Анна Пивковская

Ахматова, то есть Россия

Благодарю Адама Поморского, главного моего гида по жизни и творчеству Анны Ахматовой, и Томаша Любеньского – моего гида по России.

Анна Пивковская

«Что же касается мемуаров вообще, я предупреждаю читателя, двадцать процентов мемуаров так или иначе фальшивки. Самовольное введение прямой речи следует признать деянием уголовно наказуемым, потому что оно из мемуаров с легкостью перекочевывает в литературоведческие работы и биографии. Непрерывность тоже обман. Человеческая память устроена так, что она, как прожектор, освещает отдельные моменты, оставляя вокруг неодолимый мрак. При великолепной памяти можно и должно что – то забывать…»

Анна Ахматова

Черный лебедь

… Себя чуть помню – я себе казалась

Событием невероятной силы

Иль чьим –то сном, иль чьим –то отраженьем (…)

Анна Ахматова «Энума Элиш»

Какой она была? Тринадцатилетней девочкой, представляющей себя черным лебедем на царскосельском пруду. Черных лебедей привезли из Италии при царице Екатерине II, и в детские годы Анны Горенко, будущей Анны Ахматовой, они были явлением необычайным и редким. Все восхищались черными лебедями не только из – за их красоты. Они были также и диковинкой. Чужеродные и непохожие на белых лебедей, хорошо известных и легко приручаемых. А в нашем тринадцатилетнем черном лебеде оставалось еще многое от гадкого утенка, к тому же писавшего стихи. Стихи позволяли ей приручать мир и давали ощущение своей исключительности. Итак, Аня Горенко чувствовала себя поэтессой чуть ли не со дня своего рождения. Особенная, вовсе непростая красота выделяла ее среди ровесниц. О девочке с таким типом красоты можно было справедливо сказать, что она в равной степени и красива, и некрасива. Одно дело быть неземным созданием с белокурыми локонами, как Ольга Глебова – Судейкина, ее будущая подруга, а другое – высоким черноволосым подростком со странным горбатым носом и челкой. Впрочем, челку она придумала позднее, по образцу наимоднейших парижских причесок начала XX века. Придумала она также и себя и выросла красавицей. Иосиф Бродский скажет, что она принадлежала к числу поэтов, которых в нашем мире попросту не встретишь, они являются в него готовыми, полностью сформированными. Она тоже была готова. А также и история была готова вписать ее в свой бег – в «Бег времени», как Ахматова назовет свою последнюю, изданную в 1965 году книгу стихотворений…

Отец Ани еще в ее детстве, прежде чем та начала писать стихи, по какому –то поводу назвал ее из чувства противоречия «декадентской поэтессой». Ко всему прочему она во сне проявляла лунатизм и считала себя дочерью месяца. Но в шестнадцать лет она уже писала стихи с полным сознанием того, что она – поэтесса. Позднее поэзия Анны Ахматовой станет, по ее предсказанию, чем – то вроде особенных прожекторов, вырывающих из непроницаемой тьмы фрагменты ее жизни. И какие фрагменты! Детство в Царском Селе, легендарное здание Лицея, где учился молодой Пушкин, дореволюционная петербургская молодость в кабаре «Бродячая собака» и первая литературная слава. Дождливый Париж с Амадео Модильяни, супружество с Николаем Гумилевым, дружба с Осипом Мандельштамом, весенние, мокрые кисти сирени, поцелуи и пахнущие кожею дрожки. Всю эту атмосферу можно обнаружить в ее первых стихах, вошедших в сборники «Вечер» и «Четки». Но уже очень рано в эти лирические стихи вторглась история. В стихах шестнадцатилетней Анны Горенко уже слышны отзвуки революции 1905 года и потрясение, вызванное гибелью русского флота под Цусимой. Потом взрыв Первой мировой войны, революция, бездомность и голод во время гражданской войны, а в конце слова из «Элегии»: «Меня, как реку, / суровая эпоха повернула».

После революции ее жизнь фактически распалась на две части. Более того, временами у Анны возникало чувство, будто она жила не своей жизнью, а ту настоящую, принадлежащую ей жизнь, у нее незаконно отобрали. Она часто прибегает в своих стихах к слову «двойник». В 1945 году в Ленинграде она напишет в «Пятой северной элегии»:

Мне ведомы начала и концы,

И жизнь после конца, и что – то,

О чем теперь не надо вспоминать.

И женщина какая – то мое

Единственное место заняла,

Мое законнейшее имя носит,

Оставивши мне кличку, из которой

Я сделала, пожалуй, все, что можно.

Я не в свою, увы, могилу лягу…

Позднее ее поэтической миссией станет описание жизни послереволюционной России и оплакивание жертв сталинского террора. Ее жизнь и стихи неразрывно связаны с Петербургом – Петроградом – Ленинградом, какие бы имена не носил этот город. В своей поэзии она умела передавать, а, может быть, и создавать мистику этого, как сказал Бродский, «переименованного города», описывать его химерическую красоту и печальный гоголевский страх. «Медный всадник» Пушкина и «Шинель» Гоголя – это как бы две стороны одной и той же медали. С нее смотрят два лица человека, побежденного этим городом. И еще – лицо Раскольникова, крадущегося к дому старухи – процентщицы, лицо Анны Карениной на скачках, когда прекрасная Фру – Фру ломает себе хребет, и Татьяны, по – королевски удаляющей от себя Онегина пушкинской фразой. А также, как в стихотворении Анненского «Петербург»: «пустыни немых площадей, / где казнили людей до рассвета».

Окно, прорубленное в Eвропу

Над Невою темноводной,

Под улыбкою холодной

Императора Петра.

Анна Ахматова «СТИХИ О ПЕТЕРБУРГЕ»

Необычайна судьба Петербурга, города Ахматовой. Основанный в 1703 году, в 1712 он становится столицей Империи. В ХХ веке он пережил три переименования, три революции, Большой Террор и 900 – дневную блокаду. Санкт – Петербург, возведенный на болотах тираном и безумным визионером Петром I, названным Великим, поглотил во время своего строительства тысячи жертв. Их кости легли в фундамент этого самого европейского города России, где Нева впадает в Финский залив, а в июне солнце почти одновременно скрывается за горизонт и восходит снова. Петр приказал: «быть здесь городу», и город возник. Его решение воспел Александр Пушкин, гениальный поэт, цензором которого был сам царь Николай I.

Отсель грозить мы будем шведу,

Здесь будет город заложон

Назло надменному соседу.

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно,

Ногою твердой стать при море…

«Окно в Европу» фактически было, как писал Пушкин, «прорублено». Город, возникший на болотах и на костях его строителей, вопреки логике архитектуры, только благодаря необычайной воле и капризу своего властителя. Очень скоро Петербург сделался по – настоящему европейской столицей и оброс легендами. Европейской, но все –таки имперской, где улицы слишком широки, a тротуары слишком высоки для человека. Простым людям пришлось жить в городе, построенном для героев, и умирать в нем иногда героической, а иногда и унизительной смертью.

Петр Великий следовал римской традиции, присвоив себе титул императора, а «Петрополь» сравнивали с древним Римом. Жители этого трижды переименованного города продолжают называть его попросту Питером. В мифе этого города взрослела и жила Анна Ахматова, «златоустая Анна всея Руси», как охотно называли ее современники. В значительной мере она сама помогала создавать этот миф. Великорусский ген, зазвучавший восторженным тоном в даваемых ей именах и прозвищах, наверняка был ей приятен. Великая поэтесса, неповторимая Анна, которая даже в тюремных очередях Ленинграда, где стояли измученные российские женщины, или в очереди за селедкой, которую заворачивали в газету, чувствовала себя «Анной всея Руси», «Королевой – бродягой». Наверняка ей не была чужда раздвоенность, характерная для всей тогдашней русской интеллигенции, которая с такой силой проявилась во время блокады Ленинграда. Немецкое вторжение могло привести к упадку ненавистного режима. Однако ценой была бы гибель либо, по крайней мере, унижение России. Поэтому Анна Ахматова стояла в противогазе на крыше своего Фонтанного дома, в дежурстве, борясь с зажигательными бомбами, в буквальном смысле слова с разбитым сердцем, еще перед первым инфарктом, из – за сидящего в советских лагерях сына. И спустя лишь три года после смерти в лагере Осипа Мандельштама, друга и поэта, которого она еще не успела оплакать Стояла, ибо любила Россию, свою великую, великолепную, а временами и ненавистную родину. И любила этот город, где Петропавловская крепость, в бастионах которой содержались и подвергались пыткам поколения политических узников, возвышается над барочными монастырями и дворцами, спроектированными выдающимся архитектором Франческо Бартоломео Растрелли – младшим. Он был любимцем императрицы Елизаветы, дочери Петра I, открытой для европейской моды. Открытой до такой степени, что, ставши императрицей, она уже в 1741 году запретила применение пыток в уголовном следствии и отменила смертную казнь. Запретила также жителям Москвы держать домашних и дворцовых медведей, сидящих на цепи и рычащих на прохожих……

Любимый город Ахматовой строился как произведение искусства, он был воплощением великого плана Петра, сотворенного из воды, воздуха и камня. Возможно, Анна Ахматова сама была особым Божьим творением, созданным из плоти и духа. Маркиз де Кюстин писал в воспоминаниях, что Петр Великий и его наследники относились к своей столице как к какому – то театру. В «Записках из подполья» Достоевский назвал Петербург «самым отвлеченным и умышленным городом на всем земном шаре», а Гоголя – иностранцем на собственной родине. Иосиф Бродский по – другому прокомментировал осуществившуюся мечту Петра Великого: «Город стал пристанью, причем не только в физическом значении. Также и метафизически. Нет другого места в России, где воображение отрывалось с такой легкостью от действительности: русская литература родилась вместе с появлением Петербурга». Ахматова была очарована архитектурой Петербурга, прекрасно ее знала и написала несколько очерков на эту тему. Петербург стал также героем и лирическим адресатом ее стихотворений, сценой для ее собственной мифологии: «А не ставший моей могилой, / Ты, гранитный, кромешный, милый, / Побледнел, помертвел, затих» («Моему городу»). В то же время он был для нее городом прóклятым, что нашло поэтическое выражение в «Поэме без героя»:

И царицей Авдотьей заклятый,

Достоевский и бесноватый,

Город в свой уходил туман.

Уже царица Евдокия Лопухина, первая жена Петра Великого, прокляла этот город, когда, брошенная Петром, умирала в одиночестве в Новодевичьем монастыре в Москве. Ахматова в своей жизни тоже неоднократно чувствовала себя прóклятой.

Красная шаль Прасковьи

Что бормочешь ты, полночь наша?

Всё равно умерла Параша,

Молодая хозяйка дворца.

Анна Ахматова «ПОЭМА БЕЗ ГЕРОЯ»

Более тридцати лет домом Ахматовой в Петербурге был знаменитый Фонтанный дом. Дворец принадлежал одному из знаменитейших родов России, покрытому воинской славой, графам Шереметевым. Легендарный Фонтанный дом, то есть дом на Фонтанке, был построен с европейским размахом, как и весь Петербург. Первый дворец с таким наименованием, построенный фельдмаршалом Борисом Шереметевым, награжденным Петром I графским титулом за заслуги в Северной войне, был деревянным. В сороковые годы XVIII века сын Бориса, насмотревшийся на другие архитектурные чудеса своего времени: Летний и Зимний дворцы, расширил дом, придав ему форму нынешнего строения. Все эти шедевры барокко перенесли на российскую почву итальянцы и французы, создав вначале в воображении, а позднее – на зыбком болотистом грунте вырастающий из тумана Петербург. Фонтанный дом создавался с огромным размахом, достойным своего города, города изменяющихся форм и красок. Строил его Савва Чевакинский – ученик Растрелли, архитектор его школы. Классический фасад был украшен львиными масками и иными символами, прославляющими воинскую славу рода Шереметевых. Львиные маски венчали также железные дворцовые решетки и ворота. Позади дворца простирались сады. Заболевшая туберкулезом Ахматова будет впоследствии в этих садах страдать от холодного воздуха и сырости, которой тянуло от Невы и петербургских каналов. В дворцовых покоях очередные владельцы собирали коллекцию европейской живописи и скульптуры Пол был выложен дубовым паркетом, а плафоны украшены росписью. Из высоких окон, от пола до потолка, открывался вид на реку, блестели золотые украшения и канделябры.

Ахматова, провела в этом доме почти всю свою жизнь. Она утверждала, что дубы в его саду были старше самой столицы. Зеркальный Белый зал, который при ее жизни отпугивал холодом, плесенью, трещинами в стенах и на потолке, стал местом действия ее стихов стихов, в особенности первой части «Поэмы без героя», необычайной петербургской повести.

Она поселилась в нем в 1918 году со вторым мужем, выдающимся ассирологом Владимиром Шилейко. Было ей тогда двадцать девять лет.

Дореволюционная пышность дворца принадлежала уже тогда прошлому: его последний владелец, граф Сергей, внук легендарной Прасковьи и Николая Петровича Шереметевых, устроил в нем музей рода Шереметевых. Во время Октябрьской революции, чтобы защитить дом от полного уничтожения, он передал его государству, подписав договор с советским правительством. Фонтанный дом уцелел: в нем разместился государственный музей. Бывшим служащим было даже разрешено в нем остаться, а Шилейко, любимый учитель графских внуков, в соответствии с этим договором сохранил свое жилище в северном крыле дворца. Ахматова говорила о себе, что она смотритель Фонтанного дома, изучала его историю и на самом деле его полюбила. После развода с Шилейко она на некоторое время выехала из дворца. В 1926 году поселилась там снова с очередным спутником жизни, будущим своим мужем Николаем Пуниным. На Фонтанке она оставалась до 1952 года. Она ощущала присутствие в нем русских поэтов, связанных с этим местом: Тютчева – друга Сергея Шереметева, Вяземского, который тут бывал, и прежде всего Пушкина, дружившего с сыном Прасковьи Дмитрием Шереметевым – отцом последнего владельца дома. Трагическая история Прасковьи, нежеланной жительницы и печальной заложницы Фонтанного дома, была особенно близка Ахматовой.

Прасковья родилась в семье крепостных крестьян в имении Шереметевых в Юхоцке Ярославской губернии. Отец Прасковьи в середине 70 –х годов XVIII века стал главным кузнецом в Кусково, дворцовой резиденции Шереметевых под Москвой. У него был собственный дом и земельный надел. Младших сыновей он послал в обучение к портному, а старший, наделенный талантом, получил музыкальное образование в оркестре Шереметевых. Также и прекрасную Прасковью, дочь кузнеца, обладавшую исключительным голосом граф Петр Шереметев повелел воспитать оперной певицей. Наилучшие преподаватели, приглашенные из Европы, должны были обучать ее пению, танцам и актерскому мастерству, а также языкам: итальянскому, французскому и немецкому. Способная и очаровательная девушка легко овладела ими в разговорном и письменном варианте, а своим голосом, исключительно чистым сопрано, и актерским талантом в значительной мере помогла опере Шереметевых прославиться в последних двух декадах XVIII века.

Более того, между сыном графа Николаем Шереметевым и Прасковьей вспыхнула любовь. Это чувство было как в трагических операх: влюбленных разделяла социальная пропасть. Николай Шереметев был романтиком и обладал художественным вкусом. Он любил музыку так же, как и обладавшая талантом Прасковья. Он влюбился до потери чувств и к тому же искренне. До этого молодой человек охотно пользовался своим «правом» на крепостных девушек и, случалось, что днем, когда те работали, обходил их избы и бросал свой платок в окошко одной из них. Ночью он посещал отмеченную платком девушку, а утром просил ее вернуть платок. Но с Прасковьей все было иначе. В 1809 году он писал: «Я питал к ней чувствования самые нежные, самые страстные… наблюдал я украшенный добродетелью разум, искренность, человеколюбие, постоянство, верность. Сии качества… заставили меня попрать светское предубеждение в рассуждении знатности рода и избрать ее моею супругою… Постыдную любовь изгнала из сердца любовь постоянная, чистосердечная, нежная, коею навеки я обязан покойной моей супруге…»

Тайная связь Прасковьи с молодым графом ставила ее в нелегкое положение, поэтому Шереметев построил дом вблизи родового поместья, в котором она поселилась. Ей разрешено было выходить только в церковь и в театр. В апреле 1797 года по случаю визита недавно коронованного императора Павла I в останкинском дворце была поставлена опера «Самнитские свадьбы» французского композитора Андре Гретри. Прасковья восхитила двор исполнением роли Элианы, а сюжет оперы напоминал ее собственную историю. В племени самнитов существовало правило, запрещавшее девушкам объясняться в своих чувствах к мужчине. Элиана нарушает это правило и признается в своих чувствах к военачальнику Парменону, который не хочет и не может на ней жениться. Эта роль была последней в ее карьере. Заболевшую туберкулезом Прасковью влюбленный граф перевозит в Фонтанный дом, где она жила до самой смерти и где ее дух позднее посещал поселившуюся там поэтессу. В 1801 году Николай Шереметев дал Прасковье вольную, а позже обвенчался с ней в маленькой церкви в деревне Поварская под Москвой. Свадьба была окружена глубокой тайной. Считалось, что, женившись на крестьянке, граф, представитель одного из самых видных родов русской аристократии, предал свое сообщество. В довершение он еще отказал царице Екатерине II, сватавшей за него свою внучку, великую княгиню Александру Павловну. Единственным, кто поддерживал и одобрял связь графа, был царь Павел I. Несмотря на это, великолепные салоны Фонтанного дома стали пустеть, а Прасковью с графом посещали лишь ближайшие друзья и артисты, связанные с оперой Шереметевых.

Иногда появлялся и сам царь, которого с Николаем Шереметевым связывала большая дружба. Они были знакомы с детства, и граф Николай был одним из немногих, у кого властный и склонный к неконтролируемым взрывам гнева Павел любил бывать. Восхищенный красотой, талантом и характером Прасковьи, он подарил ей собственный перстень с бриллиантом. Этот перстень изображен на ее портрете кисти Николая Аргунова. В 1802 году Прасковья родила сына Дмитрия и через три недели, измученная туберкулезом, скончалась. Согласно православному обычаю открытый гроб был выставлен в Фонтанном доме, чтобы друзья могли попрощаться с умершей. Однако почти никто не пришел. Не было никого из дворни и семьи Шереметевых. Гроб был перевезен в Александро – Невскую лавру, где Прасковья упокоилась рядом со своим тестем. После ее смерти граф Николай посвятил себя воспитанию сына Дмитрия, а также благотворительной деятельности. Он построил больницу для самых бедных и богадельню. Особенно его сердце трогала судьба крепостных, многим из которых он даровал свободу.

Ахматова очень любила волнующий портрет Прасковьи кисти Николая Аргунова (1802), на котором Прасковья, укрытая красной шалью, с миниатюрным портретом мужа на груди и перстнем на пальце смотрит прямо перед собой с грустью, но и не без вызывающей гордости. Портрет черноволосой Ахматовой, также в красной шали, написала в 30 – е годы ХХ века русская художница – экспрессионистка Татьяна Глебова, ученица знаменитого художника авангардиста Павла Филонова, умершего от голода во время блокады.

Тень Прасковьи промелькнет среди других теней в «Поэме без героя». Эту поэму Ахматова увидит в своем воображении и первые строфы запишет в одинокую новогоднюю ночь 1940 года в своей комнате в Фонтанном доме.

