риннан.

– Drei Kisten, – неуверенно отвечает один из солдат и показывает на остальные ящики. Риннан затылком чувствует, что вся банда смотрит на него, оборачивается и ловит смущённую улыбку Гюнлауг. Она видит, что он ожидал не эти ящики, а совсем другое, и все прочие тоже это поняли. Риннан снова оборачивается к солдатам, уже открывает рот, чтобы спросить, точно ли это Kisten, но прикусывает язык: они ведь повторяют именно то слово, которое сказал он сам, когда звонил в «Миссионерский отель», значит, он и ошибся. Видимо, по-немецки Kisten значит вовсе не гроб, как в норвежском, а ящик. Угу. Ну что ж, сегодня у них будут вот такие гробы. Не хватало ему прилюдно обосраться и признать, что он сам не то заказал. На такое унижение он точно не согласен – хрен вам моржовый, – так что остаётся импровизировать и делать вид, что именно такие ящики ему и были нужны. Тогда никто из его ребят и пикнуть не посмеет. Тем более когда они увидят, на что он способен.

– Gut, gut, drei Kisten, – улыбается Риннан, кивая солдатам. – Vielen dank!

Он поворачивается к своим и говорит:

– Карл! Возьми ребят, снесите ящики вниз, упакуйте в них трупы и поднимите наверх.

Он разворачивается и уходит на кухню, он же не доел обед, самое время продолжить, лучше всего на пару с Котёнком, но её на кухне уже нет. Он видит издали, что она стоит в гостиной, что она избегает смотреть на него. А они, между прочим, целую неделю отдыхали в марте вдвоём, это был его отпуск. Он наконец-то взял его и провел с этой вот совсем молоденькой девушкой, такой неуверенной в себе, такой доступной.

Трупы и вся история, конечно, ей не по душе, это понятно, думает он. Возможно, она выяснила, что он был в отношениях с Марией, которая теперь лежит внизу, мёртвая. Да, скорее всего, так оно и есть. Мария с Бьёрном сидели в подвале целую неделю, наверняка кто-нибудь доложил Гюнлауг, и теперь она боится, как бы он и с ней так не обошёлся, хотя об этом и речи, конечно, быть не может, думает он и чувствует нежность к ней, она же такая милая! Невинная и красивая. Давно он так не пленялся женщиной, думает он, вылавливая мясо из кастрюли. Наевшись, оглядывается, нет ли чего сладенького на десерт. Стаканчик ликёра и конфетки, отлично. Он высыпает в рот горсть леденцов и грызёт их с треском, пока идёт в гостиную, а там стоит Гюнлауг, скрестила неловко руки на груди, будто не знает, куда их девать, бедняжка.

– Вот, глотни, – говорит Риннан, протягивая ей кофейный ликёр. – Я скоро освобожусь, давай сходим куда-нибудь, посидим ладком, да? – предлагает он и поднимает свой стакан. Звонит телефон. Кто-то берёт трубку. Мимо него, чуть не задев плечом, проходит один из агентов. Риннан отпивает глоток ликёра, тепло алкоголя растекается по телу, усыпляя напряжение.

Но тут из подвала поднимается взопревший от усилий Карл. Лицо пунцового цвета, на лбу бисеринки пота, лицо напряжённое и мрачное. Все это на Карла не похоже, вообще не похоже.

– Шеф, они не влазят в ящики, – говорит он нервно и тихо, чтобы никто больше не услышал, но куда там.

Риннан берёт его за локоть и со словами «Котёнок, я на минутку» ведёт Карла к окну.

– Что ты хочешь сказать?

– Трупы… ящики для них малы. Что будем делать?

– Карл, запихай их туда. Сделай так, чтобы они поместились. Нам прислали такие ящики, с такими ящиками мы и работаем. Ясно?

Он говорит и чувствует, как в нём закипает злость. И разочарование, и обида на Карла, какого хрена он припёрся сюда, чтобы вся банда была в курсе того, что их начальник не может правильно сказать «гроб» по-немецки? Неужели он не понимает, насколько это унизительно для Риннана?

– Да, шеф, понятно, – говорит Карл, разворачивается и уходит. От двери в подвал бросает быстрый взгляд на Котёнка и идёт дальше, вниз.

Риннан возвращается к Котёнку и заводит с ней разговор на мирные, приятные темы: как они заживут, когда война кончится, и куда ещё они могли бы поехать отдохнуть, и видит, что медленно, но верно она смягчается, вырывается из страха и возвращается к нему. Позволяет ему обнять себя за талию, улыбается. Она всё-таки должна понимать, думает он, что у него ответственная работа, он вынужден принимать тяжёлые решения. У него серьёзные обязательства и риски, думает он, гладя малышку по спине.

Возвращается Карл и треплет его за плечо. В глазах у него страх.

– Шеф, прости, но… – говорит он и отступает на несколько шагов. Хочет, чтобы Риннан пошёл за ним, уже лучше, догадался не вываливать все проблемы в присутствии Котёнка.

– Что такое? – спрашивает Риннан.

– Прости, что отрываю, но эти ящики… они слишком короткие. Мы им даже ноги согнули, но они всё равно не помещаются. Что нам делать?

Последние остатки Риннанова терпения испаряются, и оно лопается:

– Карл, одно из двух – или ты их запакуешь в ящики, или я тебя самого в них запакую. Ясно? Мне насрать, как ты это сделаешь. Пошевели мозгами, – шипит он.

– Да, шеф, прости, – снова бормочет Карл, но уходить не уходит. Потому очевидно, что никакого решения он придумать не может.

– Ты помнишь, что у нас во дворе есть топор? – тихо говорит Риннан. Карл кивает. Поворачивается и снова уходит. Тем временем Гюнлауг разговорилась с Ингеборг. Они вроде бы оживлённо болтают, Гюнлауг смеётся, но Риннан чувствует, что мысли её далеко. В дом заходит Карл с топором в руке, находит взглядом Риннана, словно надеясь, что тот его остановит, но Риннан выдерживает его взгляд молча. Карл спускается в подвал.

Проходит четверть часа. Или двадцать минут. Из подвала поднимается Карл, неся на пару с одним из членов банды первый ящик.

– Отлично, Карл! – кричит Риннан на всю комнату. – Вынесите все три ящика и утопите их во фьорде!

В комнате становится тихо. Все замолкают. Отводят глаза, делают вид, что чем-то заняты, лишь бы не смотреть на ящики, которые проносят мимо. Со днищ капает кровь, железистый запах повисает в гостиной и прихожей. Все молчат.

– Вы чего? – спрашивает Хенри. – Мы на войне. Займитесь работой! – кричит он. Закуривает сигарету и просит Ингеборг открыть окно. Ящики выносят. Кто-то берётся подтирать пол, по собственной инициативе. Вскоре наступает ночь.

T как Тайна, о которой с Тревогой думает Эллен Комиссар, быстро идя по центру Тронхейма. Она смотрит в землю, кусая и облизывая губы, ускоряет шаг, надо поторапливаться, думает она и представляет себе Гершона, у него точно есть какая-то тайна, она уверена. В тот день, когда уволилась датская домработница, она заметила, что между ней и Гершоном порвались последние ниточки, их связывавшие. Взгляд Гершона стал жёстким. За обедом он сидит, уткнувшись в газету. Начал задерживаться на работе, домой, можно сказать, лишь заглядывает. Ясно, он что-то скрывает, думает Эллен, торопливо проходя одну улицу за другой. Воображение рисует, как она врывается в магазин и застаёт его в объятиях женщины. Или того хуже – Гершона вовсе не оказывается на работе, а за прилавком одна Мария, которая совершенно не понимает, чего от неё добивается Эллен, потому что Гершон обманывает и её тоже. Хотя, может, они действуют заодно, и у Марии наготове история, что Гершон отлучился по рабочим делам, но на самом деле он тешится с любовницей, наверняка с той датской мымрой. Кувыркается с ней в постели. Фу, гадость, думает Эллен. Сердце бухает в груди, ярость овладевает каждой клеточкой тела, Эллен стискивает зубы и представляет, что она скажет Гершону. Оттачивает формулировки – как она поставит его на место, как он будет ползать перед ней на коленях и просить о прощении. Она представляет, как он говорит, что понимает её разочарование, предлагает, чтобы они вернулись в Осло, и уже видит, как они всей семьёй снова едут туда, как входят в дом её детства. Но замечает, что и сама не верит в такой счастливый конец. Начало-то гораздо легче представить, думает она, заворачивает за угол на Нордрегатен и почти бежит, чтобы скорее оказаться на месте, чтобы наконец добиться ясности. Добегает и видит большие освещённые окна и Гершона за прилавком, перед ним дама в возрасте примеряет шляпку – она обернулась к мужу, чтобы спросить его совета.

Никаких молоденьких красавиц, Гершон на работе, работает. Эллен резко тормозит, норовит сбежать, пока её не заметили, но поздно – Гершон уже увидел её. И удивился, однако и обрадовался тоже, и даже поднял руку, чтобы помахать ей, но так и замер. Заметил, какое у неё перекошенное недовольное лицо, как-то сжался и с вымученной улыбкой отвернулся к даме и её шляпке.

Эллен застыла на месте. Сперва она думает перейти дорогу и зайти в магазин, поговорить с ним, но что ему сказать? Зачем она пришла? Соскучилась? Повидаться? Тогда она не стала бы подкрадываться из засады, думает Эллен и ругает себя: какая же я дура. Поворачивается и уныло бредёт прочь.

Дома она пробует навести красоту и уют. Хочет поговорить с девочками, но им недосуг, да и странно: с чего вдруг она решила включиться в их жизнь? И зачем лезет обниматься? Они уворачиваются и спешат вернуться к своим делам.

Наступает вечер. Гершон возвращается поздно, он навеселе, но отказывается отвечать, где был. Идёт в туалет, а потом прямиком в кровать, хотя Эллен дожидалась его, сидя на диване, и с улыбкой встала навстречу, едва он появился в дверях. Но он избегает её, и в его глазах погас свет, с которым он всегда смотрел на неё.

Они ложатся в постель. Она протягивает руку и в темноте кладёт её ему на плечо, но он бормочет, что устал, хочет спать, и поворачивается к ней спиной.

Эллен закрывает глаза. Слушает его ровное и спокойное дыхание. Чувствует расстояние между ними и чувствует, как всё превращается в труху.

Спустя несколько дней Гершон приходит домой рано и, пока дети гуляют, коротко уведомляет её, что ему предложили работу в Осло. Что он не видит продолжения их совместной жизни. Что он готов снимать квартиру для неё и детей, но хочет развестись.

Т как Телефонный разговор с Риккой о прощении. Она позвонила, когда я ехал через Трёнделаг, и сказала, что есть и другая причина, почему в семье замалчивали всё связанное с войной и той историей. Они не уклонялись от неприятных разбирательств, считает она, наоборот. Ими двигало желание простить и идти дальше. Поэтому они так и говорили: что было, то было, этого уже не исправить. Не в смысле подрихтовать прошлое, вытеснить или забыть. А потому, что единственное, что мы исправить можем, – это дорога вперёд. Наверно, та же идея была главной в миссии выжившего в Освенциме Юлиуса Палтиэля. Не осуждать, преследовать и обвинять, а прощать и смотреть вперёд.

«Мы живём в эпоху словесных баталий. Пусть лучше этот роман станет призывом смотреть вперёд. Пусть он лучше станет возможностью для примирения и прощения», – написала она вдогонку в эсэмэске.

Мне кажется, что в последние годы эта же позиция смутно обозначилась и в наших разговорах с Гретой о её матери. Постепенное смещение фокуса бесед в сторону от обвинений Эллен в том, что она чего-то не сделала, не смогла. И появление на этом месте нового: медленно вызревающего примирения, понимания, что мать была сломлена войной, что та искорёжила и её саму, и всё её будущее, каким оно могло бы для неё стать. Разговоры, крупицы воспоминаний, переживаний – они постепенно привели к примирению. Война перечеркнула будущее многих юных мечтателей, не дала им реализовать себя. И тем не менее именно из этого перечёркнутого и нереализованного произросла моя семья. Время и прощение. Прощение. Прощение.

T как Телефон, который звонит на письменном столе Риннана в ночь на 7 мая 1945 года. В последнее время Германия проигрывает на всех фронтах, и надежда на контрнаступление, которое развернёт ход войны, становится всё призрачнее. Теперь сотрудник «Миссионерского отеля» говорит в трубке, что всё – Германия капитулировала. Война кончена.

Господи.

Всё кончено.

– Что такое? – спрашивает Карл. По Риннану он видит: что-то случилось. Но Риннан не в силах отвечать. Всё тело онемело, прямо как при параличе. Может, надо покончить с собой? Пойти в подвал и застрелиться? Нет, решает он, додумав мысль, ему рано сдаваться. Пока ещё их не поймали. Возможно, ему удастся сбежать, скрыться, думает он и кладёт трубку. Поднимает глаза на Карла.

– Разбуди всех. Германия капитулировала, придурки!

Карл пялится на него. Подруженция Карла, Ингеборг, смотрит мрачно.

– Давайте! Быстрее! Надо собрать и сжечь все документы. А потом убираться отсюда. Живо! – кричит Риннан и хлопает ладонью по стене.