Анна Ахматова всю свою жизнь верила в пророческую силу поэзии. Уже в 1915 году она заклинала («Молитва»):

Дай мне горькие годы недуга,

Задыханья, бессонницу, жар,

Отыми и ребенка, и друга,

И таинственный песенный дар —

Так молюсь за Твоей литургией

После стольких томительных дней,

Чтобы туча над темной Россией

Стала облаком в славе лучей.

Марина Цветаева, прочитав это стихотворение, написала Ахматовой: «как Вы могли! Разве Вы не знаете, что в поэзии все сбывается?»

Ахматова хорошо знала, что да, «сбывается». Может быть, она даже подсознательно хотела, чтобы сбылось. Все – таки среди всех ее сердечных привязанностей поэзия и Россия были для нее самой большой любовью. И как всегда бывает с самой большой любовью – также и самой трудной.

Великолепная, харизматичная, измученная

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, –

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Анна Ахматова (1961)

Петербург. Дом Ларисы Георгиевны Кондратьевой на углу улицы Некрасова и Греческого проспекта. Лариса, ровесница и, вероятно, первая учительница английского языка Иосифа Бродского, показывает мне дом, видный из окон кухни. Говорит, что там собирался весь Серебряный век русской поэзии. Вероятно, в нем жил Николай Гумилев уже после развода с Анной Ахматовой. Но все продолжали в нем собираться, дружили, поддерживали друг друга. «Все» это кто? В кухне Ларисы, на высоком четвертом этаже, мы пьем горячий чай и называем имена, как бы призывая отсутствующих: Анна Ахматова, Николай Пунин, Осип Мандельштам, Михаил Лозинский, Артур Лурье, Ольга Глебова – Судейкина. Я пытаюсь понять, сколько в рассказе моей хозяйки, как говорила скептичная Ахматова, «благовонной легенды», а сколько правды. Сколько же в Петербурге таких домов, окруженных легендой, где якобы «все собирались», а теперь лишь витают духи прошлого.

По кухне бродит кот, по улице Некрасова проезжает трамвай, я выглядываю в окно. Нынешнее здание разваливается, и трудно вообразить себе следы давнишней красоты. На балконах, украшенных барельефами, растут сорняки и рахитичные деревья, окна местами выбиты, сыплется штукатурка, а в неотапливаемых помещениях, как утверждает Лариса, находят пристанище азербайджанцы, торгующие наркотиками.

Мимо нас пронесся ХХ век. Тот страшный век, о котором Ахматова написала, что на самом деле он начался лишь в 1914 году. До 1913 года, в котором начинается действие ее знаменитой «Поэмы без героя», был еще предыдущий, XIX век. Или скорее предыстория XX – го, так же, как предысторией своей жизни Ахматова назвала встречу в Париже с Модильяни в 1911 году.

От Петербурга до Сицилии, куда в 1964 году поэтесса ездила получать престижную литературную премию «Этна –Таормина», около трех тысяч километров. Из кухни Ларисы даже теперь, в эпоху самолетов и виртуальных путешествий, это кажется очень далеким. Когда Ахматова отправилась в это путешествие, ей было 75 лет, а за спиной была жизнь, которой бы хватило не на одну биографию. Я пытаюсь представить, какой она была.

В моем распоряжении ее стихи, записки, письма, воспоминания людей, которые близко ее знали, написанные о ней книги, ее портреты, рисунки и несколько десятков не очень разборчивых фотографий. В них нет ее жестов, голоса, смеха, и прежде всего – контекста, в котором ее задержали «на мгновение». На что или на кого она глядела в тот момент, с кем разговаривала, о ком и о чем думала? Ее стихи говорят больше, чем фотографии. Ахматова говорила, что ее собственная поэзия бывала для нее и счастьем, и горечью. Но никогда не приносила утешения…

На одной из последних фотографий она выглядит высокой, величественной, с серебряными гладко зачесанными волосами и с мудрым совьим взглядом.

«И кто бы поверил, что я задумана так надолго», – это фраза из книги, которую она так и не закончила и которая должна была стать частным дневником своего времени, чем –то вроде «Письма» Бориса Пастернака или «Шума времени» Осипа Мандельштама. Под конец жизни она ненадолго уехала из России, чтобы получить литературные награды, собрать дань уважения и принять почести. Из окон поезда, едущего из Рима в Таормину, ей было видно, как волны Тирренского моря разбиваются о скалы. Ехала поездом, так как не выносила самолетов. Этот морской вид после постоянно меняющегося любимого Петербурга должен был ей показаться чем – то действительно постоянным, почти вечным. «Много ли зим перед нами, а может, зимою последней бросается море Тиррен на упрямые скалы?» – спрашивал за 2000 лет до этого Гораций. Ахматова хорошо знала в оригинале Горация, Петрарку и всю европейскую литературу. В своей поэзии она задавала те же вопросы, что и они, и всегда говорила о Горации, Данте или Петрарке как о друзьях, которые никогда не подведут, не бросят, не предадут, не будут замучены системой, ибо, к счастью для нее и для них, они уже переплыли на другой берег Леты.

Тогда, едучи на Сицилию, Ахматова была в Италии уже не впервые. Как и в молодости, она еще раз посетила Рим, а год спустя – Англию и Париж. Из Рима послала открытку с видом Испанской лестницы молодому поэту, своему секретарю Анатолию Найману. Написала ему: «Вот он каков – этот Рим. Такой и даже лучше. Совсем тепло. Подъезжали сквозь ослепительную розово – алую осень, а за Минском плясали метели…»

Спутницей Анны была Ирина Пунина, дочь ее третьего мужа Николая Пунина и Анны Аренс. 10 декабря 1964 года они добрались до Сицилии; после долгого и утомительного путешествия поездом, а затем кораблем, остановились в старом монастыре. Во дворе цвели разнообразные цветы и апельсиновые деревья, пели птицы. 13 декабря поэтесса получила литературную премию, присужденную ей Европейским Сообществом писателей (Comunitá Europea degli Scrittori).

Перед выездом в Италию она ждала несколько месяцев выдачи паспорта и других проездных документов. Нервничала, а, возможно, только удивлялась: «Они что, думают, что я не вернусь? Что я для того здесь осталась, когда все уезжали, для того прожила на этой земле всю – и такую – жизнь, чтобы сейчас все менять!»

Торжество происходило в Катании. Ахматова читала свои стихи характерным для себя способом: глубоким голосом, почти без интонаций. Великолепная, харизматичная. И измученная.

Потом Арсений Тарковский и Александр Твардовский читали посвященные ей стихи, а затем гостям показали последний фильм Пазолини «Евангелие от святого Матфея». Ахматова ценила Пазолини и любила кино. Особенно близок ей был Чарли Чаплин, она ценила его чувство юмора. В отеле «Эксельсиор», где они остановились, она до поздней ночи угощала гостей привезенными из России икрой, черным хлебом и водкой. А пить, говорят, она умела, как мало кто. Принимала также поздравления и выражения благодарности свободного мира – депеши и телефоны. Любопытно, что она думала, читая поздравления Сартра и Симоны де Бовуар, для которых еще недавно синонимом «деятельного интеллектуала» был интеллигент, безоговорочно поддерживающий коммунизм в его советском издании.

В 1965 году она снова выехала за границу. На этот раз ее сопровождала внучка Николая Пунина, любимица Ахматовой Анна Каминская. 4 июня в Оксфорде состоялась церемония присвоения поэтессе титула почетного доктора Оксфордского университета. Присуждению этого титула поспособствовал сэр Исайя Берлин, выдающийся философ, дипломат, историк развития идей. Ахматова по – своему радовалась этой встрече, состоявшейся много лет спустя с мифическим Гостем из Будушего, одним из протагонистов «Поэмы без героя». Это петербургское знакомство 1945 года она, проявив фантазию, с полной осознанностью мифологизировала в стихах из циклов «Cinque» («Пять») и «Шиповник цветет». Мифологизация жизни, перенесение ее из исторического пространства в пространство вечное – ведь миф это вечность, вторгающаяся во время – была одним из поэтических методов Ахматовой. Возможно, была даже чем – то бóльшим, попыткой осмысления своей жизни в мифических категориях для того, чтобы придать им смысл. Миф упорядочивает непонятные события в жизни индивидуума, поскольку, как писал философ Лешек Колаковский о феномене мифа, «человечность всегда предшествует истории». Ахматова бывала в своих стихах Клеопатрой, Медеей, Саломеей, Дидоной, но прежде всего – Антигоной. Однако оксфордская встреча Дидоны и Энея – так она изобразила себя и Исайю Берлина в стихах – спустя годы оказалось совершенно лишенной силы или хотя бы очарования мифа.

3 июня она прибыла в Лондон, конечно же, поездом. Ее фотографии и статьи о ней появились почти во всех лондонских газетах. Принимая звание почетного доктора, она выглядела, как привыкла, по – королевски. Монументальная, изысканная, в черном платье под пурпурной тогой. Накануне, после официального приема в Новом колледже, Исайя Берлин вместе с женой пригласили Ахматову на ужин. Жена сэра Исайи Берлина Алина была наполовину русской, наполовину француженкой и происходила из богатой еврейской семьи. Ее отец, русский банкир барон Пьер де Гунцбург, после революции эмигрировал в Париж. Будущая леди Берлин воспитывалась в великолепной резиденции, принадлежащей семье, на авеню д’Иена в XVI квартале Парижа. Она не знала русского языка и, возможно, также из – за этого, а не только из – за легендарного высокомерия Ахматовой, во время этой встречи между ними так и не возникло понимания. Алина так вспоминала эту встречу: «Она вообще не разговаривала со мной, нисколько. И была такая властная, а я очень робела (…)». На ужине Ахматова была одета в черное платье, а плечи прикрыла кружевной шалью. Той самой, в которой ее многократно фотографировали в последние годы жизни. Она уже не напоминала «гибкой гитаны», о которой писал Мандельштам. Однако от нее исходило величие, хотя она приехала из своей деревянной будки в Комарово (где нужно было самой носить воду из колодца) прямо в грегорианский дворец Берлинов с двадцатью четырьмя окнами на парадном фасаде. Огромный салон, где они сидели, был украшен хрустальными абажурами и картинами, а в столовой имелся овальный эркер с тремя окнами, выходящими в сад.

Ахматова была очень серьезна и разговаривала, вероятно, только с сэром Берлиным, игнорируя его жену. Среди прочих она вспомнила об Иосифе Бродском и его поэтическом гении. Спустя годы Берлин вместе с поэтами Уистеном Хью Оденом и Чеславом Милошем поможет Бродскому сделать первые шаги на чужбине.

Рышард Пшибыльский в своем великолепном эссе «Гость из Мира, судьба и Принцесса» строго и проницательно порицает Исайю Берлина за его высказывания об Ахматовой. Особенно неприятно, может быть, даже покровительственно прозвучало интервью Берлина о его встрече с Ахматовой, данное «Газете выборчей» в 1995 году: «Мы провели вместе с ней неделю, но она была сердита на меня. По ее мнению, между нами существовал некий мистический союз, союз духовный, и мы должны были одинаково переживать это, хотя и порознь. А я позволил себе совершить вульгарный поступок – я женился! Когда я пригласил Ахматову на обед, она проморозила меня насквозь. Разговаривала со мной мило, но я знаю, что так меня и не простила. Она была легендой России, а я ее бросил». Рышард Пшибыльский отвечает на эту тираду такой фразой: «Ну, конечно же, простила, просто он, очевидно, не понял, что простила». И далее подробно анализирует эту встречу, очарование и недоразумение, ставшее уделом «Гостя из мира» и «Принцессы».

К встрече Берлина с Ахматовой в России в 1945 году и возникшими из – за нее последствиями для поэтессы я еще вернусь – последствиями как жизненными, так и поэтическими. Насколько первые были непредсказуемыми и страшными, настолько вторые расцвели циклом прекрасных стихов.

Тогда, в Англии, у Ахматовой состоялись еще две встречи с прошлым. Она встретилась с Борисом Анрепом, художником и создателем знаменитых мозаик, эмигрировавшим в 1917 году из России, которому посвящен ряд ее любовных стихотворений. А также – с княгиней Саломеей Гальперн, урожденной Андрониковой, «соломинкой», увековеченной Мандельштамом в книге стихов «Tristia». На обратном пути Ахматова провела три дня в Париже. Остановилась в отеле «Наполеон» на авеню Фридланд. Эти три дня ее сопровождал, точно еще один дух из прошлого, Георгий Адамóвич, поэт и критик, проживший в эмиграции много лет.

В первый день они ездили по шумному летнему Парижу, и Ахматова посещала места, знакомые ей с молодости. В том числе – дом на улице Бонапарте между Сеной и бульваром Сен –Жермен, где, глядя на окна третьего этажа, она вспоминала о Модильяни. Прошло более полувека с момента, когда никому неизвестный художник сделал несколько десятков набросков и рисунков молодой, стройной и тоже неизвестной русской поэтессы.

На другой день Ахматова и Адамович гуляли по Булонскому лесу, а на следующий – долго разговаривали на террасе ресторана «Ля Куполь» на Монпарнасе, который перед войной был местом длительных ночных встреч парижской богемы и русских эмигрантов. Вокруг шумел город, который в большей степени напоминал Париж начала ХХ века, нежели современный Ленинград походил на дореволюционный Петербург – место ее утраченной молодости.

Напротив «Ля Куполь» от бульвара отходили маленькие, узкие улочки: Вавен, Гран Шомьер, де Шеврёз. Здесь в начале века, в старых тесных домах, часто на чердаке, подобно Модильяни, проживал Болеслав Лесьмян. В течение года он и Модильяни даже жили в одном доме. Может быть, он встречал ее на лестнице, когда та вбегала на самый верх в мастерскую Модильяни? Много ли осталось от той молодой женщины во властной, седой и уже очень измученной Ахматовой, сидящей на террасе ресторана?

Адамович, русский эмигрант, спросил тогда поэтессу, почему она упорно называет Петербург Ленинградом, если все пользуются старым названием или говорят попросту «Питер»? Она поглядела на него холодно и коротко ответила: «Говорю "Ленинград", потому что он так теперь называется. Мой город». Адамович вспоминает эти слова, сказанные в последнее лето жизни Ахматовой, ибо это была глубокая правда, санкционированная и оплаченная всей ее жизнью. Она так и не решилась на эмиграцию. Россия осталась ее тяжело пережитой родиной, а Петербург, независимо от названия, ее любимым городом. Эта правда содержалась всего лишь в двух четверостишиях стихотворения, написанного в Комарове в 1961 году, обращенного к Борису Анрепу:

Прав, что не взял меня с собой

И не назвал своей подругой,

Я стала песней и судьбой,

Ночной бессонницей и вьюгой.

Меня бы не узнали вы

На пригородном полустанке

В той молодящейся, увы,

И деловитой парижанке.

Ахматова, которая провела детство и молодость в Царском Селе. дореволюционные годы – в кругах литературной богемы тогдашнего Петербурга, а двадцатые и тридцатые годы – в знаменитом Фонтанном доме, которая в 1941 году во время первых недель блокады Ленинграда призывала по радио жителей города к его защите, никогда не чувствовала себя вне России, вне Петербурга, где она прожила почти всю свою жизнь, и не могла бы так просто перестать быть собой. Современники звали ее по – разному: Анна Ахматова, Королева – бродяга, Златоустая Анна всея Руси. А близкие – Аней, Анечкой, Акумой.

Антигона, любимица софокла

Вас оставляют на конец.

Николай Пунин

Черноволосая, стройная, высокая женщина с рысьим взглядом серо – зеленых глаз прогуливается по московской Третьяковской галерее в обществе мужчины со слегка иронической улыбкой. Они образуют прекрасную пару. И слышатся удивительные слова «А теперь пойдем, посмотрим, как Вас увозят на казнь». Так запомнила и описала эту сцену Надежда Мандельштам. Парой, привлекающей взгляды, был известный искусствовед Николай Пунин и уже знаменитая поэтесса Анна Ахматова. Им уже немного более тридцати лет, они любят друг друга и верят в общее будущее.

Но откуда эти странные слова? В то время дурные предчувствия были обычным делом. Идет зима 1921 года. Через несколько месяцев будет расстрелян первый муж Анны Ахматовой, Николай Гумилев. Потом начнутся массовые аресты, ссылки, опасения за жизнь ближних и дальних друзей.

Пара остановилась перед картиной Василия Сурикова «Боярыня Морозова». На картине через заснеженную Москву ползет деревянный воз, выложенный сеном. На возу сидит закованная в кандалы женщина, одетая в великолепное черное платье, расшитое золотом. Лицо бледное, у нее острый профиль, пронзительный взгляд, направленный куда – то ввысь над толпой, становящейся на колени и бьющей ей поклоны в ее последнем пути. Боярыня высоко поднимает худую руку, будто бы не чувствующую веса кандалов, и благословляет стоящих на коленях у дороги старцев, плачущих женщин и детей. Ахматова увидела на этой картине себя, и так возникли слова стихотворения: «А после на дровнях в сумерки / В навозном снегу тонуть… / Какой сумасшедший Суриков / Мой последний напишет путь?» («Я знаю, с места не сдвинуться…» 1937). Образ боярыни Морозовой появится в стихах Ахматовой несколько раз в качестве одного из ее двойников, мифических либо исторических отображений, а, может быть, даже воплощений.

Феодосия Морозова, происходящая из боярской семьи, была героиней движения старообрядцев. Она поддержала раскольников, отвергших литургическую реформу патриарха Никона, и 10 ноября 1671 была арестована и подвергнута истязаниям. Умерла в тюрьме в 1675 году, уморенная голодом. Старообрядцы считали ее святой монахиней – мученицей, а ее образ запечатлен в искусстве и литературе. На знаменитой картине Сурикова боярыня Морозова, несмотря на свое трагическое положение, выглядит как королева.

В ее жесте поднятой кверху руки есть нечто властное и харизматическое. По – гречески «харизма» это ласка, a charis – милость. Наверняка Ахматова была осыпана многими милостями. Милостями таланта, достоинства, мужества, милостью любви и сострадания. И, может быть, поэтому в годы безумствующего в России террора она сумела сохранить в себе все эти черты, перенести их, как она говорила, на другой берег Леты. В этом наверняка помогла ей также глубокая православная вера, хотя поэтесса не была демонстративно религиозной. И неизвестно, была ли печаль или ирония в одной из строк «Северных элегий» («А в Оптиной мне больше не бывать…) Оптина пустынь – легендарное место возрождавшейся в XIX веке российской духовности и религиозного чувства. Интеллигенция верила, что отшельники из Оптиной пустыни олицетворяют собой не только старые духовные православные традиции, но также и живую «русскую душу» – душу, переполненную религиозным мистицизмом и неприятием доктринального или рационального отношения к таинствам веры. Чем была переполнена душа Ахматовой, мы так до конца и не узнаем. Но когда она писала «Реквием», – наверняка ее душа была переполнена отчаянием. В стихотворении «Распятие», вошедшем в поэму, автор отождествляет душевные страдания русских матерей, оплакивающих своих сыновей, с муками Богородицы, оплакивающей распятого Христа:

Магдалина билась и рыдала,

Ученик любимый каменел,

А туда, где молча Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел.