Достаёт ликёр, наливает стакан и принимается составлять список того, что надо уничтожить в самую первую очередь, пока остальные насельники Обители ходят как сомнамбулы из комнаты в комнату, хватают какие-то предметы, потом кладут их обратно. Стучат в дверь, будят кого-то. Он наливает ещё стакан, выпивает и идёт в архив. Достаёт папки с секретными документами и вытаскивает из них планы, списки агентов, негативных контактов и тех, кого он запытал и убил. Потом закидывает всю пачку в камин. Некоторые листы разлетаются по сторонам, но тяжёлая стопка всё-таки плюхается в камин, вздымая огромное облако пепла и золы, оно заволакивает комнату, Риннан отворачивается, не дыша, потом оглядывается в поисках спичек. Нет, там слишком много чего жечь, параллельно думает он и велит Карлу принести канистру керосина, а сам тем временем подбирает с пола разлетевшиеся бумаги. Ингеборг помогает ему. Потом он поливает керосином стопку бумаг, по комнате растекается резкий запах, и Риннан поджигает бумаги. Раздаётся хлопок, когда вспыхивают горючие пары, звук на удивление громкий, и Риннан начинает смеяться. Но думает он уже о том, какие вещи взять с собой. Еда. Питьё. Сигареты. Им надо только добраться до гор в Вердале, а оттуда они уже сумеют перейти через границу в Швецию. И растворятся там, скроются, исчезнут.

Такой план может выгореть. Он годами отслеживал и наносил на карты маршруты эвакуаторов. Знает местность наизусть. Им нужно просто поторопиться. Он подсчитывает, сколько у них машин. Потому что дополнительных сейчас не добыть.

– Внимание всем! Берите оружие, еду и воду. Мы уезжаем в Швецию. Отправление через пять минут. Всё ясно?

– Да, – отвечает Карл. Ингеборг тоже кивает. Котёнок, бедная, стоит у стены в полной растерянности, видимо, в шоке, что неудивительно, думает Риннан и идёт к ней, но она отворачивается и говорит, что ей надо упаковать вещи. Ишь ты, неужто кинуть решила? А он-то уж думал, что они будут вместе. Ну и пошла она куда подальше, шлюха моржовая. Так, ладно, надо собираться. Он находит вещмешок и набивает его сигаретами, пулями и деньгами. Берёт автомат. Проходит по коридору не оглядываясь. И в последний раз покидает Бандову обитель, в темноте, в ночи, накрывшей город.

У

У как Узник.

У как Убийство.

У как Y, рисунок женских гениталий в их самой простой и мультяшной форме, который кто-то вырезал на двери туалета в Фалстаде, потому что в природе не бывает пауз. Беременная женщина рожает, даже если с неба дождём сыплются бомбы. Тот, кому приспичило в сортир, бежит туда, даже когда в стены летят пули. Дыхание, пищеварение, голод и вожделение. Всё не так, как раньше, но ничто не выключается полностью, пока в жилах течёт кровь и несёт с собой всё то, что поддерживает в тебе жизнь.

У как Урвать минутку сна, иногда тебе удаётся.

У как Уши солдат, когда они торчат из-под каски, то больше всего похожи на моллюсков, или на нерождённых детей, на муляжи эмбриона, скрючившегося внутри пузыря.

Ф

Ф как Фалстад.

Ф как Флеш.

Ф как Фанатизм.

Ф как Фашизм, растущий в культуре по-прежнему, как опухоль, как прошлое, которое тоже тут.

Х

Х как Хирш Комиссар.

Х как Холод зимой, когда смерзается чёрная земля и белые хлопья ложатся на поля, крыши, даже цепляются за колючки проволоки, превращая их в мягкие комочки, похожие на зайчиков или плюшевых зверюшек, так что у неё даже вид становится более дружелюбный.

Х как Хандра и как Хлюпкий солдатик, который вечером в свете фонаря закинул голову и подставил её снегу, чтобы снежинки таяли на лице.

X как знак X из двух красных перекрещенных реек, им обозначен переход путей на ближайшей к лагерю станции, где узников Фалстада ссаживают с поезда и гонят дальше пешком.

В конце сентября колонну новых арестантов пригнали около полуночи, ты уже спал, но проснулся от криков солдат, они вели новоприбывших строиться на заднем дворе. А что ты? Ты выглянул в окно, хотя знал, что ничего не увидишь, задний двор с другой стороны. А потом снова лёг и с перерывами спал до утра, несколько раз просыпаясь от команд и криков на плацу, но к тебе они отношения не имели. Наутро ты идёшь завтракать, колонна ещё стоит на плацу. Они простояли там всю ночь, ты чувствуешь укол совести, что сам в это время спал. Как будто кому-то помогло бы, если бы ты не спал.

Х как Х, как икс в уравнении, которое не сошлось, и неизвестное осталось загадкой.

Ц

Ц как Цитата. Якобы Риннан говорил новым арестантам, когда их привозили в Бандову обитель, такие слова: «Добро пожаловать в единственное место в Тронхейме, где говорят правду».

Ц как «Цирк для всех», который заключённым устраивают в наказание. Ты подвергся такому лишь однажды, и в тот раз… хотя экзекуция могла принимать самые разные формы… но в тот раз всё происходило так: вас заставили пролезать под кроватями и перелезать через них по всему помещению в изматывающе быстром темпе, затем сделать приседания, кувырок и зайти на новый круг – всё это по-прежнему в максимальном темпе, под тычки и удары стоящих вокруг солдат. Твоему знакомому выбили челюсть из сустава, его отправили во врачебный кабинет. Ты травм не получил. Только злость, потому что солдаты мучили вас, пока сами не дошли до изнеможения, тогда они разрешили прекратить.

Ч

Ч как Человек.

Ч как Черта оседлости.

Ч как Чувство отвращения и гнева, когда на твоих глазах избивают других заключённых. Боль, которую ты чувствуешь как свою, всем телом, которую ещё сильнее растравляют ярость и негодование, но ты вынужден давить свои чувства, чтобы самому не оказаться на месте избиваемых.

Однажды ты видишь, как охранники заставляют русских заключённых бегать по кругу и подгоняют их, лупя мётлами. Бьют так жестоко, что древки в конце концов ломаются. Тогда истязания прекращаются на короткое время, пока кто-то из охранников идёт принести лопаты из мастерской.

Ч как Четыре года, которые прошли с того дня, когда мы всей семьёй собрались у камня преткновения в Тронхейме. Четыре года с тех пор, как сын спросил меня, что с тобой случилось. Мне запомнился его потухший взгляд. Теперь ему уже четырнадцать, а не десять. И дочке не шесть, а десять, почти одиннадцать, и все эти годы они постоянно слышали вокруг разговоры на эту тему, но это не запугало их, как я сперва боялся. Не так давно сын зашёл ко мне в кабинет, когда я работал.

– Что, пишешь об этом Риннане? – спросил он.

– Да. А ты о нём слышал?

– Конечно! Он был психом и поубивал кучу народу в подвале дома, где выросла бабушка.

– Да, всё так, – ответил я.

Сын кивнул и стал скроллить телефон, но уже в дверях обернулся и сказал:

– Если начнётся война, мы ведь сбежим куда-нибудь на остров в Тихом океане, ладно?

Ш

Ш как Шпион.

Ш как Швеция, туда в начале мая сорок пятого года пытается сбежать Риннан. Он надеется пробраться через Вердалские горы. Он взял с собой всю банду плюс одного заключённого в качестве заложника, все распихались по машинам. Семью он высадил в Левангере, поцеловал на прощание перепуганных детей и поехал дальше, в Вердалские горы, искать переход в Швецию. Хоть и май, а холодно и лежит снег.

У грузовика, как в плохой комедии, спустило колесо, всем пришлось вылезти, и они идут вереницей. У Риннана в одной руке пистолет, в другой – бутылка ликёра. Пачку сигарет он сунул в карман бушлата, но карман неглубокий, и каждый шаг кажется, что сигареты сейчас выпадут. Гюнлауг идёт прямо за ним, опустив голову. Якобы не может отвлечься: должна смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о камень или не провалиться в сугроб. Что с ней такое? Её настолько поразило, что они проиграли? Риннан оборачивается и смотрит на пленного, Магнус Касперсен идёт с трудом, повесив голову. Чего они его во фьорде не потопили, дураки? У него на бедре свастика выжжена, зримое доказательство пыток. Надо было разделаться с ним, но теперь поздно. Хотя, с другой стороны, он может оказаться каким-никаким козырем в переговорах, если их схватят. Но им надо попасть в Швецию. Пересечь границу, оказаться в безопасности, сейчас это несложное дело, надо просто идти вперёд. А уж в Швеции они с Гюнлауг заховаются в укромном местечке, она родит ребёнка, которого носит под сердцем, моего ребёнка, думает он и отводит в сторону еловую лапу. Они выходят на дорогу и вдруг слышат близкое нарастающее урчание грузовика. Риннан машет рукой на ту сторону дороги, подгоняет своих, они перебегают дорогу и устремляются вглубь леса. Риннан мчится следом, пачка сигарет всё-таки падает в сугроб и проваливается под снег. Видит, что Карл бросает мешок с алкоголем, бутылки звякают.

– Туда, скорее! – кричит Риннан и машет в сторону утеса, за которым они могут спрятаться. Вся банда, один за другим, добегает до утёса и прижимается к нему. Риннан оглядывается и видит, что Магнус Касперсен несётся со всех ног к дороге и размахивает руками. Вот чёрт, теперь они и заложника потеряли. Одно к одному.

– Скорее, надо идти дальше! – шепчет Риннан.

– Куда? – спрашивает Карл.

– В Швецию, – отвечает Риннан и слышит, что грузовик остановился. Хлопает дверца, перекрикиваются голоса. Карл мотает головой – слишком далеко, лучше спрятаться в ближайшей лесной избушке и переждать, пока всё успокоится. Риннан прикрывает глаза. Всё пошло хреном, уже ближайший самый доверенный помощник ему не подчиняется. Отныне каждый сам за себя, думает он, желает удачи Карлу и Ингеборг и говорит остальным, что все, кто хочет выжить, должны идти за ним. Гюнлауг смотрит на него, и Риннан протягивает руку, чтобы погладить её, но Гюнлауг уворачивается. Ладно, с этим потом разберёмся, думает Риннан, хлопает Карла по плечу, опять желает им удачи и машет рукой остальным – пошли! Идти трудно, под ногами камни и вереск, склон крутой, на нём полно ям и выбоин, под снегом их не видно, того и гляди нога провалится. Снег забивается под брючины, Риннан подныривает под еловые разлапистые ветки, за шиворот сыплется снег, в нос ударяет знакомый с детства запах. Отыскать их по следам легче легкого. Но скрыть свои следы они не могут, так что надо просто идти быстрее. Они выходят на поляну, здесь ещё несколько человек отказываются идти дальше, Риннан даже спорить с ними не собирается, машет им – давайте, проваливайте, – хотя на самом деле его ранит их пренебрежение, какого чёрта они не верят в его план спасения и не видят, у кого в их команде выше шанс увести их в безопасное место? Шанс выше всех у него, само собой, но не хватало только, чтобы он, как сопляк какой, распинался тут перед ними, убеждал и уговаривал, да ну их на фиг, хотят идти в другую сторону, ну и скатертью дорожка, удачи вам, говорит он и, глядя на Гюнлауг с некоторой неуверенностью, которую у него не получается скрыть, спрашивает, кто идёт с ним.

Теперь их всего шестеро, группа раскололась. И это на самом деле хорошо, потому как наполовину возросла вероятность, что погоня пойдёт не по их следам. Риннан впереди, остальные гуськом за ним, глядя под ноги. Спускаются в долину, переходят неширокую дорогу, снова карабкаются вверх по склону между сосновых стволов и больших густых ёлок. Внезапно где-то недалеко раздаются автоматные очереди. Ружейная пальба. Взрыв гранаты. Они переглядываются. Риннан чувствует, что сердце прямо зашлось. Он устал, хочет есть, и наверняка он такой не один. Стрельба стихает, в лесу снова тихо. Гюнлауг смотрит на него недобрым взглядом, вопросительно, – какая же она красавица в белой куртке, её даже шапка не портит, думает Риннан и делает шаг к ней, хочет хотя бы просто дотронуться до неё, но она разворачивается, показывает на просвет в деревьях и спрашивает, туда ли идти.

Ещё через какое-то время, может, через четверть часа они натыкаются на лесную избушку с тёмными окнами и без дыма из печи. То что надо. Если повезёт, там и запас провизии найдётся. Он останавливается и говорит, что они сделают привал в этой избушке, чтобы передохнуть и набраться сил. Рядом с ней нет никаких человеческих следов, только цепочки звериных, какое-то зверьё ходило тут кругами, искало, чем поживиться.

Риннан заглядывает в окно – в хижине никого, как он и думал. Он идёт к двери, а она даже не заперта. Входи не хочу, думает он, придерживая дверь, чтобы зайти после всех. Так, теперь надо поискать продукты. Ага, есть – в шкафу стоят консервы. Риннан с улыбкой поворачивается к своим, чтобы сказать об этом, как вдруг раздаётся автоматная очередь, оконное стекло со звоном разлетается, все кидаются на пол. Новые автоматные очереди, снова летят щепки и осколки. Булка на кухонном столе попала под обстрел, её разносит в куски. Потом затишье. Риннан приподнимает голову от пола и оглядывается. Гюнлауг мрачно, почти презрительно, смотрит на него, потом переводит взгляд на дверь.

– РИННАН! МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВЫ ТУТ. ВЫХОДИТЕ С ПОДНЯТЫМИ РУКАМИ! – доносится снаружи.

– НЕ СТРЕЛЯЙТЕ! Я ВЫХОЖУ! – кричит Риннан в ответ. Куда деваться, придётся выйти на переговоры. Он осторожно поднимается, внимательно следя, чтобы не напороться рукой на осколок стекла. Выходит. Видит человека с автоматом и за ним ещё троих. Выше на взгорке стоит пулемёт, за ним лежит пулемётчик. Сквозь них нам не прорваться, думает Риннан, нужно действовать хитростью.