Но, пожалуй, более всего она отождествляла себя, вернее, судьба отождествила ее с мифической Антигоной, любимицей Софокла. Всю жизнь Анна провожала в последний путь своих близких и друзей. Умерших хоронила в земле, справляла им достойные похороны в стихах. Им посвятила «Реквием» – поэму, ставшую документом жестокого времени и голосом совести. Поэтесса осмелилась перенести поэму на бумагу лишь спустя четверть века после ее сочинения. До 1962 года она существовала лишь в памяти ее самой и самых преданных друзей. Ахматова разделила судьбу миллионов людей, затронутых террором, и в своих стихах говорила также и от их имени. Она заставляла себя писать, ибо только таким способом могла сделать так, чтобы «речь не превратилась в вой»…

В 1933 – 1949 годах четырехкратно подвергается аресту сын Ахматовой Лев («Лёва») Гумилев, и ее судьба повторяет судьбы многих русских женщин.

«А это вы можете описать? – спросила ее стоящая в тюремной очереди в Ленинграде женщина с серым лицом. «Могу», – ответила Ахматова, и так возник «Реквием».

Таким путем поэтесса стала подлинной Музой Плача, как назвала ее в своем стихотворении Цветаева.

«Шереметевские липы… Перекличка домовых…» – написала она о тенях Фонтанного дома во времена самого жестокого террора («От тебя я сердце скрыла…», 1936). Можно рискнуть перечислить эти тени, постоянно присутствующие рядом с ней и владеющие ее воображением.

Сразу после революции умирает от туберкулеза поэт и большой ее друг, выдающийся знаток ее поэзии, Николай Недоброво. Близится месяц август. «Август – это самый жестокий месяц в году» – скажет Ахматова вслед за Элиотом.

В 1921 году в зловещем месяце августе был арестован и расстрелян первый муж поэтессы, поэт, путешественник, теоретик искусства Николай Гумилев. В том же году, также в августе, умирает Александр Блок. В 1934 году подвергнется первому аресту и затем будет сослан в Воронеж ее ближайший «товарищ по перу» – Осип Мандельштам. 31 августа 1941 года в Елабуге, доведенная до крайности, совершает самоубийство Марина Цветаева. А 14 августа 1946 года выходит знаменитое Постановление ЦК ВКП(б) «О журналах "Звезда" и "Ленинград"» авторства Андрея Жданова, где поэзия Ахматовой подвергается жестокой, уничтожающей и грубой критике.

Вплоть до 1958 года не выйдет ни одного сборника ее стихов. Отдельные стихотворения будут иногда появляться в антологиях, например, в книге, изданной в Москве в 1954 году. В ней были помещены три стихотворения Ахматовой 1950 года, славящие мир и занятия пионеров в летнем пионерском лагере в Павловске. Для сравнения, в антологии было опубликовано шестнадцать стихотворений Маяковского и лишь одно – Блока. В 1949 году попадает в лагерь последний спутник ее жизни Николай Пунин и, уже выпущенный на свободу, умирает в лагерном лазарете в 1953 году. – «Вас оставляют на конец» – говорил Пунин с сарказмом. Ахматова ждала. Вся ее жизнь была ожиданием: стука в дверь, незнакомых шагов на лестнице, дурных известий, смерти. Ждала исполнения слов Пунина о том, что «повезут ее на казнь».

Ахматова прошла многие ступени посвящения в грозной атмосфере террора. В двадцатые годы террор был страшным, но все же не шел ни в какое сравнение с террором конца тридцатых годов, утратившим всякий смысл и логику, так называемым Большим Террором. Страх за себя и близких – вот чувство, которое она должна была преодолевать всю свою жизнь. А ведь «страх, который сопровождает сочинение стихов, ничего общего со страхом перед тайной полицией не имеет. Когда появляется примитивный страх перед насилием, уничтожением и террором, исчезает другой таинственный страх – перед самим бытием», – напишет Надежда Мандельштам в своей волнующей книге «Надежда в безнадежности».

Экзистенциальный страх, чистый страх перед неведомым – это не то же самое, что страх перед полицией, издевательствами и физическим уничтожением. Ахматовой всегда сопутствовал благородный, таинственный страх существования. В своих «Воспоминаниях» ее подруга и многолетний хроникер Лидия Чуковская сообщает о разговоре с Ахматовой в 1962 году, за несколько лет до ее смерти. Поэтесса написала тогда стихотворение «Последняя роза»:

Мне с Морозовою класть поклоны,

С падчерицей Ирода плясать,

С дымом улетать с костра Дидоны,

Чтобы с Жанной на костер опять.

Господи! Ты видишь, я устала

Воскресать, и умирать, и жить.

Все возьми, но этой розы алой

Дай мне свежесть снова ощутить.

Комарово, 9 августа 1962

Лидия Чуковская пишет о замечаниях, которыми она обменялась с Ахматовой в связи с образом Жанны д'Арк, возникающем в этом стихотворении. Ахматова вспоминала: «Мне один человек в 38 – м сказал: „Вы бесстрашная. Вы ничего не боитесь“. Я ему: „Что вы! Я только и делаю, что боюсь“. Правда, разве можно было не бояться? Тебя возьмут и, прежде чем убить, заставят предавать других».

И добавила еще: «Да. Страх. В крови остается страх. (…) Осип после первой ссылки воспел Сталина. Потом он сам говорил мне: "это была болезнь". Сохранились допросы Жанны д’Арк. На третьем ей показали в окно приготовленный заранее костер. И она отреклась. На четвертом снова стала утверждать свое. Ее спросили: почему же вы вчера были согласны? "Я испугалась огня"».

Молчание. Мы обе посмотрели в окно.

«Я испугалась огня», – повторила Анна Андреевна нежным, берущим зá душу, жалобным голосом. И еще раз по – французски: «…J’ai peur du feu».

Эти слова Ахматовой с характерным для нее великодушием иллюстрируют библейскую заповедь: «не судите, да не судимы будете». Было бы бесчестным осуждать людей во времена сталинского террора за то, что они «сломались», раз уж сам святой Петр троекратно отрекся от Христа.

Девушка с разбитым кувшином

…А там мой мраморный двойник,

Поверженный под старым кленом,

Озерным водам отдал лик,

Внимает шорохам зеленым.

Анна Ахматова «СТИХИ О ЦАРСКОМ СЕЛЕ»

Ахматова часто ходила в церковь, с платком на голове. Молилась, стоя на коленях, перед старыми иконами, по которым бегали огоньки масляных лампадок. Молилась о сохранении жизни своим близким, о возвращении мужа, сына, друга. Церкви давали ей укрытие, помогали хоть на минуту восстановить душевное спокойствие. Вот обычный день в Фонтанном доме. На столе чай, чашки, миска с фруктами. В комнатах крутится Тап, крупный сенбернар, с которым весело разговаривает хозяйка. Она одета в темно – синее платье с большим вырезом, по моде двадцатых годов. Это уже известная поэтесса и зрелая тридцатилетняя женщина. Ждет возвращения с работы своего третьего мужа, Николая Пунина. Но ее серые глаза смотрят строго, в них грусть глубоких переживаний. A ведь тот момент, когда я, стоя у овального стола в Фонтанном доме под увековеченным на фотографиях бордовым абажуром представляю себе Ахматову, – это даже не середина ее необыкновенной жизни.

Она началась еще в XIX веке. Возможно, жизненную силу, присущую ей, дало начало ее жизни, царскосельское детство, когда она заглядывала в коридоры того лицея, в котором учился Пушкин. Уж не тогда ли появилось в ней глубокое убеждение, что она поэтесса и что наверняка будет писать стихи? А может быть, это произошло в молодости, когда в петербургском литературно – музыкальном кабаре «Бродячая собака» собирались и до рассвета вели споры об искусстве Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Владимир Маяковский, Михаил Кузмин, Владислав Ходасевич и другие, столь же художественно одаренные? Когда она стала моделью для рисунков Модильяни, и ее запечатлели на портретах Альтман и Анненков, ценили самые выдающиеся художники того времени. А после революции, когда в одно мгновение закончилась эта ее жизнь, где – то внутри, в глубине, она сумела остаться собой.

До революции у нее уже было все: и слава, и любовь. Она дружила с людьми выдающимися и благородными. Кто хоть раз в жизни почувствовал своим телом прикосновение настоящего шелка, держал в своих пальцах подлинные, а не искусственные кружева, того уже не соблазнят дешевые подделки, пусть даже ему внушат, что это самый благородный, а то и единственно возможный материал.

Ахматовой было дано познать структуру шелка, узнать и полюбить людей, дух которых формировался столь же благородным городом. Может быть, поэтому Ахматова сумела обитать в неотапливаемом жилище, рубить дрова и питаться порой лишь коркой черного хлеба и горьким чаем в течение долгих зимних послереволюционных месяцев. Она никогда не неволила свою поэтическую Музу, чтобы вести более легкую жизнь, пользуясь теми привилегиями, которые новый режим предоставлял послушным писателям.

Как Ахматовой удалось уцелеть? Власти ведь не могли не знать, что она пишет «Реквием», доносы были повседневным явлением. На этот вопрос не найти рационального ответа. Она сама утверждала, что уцелела лишь потому, что власти взяли в заложники за нее единственного сына, которого многократно арестовывали, истязали, ссылали.

Впрочем, Ахматова всегда оставалась в стороне от политики, жила своей внутренней жизнью и занималась литературным трудом. Ее не привлекало материальное содержание, которого она могла добиться, став известным советским литератором. Во времена НЭПа она с пренебрежением относилась к роскошным лимузинам, богатству и к дружбе с советскими чиновниками, охотно занимавшимися культурой. Ей ни к чему была роскошь и общество разодетых в меха дам из новой элиты, – ей, подругой которой была знаменитая статуя в Царском селе, отлитая в бронзе девушка с разбитым кувшином. Ей, которая чувствовала себя наследницей Пушкина.

Пушкин, впрочем, сопутствовал ей при различных обстоятельствах и в разные периоды ее жизни. Например, на острове Голодай, впоследствии поглощенном Петербургом, где Ахматова вместе с Надеждой и Осипом Мандельштамами блуждала среди зарослей в поисках могилы расстрелянного Николая Гумилева. За сто лет до этого Пушкин искал там могилу декабристов. Ходили слухи, что царь приказал похоронить повешенных бунтовщиков именно там.

Поэтесса театрального жеста

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.

Анна Ахматова

Вернемся теперь к 1890 году. В Царское Село, город муз, в котором проживало много поэтов и писателей, который носит сейчас название Пушкин, приехала семья Горенко, состоявшая из пяти человек, привезя с собой будущую Анну Ахматову.

Царское Село и Петербург соединяла пригородная железная дорога. Трудно, однако, этот широкий и тяжелый железнодорожный путь назвать узкоколейкой. Как и все в России, он по – своему монументален, слишком велик для человека. Сейчас конец августа, лето поворачивает на осень, и листья на деревьях уже кое – где пожелтели. Может быть, эти самые деревья видела в детстве Аня, одетая в гимназическую форму, когда ездила в Петербург с отцом, братьями и сестрами на оперный спектакль в Мариинский театр, либо в Эрмитаж или музей Александра III, в котором сейчас размещается Русский музей.

Я высаживаюсь на новом, послевоенном вокзале. В парк и Царскосельский дворец нужно еще ехать на автобусе. Решаю идти туда пешком, а по дороге хочу еще заглянуть на то магическое место на углу улицы Широкой и Безымянного переулка, где стоял дом купеческой вдовы Евдокии Ивановны Шухардиной, – дом, в котором прошло детство Ани Горенко и ее ранняя молодость.

Дому было уже сто лет, когда в него въехала семья Горенко.

Когда –то, еще перед постройкой железной дороги, в нем размещалось что – то вроде корчмы или постоялого двора рядом с городской заставой. Аня жила в комнате с желтыми обоями, окно которой выходило на Безымянный переулок, зимой засыпанный глубоким снегом, а летом заросший высокой крапивой и лопухами. В комнате стояла кровать, столик, за которым будущая поэтесса делала уроки, этажерка для книг и свеча в бронзовом подсвечнике. В углу икона, перед ней масляная лампадка. Сидя у свечи, она читала – много, страстно, без остановки. Некрасов, Державин, Пушкин, Толстой, Гамсун, Ибсен – это были ее первые любимые книги. Анин литературный вкус сформировался очень рано. В будущем ее любимыми книгами станут произведения Джойса и «Процесс» Кафки. O «Волшебной горе» Манна она скажет, что в ней содержится глубокая истина, однако – короткая и недосказанная до конца: что любовь это боль. Пастернак был для нее, прежде всего, поэтом, хотя «Доктора Живаго» она ценила. Смеялась над Ремарком. Шутила, что тот неудачно подражает Томасу Манну, герои которого слишком часто, вопреки статистике, умирают от туберкулеза. Зато ее восхищал Кафка: «Я понимаю, что он мог описать свои дурные сны, но откуда он знает мои дурные сны?» Исайя Берлин, вспоминая свои встречи с Пастернаком и Ахматовой, приводил слова поэтессы о Кафке: «Он писал для меня и обо мне (…) Джойс и Элиот – выдающиеся поэты, но они стоят ниже него, самого глубокого и самого правдивого современного писателя». «Процесс» Кафки был для нее, возможно, одной из важнейших книг. Многое из их атмосферы этого потрясающего гротеска перейдет в ее единственную драму «Энима элиш», написанную в Ташкенте после эвакуации из осажденного Ленинграда, – пьесу, сожженную автором и восстановленную по памяти.

Атмосферу кафкианского ужаса, пронизавшего ее жизнь, она передает в стихотворении «Подражание Кафке», написанном в Комарове в 1960 году.

Другие уводят любимых, —

Я с завистью вслед не гляжу.

Одна на скамье подсудимых

Я скоро полвека сижу.

Вокруг пререканья и давка

И приторный запах чернил.

Такое придумывал Кафка

И Чарли изобразил.

Через полвека после выхода в свет ее первого сборника «Вечер» с незабываемым любовным стихотворением, в котором героиня «на правую руку надела перчатку с левой руки», знаменитом и многократно цитируемом, поэтический голос Ахматовой зазвучал, на первый взгляд, совершенно по – другому. Я пишу «на первый взгляд», потому что, хотя поэтессу, по ее словам, «замуровали» в десятых годах ХХ века, превратив ее в классическую певицу неразделенной любви, уже тогда в ее любовных признаниях было много иронии, дистанции и театрального жеста. Голос Ахматовой, хотя и меняющийся и преображающийся, в своих главных регистрах остался до конца таким же неповторимым. Бронзовым и в то же время саркастическим. Лиричным и одновременно ироническим. Трагичным, но приправленным горькой шуткой. Рыдающим, наподобие античного хора – и временами переходящим в простонародный или гротескный тон. Он не был ни авангардным, ни классическим. Попросту был ахматовским.

О целостности Ахматовой писал в своем письме Пунин из госпиталя в Самарканде в 1942 году: (…) «И мне показалось тогда, что нет другого человека, жизнь которого была бы так цельна и поэтому совершенна, как Ваша; от первых детских стихов (перчатка с левой руки) до пророческого бормотанья и вместе с тем гула поэмы».

В детстве она большей частью читала, а когда не читала, предавалась мечтаниям и срывала со стены куски желтых обоев, слой за слоем, пока не показывался последний, пурпурный слой, Думала о том, что обои были тут уже сто лет назад, и таким образом совершала своеобразные путешествия во времени. Обстановка в ее комнате была аскетической, однако воображение молодой девушки умело из всего создавать собственный, таинственный поэтический мир. Это осталось особенностью ее личности до конца жизни. Красивые предметы она всегда раздавала близким и друзьям. Кровать, книги, лампа, письменный стол – вот обычно та мебель, которая находилась в ее очередных, более или менее случайных комнатах или квартирах. Нельзя, однако, сказать, что она жила как монахиня, запертая в монастыре поэзии, потому что новое платье или шляпка всегда доставляли ей большую радость. В воспоминаниях часто можно встретить образ Ахматовой в шелковом шлафроке, вышитом золотыми драконами, перемещающейся по комнате, где имеются лишь книги, сломанное кресло и пыль. Она не привязывалась к вещам, однако питала безумную привязанность к собственному образу, в ней была некая театральная поза, она играла «Ахматову» при любых обстоятельствах. Но скорее всего она при любых обстоятельствах оставалась Ахматовой. Потому что быть Ахматовой, сохранять в себе все ахматовское, не только в любви и блеске славы, но также и в страдании, в нужде, в одиночестве, – вот настоящее искусство. Ее одежда, ее жесты, ее королевская холодность, ее манера держать голову описаны в различных воспоминаниях сотни раз, а также запечатлены на портретах и в стихах.

В «Воспоминаниях о Мандельштаме» Ахматова рассказывает о вечере в «Бродячей собаке», когда она стояла на эстраде и с кем – то разговаривала. Несколько человек в зале попросили ее почитать стихи. И Ахматова начала чтение. Восхищенный Мандельштам произнес: «Как Вы стояли. Как Вы декламировали!».

В Царском Селе ее окружение: друзья, семья, магия места, где она воспитывалась, его благородство, традиции – не только литературные – непреходящая красота повторяющихся времен года и классическая красота царскосельских статуй укрепили в ней убеждение в том, что подлинная, внутренняя красота человека может приобрести свою внешнюю форму именно в превращении повседневности в театр. Для этого не нужны материальные богатства, требуется лишь самоощущение, умение чувствовать и различать красоту во всех ее проявлениях. И большая сила характера. В конце жизни ее даже обвиняли в том, что она излишне привязана к своему внешнему образу великой русской поэтессы, чересчур заботится о своей посмертной славе. Наверняка ей случалось бывать также эгоцентричной и капризной. Разрыв в Ташкенте дружбы с преданной ей Лидией Чуковской, или вернее, десятилетний перерыв в этой дружбе, оставил след в их взаимных отношениях до конца жизни. Что ни говори, она была черным лебедем. Однако если оставаться при метафоре театра, то ее художественная родословная, выводящаяся из авангардного театра Мейерхольда, – это тоже иронический жест, дистанция, саркастическое остроумие. Ахматова славилась огромным чувством юмора и способностью к быстрому остроумному ответу. Она не придиралась к мелочам, не проливала слез по поводу жизненного вздора. Однако «Поэма без героя», пьеса «Энума элиш» и даже ее ранние любовные стихи полны иронии и театральной позы – это маленькие сценические мистерии. Например, такой фрагмент из томика «Четки» («Вечером»):

Он мне сказал: «Я верный друг!»

И моего коснулся платья.

Так не похожи на объятья

Прикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц,

Так на наездниц смотрят стройных…

Лишь смех в глазах его спокойных

Под легким золотом ресниц.

В этом смысле собственные стихи очень ее напоминали – сплетение красоты и трагедии с сарказмом и иронией. Мифологизированная действительность и другая действительность, видимая со стороны, сотворили из ее жизни и стихов античную драму, смешанную с гротескным театром поэзии.

Под конец жизни у Ахматовой, собственно, не было дома. Комнатка на улице Красной конницы, «будка» в Комарове либо случайные комнаты у друзей – это были ее владения. Но всегда, когда она появлялась в дверях, прямая, высокая, в своей знаменитой шали, наброшенной на плечи, она выглядела как королева. Она охотно позволяла называть себя Королевой – бродягой.

Царскосельское детство

Н. Г.

В ремешках пенал и книги были,

Возвращалась я домой из школы.

Эти липы, верно, не забыли

Нашу встречу, мальчик мой веселый.