– Привет! – бодро говорит Риннан и, неспешно опуская поднятые руки, делает шаг к автоматчику. – Я бы хотел обсудить…

Дальше продвинуться ему не удаётся, потому что солдат вздёргивает автомат, прикладывает его к щеке и целится в Риннана.

– Стоять! – кричит солдат. – Вы окружены. Бросай оружие, или я сразу стреляю!

Риннан всматривается в него и оценивает ситуацию: похоже, парень не берёт его на понт, наоборот, скорее он бы хотел пристрелить его и ищет, за какой повод зацепиться, чтобы нажать на курок. Риннан медленно вынимает пистолет из кобуры.

– ЛЯГ НА ЗЕМЛЮ, РУКИ ВПЕРЁД! ТЕПЕРЬ ВЫ: ВЫХОДИТЕ ПО ОДНОМУ, СПОКОЙНО, РУКИ ВВЕРХ. ПРИ ПОПЫТКЕ БЕЖАТЬ ИЛИ ОТСТРЕЛИВАТЬСЯ СТРЕЛЯЮ НА ПОРАЖЕНИЕ!

Холодный снег морозит щёку. Риннан поворачивает голову и видит, что из избушки выходит Гюнлауг. Вид у неё измученный, ужасно измученный, и всё равно какая же она красивая, думает Риннан, и тут кто-то дёргает его руки наверх. Холодные наручники сковывают запястья. Конец. К нему подходит солдат, руки сжаты в кулаки, в глазах ненависть. Ещё один нависает над Риннаном.

– Допрыгался, Риннан? Что, теперь уже не такая важная шишка?

И на Риннана обрушивается удар.

Ш как несбывшийся Шанс.

Карл Долмен и его девушка выбрали другую, отличную от Риннана траекторию и напоролись на малочисленный норвежский патруль. Но сумели убежать и спрятались в сарае на каком-то хуторе, солдаты перекрыли им путь к отступлению и стали стрелять холостыми поверх крыши сарая. Карл сидел, скрючившись, на полу, кусал губу и прикидывал, есть ли у них шанс спастись. Ингеборг цепко держала его за руку. Им надо было выбрать одно из двух: сдаться или попробовать сбежать. Он слышал, как перекрикиваются на улице солдаты, а у них автоматы, значит, сбежать будет трудно, разве что он сумеет ликвидировать большую часть солдат, а остальных пустит по ложному следу. Карл сунул руку в вещмешок и вытащил гранату. Она оказалась неожиданно тяжёлой. Посмотрел на дыру в стене под самой крышей, служившую оконцем.

– Что ты придумал? – спросила Ингеборг, увидев гранату.

– Тише! – шепнул Карл, потом повернулся к двери и крикнул: – МЫ СДАЁМСЯ!

Выдернул чеку и кинул гранату в проём, но, уже кидая, почувствовал, что промахнулся. Граната с глухим звуком ударилась о деревянную планку рядом с квадратным оконцем и отскочила обратно, упала перед ним, он ещё услышал, как Ингеборг выдохнула: «ГОСПОДИ!» Кинулся схватить гранату и выбросить её окончательно, но раздался взрыв.

Щ

Щ как Щекотливое положение, как оценивает Риннан свою ситуацию. Май сорок пятого года, он сидит в полицейской машине со скованными за спиной руками, лицо в сине-бордовых синяках, опухло, он еле видит в щёлку на заплывшем глазу. Его везут из Вердалских гор назад в Тронхейм. Целым глазом он смотрит на дома, на поднятые везде норвежские флаги и чувствует даже некоторое облегчение, что его поймали и не надо дальше бежать и скрываться. Быть может, ему удастся сторговаться с властями. Убедить их, как много он знает, насколько это ценная информация, надо только правильно разыграть свои карты. В любом случае сейчас он должен показать себя во всей красе, прикидывает он, но потом ощупывает распухший глаз и шутит мысленно, что красота у него ещё та. Он откидывается на сиденье, как же хорошо спокойно выдохнуть и расслабиться. Всю дорогу до «Миссионерского отеля», который уже забрали норвежские власти, Риннан отдыхает. В отеле никаких тебе миловидных секретарш, готовых выполнять его распоряжения, а одни только норвежские полицейские, и они не скрывают ненависти. Презрение и злорадство переполняют их, полицейский, которому передают Риннана, грубо и больно хватает его за плечо.

– Допрыгался, Риннан? Что, теперь уже не такая важная шишка? – спрашивает он, а Риннан думает: сговорились вы, что ли? Полицейский ведёт его в подвал, Риннан ходил так сотни раз за последние годы. Его запирают в камере, и он рад, а то в какую-то секунду ему показалось, что полицейский сейчас отыграется на нём, всадит пулю в лоб, и поминай как звали.

Но обошлось. С ним, наоборот, вполне себе носятся и даже соглашаются на его просьбу, чтобы допросы проводил не кто-нибудь, а Одд Сёрли, командир одной из групп Сопротивления. Сёрли – один из немногих, кто действительно сможет меня понять, думает Риннан, он хоть догадывается, о чём вообще речь, и, как говорили Риннану, уважает его как профессионала, хотя они и по разные стороны баррикад.

Он уже познакомился со всеми уборщицами, вполне доволен своей жизнью в подвале «Миссионерского отеля» и начал давать показания. С деталями рассказывает обо всём: какие задания получал, как внедрялся в группы подпольщиков, как работал двойным агентом. Расписывает свой роман с русской шпионкой: они встречались тайно, за границей, в поездах или отелях. Живописует, как они занимались сексом, а через час должны были снова воевать каждый на своей стороне. Они вроде бы клюют на его истории. Он вынужден рассказывать им, что делал, но всё же старается проложить себе запасную дорожку – если ему удастся убедить их, что он знает советскую разведку изнутри, возможно, они сочтут, что живой он полезнее, чем мёртвый.

И, судя по всему, Риннану вполне удаётся их уболтать, потому что в Рождество сорок пятого года охранник оставляет дверь незапертой. Просто приносит еду и уходит. Риннан выжидает. Чувствует всё больший азарт и нетерпение. Вслушивается. В соседней камере тоже никого. Нажимает на ручку и выглядывает в щёлку. Выскальзывает в коридор, прокрадывается вверх по лестнице и растворяется.

Э

Э как Экзекуция.

Э как Эллен, девушка c пышными волосами, в которую влюбился Гершон, она играет на пианино по памяти, у неё длинные тонкие пальцы, она любит рисовать и говорить об искусстве, точно как он сам. Она из богатой семьи, курит сигареты, которые производит фабрика её деда, и она всё время смеётся над собой – какая же я неумёха, опять чего-то не могу.

Э как Энергия, как Эпохальное празднование капитуляции Германии, щенячий восторг и дикая радость, с которой поселение беженцев встречает весть, что война кончилась. Немцы сдались. Можно возвращаться домой! Люди обнимаются, кидаются друг другу на шею, незнакомые люди целуются, в майском воздухе пахнет надеждой на новую весну жизни, они начнут всё сначала. Эллен обнимает его одной рукой, он с улыбкой наклоняется к ней.

– Мы поедем домой? – спрашивает она шутливо и тянется к нему на цыпочках. Чёрные глаза сияют. Она по-настоящему красивая, думает он и убирает локон с её лица.

– Да, теперь мы поедем домой! – отвечает он. Её губы прижимаются к его, а когда он открывает глаза, то ловит взгляд матери: она смотрит на них и улыбается.

Потом у него в руках оказывается бутылка, и празднование продолжается.

Ю

Ю как Юмор и смех в лагере, когда заключённые охотно хохочут над анекдотом или шуткой, которую кто-то рассказал для поднятия настроения. Такое случается чаще, чем можно было бы думать, юмор оказался ничуть не первой жертвой войны, скорее последней, потому что смех убивает отчаяние, и глаза заключённых на несколько секунд оживают, и даже мышцы лица расслабляются в эту секунду, посылаемую, как милость.

Я

Я как Я, как окончание словаря и окончание всего. Заканчивается сорок пятый год, и уже закончилась война, жизнь в городах постепенно входит в нормальную колею, но сегодня Рождество. Первое Рождество после войны, каждый хочет отпраздновать его с семьёй. Во всех домах уже сидят за столом с белой скатертью, лица собравшихся освещают зажжённые свечи.

В «Миссионерском отеле» сегодня меньше охранников, чем обычно. Риннан доходит до верха лестницы и выглядывает в холл. У главного входа охранник – привалился к стене и болтает с приятелем. Хорошо, что Риннан знает тут все ходы и выходы. Через главный вход не получится, но он всё равно сумеет выбраться. Значит, у них такая задумка: дать ему сбежать, но действовать в открытую они не могут – взять да и выпустить его через парадные ворота, всё-таки он самый разыскиваемый преступник во всём королевстве, народ этого не поймёт, думает Риннан, бесшумно поднимаясь на второй этаж. Потому что народ слишком глуп и подвержен эмоциям, меж тем как большие игроки понимают, что гораздо практичнее стричь купоны с Риннана в будущем, а именно – использовать его на благо Норвегии как агента. Он может втереться в доверие к русским, проникнуть в их святая святых, конечно, он это сумеет, и добытая им информация окажется для Норвегии очень полезной, в этом и сомнений нет. А какой прок от него мёртвого, разве что будет символом удовлетворённого самоупоения победителей. На этом месте размышлений он слышит голоса за ближайшей дверью. Вот это неудачно, он-то собирался пройти весь коридор и спуститься по чёрной лестнице, но теперь не рискнёт, не хватало только на глаза кому-нибудь ненароком попасться. Он заглядывает в ближайшую комнату – никого, заходит и тихо закрывает дверь.

Он бывал здесь раньше, при немцах, а теперь тут склад, какие-то ящики. Риннан подходит к окну, поднимает шпингалеты, подсовывает палец и осторожно-осторожно, чтобы ничего не скрипнуло, тянет раму на себя.

Когда рама отлепляется, раздаётся предательский звук, Риннан замирает, выжидает, но громкий разговор продолжается, кто-то смеётся, и под этот смех Риннан рывком распахивает окно. В комнату врывается холод, лежавший за окном снег валится на подоконник. Риннан на секунду высовывает голову наружу. Тихая улочка, сию секунду безлюдная, ещё бы, Рождество. Но прыгать высоко. Выбирать не приходится, говорит себе Риннан, забираясь на окно. Разворачивается и тихо скользит вниз, алюминиевый подоконник проезжает по бёдрам, животу, груди, арестантская роба цепляется за крюк, трещит и рвётся. Под животом мгновенно тает снег. Риннан смотрит вниз, слышит, что едет машина, и разжимает руки. Падает слишком быстро. Какой-то миг, и он врезается в землю согнутой под странным углом ногой и ещё обрушивается на неё сверху всем своим весом. Риннан пробует опереться на руки, они разъезжаются на льду, а он ударяется лбом об асфальт. В ноге жгучая боль, наверняка растяжение, если не перелом, думает он и озирается по сторонам. На улице никого, окно наверху распахнуто, но там тоже никого не видно. Надо уматывать. Но куда деваться? Он хромает прочь, проклиная неудачное приземление и лодыжку, она рушит все его планы. Дело дрянь. Рождество, все сидят по домам, сейчас бы он угнал машину и скрылся, но с говённой лодыжкой ничего не выйдет. Нужно искать помощь. Он перебирает в памяти, кто живёт поблизости. Нужен человек, который передержит его пару дней и поможет убраться из страны, а там уж он займётся своей работой.

Риннан ковыляет вниз по улице, сворачивает за угол и вспоминает, что есть один человечек, который, возможно – возможно! – согласится ему помочь. Тащится последние метры, стучится, объясняет, что он в бегах и повредил лодыжку. И действительно, человек предлагает ему войти: не дело это, стоять с повреждённой лодыжкой на морозе, – сажает на стул и наливает выпить, а хозяйка снимает с него башмак и осматривает ногу. Риннан благодарит, осушает стакан, чувствует, что напряжение в теле спадает. Он не пил алкоголь уже полгода. Хозяин наливает ему ещё, Риннан объясняет, что ему нужна помощь, чтобы залечь где-то на дно, он будет продолжать шпионить, но в пользу Норвегии, однако поскольку никому этого не объяснишь – всё равно не поймут, – то это надо хранить в секрете. Хозяин кивает, наливает ему снова, хлопает по плечу и говорит, что должен позвонить, попробовать поискать транспорт и убежище.

Риннан горячо благодарит. Получает полную тарелку рождественской еды. Вливает в себя ещё один стакан, боль притупляется, жизнь кажется легче. Я справлюсь, думает он, всё устроится. Потом стук в дверь, и появляется патруль в сопровождении полиции с автоматами. Только теперь до Риннана доходит, что хозяин его надул. Но Риннан ещё успевает напоследок схватить стакан и опрокинуть его залпом.

– Полагаю, ещё на один времени у меня нет? – спрашивает он, но полицейские уже взялись крутить ему руки.

Риннана водворяют в камеру, и она больше ни разу не остаётся незапертой. Ответственность за данную ему возможность сбежать никто на себя так и не взял. Лодыжка за зиму-весну зажила. Но прошла ещё одна зима, прежде чем расследование его дела завершилось. В 1946 году оно было передано в суд. Риннану к тому моменту исполнился тридцать один год, но многим риннановцам было по двадцать пять. Есть их фотографии во время процесса. Суд их как будто не волнует, они улыбаются и смеются самоуверенно. Как пишет в «Маленькой книге о зле» писательница и ученая Анн Хеберлейн, прежде чем что-то совершить, мы, люди, успеваем уже оправдать себя в этом поступке. Потому он и совершается, что мы уже взвесили его на весах правильно или нехорошо, делать или нет. И если признали возможным к совершению, то тем самым и оправдали его тоже. Сожалеть и раскаиваться тогда себе дороже, потому что надо возвращаться в исходную точку и пересматривать свои мотивы и обоснования новыми глазами.