Анна Ахматова (1912)

Уже с раннего детства так же последовательно, как и свою личность, Ахматова создавала свою поэтическую биографию. А ее настоящую, сухую биографию можно ограничить до нескольких сообщений. Родилась она 11(23) июня 1889 года в дачном домике под Одессой, на 11 – й станции пригородной железной дороги с паровичком, в местности, называемой Большой Фонтан. Ее отец, Андрей Антонович Горенко, был тогда морским инженером на пенсии. Мать, Инна Эразмовна, была умной, деликатной женщиной, в молодости членом партии «Народная воля». У Анны, третьего ребенка в семье, было два брата и две сестры: старший брат Андрей и старшая сестра, унаследовавшая от матери странное имя Инна, а также младшая сестра и брат Виктор. Когда Анне Горенко исполнился год, семья переехала на север, в Царское Село. Андрей Антонович Горенко нашел там работу, и благодаря этому вся семья поселилась в Царском Селе, летней резиденции царской семьи. Дети Горенко начали посещать гимназии, мужскую и женскую. Анна ходила в Мариинскую Царскосельскую гимназию на улице Леонтьевской.

Однако начало биографии, сочиненное самой Ахматовой, впрочем, в соответствии с подлинными фактами, звучит уже гораздо более поэтично: «Я появилась на свет в том же году, что и Чарли Чаплин, "Крейцерова соната" Толстого, Эйфелева башня и, кажется, – Элиот. Летом того года Париж праздновал столетие взятия Бастилии – 1889. В ту ночь, что я родилась, у нас столетиями отмечалась ночь на Ивана Купалу – 23 июня.

Меня назвали Анной в честь бабушки Анны Мотовиловой, ее мать была чингизидкой, происходила из рода татарской княгини Ахматовой, фамилию которой, – еще не зная, что собираюсь стать русской поэтессой, – я выбрала в качестве литературного псевдонима. Одна из княгинь Ахматовых – Прасковья в XVIII веке вышла замуж за богатого и родовитого помещика Мотовилова. Егор Мотовилов был моим прадедушкой. Его дочь Анна – моя бабушка. Она умерла, когда моей маме было девять лет. Из узорной металлической полоски, которую она носила на лбу, выковали несколько перстней с бриллиантами и один – с изумрудом. Ее наперстка я не могла надеть, хотя у меня тоже были тонкие пальцы».

Уж не семейный ли снобизм – сконструированное подобным образом начало биографии? Все же отец Ахматовой не без оснований считал себя русским аристократом. Или это – проявление поэтического образа мышления, которое умеет так осветить факты, чтобы они казались необычайными и таинственными?

Свое детство Ахматова называет великолепным, неповторимым, языческим. Осень, зиму и весну проводили в Царском Селе, а летом семья выезжала в Крым, где недалеко от Севастополя, на берегу Стрелецкой бухты, неподалеку от древнего Херсонеса, у ее родителей был летний дом. Там она полюбила море и снискала себе прозвище «дикой девочки».

Ходила босиком и без головного убора, прыгала из лодки в воду в открытом море, купалась во время шторма и загорала так сильно, что облезала кожа. Ей нравилось шокировать всем этим воспитанных севастопольских барышень. Море осталось в ней навсегда и вошло в ее стихи как постоянный мотив и точка отсчета. Даже внешне Аня немного напоминала русалку, морскую царевну. Валерия Срезневская, ее подруга с малых лет, вспоминает, что десятилетняя Аня внешне выглядела, как водная наяда. Щуплая, тоненькая, гибкая, высокая, со стройными ногами и красивыми руками, она глядела на мир с неразгаданной усмешкой и хмурым выражением светлых, серо – зеленых глаз. У нее были прямые, длинные, черные волосы и горбинка на носу, ставшая характерной чертой ахматовского профиля, который позднее был увековечен художниками и скульпторами. Валя Тюльпанова, будущая Срезневская, была одной из трех подруг, которых Ахматова до конца жизни звала по имени. Детские дружбы ведь самые прочные. В жизни человека нет более важного момента, чем совместное подрастание, взаимное формирование. Общие воспоминания – самые прочные. Вместе подрастать – это как будто вместе родиться для будущей взрослой жизни.

В Царском Селе их было несколько: Аня Горенко, ее старшая сестра Инна, брат Андрей, ближайшая подруга Валя и два ученика старших классов гимназии, Митя и Коля Гумилевы, сыновья богатого землевладельца в Бежецком уезде Тверской губернии.

Пятнадцатилетняя Аня Горенко познакомилась со старшим коллегой, Колей Гумилевым, в канун Рождества Христова 1904 года. Царское Село засыпало снегом, был прекрасный солнечный день. Молодежь отправилась вместе покупать елочные игрушки. Николай родился 3 апреля 1886 года в Кронштадте, военно – морской базе, защищающей подступы к Санкт – Петербургу. Его отец работал там корабельным врачом. Николай, так же как и Анна, проводил детство в Царском Селе. Из – за слабого здоровья он до десяти лет учился дома и подобно ей много читал. К тринадцати годам он знал уже русских классиков, Мильтона, Кольриджа, Ариосто, а его страстью сделалась астрономия. Он открыл для себя Ницше и решил посвятить свою жизнь поэзии. Высокий, немного неловкий блондин, зачитывавшийся поэзией французских символистов, хотя знал французский язык не лучшим образом, влюбился в необыкновенную интеллигентную девочку, которая не слишком им интересовалась, но была товарищем по поэзии. Так оно и осталось. Весь следующий год он ждал ее после уроков, провожал домой, спорил с ней об искусстве. Они бродили по аллеям царскосельского парка, по которым теперь хожу теперь и я, сто лет спустя. Прошел целый век…

«Уже кленовые листы на пруд спадают лебединый…» – написала Ахматова в одном из стихотворений, и я действительно вижу, как красный лист опускается на спокойную поверхность царскосельского пруда. Конец лета. Это та пора, когда что – то еще продолжается, но уже известно, что неотвратимо должно закончиться. Это неуловимый запах исчезновения, который носится в воздухе, когда приходит конец жизни, эпохи, любви, времени года. Прохожу мимо сапфирового Екатерининского дворца с желтыми, неровно покрашенными колоннами. Кое – где отваливается штукатурка. Византийская пышность, советская безалаберность и классическая торжественность огромного парка. Озеро, павильоны, аллеи, мостики, скульптуры в романтических позах. Далее, уже за парком, сапфировая церковь и арка, соединяющая ее со зданием, которое предназначалось для царских детей, однако уже в начале XIX было перестроено и превращено в Лицей, в классах и коридорах которого ходил юный Пушкин. В такой обстановке Анна начала создавать собственную мифологию.

Она чувствовала себя младшим товарищем Пушкина по перу. Первые, еще школьные стихи будущей Ахматовой, к сожалению (а может быть, и к счастью), не сохранились. Несколько более поздние, впервые напечатанные в петербургских литературных журналах, она прятала под подушки на диване, «чтобы не расстраиваться». Но одно пророческое стихотворение сохранилось. О черном перстне, полученном ею в дар от месяца. Перстень – как бы метафора таинственного дара поэзии, полученного от судьбы. Стих заканчивается уверением: «Я кольца не отдам никому, никогда» («На руке его много блестящих колец…» 1907). Вот тут Ахматова проявила последовательность. Никогда, ни при каких обстоятельствах она не прекратит писания стихов.

Когда в семнадцать лет в одном из петербургских журналов была опубликована подборка ее стихов, отец позвал ее к себе и потребовал, чтобы она публиковала свои стихи под псевдонимом. И так возникли эти, по словам Бродского, «пять открытых «А» (Анна Ахматова). Они завораживали, и она прочно утвердилась в начале русского поэтического алфавита. Пожалуй, это была ее первая удачная строка, отлитая акустически безупречно». С той поры Анна Горенко стала поэтессой Анной Ахматовой.

Сегодня восстановленный дворец и отреставрированный парк в Царском Селе не очень отличаются от тех, которые помнила Ахматова. Дворец, возведенный в начале XVIII века, представляет удивительное зрелище. К первоначальному строению очередные властители добавляли свои дополнения, чтобы дворец выглядел солидней, и сегодняшняя его длина превышает 350 метров. А началось с того, что в 1710 году царь Петр Великий подарил своей второй жене Екатерине I небольшое имение, лежащее в 24 км к югу от Петербурга. Когда дочь Екатерины Елизавета взошла в 1741 году на трон, величина дома «о шестнадцати покоях» ее вовсе не устроила. В связи с этим первоначальное строение было расширено, к нему добавились боковые крылья и галереи. Возникло странное неоднородное архитектурное сооружение. На помощь был призван итальянец Франческо Бартоломео Растрелли, который подверг здание полной реконструкции, придав ему современный вид. В Царском Селе сейчас стоит памятник зодчему Растрелли, который сберег красоту царской загородной резиденции. Ниже восточного фасада Дворца простирается Старый парк. Идя по нему, можно дойти до Большого пруда с павильоном «Грот», позднее переименованным в «Утреннюю залу», к Агатовому павильону, Галерее Камерона, а с берега увидеть стоящую посреди пруда Чесменскую колонну, сооруженную в память о победоносном сражении российского флота с турецкой эскадрой.

Нет только черных австралийских лебедей, упоминаемых Ахматовой.

Однако, прослеживая царскосельские мотивы в творчестве Ахматовой, можно догадаться, что важнейшими для нее оказались две статуи, по сей день стоящие в парке. Первая из них – это памятник Пушкину,отлитый по модели Ричарда Баха в 1900 году. На бронзовой скамейке сидит юноша, вслушивающийся в шум деревьев, а, возможно, в звуки своих стихов, как и сидел много лет назад. На нем расстегнутый лицейский мундир. Рядом на скамейке – лицейский головной убор. Когда в 1941 году немцы подошли к Ленинграду и заняли Царское Село, жители поспешно сняли памятник с пьедестала и закопали где –то в парке. Многие знали, где он был закопан, но немцы ничего не смогли узнать. Когда закончилась война, статую немедленно откопали. На пьедестале вновь установлена скамейка, на ней сидит бронзовый юноша, рядом с ним лежит бронзовая треуголка. Памятник по сей день стоит в парке рядом со зданием Лицея.

Поэт в своем зрелом творчестве не раз возвращался к пейзажам и настроениям Царского Села. В 1831 году он проводил здесь с женой свое первое счастливое лето после женитьбы. Ахматова занималась жизнью и творчеством Пушкина много лет, посвятив ему ряд эссе, историко –литературных работ. Она посвятила ему много стихов, но самым волнующим, пожалуй, является то, где она описывает поэта, будто бы минуту назад вставшего со своей «памятной» скамейки:

Смуглый отрок бродил по аллеям,

У озерных грустил берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

Иглы сосен густо и колко

Устилают низкие пни…

Здесь лежала его треуголка

И растрепанный том Парни.

Следующий царскосельский памятник, неоднократно воспетый в поэзии, это бронзовая скульптура девушки с разбитым кувшином. Она была создана скульптором Павлом Соколовым в 1816 году в литейной мастерской Императорской Академии художеств в Санкт – Петербурге..

Александр Пушкин посвятил этому памятнику следующую строфу:

Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила.

Дева печально сидит, праздный держа черепок.

Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;

Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит.

Почти сто лет спустя Ахматова ответила Пушкину стихотворением «Царскосельская статуя»:

Я чувствовала смутный страх

Пред этой девушкой воспетой.

Играли на ее плечах

Лучи скудеющего света.

И как могла я ей простить

Восторг твоей хвалы влюбленной…

Смотри, ей весело грустить,

Такой нарядно обнаженной.

Именно по поводу этого стихотворения Ярослав Ивашкевич высказал предположение, что Ахматова «в бронзовой девушке увидела соперницу, женщину, которую обессмертил Пушкин». Однако девушка с разбитым кувшином была для Ахматовой скорее сестрой по несчастью, нежели соперницей. В момент создания стихотворения Ахматова тоже уже «воспевалась в песнях» самых выдающихся поэтов своей эпохи: Мандельштама, Блока, Пастернака и Цветаевой. А статуя должна была вскоре стать метафорой ее судьбы. В течение многих последующих лет ей тоже придется держать в руках разбитый кувшин: ушедшую любовь, тоску по расстрелянному мужу, страх о судьбе арестованного и пребывающего в советских лагерях сына, и в конце – печаль по друзьям: убитым, умершим, сосланным или изгнанным.

Ожерелья должны быть дикарскими

Ожерелья должны быть дикарскими.

Амадео Модильяни

Когда родители Анны Горенко развелись, мать вместе с детьми уехала на юг, в Евпаторию. Будущая поэтесса проходила дома программу предпоследнего класса гимназии, писала множество стихов и тосковала по Царскому Селу. В отрезанную от мира Евпаторию доходили лишь отзвуки революции 1905 года, однако Ахматова в будущем всегда будет называть этот год переломным, годом своего пробуждения. В ее стихах часто появляется Цусима, где потерпел катастрофу российский флот, уничтоженный японцами, а также эхо событий девятого января 1905 года. В этот день, названный позднее «кровавым воскресеньем», 150 тысяч невооруженных рабочих под предводительством попа Гапона шли маршем к Зимнему дворцу, неся кресты, иконы и распевая гимны, чтобы передать царю петицию о необходимости улучшения положения рабочих. По мирной демонстрации был открыт ружейный огонь, было множество раненых и до тысячи убитых. При известии о побоище начались бунты по всей стране, которые жестоко подавлялись. Революция 1905 года была началом кризиса, распространившегося от Урала до Черного моря. В семье Горенко тоже произошел кризис, но только частный. Вследствие конфликта со своим работодателем Великим князем Александром Михайловичем отец Анны лишился места. Одновременно он расстался с женой и сошелся с другой женщиной. 15 июля умерла сестра будущей поэтессы Инна, страдавшая от туберкулеза. Весной 1905 года шестнадцатилетняя Аня Горенко влюбилась в старшего на десять лет Владимира Голенищева – Кутузова, студента Петербургского университета, происходящего из семьи победителя Наполеона. В письмах Анны к мужу своей сестры Инны, с которым она дружила, содержится множество признаний, касающихся этой любви, а также печали и даже депрессии, возникшей из – за разрыва с оставившим ее Голенищевым.

Во время всех этих переживаний к ней регулярно приходили письма от Коли Гумилева, а после окончания Фундуклеевской гимназии в Киеве в 1907 году и ее поступления на юридический факультет Высших женских курсов Коля сделался частым гостем в ее семье. Молодой поэт издавал в Париже литературно – художественный журнал «Сириус». Этот журнал оказался эфемерным и после издания трех первых номеров перестал выходить. Тем не менее, Николай Гумилев успел поместить во втором номере стихотворение, написанное восемнадцатилетней поэтессой Анной Ахматовой:

На руке его много блестящих колец —

Покоренных им девичьих нежных сердец.

Этот номер журнала «Сириус» наверняка разделил судьбу других журналов с ее стихами, которые молодая поэтесса прятала под подушки дивана, «чтобы не расстраиваться». Однако, как содержание этого стихотворения, так и появляющиеся в нем мотивы месяца и таинственного кольца являются уже выражением ее поэтического кредо.

В 1907 году Анна Горенко окончила киевскую гимназию. Лето она провела с матерью в Киеве. Николай Гумилев продолжал объясняться в любви, а Анна ему отказывала. В августе того же года Гумилев начал учебу на юридическом факультете Петербургского университета. Когда через несколько месяцев Анна его сноваотвергла, он поехал в Париж, где вполне серьезно пытался покончить с собой. Он был впечатлительным, неуверенным в себе, склонным к крайностям, но отважным, и даже был награжден двумя Георгиевскими крестами за мужество во время Первой мировой войны. После очередной попытки самоубийства он был найден без сознания в Булонском лесу. Четыре месяца спустя он вернулся в Севастополь и снова объяснился с Анной, чтобы еще раз получить отказ. В сентябре и октябре 1908 года Гумилев путешествовал по Абиссинии. Из своих путешествий он привозил Анне африканские ожерелья и стихи. В это время он уже был автором двух томиков стихов: «Путь конквистадоров» и «Романтические цветы». Последний томик, опубликованный в начале 1908 года, был посвящен Анне Андреевне Горенко. Среди прочих там было красивое и грустное стихотворение «Жираф».

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф. (…)

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что – нибудь, кроме дождя.

На Пасху 1905 года он попросил руки Анны, а когда та опять ему отказала, впал в глубокую депрессию. Тем временем в письмах к мужу своей сестры Анна признавалась, что по – прежнему любит Голенищева. Попросила раздобыть для себя его фотографию. Наверняка он выполнил ее просьбу, потому что в очередном письме Анна пишет: «на снимке он точно такой, каким я его знала, полюбила и потому страшно боялась. Такой элегантный, безразличный и холодный». Наконец, после долгого периода ухаживания Николай Гумилев неожиданно получает ее согласие. Быть может, со стороны Анны это была попытка порвать с прежней жизнью. Ее тяготила финансовая зависимость от деспотичного дяди и нелегкая жизнь в Киеве. Супружество с Гумилевым обещало желанную перемену, сулило совершенно иную жизнь: яркую, артистическую и, прежде всего, – новую.

Они обвенчались 25 апреля 1910 года в сельской церкви в Черниговской губернии. В свадебное путешествие отправились на месяц в Париж. В Париже прокладывались новые бульвары, женщины носили брюки попеременно с элегантными платьями, а книги стихов покупались парижанами, прежде всего, ради интересной виньетки и художественного оформления, как написала в очерке «Коротко о себе» Ахматова. Она писала также, что французская живопись поглотила французскую поэзию. Весну 1911 гола Ахматова тоже провела в Париже, на этот раз самостоятельно. Она жила на третьем этаже здания XVIII – го века на улице Бонапарте. В это время она ближе познакомилась с Амадео Модильяни, никому не известным художником. Это был полный очарования молодой человек 21 года от роду. Взаимное восхищение Ахматовой и Модильяни принесло в ту весну много набросков и рисунков. Ахматова вспоминает: «Его не интересовало портретное сходство. Интересовала поза. Он рисовал меня раз двадцать. Он был итальянским евреем, низким, с золотыми глазами, очень бедным. Я сразу поняла, что у него большое будущее. Почти все рисунки пропали в первые годы революции в нашем доме в Царском Селе. В доме квартировали красноармейцы, которые сожгли рисунки Модильяни. Попросту пустили их на самокрутки».

На вопрос, было ли знакомство с Модильяни для нее важным, Ахматова ответила: «Как счастливое воспоминание, наверняка». Всего несколькими штрихами Модильяни умел передать все то, из чего складывалось несколько декадентское, неповторимое очарование Ахматовой. Высокая, гибкая, податливая, она как бы состояла из одних только перегибов, худых рук, длинной шеи, характерного наклона головы и маленькой горбинки на носу. Идеальная модель, со строением тела настолько прорисованным, что оно могло бы почти полностью лишить собственной воли воображение художника.

Амадео Модильяни учился у итальянского импрессиониста Джованни Фаттори. После окончания учебы перебрался в Венецию, где познакомился с футуристической живописью, а затем в 1906 году поселился в Париже. Жил на небольшие деньги, присылаемые ему матерью. В своих «Воспоминаниях» о нем, которые Ахматова намеревалась включить в свою автобиографию и наброском которой были «Страницы из дневника», поэтесса пишет, что во времена их знакомства он был совсем убогим, и трудно было понять, за счет чего он живет, а как художник он в те времена не имел еще и тени признания. Но он никогда не жаловался. В Люксембургском саду они всегда сидели на скамейке, а не в платных креслах, иногда, в дождливые дни – под большим черным зонтом.