Один из членов банды Риннана, приговорённый к тюремному сроку, покончил с собой спустя сорок лет после войны – выкинулся в окно в доме престарелых, ему было за восемьдесят. Как знать, может, это он рассказывал Яннике в «Нарвесен» у метро «Майорстюен» о своем прошлом? А вот Китти Гранде в интервью, которое она дала уже в старости, наоборот, говорит, что ни в чём не раскаивается, что они делали то, что считали должным.

На заседаниях Риннан подмигивает остальным, пока они рассаживаются. Он, кажется, доволен тюремной жизнью и вниманием к своей персоне. Он перекидывается репликами с охраной, он горд, что у него на груди цифра 1. Заливает всем уши байками о контактах с Россией, о секретных международных миссиях, которые он выполнял, невзирая на доказательства того, что в указанные им сроки находился в иных местах. И тем не менее. Недавно на оборотной стороне табличек с номерами подсудимых нашли записи, сделанные ими во время заседаний. В этих записях виден страх, как, к примеру, на номере 24, принадлежавшем Харалду Грётте. Весь картонный квадрат занимает карандашный рисунок сидящей на скамейке женщины – кто она, неизвестно, быть может, расчленённая им жертва. Рядом с ней он нарисовал двух мужчин, а внизу подписал «Казнь».

На номере 11 написано: «Не дано мне было сохранить эту жизнь».

На номере Риннана нет ни рисунков, ни надписей, а единственное сожаление, высказанное им, касалось расстрела невиновных отца и сына на острове посреди фьорда после неудачных поисков спрятанного оружия. Это единственный раз за весь долгий процесс, когда Риннан дрогнул.

Я как Ярлык.

Я как Ярость.

Я как Ясность.

Я как Яннике.

Я как Язык, который ты знал с детства и мог разговаривать на нём с русскими и югославскими пленными.

Я как Январь, как 12 января 1942 года, день твоего ареста.

Я как последняя буква алфавита и как последнее утро твоей жизни. Это 7 октября 1942 года.

Едва брезжит рассвет, ты в камере в Фалстаде открываешь глаза, значит, всё-таки сморился и уснул, потому что теперь за окном посветлело, кто-то уже слез с нар и разговаривает, до тебя долетают слова «чрезвычайное положение». Ты встаёшь и идёшь к ним, говорящие расступаются, давая тебе место в их кругу. Ты протягиваешь руку, чтобы поздороваться, и один из них представляется как Хенри Гледич, но ты и так его знаешь. Он актёр и главный режиссёр Театра Трёнделага. Ты встречался с ним на светских мероприятиях, виделся в «Париж-Вене» и раскланивался в фойе театра, когда привозил Лиллемур на балет.

– Хенри, а вы что здесь делаете? – спрашиваешь ты.

– Хороший вопрос, – отвечает главный режиссёр и с лукавой улыбкой разводит руками. – У нас сегодня премьера, всё это ужасно некстати. Как вы думаете, они отпустят меня на вечер, поучаствовать в спектакле?

У него заразительная улыбка. Ты спрашиваешь, что за пьеса, оказывается, «Дикая утка» Ибсена. Немцы забрали его прямо со сцены во время генерального прогона.

– За что вас взяли? – спрашиваешь ты.

Он пожимает плечами и говорит, что ничего особенного не делал, так, по мелочи. Отказался поднимать над театром немецкий флаг и обрезал стропы, чтобы и никто другой его не поднял.

– Не то наш друг, – продолжает режиссёр и обнимает за плечи стоящего с ним рядом мужчину. – Для тебя арест не стал большой неожиданностью, правильно я понимаю?

– Ханс Экорнес, – говорит мужчина и тоже протягивает руку для приветствия, а Гледич берётся представлять его по полной программе и рассказывает о его рисковой жизни, о том, как он нелегально возил между Олесунном и Шетландами людей и оружие, провёл несколько крупных операций, пока немецкий агент Хенри Риннан не проник в их группу и не заслал на судно двух агентов, они их выдали.

Несколько минут вы разговариваете, шёпотом, но постепенно ты отвлекаешься от беседы и прислушиваешься к шагам и голосам в коридоре и во дворе. Необычный для утра кипиш. Остальные тоже прислушиваются. Несколько человек проснулись и сели на нарах. К камере близятся шаги, звякает ключ в замке, дверь распахивается, за ней стоит юноша никак не старше девятнадцати лет, с ещё не окончательно сформировавшимися чертами лица и голубыми глазами. Он просит всех выйти из камеры, не говоря, куда, зачем и почему, но то, что он явился в такую рань – это уже плохой знак, думаешь ты, возможно, вас перевозят, отправляют в лагерь за границей. Вы вдесятером спускаетесь по лестнице. Перед тобой идёт главный режиссёр театра Хенри Гледич. Десять мужчин, по лестнице вниз. Шаги двадцати ног. Холодный воздух на улице, ясный и морозный.

Посреди двора растёт одна берёза. Когда тебя в январе арестовали и привезли сюда, она стояла голая. Потом набухли почки, а к твоей отправке на север уже и первые листочки распустились. Теперь листья успели пожелтеть, пожухнуть и частично опасть.

В сероватом утреннем свете вас выводят за ворота. На просёлочную гравийную дорогу. Ведут вереницей, руки за голову. Может быть, ты думаешь, не сбежать ли? Не метнуться ли в лес и убежать, прячась за ёлками? Но слишком много солдат охраны, и все с автоматами. Вероятно, ты уже догадываешься, что происходит. Нет никакого объяснения тому, зачем вас в эту пору ведут в лес. Без пил или лопат. Вы сворачиваете на тропу между деревьев. Солдат толкает тебя прикладом, чтобы не мешкал. Гравий скрипит под ногами.

О ком ты думаешь? О Гершоне и Якобе? О Лиллемур? О Марии? Видишь ли ты её лицо, как она улыбалась тебе за завтраком?

Из солдатских ртов идёт пар, капли росы блестят на траве и на влажных пятнах на стволах деревьев.

Тебя подводят к выкопанной яме. Под чтение приговора завязывают глаза. Смертная казнь. Приговор будет приведён в исполнение немедленно путём трёх выстрелов в сердце и двух в голову.

А дальше? Всё происходит одновременно. Команда офицера. Выстрелы – и сразу внезапная нечеловеческая боль.