Ахматова со свойственной ей проницательностью заметила: «Вероятно, мы оба еще не понимали одной существенной вещи: все, что с нами происходит – это лишь предыстория наших жизней: его – очень короткой, а моей – очень долгой. Дыхание искусства еще не испепелило, не исказило этих двух существований, для нас это должен был быть светлый, легкий час перед рассветом. Однако будущее, которое, как известно, бросает тень задолго до своего появления, стучалось в окно, скрывалось за фонарями, пробегало в снах и поражало страшным бодлеровским Парижем, притаившимся где – то рядом. Потому все, что было в Амадео божественного, лишь искрилось во мраке».

Модильяни в те времена был очарован Египтом. Он брал с собой двадцатидвухлетнюю поэтессу в Лувр для посещения исключительно египетского отдела, как если бы все остальные сокровища, собранные там, не имели значения. Несколько раз он рисовал голову Ахматовой в украшениях египетских королев и танцовщиц, а также рисовал ее обнаженной в подаренном ей Гумилевым африканском ожерелье. Он говорил: «ожерелья должны быть дикарскими», что поэтесса запомнила и записала. Еще одно воспоминание Ахматовой того периода связывается с розами. Однажды она неожиданно зашла к Модильяни, но не застала его дома. Принесла с собой букет красивых алых роз. Устав его ждать, стала забавляться бросанием роз в комнату художника через открытое окно. Придя домой, тот с изумлением увидел устланную розами комнату и не мог понять, как Ахматова попала внутрь. Он сказал, что розы были уложены слишком красиво, чтобы поверить в случайность случившегося.

Хотя Ахматова считала, что ее акты, выполненные Модильяни, пропали, сегодня уже известно, что наверняка сохранились 23 рисунка из коллекции врача Поля Александра, который, восхищенный творчеством Модильяни, скупал его картины, начиная с 1907 года. И еще из записок Ахматовой: «Надвигался кубизм. Первые самолеты неуверенно кружились возле Эйфелевой башни. Где – то вдали притворялось зарей зарево так называемой Первой мировой войны. <…> На высоких беззвучных лапах разведчика, пряча за спину еще не изобретенную смертоносную ракету, к миру подкрадывался XX век».

Вернувшись в Россию, Ахматова решила, что уже никогда не услышит о Модильяни, хотя всегда допытывалась о нем у приезжавших из – за границы. Никто не слышал такого имени. Однако много лет спустя, в начале эпохи НЭПа, когда ненадолго возобновились связи с заграницей, Ахматовой попался в руки французский журнал, посвященный искусству. «Я открыла – фотография Модильяни… Крестик… Большая статья типа некролога; из нее я узнала, что он – великий художник XX века».

В 1912 году Ахматова путешествовала с Гумилевым по северной Италии, была в Генуе, Флоренции, Болонье, Падуе и Венеции, где пришла в восторг от итальянской живописи и архитектуры. Скажет: «было как сон, который помнишь всю жизнь».

Между заграничными поездками осуществилось первое возвращение Ахматовой в Царское Село, поскольку ее приезд туда в юном возрасте трудно назвать возвращением, разве что в метафизическом смысле, а нынешнее возвращение было уже вполне сознательным и к тому же описано стихами. Она сознавала, кем она возвращается, и в какой город. Писала: «На север я вернулась в июне 1910 года. Но куда за пять лет провалилась моя царскосельская жизнь? Не застала там я ни одной моей соученицы по гимназии и не переступила порог ни одного царскосельского дома. Началась новая петербургская жизнь. В сентябре Н. С. Гумилев уехал в Африку. В зиму 1910/1911 годов я написала стихи, которые составили книгу "Вечер"».

В Царском Селе у Анны и Николая Гумилевых был дом. Этот дом Ахматова любила, и воспоминание о нем часто возвращалось в ее стихи. Дом находился на улице Малой, 63. Снаружи он выглядел так, как большинство домов в Царском Селе: двухэтажный, местами с отваливающейся штукатуркой, оплетенный хмелем. Однако внутри – просторный, светлый, теплый. Старый паркет немного скрипел, а из широких окон столовой были видны розовые кусты азалии. В нем имелась библиотека с остекленными шкафами, множество книг, уютные комнаты с мягкими кушетками и подушками, лампы, безделушки. Это было первое и единственное жилище Ахматовой, где внутреннее убранство не носило характерных для нее черт аскетизма. Она ведь была молодой женой относительно богатого человека в предреволюционные годы. Как вспоминал бывавший у Гумилевых в Царском Селе поэт Георгий Иванов, в этом доме пахло книгами, старыми стенами и духами. В клетке покрикивал розовый попугай. Это был период буйного развития общественной и литературной жизни, новых друзей и новых восторгов. Время делилось между Царским Селом и предреволюционным Петербургом.

Кипарисовая шкатулка

Что почести, что юность, что свобода

Пред милой гостьей с дудочкой в руке?

Анна Ахматова «МУЗА»

Когда зимой 1913 года поэты Николай Гумилев и Сергей Городецкий выступили в первом номере журнала «Аполлон» с новой поэтической программой, названной ими акмеизмом, зафиксировав, таким образом, распад русского символизма, Анна Ахматова уже издала свой дебютный томик «Вечер» (он вышел весной 1912 года). Стихи, собранные в этом томике, были написаны раньше, на переломе 1910 – 1911 годов. Николай Гумилев знал их еще в рукописи, то есть за добрые пару лет до того, как выступил с теоретической программой акмеизма на страницах «Аполлона». Ему были известны также читавшиеся на поэтических вечерах или просто в кругу близких друзей стихи Мандельштама и Пастернака. Он был прекрасным теоретиком поэзии: интеллигентным, наблюдательным, критичным и одаренным большой интуицией. Так что, пожалуй, есть немало правды в спонтанном восклицании Ахматовой: «весь акмеизм роc от его наблюдений над моими стихами тех лет, так же как над стихами Мандельштама». В этом есть доля истины. Сначала имеешь дело с произведением, и только потом оно обрастает теоретическими программами. Конечно, можно посмотреть на это и по –другому, поскольку кристаллизованная и обнародованная теория искусства может немедленно найти своих сторонников и последователей. Все смешивается, и уже невозможно понять, что было вначале, а что потом. Но в данном случае мы знаем наверняка, как обстояло дело: «Вначале Николай Степанович не переносил моих стихов. Он выслушивал их внимательно, поскольку они были мои, но очень критиковал, советуя, чтобы я занялась чем – нибудь другим. И он был прав – я писала тогда действительно ужасные стихи. Вроде тех, которые печатались в маленьких журнальчиках, заполняя пустые места… А потом случилось так, что в апреле мы поженились (до этого мы с ним долго были обрученными). В сентябре он уехал в Африку и пробыл там пару месяцев. А я в это время много писала и переживала свою первую поэтическую славу, все вокруг хвалили меня – Кузмин, Сологуб, хвалили также у Вячеслава (Иванова – прим. авт.). У Вячеслава не любили Колю и говорили, к примеру, так: «Ну, конечно, он не понимает Ваших стихов». Когда Коля вернулся, я ничего ему не сказала. Потом он спросил: «Писала стихи?» «Писала». И прочитала ему. Это были стихи из позднейшего «Вечера». Он даже вскрикнул. С той поры всегда очень любил мои стихи».

Но еще раньше, в майском номере «Аполлона» за 1909 год, Николай Гумилев опубликовал рецензию на книгу Иннокентия Анненского «Кипарисовая шкатулка», изданную сразу же после смерти поэта. «"Кипарисовая шкатулка", – писал Гумилев, – это катехизис современного чувствования».

Иннокентий Анненский, считавшийся предтечей акмеизма, издал при жизни только один свой томик стихов, «Тихие песни», в 1904 году. Даже не подписал его своим именем, а издал под псевдонимом «Ник – то». Впрочем, поэтической деятельности он придавал гораздо меньшее значение. чем иным своим занятиям. Он был прекрасным переводчиком французских символистов и модернистов: Бодлера, Верлена, Рембо, Малларме. А также – Горация. В 1896 году Анненский стал директором мужской гимназии в Царском Селе и оставался им с небольшим перерывом до самой смерти. На последнем году жизни он, помимо гимназии, преподавал литературу на Высших женских курсах Раева, где училась также и Ахматова.

«Кипарисовая шкатулка» была опубликована сыном Анненского сразу после неожиданной смерти отца. Гумилев знал Анненского, ценил его и дружил с ним. Еще перед выходом книги он показал ее корректуру Ахматовой. «Когда мне показали корректуру "Кипарисового ларца" Иннокентия Анненского, я была поражена и читала ее, забыв все на свете. Вот сейчас Вы увидите, какой это поэт… Какой огромный. Удивительно, ведь все поэты из него вышли: и Осип, и Пастернак, и я, и даже Маяковский», – скажет она в 1940 году, то есть уже уже спустя много времени. Но уже во время чтения корректуры «Кипарисовой шкатулки», еще до написания стихов, которые вошли позднее в сборник «Вечер» и принесли ей первую славу, это чтение было для нее чем –то вроде поэтического миропомазания. Не Пушкин, не Некрасов, не Баратынский и не Тютчев, а именно Анненский задал тот тон, из которого позднее возникли все ее стихи. Наверное, у каждого поэта бывает в жизни момент такого озарения.

Когда я читаю стихи Анненского, мне кажется, что они могли бы быть неизвестными произведениями Ахматовой. Именно Анненский произвел на нее наиболее сильное впечатление и оставил в ней наиболее глубокий след. Действительно, по стихам Анненского можно было бы изучать акмеизм. хотя о его будущем существовании сам автор не имел понятия. В его стихах есть все черты акмеизма: и резкий переход от символов к конкретным значениям, и некогда запрещенные в высокой поэзии варваризмы, есть и свеча, и электрическая лампочка, и железная дорога. «Свеча», традиционно поэтическое слово, легко обрастающее символическими значениями, звучит как – то совершенно по – новому, когда рядом горит лампа, а какой –то дорогой человек уезжает, как же современно, на поезде. Потому что для людей на грани XIX и XX веков электричество и железная дорога были чудесными завоеваниями технического гения человека.

Для нас все эти лампы с зелеными абажурами и рассеянным светом в стихах акмеистов, и их поезда, уезжающие в неизвестность, – это уже эстетика, не имеющая ничего общего с прозой жизни, опознавательный знак тогдашней поэтики. Для детей виртуальной действительности, живущих в мире Интернета, и лампа, и поезд содержат прекрасное, грустное очарование прошлого. И если мы помещаем в стихах эти реквизиты, то не для того, чтобы раздражать читателя прозаизмами, а для того, чтобы заглянуть в прошлое, возможно, вплоть до мира Анны Карениной.

31 мая 1909 года Иннокентий Анненский опубликовал стихотворение, названное им «Баллада», и посвятил его Гумилеву. Оно звучит совершенно так же, как стихи поздней Ахматовой:

День был ранний и молочно парный,

Скоро в путь, поклажу прикрутили…

На шоссе перед запряжкой парной

Фонари, мигая, закоптили…

И еще строфа из стихотворения Анненского «Свечку внесли»:

Не мерещится ль вам иногда,

Когда сумерки ходят по дому,

Тут же возле – иная среда,

Где живем мы совсем по – другому?

И для сравнения фрагмент стихотворения Ахматовой «Песня последней встречи», который даже для неопытного уха прозвучит подобно эху:

…Это песня последней встречи.

Я взглянула на темный дом.

Только в спальне горели свечи

Равнодушно – желтым огнем.

Как обычно бывает, ученица пошла дальше, ее поэзия обросла лишь ей известными мотивами, стала единственной и особенной. Однако нельзя не признать, что Ахматова была одной из создательниц акмеизма, и эту акмеистическую нотку почерпнула из стихов Анненского. Пастернак написал стихотворение, посвященное Ахматовой, в котором прозвучали важные слова о ее поэзии: «(…) Но, исходив от ваших первых книг, / Где крепли прозы пристальной крупицы (…)». Такова первая различимая черта поэзии Ахматовой: лирическая эмоция соединена у нее с холодным повествованием, стих написан так, словно это обычная история, которая как раз сейчас происходит. И еще один характерный для Ахматовой прием, позаимствованный у Анненского: первая часть строфы содержит отдельное утверждение, сентенцию или афоризм, а вторая добавляет конкретную прозаическую подробность.

Когда читаешь стихи Ахматовой, то создается впечатление, будто перед тобой развертывается некий фабульный отрывок, и едва ли можно будет избавиться от искушения попытаться восстановить по стихам биографию автора, хотя бы только эмоциональную. Вся ее поэзия содержит в себе динамику лирического повествования. По ней мы можем воссоздать внешний вид героини, ее одежду, жесты, походку, догадаться о ее прошлом, о ее домах, комнатах, любимых местах: Царское Село, Петербург, юг России…

Ахматова не говорит непосредственно об эмоциях, а передает их нам, как это делается в прозе, через конкретное описание жеста либо движения. То, что у Анненского только обозначено, у Ахматовой становится постоянным. Отсутствие связи между различными состояниями души у нее становится иногда попросту мучительным – но одновременно и волнующим. Доброта рядом с гневом, смирение рядом со страстью, нежность, внезапно превращающаяся в неудержимую ревность.

Говорят, что последователей Ахматовой можно различить не по словам, а по особенностям стихосложения. Это правда, но правда, также извлеченная из магической Кипарисовой шкатулки. Строфа из четырех строк, быстрая смена фраз, так называемое короткое дыхание стиха; точки, разбивающие строку, которые нарушают ее ритмический и интонационный характер; внезапные скачки; союз «a» в начале первой или предпоследней строки, где обычно концентрируется содержание произведения – все это приводит к тому, что язык Ахматовой просто содрогается от напряжения.

Что же еще достала Ахматова из «Кипарисовой шкатулки?» Как раз ту особенность стихосложения, которая характерна также и для современной поэзии: ослабление роли глаголов в пользу действительного причастия, или, как в некоторых ее стихотворениях, их полное отсутствие, мотивируемое сжатостью высказывания или специфической интонацией. Все акмеисты писали примерно так: «В небе осень треугольником; Вечерние часы над столом, безнадежно белая страница». Не какое – нибудь: «В небе осень треугольником (повисла)» или же «(проходят) вечерние часы над столом». Говорится быстро и простыми назывными предложениями, не переводя дыхания.

Из «Кипарисовой шкатулки» был извлечен еще один прием, известный сегодня всем поэтам мира: обычные слова благодаря артикуляции и сопоставлению с другими словами приобретают вес, не связанный с их основным значением. Становятся словами магическими. Из всего этого возник акмеизм. Когда Мандельштама после лекции, прочитанной в Воронеже, спросили, что же такое, собственно, акмеизм, тот ответил, что это тоска по мировой культуре. Можно и так сказать, если принять во внимание, что Гумилев взял название для нового поэтического направления из греческого языка: слово «акме» означает «вершина».

Можно также для порядка напомнить, что акмеисты, вышедшие из основанного в 1912 году Николаем Гумилевым и Сергеем Городецким «Цеха поэтов», восстановили независимость поэтического языка, отбросив в нем мистические наслоения, вернули слову чистоту и ясность, символ заменили конкретным значением, уместили в поэзии все, из чего складывается не только sacrum, но и profanum мира, показали его изнутри, сохраняя при этом его непроницаемую тайну. Ходасевич, Кузмин, Городецкий, Гумилев, Мандельштам… Однако вначале было восхищение Ахматовой, склонившейся над «Кипарисовой шкатулкой», и памятная фраза Гумилева, который спустя полгода после смерти Анненского написал: «И теперь уже пришло время сказать, что не только Россия, но и вся Европа потеряла одного из самых замечательных поэтов».

Ритмы и звуки

Но не пытайся для себя хранить

Тебе дарованное небесами:

Осуждены – и это знаем сами —

Мы расточать, а не копить.

Анна Ахматова

Гумилев ввел свою жену в литературные круги Петербурга 13 июня 1910 года, сразу после возвращения из свадебного путешествия. В жаркое воскресенье состоялся публичный дебют Ахматовой в знаменитом литературном салоне Вячеслава Иванова в его «Башне». Как писал Бердяев, у Иванова – поэта, драматурга, мистика и философа, встречались очень разные люди: профессора и анархисты, православные и атеисты, декаденты и поэты. Секретарша Вячеслава Иванова в частном письме несколько язвительно отметила первый визит Ахматовой: «В воскресенье; вечером был Гумилев с гумильвицей (…), которые на днях вернулись из Парижа. Она пишет стихи под Гумилева, конечно, а старается написать под Кузмина. В общем терпимо – симпатичная, только очень худая и болезненная (…) но недурна собой, высокая брюнетка. Вячеслав сурово выслушал ее стихи, некоторые похвалил, другие обошел молчанием, одно раскритиковал; она очень нервничала». Годы спустя Ахматова представила свою версию: ««А в самом деле было так: Н. С. Гумилев после нашего возвращения из Парижа (летом 1910 года) повез меня к Вяч. Иванову. Он действительно спросил меня, не пишу ли я стихи (мы были в комнате втроем), и я прочла: «И когда друг друга проклинали…» (1909. Киевская тетрадь) и еще что – то (кажется, «Пришли и сказали…»), и Вяч<еслав> очень равнодушно и насмешливо произнес: «Какой густой романтизм!».

Тем не менее, Ахматова примкнула к обществу «Башни», все же это был контакт с петербургской элитой, причем не только литературной. Там ее стихи слушал Александр Блок, там же в марте 1911 года она познакомилась с Осипом Мандельштамом, там нашла друзей и поклонников, и там начала существовать как поэтесса, попросту блистать; проявилась как независимая и вызывающаяи вызывающая восторг женская личность, а не только жена поэта и критика Николая Гумилева. Под конец 1912 года выходит дебютный томик стихов Ахматовой «Вечер», вступление к которому, проницательное и чрезвычайно хвалебное, написал поэт и критик Михаил Кузмин. «Вечер» сделался событием и имел большой успех. За два года до этого, после первого визита Гумилевых, он довольно покровительственно записал себе в дневник: «А она ничего себе. Пойдет, и будет даже мило». Но два дня спустя покровительственный тон сменился на полный энтузиазма. Томик «Вечер» понравился почти всем. Блок в письме к Ахматовой объясняет, почему он не успел еще прочитать присланных ему стихов: «Сегодня утром моя мать взяла книгу и читала не отрываясь: говорит, что не только хорошие стихи, а по – человечески, по – женски – подлинно». Гумилев в рецензии за 1914 год скажет, что Ахматова выступила от имени целого ряда молчавших до этого существ, женщин – влюбленных, загадочных, мечтательных и экзальтированных. Однако со стихами Ахматовой отождествляли себя также и выдающиеся женщины, ставшие героинями времен революции. После опубликования «Четок» и томика «Подорожник» Александра Коллонтай в 1921 году записала: «Каждая строчка у Ахматовой – это целая книга женской души. Каждый ее стих, выпуклый и выразительный, дает больше, чем толстые психологические романы современных авторов». Стоит напомнить, что Александра Коллонтай, коммунистка и революционерка, была первой в мире женщиной, исполнявшей обязанности министра и посла. В 1919 году она создала в России Министерство женщин, занимавшееся, в частности, делами улучшения условий жизни женщин в Советской России, проводило пропагандистскую и просветительскую деятельность в вопросах брака, женского образования и прав работниц. Годы спустя ее назовут «социалистической феминисткой». Иван Бунин в «Окаянных днях» приводит мнение об Александре Коллонтай одного из своих собеседников: «Я очень хорошо ее знаю, когда – то она была прекрасной как ангел. С утра надевала обыкновеннейшее платьице и летела в подвалы, где жили рабочие – "на работу". А вернувшись, принимала ванну, переодевалась в красивую голубую рубашку – и с коробкой конфет устраивалась в постели с подругой, к которой обращалась так: "Иди сюда, моя птичка, поболтаем на сладкое"». Александра Коллонтай, любившая поэзию Ахматовой, говорила также, что для нее заняться сексом так же просто, как выпить стакан воды. Она считала, что поэзия Ахматовой близка ее революционной идеологии освобождения женщины от мещанских моральных ограничений.