Жизнь – поток. Река импульсов, непрестанно текущих внутри всего живого. А смерть? Смерть, она всё выключает. Пули впиваются в тебя, всё взрывается от боли, потом мускулы сдаются, провисают, как растянутые верёвки, и ты падаешь лицом в лесной подшёрсток.

Последнее, что ты почувствовал? Сучок, пропоровший щёку.

Последнее, что ты услышал? Крик «Заряжай!».

Последнее, что мелькнуло перед глазами? Лица детей во младенчестве. Мягкие пухлые щёчки. Огромные глаза, внимательные, открытые, красивые. Завитушки волос на головке. Ручка, которая хватается за твой палец, и как малыш вздрагивает всем тельцем, засыпая.

Последний вдох, носом. Мокрая болотистая земля холодит лоб и пальцы.

И вот твоё сознание покидает наш мир, а тело переходит в круг мёртвых предметов, где сломанная ветка, и череп сороки, и туша дохлого кита, – она громоздится на дне в немом мраке бездны, а маленькие челюсти потихоньку обкусывают с неё мясо.

Две руки берут тебя за запястья, ещё две – за щиколотки, и тебя поднимают. Твоя голова откидывается назад, рот раззявлен, глаза открыты. Полоска солёной жидкости стекает из глаза к уху. Затем тебя дважды качают взад-вперёд, это напоминает первое неловкое раскачивание на качелях, которые в твоём детстве сосед повесил на дереве у дома, в России. Дальше-то ты уж раскачивался сильно-сильно, аж дух захватывало, отпускал верёвки и спрыгивал, чтобы перелететь через лужу под качелями.

В этот раз солдаты отпускают твои руки и ноги, и ты летишь в яму. В зияющую рану на теле земли. Твоё тело дёргается, стукнувшись о дно ямы, левая рука безвольно заваливается на лицо. Ты лежишь тихо, тёплая моча просачивается сквозь штаны и испаряется в воздух.

Что потом?

Ещё один ружейный залп.

Тишина.

Кто-то плачет, молит о пощаде.

Выстрелы.

Тишина.

Потом тебя засыпают землёй.

Свистящий звук, сопровождающий каждый бросок. Комки земли заполняют дыру в земле, закрывают твои лицо и руки.

Наконец снаружи остаётся только твоё колено.

Маленький островок шерстяной ткани посреди грязного земляного моря. Но вот и колено уходит под землю, там холодно, темно, тебя сровняли с землёй, тихо, только стук лопаты где-то наверху. Ещё выстрелы. И всё стихает.

Надолго.

Земля смерзается и оттаивает, смерзается и оттаивает, смерзается и снова оттаивает, твоё тело медленно разлагается, а наверху весна снова сменяет зиму.

Начало дня, весна сорок пятого года, вот-вот закончится война. Три года пролежал ты в болоте посреди Фалстадского леса, в тишине, замороженный во времени, пока в небе летали самолеты, по Европе передвигались войска, сжигались дотла города и люди разыскивали в руинах своих близких. Когда немецкие солдаты сдались и в Берлин вошли танки, ты лежал в земле, по-прежнему с навалившейся на лицо рукой и мизинцем, скрюченным, как спящий младенец. Потом что-то происходит. Я не знаю точного числа, но на дворе весна, и война катится к финалу.

Если бы твои уши не перегнили уже настолько, чтобы смешаться с землёй, ты бы услышал над собой шаги. Удары лопатой, её штык прорубается сквозь почву, царапается о гравий и мелкие камни, кто-то коротко бросает по-немецки «Здесь!», по тону ясно, что говорящий торопится.

Если бы твоя кожа давным-давно не лишилась чувствительности, ты бы ощутил, что тебя опять хватают за руки и за ноги, вытаскивают наверх и кладут на шерстяной плед. Ты бы понял, что тебя заворачивают в этот плед и обматывают верёвкой, чтобы кокон не раскрылся.

Потом тебя затаскивают в кузов грузовика и везут по узким просёлочным дорогам к морю. Здесь уже ждёт лодка, тебя перегружают в неё. Кладут на дно, ты свёрток в пледе, перевязанный верёвкой. Слышится плеск вёсел, ты едва заметно ездишь по дну лодки в такт биению волн. Вёсла скрипят в уключинах. С них капает вода. Кричат чайки.

Потом вёсла втягивают в лодку. Голоса. Всплеск. Тебя поднимают. Ты ударяешься коленом и лбом, когда тебя переваливают за борт. Падаешь в воду и идешь ко дну.

Медленно опускаешься сквозь толщу воды, всё глубже погружаясь в холод и мрак.

Мимо косяка сельди, в испуге устремляющейся прочь… ниже, ниже, куда не доходит свет с поверхности моря.

Падаешь на дно, вздымая ил.

Какая там глубина? Сто метров? Больше?

Сколько лет пройдёт, прежде чем верёвка вокруг пледа сгниёт и он распахнётся?

Сейчас ты лежишь на спине, медленно претворяясь в песок.

Течение перекатывает тебя во время штормов и приливов.

Прошло семьдесят лет. Вероятно, останки твоего скелета всё ещё существуют, они растащены на части, рассыпаны по дну и погребены глубоко в холодном мраке, став линиями и складками на иле, они отпечатаны на нём твоими раздёрганными штормами останками и похожи на твоё имя, высеченное на бронзовом камне преткновения у дома, где ты когда-то жил, где я когда-то опустился на корточки вместе с Гретой, Стейнаром, Риккой, Лукасом и Оливией.

Дорогой Хирш. У тебя есть большое потомство. Все три твоих ребёнка пережили войну и нарожали своих детей. У тебя есть внуки, правнуки и праправнуки, их так много, что я и сосчитать не могу. Я пишу эти строки, пока двое из твоих праправнуков в школе. Сыну недавно поставили брекеты, сейчас он, наверно, склонился над учебником или тусит с приятелями на перемене. Дочка готовится к премьере, она будет танцевать в балете и готова без устали демонстрировать всем новые пуанты, но сейчас она тоже в школе. Носится по двору или съезжает на попе с горки за детской площадкой.

В Осло всё покрыто инеем.

Мир катится дальше, я закрыл глаза и думаю обо всём, что произросло из того семейного схода у твоего камня преткновения, и об историях, которые скрыты под каждым таким знаком.

Мы продолжим называть их имена.

Дорогой Хирш.

Мы продолжим называть твоё имя.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Литературный редактор Инна Безрукова

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Наталья Савиных

Корректоры Дарья Ращупкина, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Милорг (Milorg) – военная организация Сопротивления в Норвегии в 1940–1945 годах. Подчинялась непосредственно правительству в изгнании. Прим. пер.

Content

Симон Странгер
Лексикон света и тьмы

A

Б

В

Г

Д

Е

Ё

Ж

З

И

Й

K

Л

M

Н

O

П

Р

С

T

У

Ф

Х

Ц

Ч

Ш

Щ

Э

Ю

Я

Над книгой работали

Сноски