Подобным образом и Лариса Рейснер, родившаяся в Люблине дочь известного правоведа, прекрасная, необычайная и отважная женщина, поддержавшая революцию, а во время гражданской войны ставшая комиссаром Красной армии, восхищенная поэтессой, писала в 1922 году: «Она (Ахматова) превратила в предмет искусства все мои противоречия, в течение стольких лет не находившие выхода. Сегодня они стали мрамором, им даровано существование вне меня, их напор и искушение вошли в Пантеон. Как же я ей благодарна».

Лариса Рейснер, пользуясь своими связями, помогала Ахматовой, так поразившей ее воображение, когда та вместе с Владимиром Шилейко голодала в Петрограде в 1920 году. Жизнь Ларисы Рейснер была короткой, интенсивной и фантастической. Революционерка, писательница, жена участника октябрьского переворота Федора Раскольникова, командовавшего флотом на Черном и Каспийском морях во время гражданской войны, a позже советского дипломата, – умерла от тифа в возрасте тридцати лет. Ее роман с Николаем Гумилевым, бывший одним из многих (она была также любовницей Карла Радека) – не помешал ей до конца жизни любить и поддерживать Ахматову. Лариса Рейснер утверждала, что необходимо создать тип женщины русской революции, и в качестве прототипа видела саму себя. По воспоминаниям Надежды Мандельштам, у прекрасной Ларисы, сильной и беспощадной, была только одна слабость – она любила поэзию и верила в ее смысл.

В 1916 году доцент Петербургского университета Виктор Жирмунский первым написал ученый труд об Анне Ахматовой. В начале 20 – х годов литературоведы Виноградов, Эйхенбаум, Аскольдов уже публиковали работы о ее ранних стихотворениях. Вот краткий фрагмент вступления к обширной работе Бориса Эйхенбаума (1922) «Анна Ахматова. Попытка анализа»: «Поэзия символистов принадлежит прошлому. О Бальмонте сегодня невозможно говорить, о Блоке уже трудно. Перед нами с одной стороны Ахматова и Мандельштам, а с другой – футуристы и имажинисты. В борьбе этих двух сторон решаются судьбы поэзии».

И, наконец, наиболее важный для Ахматовой Николай Недоброво, автор одной из самых глубоких статей о ее поэзии: «Стоит принять во внимание, что в продолжение целых веков нашей мужской культуры любовь в поэзии так часто говорила о себе от имени мужчины, и так редко – от имени женщины. Вследствие этого в искусстве в мельчайших подробностях разработана поэтика мужских желаний и женского очарования, в то время как поэтики женских волнений и мужского очарования почти не существует».

Ахматова часто жаловалась на то, что читатель не замечает дат и посвящений, сопровождающих стихи, которые нередко оказываются ключом к ее жизни. Она не написала книг о своей эпохе. Остались лишь записки, фрагменты воспоминаний о тех временах, когда она жила, опубликованные под названием «Страницы из дневника». Ей было вполне достаточно стихов. Они были ее жизнеописанием, воспоминанием, иногда иллюзией и миражом, и часто становились ее собственной мифологией.

Три стихотворения для Николая Недоброво были написаны ею на протяжении трех лет. Первое, «Покорно мне воображенье…» было создано в Слепневе, в имении свекрови Анны Ахматовой, в июле 1913 года. Следующее, «Есть в близости людей заветная черта..» – в Петрограде в мае 1915 года, а третье, воспоминание об осеннем Павловске, – в Царском Селе, тоже в 1915 году. Николай Владимирович Недоброво, о котором она всегда помнила, был в дореволюционном Петербурге яркой личностью, поэтом, теоретиком искусства и драматургом. Он был автором критического разбора ее поэзии, опубликованного в 1915 году в журнале «Русская мысль», статьи, которую Ахматова до конца жизни считала наиболее проницательной. Даже через двадцать один год после его смерти Ахматова назовет эту статью потрясающей и пророческой. «Как же он сумел предвидеть беспощадность и жестокость будущего? Откуда он это знал? Это чудо. Ведь и тогда уже господствовало всеобщее убеждение, что все эти стишки это что – то необязательное – сантименты, слезки, капризы. Паркетное кокетство. (…) Недоброво, однако, увидел мой путь, мое будущее, предвидел и предсказал его, потому что хорошо меня знал».

Что же такого написал Недоброво в своей статье, чего не заметили другие, известные и ценимые критики, имевшие возможность общаться с этой поэзией значительно дольше, чем он, умерший в 1919 году? В своем разборе Недоброво пишет о проблеме, до нынешнего дня волнующей поэтов, пишущих на всех языках мира, а именно о связи между содержанием стихотворения и его формой. Согласно ему, большинство поэтов строит стих, подбирая слова для того, чтобы добиться определенного формального или интонационного эффекта. Но есть особенные поэты, одаренные необычайной поэтической интуицией, у них как раз все наоборот. Так и у Ахматовой: «на внутренний скелет слов опираются ритмы и звуки».

Недоброво не называет Ахматову, подобно иным критикам, поэтессой классической, хотя в ее поэзии последовательно сохраняются строгие стихотворные размеры, почти идеальные рифмы, и простой синтаксис… Но он заметил в первых томиках Ахматовой «Вечер и «Четки» то, что Бродский называет метафизикой языка, его алхимией. «У Ахматовой это звук, сопоставления, вызванные мелодией рифмы, интонация, выражающая чувство». И еще: «В стихах Ахматовой, написанных без специальных формальных приемов и подчеркиваний, поражает высокое напряжение переживания».

Поэту трудно пользоваться регулярным стихом без того, чтобы не проявить свои слабые пункты или недостаточное мастерство. Очень трудно написать стих с рифмами и ритмом так, чтобы он не звучал, как многие другие, чтобы не был «чужим эхом». «Жизнь в языке» была для Ахматовой, как и для Бродского, автора этой формулы, «единственной надеждой в безнадежности. Единственным укрытием». Все это предчувствовал Николай Недоброво в своей пророческой статье. Он писал, что лирика Ахматовой не только прекрасно передает любовные страдания, но что она, пишущая о любви, той, самой важной, имеющей множество лиц и масок человеческих эмоций, ставит вопрос о состоянии человека, пишет о горестях жизни, о смертельной муке существования, предвидя свои будущие испытания, в течение которых еще не вошла, но уже замочила ноги. Эти муки, жалобы и смирение в конце – разве это не слабость духа, не простые сентименты? Конечно же, нет, – утверждает Недоброво, – в самой структуре голоса Ахматовой есть решительность и уверенность в себе, тот покой, с каким поэтесса утверждает, что она страдает и что слаба, наконец, само изобилие бед, преодолеваемых поэтическим путем – свидетельствует о готовности к плачу по поводу жизненных невзгод, однако показывает автора как особу скорее твердую, чем податливую, скорее жестокую, чем слезливую, и явно доминирующую, а не подавленную.

Павловские прогулки

И на пышных парадных снегах

Лыжный след, словно память о том,

Что в каких –то далеких веках

Здесь с тобою прошли мы вдвоем.

Анна Ахматова (1922)

Николай Недоброво был адресатом многих стихов Ахматовой, нередко – первым их читателем и суровым критиком. Он умер в возрасте 37 лет на Кавказе, где в течение нескольких месяцев 1919 года находился вместе с женой, пытаясь излечить или, возможно, хотя бы немного смягчить проявления неизлечимого уже туберкулеза. Можно сказать, что, собственно, он ничего не успел, хотя современники считали его человеком весьма выдающимся, одаренным необычайным умом, личным обаянием и разнообразными талантами. Он не успел выпустить книгу своих стихов. Печатался лишь на страницах журнала «Русская мысль». Не успел закончить начатой и уже значительно продвинутой работы по ритмологии. Не успел стать тем, кем его считали друзья: выдающимся поэтом, теоретиком искусства, драматургом, переводчиком. Недоброво действовал по наитию, он прекрасно умел оценивать начинающих поэтов и писателей, предвидел также свою смерть. За несколько недель до кончины он рассказывал друзьям о посещающих его снах. Сны эти были на границе между поэзией и сказкой, страшные и прекрасные одновременно. Ему снились умершие, стоящие над его собственным открытым гробом и ищущие в нем его тело, и он сам, стоящий неподалеку, будто посторонний наблюдатель. При этом он говорил: «скоро меня уже найдут».

Он был другом многих поэтов, а для некоторых, например, Ахматовой, был попросту вдохновением. На его фотографии видно прекрасное задумчивое, деликатное лицо. Белый аккуратно застегнутый воротничок придает этому лицу вид воспитанного мальчика из хорошей семьи. До того, как начать свое странствие по различным санаториям в горах, он жил в Царском Селе и в Петербурге.

Многие стихи, собранные во втором томе Ахматовой «Четки», изданном в 1914 году, были написаны для него и по его поводу. Наверняка не по поводу Александра Блока, самого славного поэта тех времен, с именем которого связывали много любовных стихов Ахматовой. Она всю жизнь протестовала против легенды об ее романе с Блоком. Это были такие, по ее словам, «народные надежды». Говорила, что насколько любовные письма Блока часто бывали благородными, настолько большинство любовных его стихов поражает отсутствием любви. «Я чувствую искушение тебя обидеть», – писал Блок. «В этом искушении нет любви», – отвечала Ахматова. Среди многих стихотворений из «Четок» мое внимание с особой силой привлекло одно, в котором, помимо эмоции и нежности, было больше, чем в других, отчаянного отречения. Именно это стихотворение было написано в июле 1913 года в Тверской губернии, в Слепневе.

… В моем тверском уединенье

Я горько вспоминаю вас.

Прекрасных рук счастливый пленник,

На левом берегу Невы,

Мой знаменитый современник,

Случилось, как хотели вы…

(«Покорно мне воображенье…», 1913)

Это стихотворение, адресатом которого предполагался Александр Блок, в действительности было написано для Николая Недоброво. Слова «Мой знаменитый современник…» на сегодняшний взгляд, могли быть отнесены только к Блоку – знаменитому и признанному поэту. Но в те времена в кругах петербургской, как сегодня сказали бы, литературной молодежи Недоброво был восходящей звездой, человеком в самом деле необычайным. Он был гораздо ближе Ахматовой и в большей степени заслуживал звания «современника», чем Александр Блок. К тому же в стихотворение оказались вплетены «прекрасные руки», «счастливым пленником» которых оказался его герой. У Ахматовой были прекрасные маленькие руки, красота которых часто упоминалась в стихах и изображалась на портретах. Кто – то из ее знакомых сказал в абстрактном восторге, что такие руки могла бы иметь Анна Каренина. Но все восторгались также и прекрасными ручками жены Николая Недоброво, часто упоминаемыми как особенность ее красоты. Недоброво можно было бы назвать пленником этих прекрасных рук, его преданность и покорность по отношению к жене были хорошо известны. Поэтому в устах влюбленной поэтессы эти слова прозвучали как –то особенно печально и горько. Ведь «счастливый пленник» часто называл свою жену в полу – шутку императрицей, королевой. Поэтому встречи Ахматовой и Недоброво могли быть трудными для обоих. Но встречались они почти ежедневно: в Царском Селе, в Петербурге, в редакции «Аполлона», на прогулках в Павловске.

По воспоминаниям их общих знакомых, восхищение Недоброво Ахматовой не заканчивалось на стихах. Его поведение по отношению к ней всегда было особенным, в нем проявлялись восхищение, нежность, преданность. Говорят, он становился на колено, чтобы снять ее туфли и надеть на стопы тапочки. Он говорил по обычаю той эпохи: «я Вас обожаю». Но была ли это лишь условность, риторическая фигура? Это взаимное тяготение, это неисполненное любовное желание, с которым Ахматова в 1913 году старалась справиться и в жизни, и в стихах (она все же верила в пророческую силу поэзии), продолжалось наверняка еще несколько лет, вероятно, до конца жизни Николая Недоброво и даже позднее, в ее поэтических воспоминаниях. Его образ еще вернется к Ахматовой в новогоднюю ночь 1940 года, когда в Фонтанном доме к ней пришла, как она сама напишет, «Поэма без героя».

Но уже в мае 1915 года в Петербурге Ахматова написала стихотворение с очевидным посвящением: Н.В.Н., содержание которого было мало сентиментальным, зато в нем необычайно верно, всего в трех строфах, передана психология чувства, которое не может быть реализовано.

Есть в близости людей заветная черта,

Ее не перейти влюбленности и страсти, –

Пусть в жуткой тишине сливаются уста

И сердце рвется от любви на части.

И дружба здесь бессильна, и года

Высокого и огненного счастья,

Когда душа свободна и чужда

Медлительной истоме сладострастья.

Стремящиеся к ней безумны, а ее

Достигшие – поражены тоскою…

Теперь ты понял, отчего мое

Не бьется сердце под твоей рукою.

Май 1915

Всего за несколько месяцев до этого, осенью, Ахматова и Недоброво убегали из Петербурга и Царского Села на продолжительные прогулки в Павловск, где поэтесса с другом прохаживались по дорожкам своего детства. Ребенком она приезжала в Павловск с матерью, братьями, сестрами и друзьями на знаменитые тогда концерты. Позднее на лыжные прогулки тоже с Николаем Недоброво. Павловские концерты были сильным переживанием для Ани Горенко, большим выездом, хотя Павловск был удален от Царского Села всего на четыре километра. «Царское Село – это будни, потому что это дома. Павловск – это всегда праздник, потому что нужно туда ехать, это далеко от дома» – напишет она в воспоминаниях. И еще о запахах Павловска: «Первый запах – дым допотопного маленького паровозика, который туда везет, парк, salon de musique, другой – натертый паркет, потом повеяло чем – то из парикмахерского салона; третий – клубника (павловская!) в лавке у вокзала; четвертый – резеда и розы (холодок среди жары). Свежие влажные бутоньерки, продаваемые в киоске с цветами (слева), потом сигара и жирный ужин в ресторане. И еще – тень Настасьи Филипповны».

Из последней фразы следует, что одиннадцатилетняя Аня Горенко была уже знакома с Достоевским, а демоническая Настасья Филипповна, героиня «Идиота», проживающая в Павловске, разжигала воображение будущей поэтессы своей необузданной, декадентской личностью. Трудно сказать, что она тогда понимала в любовном треугольнике, вершинами которого были князь Мышкин, прекрасная Анастасия и грубиян Рогожин. Что одиннадцатилетняя девочка могла понять из этой драмы, заключенной между любовью, которая переходит в ненависть, стремящуюся к самоуничтожению? Наверное, она больше предчувствовала, чем понимала, а, быть может, даже предчувствовала всё. Книги, которые она читала, всегда были серьезными, a более поздний, глубокий и очень нелицеприятный для Толстого анализ «Анны Карениной», или проницательные замечания о «Докторе Живаго» Бориса Пастернака, а также о многих романах ценимого ею Достоевского свидетельствуют о том, что ее ранние чтения вовсе не были преждевременными. Этот взгляд на Павловск, с возникающей на его фоне тенью Настасьи Филипповны, был взглядом насквозь женским .

Наибольшее впечатление в нынешнем Павловске производит не столько возвышающийся на крутом берегу реки Славянки желто – зеленый дворец в форме полукруга, и даже не его богатые, чрезвычайно изысканные интерьеры, а сам парк. Если дворец в Павловске значительно меньший по размеру, более интимный, чем царскосельский, то парк здесь поистине императорский.

Когда я была в Павловске, то вошла в парк через огромные чугунные ворота, описываемые в стихах Ахматовой, увидела нескончаемую аллею, усаженную серебряными елями, а вокруг темный лес. День был облачный, моросил дождь, и очень немного посетителей вошло вместе со мной. Павловск так огромен, что невозможно осмотреть его за один день. В этом ничего удивительного, ведь кто –то подсчитал, что длина всех аллей и дорожек в парке, вместе взятых, равняется расстоянию между Москвой и Петербургом. Это настоящий шедевр пейзажного искусства. Расположенный на холмах и в долине реки Славянки, волнистый, он полон мостиков, павильонов, упорядоченных террасами взгорий и романтических руин.

Когда я поднялась на холм, где расположен дворец и посмотрела вниз, я увидела нескончаемые пространства и великолепные пейзажи очередного духовного наследия Ахматовой. Дворец запущен, а перед ним царят киоски с дешевыми разноцветными сувенирами. Как и повсюду в России, на солнце разлеглись коты и собаки, покой которых нарушают запряженные каурыми лошадьми брички, везущие по парку иностраных туристов. Мне вспомнилось замечание Ярослава Ивашкевича о патриархально – сельском характере здешних резиденций. Западное великолепие, доведенное до восточного уровня, и какая – то свойская неряшливость, беспорядок, попросту заброшенность, лишающие резиденцию всего ее величия. Бричками правят мальчики, одетые в орталионовые куртки и цветные рубашки, часто перевозящие на козлах своих бойких, крикливо одетых, дородных девиц.

Я погрузилась в роскошь серебряных елей, белых берез и вековых дубов, посаженных так, чтобы солнечный свет в разное время дня и года создавал все новые художественные эффекты. Парк спроектировал архитектор Чарлз Камерон и расширил художник и декоратор Пьетро Гонзаго, главные сценографы природы Павловска. Они использовали все разнообразие рельефа – то бурную, то тихую речку и старый лес – таким образом, чтобы меняющиеся чередования деревьев создавали необычные сочетания форм и цвета. При этом павловские луга казались особенно тихими, а старые дубы – поразительно мощными.

Минуя очередные мостики и руины, я все глубже погружалась в мрачнеющий парк, и меня сопровождали лишь темно – серые белки, а дорогу показывала очаровательная, присаживающаяся каждую минуту на мраморные и бронзовые статуи либо на ветви вековых деревьев, серая птичка в красном жабо. И это была моя личная прогулка с дýхами.

Ахматова сумела сохранить в стихах не только эмоции своих любовных встреч, но также их более земную оболочку. Для нее любовью были не только сентиментальные вздохи, но и тело, запах, прикосновение – чувства, обостряющие видение мира.

Николаю Владимировичу Недоброво, товарищу павловских прогулок, посвящен стих, написанный Анной Ахматовой в 1915 году, в котором она увековечила павловские пригорки, описала чугунные дворцовые ворота и обессмертила серо – красную зарянку:

Всё мне видится Павловск холмистый,

Круглый луг, неживая вода,

Самый томный и самый тенистый,

Ведь его не забыть никогда.

Как в ворота чугунные въедешь,

Тронет тело блаженная дрожь,

Не живешь, а ликуешь и бредишь

Иль совсем по – иному живешь.

(…)

И, исполненный жгучего бреда,

Милый голос как песня звучит,

И на медном плече Кифареда

Красногрудая птичка сидит.

Царское село, 1915

Переименованный город

В Петербурге мы сойдемся снова,

Словно солнце мы похоронили в нем.

Осип Мандельштам (1920)

Мое первое впечатление от Петербурга – это впечатление необъятного пространства. Я живу недалеко от Таврического сада, так что прохожу мимо дворца князя Потемкина, подобие римского Пантеона, который Екатерина II повелела выстроить для своего фаворита, и по раскаленной, пахнущей расплавленным асфальтом Шпалерной улице иду к Неве. Она плывет, подобная укрощенной черной пантере, заключенной между двумя мощными гранитными берегами.

Гранит и вода были первыми детскими впечатлениями Ахматовой от Петербурга ее детства, в девяностых годах XIX века. Иосиф Бродский тоже многократно писал о фантасмагорической роли этих зеркальных водных поверхностей: «Двадцать километров Невы в границах города, реки, разделяющейся в самом центре на двадцать пять больших и малых речек, создают такое водное зеркало, что нарциссизм становится неизбежным (…). Неисчислимое, безумное количество пилястр, колоннад, портиков имеет тесную связь с природой этого каменного нарциссизма, предполагает, что – по крайней мере, в мире неодушевленном – воду можно рассматривать как конденсированное Время». Санкт – Петербург, «окно, через которое Россия глядит на Европу», является городом нарциссическим и химеричным, где образцы, позаимствованные на Западе, ассимилировались в русской традиции и в русском своеобразии. Еще в XIX веке за фасадами классических дворцов, во дворах и садиках бегали куры и свиньи, текла непринужденная, наполовину сельская жизнь. Тут действительно Запад встречался с Востоком.

Вот Летний сад, Михайловский замок с выцветшим розовым фасадом. И окна, которые Ахматова должна была видеть ежедневно, проходя по Фонтанке к своему дому, во флигеле Шереметевского дворца. «И два окна в Михайловском замке, которые остались такими же, как в 1801 году, и казалось, что за ними еще убивают Павла»,– запишет она в воспоминаниях. Тяжелый массив Михайловского замка стоит на краю Марсова поля, задуманного для военных парадов. Замок построил Винченцо Бренна, любимый архитектор Павла I. Он был назван Михайловским в честь воинственного архангела Михаила, которого Павел считал своим небесным покровителем. Всего 40 дней радовался он завершенному строительству. 11 марта 1801 года царь погиб в этом замке, задушенный заговорщиками собственным шарфом. Александр Блок в письме к другу писал: «Самым страшным и царственным городом в мире остается, по – видимому, Петербург». Вот комментарий к этим словам, цитируемым в оригинале Ярославом Ивашкевичем: «можно согласиться, что "страшный", но уже слово "царственный" вызывает сомнения». Ивашкевич заметил, что царственность Петербурга носила двойственный и криминальный характер. Династия Романовых по – византийски захватывала власть с помощью заговоров и убийств, обагряя свой трон кровью.

В ярко освещенном солнцем, изрезанном каналами Петербурге не хочется думать об убийстве Распутина в прекрасном дворце на Мойке или о предательском удушении Павла I в оранжевом Михайловском замке, соседствующем с темно – зеленым Летним садом, пахнущим липами. Ивашкевич заметил, что ленивая жара летнего полудня заставляет величественные царские дворцы – Аничков, Мариинский, Мраморный и Зимний – казаться скорее сельскими постройками, словно на цветных переводных картинках. «Несмотря на весь ужас и химеричность Петербурга этот город имеет некоторый патриархально – сельский характер». Действительно, трудно не согласиться с этим утверждением и не оценить его поэтической меткости.

Когда осматриваешь Петербург, это немного напоминает быстрый просмотр очередных кадров фильма, начиная с картинок XIX века и кончая сегодняшним днем. Кадры накладываются друг на друга, и в воображении возникает единый, слитный, но очень неоднородный образ Петербурга. В нем имеется одновременно великолепная архитектура, грустное очарование прошлого, отпечатанная в мраморе и граните история этого города, вóды его каналов, огни фонарей, но есть и сегодняшний день, с дырами в асфальте на Невском проспекте, с разваливающимся автобусом, везущим с работы серых, усталых людей. А рядом на тротуаре – бабы с цветами и множество киосков, уродующих город, в которых, однако, можно купить все, что угодно (по российским меркам), начиная от шампуня Palmolive и кофе Jacobs, кончая дынями и сухими просоленными насквозь рыбками, которые здесь считаются лучшей закуской к пиву. На Сенной площади, недалеко от которой Раскольников совершил свое преступление, нынче с утра до ночи приезжие из Средней Азии торгуют, чем придется, а ритм дискотечной музыки смешивается с запахом чипсов, рыбы, пива и подгорелого масла.

Я думаю, что подобный образ Петербурга застала в конце жизни и Ахматова, она ведь перевидала множество воплощений этого химерического, прекрасного колосса. Годы спустя в «Северных элегиях» она напишет:

Россия Достоевского. Луна

Почти на четверть скрыта колокольней.

Торгуют кабаки, летят пролетки,

Пятиэтажные растут громады

В Гороховой, у Знаменья, под Смольным.

Везде танцклассы, вывески менял…

Этот ее первый Петербург – действительно такой же, как у Достоевского, город с шумными конками, со множеством лодок, весь в разноцветных вывесках. В Петербурге 90 – х годов прошлого века почти совсем не было зелени. После тихого и пахнущего липами Царского Села этот город в своей суровой гранитной красоте показался впечатлительной девочке и отталкивающим и притягательным одновременно. Так что в нем были все признаки настоящего полнолуния. Свой свет и свои тени. Город привлекал красотой и отталкивал ужасами. В своих воспоминаниях она напишет: «Воспринимался он (Петербург) особенно свежо и остро после тихого и благоуханного Царского Села. Внутри Гостиного двора тучи голубей, в угловых нишах галерей – большие иконы в золоченых окладах и неугасимые лампады. Нева – в судах. Много иностранной речи».

И хотя Ахматова свои первые воспоминания датирует концом XIX века, она признается, что в ее сознании хранится память и о более раннем Петербурге. Когда в 1927 году мать Анны в последний раз приехала за ней и вспоминала о Петербурге своей молодости, то есть о 70 –х годах прошлого столетия, то ее в воспоминаниях изумляло изобилие зелени в тогдашнем городе. Ведь в XIX веке остались только гранит и вода. У Ахматовой это воспоминание найдет поэтическое выражение в «Северных элегиях»:

Но, впрочем, город мало изменился.

Не я одна, но и другие тоже

Заметили, что он подчас умеет

Прикинуться старинной литографьей,

Не первоклассной, но вполне пристойной,

Семидесятых, кажется, годов.

Особенно зимой, перед рассветом,

Иль в сумерки – тогда за воротáми

Темнеет жёсткий и прямой Литейный,

Ещё не опозоренный модерном.

Дойдя сегодня до Литейного проспекта, видишь, что он уже не только, как выразилась Ахматова, осквернен модерном, но еще и перекопан и покрыт тучами пыли. Она создавалась пневматическими молотками, которые как бы пытались докопаться до лопнувших канализационных труб. В начале XX века на Литейном проспекте действительно было построено несколько зданий в стиле модерн. Как вспоминает Ахматова, они отгородили Фонтанный дом от Литейного проспекта, в частности, от тех домов, в которых некогда жили Николай Некрасов, великий поэт, стихи которого она знала с детства, и Михаил Салтыков – Щедрин, знаменитый писатель и сатирик.

И тут ко мне возвращаются другие слова Ахматовой: «И поблизости массивный дом Мурузи – на углу Литейного проспекта – где я в последний раз в жизни видела Гумилева, в тот день, когда меня нарисовал Юрий Анненков. Все это – мой Ленинград».

В сегодняшней внешней отделке зданий и дворцов преобладают бежевые, серые и желтые тона, характерные также для двадцатых и тридцатых годов. Но во времена ее детства доминирующими цветами были красный, пурпурный и розовый. В те времена было также множество великолепных деревянных домов, дворянских резиденций, особенно на Каменно – островском проспекте и вокруг Царскосельского вокзала. Сегодня перед ним, носящим имя Витебского вокзала, маленький мальчик играет на детском аккордеоне вальс «Прощание с родиной». Возле него шапка, в которой лежит несколько смятых бумажек. Возле маленьких киосков с различной едой, главным образом хлебом, слоняются бездомные, но в общем довольные жизнью собаки. Русские охотно делятся с ними тем, что имеют. Бездомные псы и греющиеся на солнце коты выглядят так, как будто это их место, вписываются в городской пейзаж. В тех местах, куда еще не добралась высокая западная цивилизация, животные явно бывают ближе к людям, а может быть, и люди – ближе к животным. У них как бы общая судьба, и те и другие стремятся выжить.

Виллы вокруг вокзала, которые Ахматова помнила с детства, разобрали на дрова в страшном 1919 году. Они исчезли из городского пейзажа примерно в то же время, когда Ахматова жила в Мраморном дворце вблизи Эрмитажа, в служебной квартире № 12 вместе со своим вторым мужем, Владимиром Шилейко, страдая по причине холода, голода и любовной ловушки, в которую она попала. Исчезли также, по ее воспоминаниям, двухэтажные особняки восемнадцатого века, построенные выдающимися архитекторами. В двадцатые годы их снесли либо надстроили, уничтожив при этом всю красоту и гармонию.

Девушка и юноша из цеха поэтов

Петербург, я еще не хочу умирать,

У меня телефонов твоих номера…

Осип Мандельштам «ЛЕНИНГРАД»

Петербург на грани двух веков видели также глаза описавшего его впоследствии Осипа Мандельштама. Они встретились с Ахматовой впервые в июне 1911 года и подружились на всю жизнь. Ахматова, единственная из петербургских друзей, посетила зимой 1936 года сосланных в Воронеж Мандельштамов и эту встречу описала в стихах. Вероятно, тот факт, что они так легко нашли духовное и поэтическое родство, был связан с детскими воспоминаниями. Осип Мандельштам в «Шуме времени» вспоминает: «Я хорошо помню глухие годы России – девяностые годы, их медленное оползание, их болезненное спокойствие, их глубокий провинциализм – тихую заводь: последнее убежище умирающего века». И далее – рассказ о Петербурге тех времен. Вход в Летний сад, охраняемый вахмистрами, увешанными медалями, гранитные и торцовые кварталы города, бряцание шпор и звучание английской и французской речи, когда молоденькие французские бонны и гувернантки выходили с детьми на прогулку около пяти вечера, идя по Большой Морской улице, от Гороховой, к арке Генерального штаба. Марсово поле, на котором проходили майские парады, острова памятников, атланты Эрмитажа, таинственная Миллионная улица, где никогда не было прохожих, и где среди мрамора дворцов затесалась всего одна мелочная лавчонка. И маленький мальчик ощущал дрожь волнения, когда вдруг возле Аничкова моста выползали дворцовые приставы, точно рыжие усатые тараканы, потому что должен был проехать кто –то очень важный в гербовой карете с золотыми птичками на фонарях, либо в английских санях, запряженных парой рысаков. Эти проезды постоянно разочаровывали маленького Осипа, потому что, судя по волнению толпы, он ожидал увидеть нечто действительно великолепное или, по крайней мере, таинственное и удивительное.

Много лет спустя, уже в 1957 году, подобное воспоминание навестит и Ахматову: «Сейчас с изумлением прочла в «Звезде» (статья Льва Успенского), что Мария Федоровна каталась в золотой карете. Бред! – Золотые кареты, действительно, были, но им полагалось появляться лишь в высокоторжественных случаях – коронации, бракосочетания, крестин, первого приема посла. Выезд Марии Федоровны отличался только медалями на груди кучера. Как странно, что уже через 40 лет можно выдумывать такой вздор. Что же будет через сто лет?» И Ахматова, и Мандельштам могли вспоминать еще и снежные метели, и то, как на углах улиц в синих коробочках горели лампы, освещающие номера домов, а также замерзших сторожей, греющихся у ворот. «Темно ли тебе, Византия?» – спросит через годы Мандельштам и еще добавит: «Так было четверть века назад. И сейчас горят там зимой малиновые шары аптек… Весь стройный мираж Петербурга был только сон, блистательный покров, накинутый над бездной».

А Ахматова дополнит эти воспоминания, добавив, что на лестницах петербургских домов часто встречались высокие зеркала и ковры, но не было никаких других запахов, кроме духóв проходящих по лестницам дам и сигар господ. Другое дело кухонные лестницы, где на масленицу пахло блинами, в Великий пост – грибами и постным маслом, а в мае – невской корюшкой. А вот звуки петербургских дворов – это шарманщики, точильщики и старьевщики, обычно татары. «Сдобу выборгскую продаем!» − звучало в дворах – колодцах. И еще колокольный звон, заглушаемый шумом города, барабанная дробь, наводящая на мысль о казнях, санки, ударяющиеся с размаху о каменные столбики на горбатых мостах, и запах мокрой кожи в дрожках с поднятым верхом во время дождя. Вся тогдашняя поэзия Ахматовой рождалась в этой атмосфере. «Дома я только записывала готовые стихи», – вспоминает она.

В июне 1911 года у новых друзей было еще одно необычайно сильное совместное воспоминание, касающееся их детства: Павловск. Музыка в Павловске. Запахи Павловского дворца. «Я обречена помнить их всю жизнь, как слепоглухонемая», – напишет Ахматова почти через полвека.

«В середине девяностых годов в Павловск, как в некий Элизиум, стремился весь Петербург. Свистки паровозов и железнодорожные звонки мешались с патриотической какофонией увертюры двенадцатого года», – вспоминает Мандельштам со свойственной ему поэтической точностью. Это был возврат обоих к годам их детства, почти к XIX веку. Воспоминания Осипа прозорливы и язвительны одновременно: «Вышло так, что мы сделались павловскими зимогорами, то есть круглый год жили на зимней даче в старушечьем городе, в российском полу – Версале, городе дворцовых лакеев, действительных статских вдов, рыжих приставов, чахоточных педагогов (жить в Павловске считалось здоровее) – и взяточников, скопивших на дачу – особняк». И добавит еще несколько фраз о существе этих последних лет XIX века: «Буфы дамских рукавов и музыка в Павловске; шары дамских буфов и все прочее вращаются вокруг стеклянного Павловского вокзала, и дирижер Галкин – в центре мира… Смена дирижера у высокого пюпитра стеклянного вокзала в Павловске казалась мне сменой династии».

Такие разговоры происходили обычно во время вечерних прогулок по Петербургу. Быть может, Осип вспоминал и те времена, когда, как он писал в «Шуме времени», по улицам Петербурга продолжали ездить конки и спотыкались клячи, похожие на Россинанта Дон – Кихота. По улице Гороховой, вплоть до Александровского парка, ездила «каретка», старейшая разновидность общественного транспорта в Петербурге. А теперь, в 1911 году, по Невскому проспекту мчались, бренча звонками, новые, желтого цвета (в отличие от прежних, грязно – бордовых) курьерские трамваи, запряженные сильными, до блеска вычищенными лошадьми.

Той весной молодой поэт Осип Мандельштам поддался необычайному очарованию своей новой подруги. Несколько раз он признавался ей в любви. Но та упорно отвечала, что это только безумно испортило бы их дружбу. Мандельштам в те времена был ею чрезвычайно заинтересован, как позднее Анна призналась своему конфиденту Павлу Лукницкому, старательно записавшему эти слова в дневник. Впрочем, это, пожалуй, эвфемизм, если учесть любовные признания и поэтические строфы Мандельштама в честь Ахматовой. Однако (что в точности записал Лукицкий), он никогда не привлекал ее физически и не интересовал ее как мужчина. «Я терпеть не могла, когда он целовал мне руки», − откровенно признается Лукицкому в 1924 году тридцатипятилетняя Ахматова. Ее сердце раздирала тогда любовь к Николаю Пунину и воспоминания о недавнем супружестве с Владимиром Шилейко, а также незабываемый поэтический флирт с Николаем Недурново и страстная любовь к художнику Борису Анрепу, который в то время был уже в эмиграции. И, наконец, был еще роман с музыкантом Артуром Лурье, мужем ее лучшей подруги, Ольги Глебовой – Судейкиной, талантливой балерины. Николай Гумилев говорил в шутку: «Аня, больше пяти поклонников – это неприлично».

В то время в предреволюционном Петербурге Осип Мандельштам и Анна Ахматова проживали свою поэтическую молодость. Через годы Ахматова вспомнит в «Воспоминаниях о Мандельштаме» их одновременный дебют в «Аполлоне» и то, как критик Сергей Маковский сказал: «Он смелее, чем вы». Может быть, даже «дерзостнее». Первая встреча на «Башне» у Вячеслава Иванова в 1911 году. Ландыши в бутоньерке Мандельштама, его горящие глаза и необычайно длинные ресницы. Первый томик своих стихов «Камень», врученный Ахматовой, Мандельштам снабдил инскриптом: «Анне Ахматовой – вспышки сознания в беспамятстве дней. Почтительно – Автор» Ахматова жила тогда с Гумилевым на «Тучке» (у Тучкового моста) в его студенческой комнатке – студии. Не раз они спускались с «Тучки» на завтрак в ресторан Кинша, где, бывало, встречали Мандельштама. А тот заглядывал в «Тучку». «Смешили мы друг друга так, что падали на поющий всеми пружинами диван на «Тучке» и хохотали до обморочного состояния, как девушки из кондитерской в "Улиссе" Джойса», – запишет Ахма– това. Описывает она и встречи в Цехе поэтов, а также бесконеч. ные бытовые и литературные шутки. За ужином все, кроме Ахматовой, сочиняли шутливые стихи, вошедшие в созданную цеховым сообществом «Антологию античной глупости». Мандельштам был, между прочим, автором одного такого стишка о Владимире Шилейко, будущем муже Ахматовой:

Странник, откуда идёшь? Я был в гостях у Шилея.

Дивно живёт человек: смотришь, не веришь очам.

В бархатном кресле сидит, за обедом кушает гуся,

Кнопки коснётся рукой, сам зажигается свет.

Если такие живут на Четвёртой Рождественской люди,

Странник, ответствуй, молю, кто же живёт на Восьмой?

Ахматова также приводит триолеты авторства, по всей вероятности, Василия Гиппиуса, хорошо передающие шутливо – интеллектуальную атмосферу этих встреч:

Печальным взором и манящим

Глядит Ахматова на всех,

Глядит в глаза гостям молчащим

Печальным взором и манящим,

Был выхухолем настоящим

У ней на муфте драный мех.

Печальным взором и манящим

Глядит Ахматова на всех.

Во время этих вечеров все забавлялись без стеснения, как это свойственно молодежи, соревнуясь в беззаботном остроумии, относясь с иронией к себе и миру. Им нравилось свое общество, и они создали собственный код, которым пользовались, смеша друг друга.

Когда Мандельштам в кого – нибудь влюблялся, Ахматова становилась его «конфиденткой». Она перечисляет: «Первой на моей памяти была Анна Михайловна Зельманова – Чудовская, красавица – художница. Она написала его портрет в профиль на синем фоне с закинутой головой. (…). Второй была Цветаева, к которой обращены крымские и московские стихи, третьей – Саломея Андроникова, которую Мандельштам обессмертил в книге «Tristia» (…) В начале революции (1920), в то время, когда я жила в полном уединении и даже с ним не встречалась, он был одно время влюблён в актрису Александринского театра Ольгу Арбенину, (…) А в 1933 – 1934 годах Осип Эмильевич был бурно, коротко и безответно влюблён в Марию Сергеевну Петровых». Ахматова составила этот список лишь для того, чтобы вспоминать стихи, которые в то время создавались. Кто в кого был влюблен и с каким результатом, для нее имело значение лишь в связи со стихами и обстоятельствами их возникновения. Так, стихотворение Мандельштама, «Мастерица виноватых взоров…» которое Ахматова признала лучшим любовным стихотворением XX века вообще, было вдохновлено поэтессой и переводчицей Марией Петровых. Вот его фрагмент:

Мастерица виноватых взоров,

Маленьких держательница плеч!

Усмирен мужской опасный норов,

Не звучит утопленница – речь.

(…)

Маком бровки мечен путь опасный…

Что же мне, как янычару, люб

Этот крошечный, летуче – красный,

Этот жалкий полумесяц губ?

Москва, февраль 1934

В годы революции Ахматова с Мандельштамом продолжали совместные прогулки по зимнему Петербургу. Именно в это время возникли почти все стихи, написанные Осипом для Анны.

Ахматова вспоминает еще, как Осип выгнал молодого поэта, который пришёл жаловаться, что его не печатают. Смущённый юноша спускался по лестнице, а Осип стоял на верхней площадке и кричал вослед: «А Андрея Шенье печатали? А Сафо печатали? А Иисуса Христа печатали?» Да, молодые поэты часто поддаются странным представлениям о своих обязанностях по отношению к Музе поэзии, а также обязанностях общества по отношению к их особам. Здесь вспоминается анекдот о молодом поэте, пришедшем к Константиносу Кавафису, совершенно серьезно упрекая поэта в том, что тот работает в Министерстве Сельского хозяйства и мелиорации, чтобы иметь деньги на шляпу, полотняный костюм и удобную квартиру, а Музу заставляет ожидать на коврике в прихожей. По всей вероятности, Муза – существо капризное и предпочитает ожидать на коврике у Кавафиса, нежели входить через широко открытые двери к молодому поэту, ждущему ее днем и ночью…

Под конец 1918 года Мандельштам уехал в Москву, и они долго не виделись, а летом 1924 года представил Ахматовой свою жену. «С этого дня началась моя с Надюшей дружба, и продолжается она по сей день», – напишет Ахматова в 1957 году, спустя девятнадцать лет со дня гибели Мандельштама. В последний раз они с ним виделись в Ленинграде осенью 1937 года, когда его арестовывали. 2 мая 1938 года Осипа арестовали вторично. Она записала в воспоминаниях: «В это время мой сын сидел на Шпалерной уже два месяца. О пытках все говорили громко. Надя приехала в Ленинград. У неё были страшные глаза. Она сказала: "Я успокоюсь только тогда, когда узнаю, что он умер"».

Ахматова всех мужчин своей жизни будет до конца вспоминать нежно, с любовью, и, прежде всего, честно – настолько, насколько позволяет человеческая память (за одним исключением, – ее поздней любви к врачу Владимиру Гаршину. Но тут сказались страшные переживания блокады, ставшие его уделом). «Честно» означает объективно и справедливо, по – человечески правдиво, без впутывания этих воспоминаний в женско – мужские драмы. Особенно если учесть, что судьбы близких Ахматовой мужчин сложились на самом деле драматично. Они были смяты шестернями истории, обречены на изгнание или смерть. Преждевременная смерть Николая Недоброво в 1919 и Владимира Шилейко в 1930 году, умерших от туберкулеза, имела еще человеческий облик. Но осенью 1921 года, после расстрела Гумилева, Ахматова напишет стихи, которые станут описанием минувших трагических событий и пророчеством:

Я гибель накликала милым,

И гибли один за другим.

О, горе мне! Эти могилы

Предсказаны словом моим.

Как вороны кружатся, чуя

Горячую свежую кровь,

Так дикие песни, ликуя,

Моя насылала любовь.

Ахматова выступает здесь почти как современная Ананке, богиня неизбежных приговоров судьбы. Во второй части стихотворения она пытается вести торг с судьбой, или, пожалуй, скорее принести в жертву свою любовь:

Тебя заклинаю: уйди.

И пусть не узнаю я, где ты,

О Муза, его не зови,

Да будет живым, невоспетым

Моей не узнавший любви.

Эти просьбы – молитвы, выраженные в стихах, не были услышаны. Бесчеловечное государство уничтожало ее друзей, близких, любимых.

Во все время сталинского террора Ахматова не переставала писать, поскольку, как скажет Иосиф Бродский, она чувствовала себя виноватой, что еще жива, и только обращаясь к умершим, могла сделать так, чтобы ее речь не превратилась в вой.

Яйцо для Мандельштама

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

Осип Мандельштам

В то время, когда в 1918 году Осип Мандельштам уезжал в Москву, он уже знал, что не с ним Анна Ахматова будет совершать сентиментальные поездки в Павловск. Но позднее напишет: «Еще раз оглядываюсь на Павловск и обхожу по утрам дорожки и паркеты вокзала, где за ночь намело на пол – аршина конфетти и серпантина, – следы бури, которая называлась „бенефис“».

Сегодняшний Павловск тоже носит следы бури, но с названием более страшным, чем «бенефис». Годы революции, войны и послевоенного коммунизма не пощадили Павловска. Печальный дворец, окрашенный в грязно – розовый цвет, старается притворяться чистым и ухоженным. Нет стеклянного павильона и нет концертов. Но возле вокзала стоят ведерки с астрами и гладиолусами, женщины продают лукошки с клубникой и черникой, блестят мокрые черные ягоды ежевики в литровых прозрачных банках, пахнет концом августа, фруктами и осенними цветами. А из парка веет запахом сосновых веток и мокрой земли. Ахматова, как и Мандельштам, в поздних летах своей жизни тоже еще раз оглянулась на Павловск: «Людям моего поколения не грозит печальное возвращение – нам возвращаться некуда… Иногда мне кажется, что можно взять машину и поехать в дни открытия павловского Вокзала (когда так пустынно и душисто в парках) на те места, где тень безутешная ищет меня, но потом я начинаю понимать, что это невозможно, что не надо врываться (да еще в бензинной жестянке) в хоромы памяти, что я ничего не увижу и только сотру этим то, что так ясно вижу сейчас».

Любви между Ахматовой и Мандельштамом не было. Но дружба длилась четверть века, до самой смерти Мандельштама и еще позднее, когда они с Надеждой Мандельштам хранили память о нем. После 1918 года Ахматова часто навещала Мандельштамов в Москве. Надежда Яковлевна вспоминает, что как только они оказывались вместе, независимо от трагических судеб, которые тогда уже были уделом каждого, кто не эмигрировал из России, сразу становились веселыми и беззаботными, как юноша с девушкой, встречавшиеся в Цехе поэтов. Ахматовой уже на московском вокзале доставались первые мандельштамовские шутки. Раз, когда поезд опоздал, она услышала обиду в голосе Осипа: «Вы едете со скоростью Анны Карениной». В другой раз, когда она приехала в жаркую Москву из дождливого Ленинграда в калошах и прорезиненном плаще с капюшоном, Мандельштам приветствовал ее вопросом: «Что Вы нарядились как водолаз?» Однако, как вспоминает Надежда Яковлевна, после приезда Ахматовой в 1934 году они «не успели прийти в хорошее настроение». 14 мая, около часу ночи, после ужина, для которого Осип раздобыл проголодавшейся в дороге Ахматовой единственное яйцо, раздался громкий стук в дверь. В ту ночь Мандельштама в первый раз арестовали. Принесенное для Ахматовой яичко лежало нетронутым на столе. По квартире крутились сотрудники, проводившие обыск. Перетрясали матрацы, просматривали бумаги, открывали шкафы и чемоданы. Искали стихотворение о Сталине, но удовольствовались другим найденным стихотворением Мандельштама – «Волк».

За гремучую доблесть грядущих веков,

За высокое племя людей, —

Я лишился и чаши на пире отцов,

И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век – волкодав,

Но не волк я по крови своей:(…)

Другое дело, что стихотворение о Сталине, старательно переписанное кем –то, кому Мандельштам прочитал его вслух, и так уже лежало на столе у следователей, которые должны были его допрашивать.

Немного погодя Ахматова попросила, чтобы Осип перед уходом что – нибудь поел, и подала ему яйцо. Тот сел за стол, посолил его и съел. Воспоминание о яйце сохранилось, преодолев исторические бури, и всплыло среди многих других забытых подробностей. Я могу это яйцо себе представить: белое, круглое, еще теплое. Удивительна человеческая память! Рассыпается подобно свету, а потом выбрасывает из темноты только искорки. Какие –то яйца, шнурки на ботинках, тапочки, стаканы недопитого чая. Так же, как в клочья разорванная память о чувствах страха и радости, любви и ненависти, холода, тепла, доброты и нежности.

Ничто не могло ослабить этой дружбы. Ни отвергнутая любовь, ни то, что в одной из своих рецензий Мандельштам назвал Ахматову со всем ее творчеством не верстовым столбом в русской поэзии, а «паркетным столпником». «Паркетный столпник!» – разозлилась Ахматова. Это были двадцатые годы, когда на нее обрушились первые удары критики за «культивирование буржуазной поэзии» и уход во внутреннюю эмиграцию. Мандельштам, однако, уже в 1927 году, готовя к печати сборник своих статей, удалил эту фразу, обидную для Ахматовой. В двадцатые годы, как заметила Надежда Мандельштам, каждый имел охоту «бросаться за толпой» и думать как все. В то время общественное мнение значило очень многое. Надежда Яковлевна утверждает даже, что именно в двадцатые годы «люди уничтожали в себе всякие ценности, оправдываясь готовыми формулами в стиле: "молодое государство, невиданный опыт, лес рубят – щепки летят…" Каждая казнь оправдывалась тем, что строят мир, где больше не будет насилия, и все жертвы хороши ради неслыханного "нового". Никто не заметил, как цель стала оправдывать средства, а потом, как и полагается в таких случаях, постепенно растаяла». Для того чтобы сопротивляться этой повсеместной страшной диалектике и увидеть ее опасность, может быть, и не требовалось большой проницательности, но наверняка требовалась закалка духа и моральное чутье, которыми обладала Ахматова.

Зимой 1936 года поэтесса поехала в Воронеж, где Осип Мандельштам отбывал с женой ссылку. Она привезла деньги, каким – то чудом полученные за переводы, немного взяла у Пастернака, немного доложил брат Надежды, благодаря этому опальный поэт смог провести лето в Задонске на Дону. Надежда Мандельштам скажет, что Ахматова подарила им шесть недель радостной, дачной жизни. После возвращения из Воронежа у Ахматовой появилось стихотворение, в котором она описала свое пребывание у ссыльных Мандельштамов.

И город весь стоит оледенелый.

Как под стеклом деревья, стены, снег.

По хрусталям я прохожу несмело.

Узорных санок так неверен бег.

(…)

А в комнате опального поэта

Дежурят страх и Муза в свой черед.

И ночь идет,

Которая не ведает рассвета.

4 марта 1936

После трагической смерти Мандельштама, который умер в лагерном бараке, осталась дружба Ахматовой и Надежды Мандельштам. Старательно хранили они память о великом поэте этого страшного столетия, которое им довелось увидеть в его очередных безумных воплощениях, ведь обе они жили достаточно долго.

Иосиф Бродский писал, что Надежда Мандельштам была не только вдовой поэта, но также и вдовой культуры. Она не поспевала, не хотела поспевать за мчащимся в будущее поездом истории. Под конец жизни Надежда Мандельштам призналась Ахматовой, что ожидает смерти: «На том свете я снова буду с Осипом». «О нет, − рассмеялась Ахматова. – Ты все перепутала. На том свете придет моя очередь быть с Осипом». Надежда Мандельштам оставила прекрасную и потрясающую книгу «Надежда и безнадежность». В ней есть такая фраза о двух поэтах ее жизни: «Длившаяся всю жизнь дружба этих двух несчастных была, пожалуй, единственной наградой за тяжесть их усилий и горечь судьбы»..

За восемь лет до своей трагической смерти Осип Мандельштам в Петербурге, переименованном в Ленинград, написал стихотворение, звучащее как заупокойный звон, которое могло бы стать голосом не только его поколения:

(…) Петербург! я еще не хочу умирать!

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

Ленинград, декабрь 1930 г.

В «Бродячей собаке»

Был блаженной моей колыбелью

Темный город у грозной реки

Анна Ахматова (1914)

Прежде чем в Петербурге, переименованном в Ленинград, цепочка почти у каждых дверей стала напоминать кандалы, Ахматова шумно и с фантазией провела свой последний предвоенный карнавал. В литературных и художественных кругах в 1914 году веселились с большим размахом, как бы предчувствуя приближающуюся войну и предвидя последнюю катастрофу. Анна Ахматова и Николай Гумилев бывали частыми гостями в литературно – художественном кабаре «Бродячая собака». Кафе размещалось в подвале дома № 5 на Михайловской площади, ныне площадь Искусств. Туда приходила почти вся художественная интеллигенция Петербурга. Поэты, художники, композиторы, литературные критики, теоретики искусства. Входили и выходили, оставались ненадолго или просиживали всю ночь до утра. Карнавальные танцы продолжались почти без перерыва. Там бывали Михаил Кузмин, Осип Мандельштам, Николай Гумилев, Владимир Шилейко, Артур Лурье, актриса Анна Радлова и ближайшая подруга Ахматовой, талантливая танцовщица Ольга Глебова – Судейкина. Приходили гусарские офицеры, молодые и красивые, были там элегантные женщины и множество художников, фамилий которых сегодня уже никто не помнит. Наталия Крандиевская –Толстая вспоминает один из вечеров, когда Федор Сологуб уговаривал ее принять участие в его спектакле «Ночные танцы», поставить который согласился Владимир Мейерхольд. «Не будьте такой буржуазной, − убеждал ее Сологуб своим гробовым, медленным, лишенным интонаций голосом, − вы, как и каждая молодая женщина, желаете быть обнаженной. Прошу не возражать. Вы бы хотели танцевать босиком. Не обижайтесь, пожалуйста. Берите пример с Софии Исааковны и Оленьки Судейкиной. Это вакханки. Они танцуют босиком, и это великолепно!».

Ахматова тоже подумывала о занятии пластическим танцем, Гумилев горячо склонял к этому свою жену – вольтижерку, такую гибкую, что, вероятно, она могла бы коснуться лбом пальцев своих стоп. Ведь это было время освобожденного, авангардного танца Исидоры Дункан, которая через несколько лет приедет на триумфальные гастроли в Москву. Ахматова, со своим стройным телом и неукротимым воображением, возможно, была создана для этого. Кабаре «Бродячая собака» было придумано в пику знаменитой «Башне» Вячеслава Иванова. Можно сказать, что бывавшая в «Башне» «молодежь» взбунтовалась против аполлоническо – возвышенной атмосферы, царящей в «Башне», и ушла в подполье. В «Бродячей собаке» жизнь кипела с позднего вечера до самого рассвета, и свежий, ироничный взгляд молодежи на действительность, затронутый чувством абсурда, переносился также и на искусство. На «Башне» у Ахматовой уже было свое место; царившую там атмосферу хорошо передают воспоминания Ильи Эренбурга о мартовском вечере 1911 года. «Башня» была освещена свечами в серебряных подсвечниках, пили вино, а вечер начинал сам хозяин докладом на религиозную или мистическую тему. Вячеслав Иванов, поэт, драматург, литературный критик и философ, начиная с 1905 года, когда он вернулся из десятилетнего пребывания за границей, в Париже и в Италии, был также членом Религиозно – философского общества в Петербурге. Он любил устраивать мистически – философские вечера. Илья Эренбург так описывает эпизод с Ахматовой: Иванов «пригласил ее к своему столику и предложил место справа от себя, которое при жизни занимал Анненский. Представляя Ахматову, он назвал ее «новой поэтессой, которая откроет нам все, что осталось скрытым в тайниках души Анненского». Отсюда было очень далеко до веселой атмосферы «Бродячей собаки». Адам Поморский в своем эссе «Анна всея Руси» приводит подробный календарь встреч и важнейших событий в этом кабаре. Карнавальный вечер состоялся в первую годовщину его открытия, 31 декабря 1912 года. Михаил Кузмин украсил его гимном, посвященным акмеистам, спустя десять дней после образования их общества. 22 февраля 1913 года подвальчик празднует карнавальное воскресенье, то есть Масленицу, перед началом Великого Поста. В подвале собираются переодетые Пьеро и Пьеретты. Месяц спустя, 25 марта и в мясопуст 9 апреля, появляются другие персонажи, перенесенные из Летнего театра миниатюр, – дионисийские «козлоногие». В противоположность аполлоно – классической «Башне», в Бродячей собаке» царит решительно дионисийское настроение. 23 декабря Виктор Шкловский читает собравшимся доклад о зарождении кубофутуризма. С ним яростно спорит молодой и блистательный Владимир Шилейко. 3 января на сцене подвальчика Ахматова что – то не очень охотно декламирует, а Мандельштам видит в ней Федру и описывает ее потом в стихотворении. Атмосфера подвальчика, ступени которого Анна порой сравнивала со спуском в дантейский ад, проявляется во всем творчестве Ахматовой. Эта атмосфера с огромной силой овладеет воображением поэтессы, когда двадцать шесть лет спустя к ней начнет приходить «Поэма без героя», наполненная гротескно – адскими образами. Это произведение она будет писать до конца своей жизни. Борис Эйхенбаум, критик и историк литературы, в своих присланных из Москвы фельетонах 1917 года, описывая московское кабаре «Летучая мышь», сообщает: «Культура подвалов в Петрограде совсем иная. Жизнь столицы (Петрограда), полная умственного напряжения, более легко и интересно приобретает форму гротеска. В нашей "Летучей мыши" нет того отравленного алкоголя, каков знаком завсегдатаям петроградских подвалов. Ярмарочные панно, ярмарочный юмор, "стильные сценки" и, наконец, сама фигура хозяина, снующего среди гостей – все это такое московское, что петроградский гость начинать зевать еще до конца и уходит разочарованный. (…)». Однако . что тут долго говорить, «Бродячая собака» была не типичным кабаре, а скорее – местом встреч, разговоров и нескончаемых шуток петербургской художественной богемы, чем – то вроде элитарного клуба, куда вход был не для каждого. В начале деятельности подвальчика гостям раздавалась такая листовка: «Многие гости наших "сред" и "суббот" в "Бродячей собаке" не были осведомлены о характере этих вечеров, по ошибке считая их каким – то "кабаре". Настоящим уведомляем, что "среды" и "субботы" являются частными собраниями, в тракте которых не предусмотрены никакие выступления по заранее подготовленной программе, и она целиком зависит от общего настроения вечера». Великая балерина Тамара Карсавина, звезда «Русских сезонов» Дягилева, так вспоминает свой первый визит в «Бродячую собаку»: «Артисты, привыкшие к установленному порядку, с навыками регулярной работы, "филистеры" нашей касты, не были в восторге от "Бродячей собаки". Зато актеры, которые с трудом зарабатывали себе на жизнь, музыканты, которых только ждала слава, поэты вместе со своими "Музами" встречались там каждый вечер. (…) В клубе не было лицемерия, не было нудных штампов и натянутой атмосферы (…) Один из моих друзей, художник, привел меня туда за год до войны. Мне была приготовлена даже чересчур торжественная встреча: меня подняли вверх вместе с креслом, и я, ужасно смущенная, должна была благодарить за аплодисменты. Этот обряд дал мне право свободного входа в этот закрытый клуб – подвальчик (…)».

И еще одно воспоминание тех времен. Паллада Гросс, по прозвищу Паллас, актриса студии Николая Евреинова, одного из наиболее авангардных и вызывающих споры режиссеров дореволюционной России, записала: «Только с первым трамваем мы отправлялись по домам и, что интересно, не были ни сонными, ни измученными, по дороге продолжали разговоры и с жаром обменивались мнениями. (…) "Бродячая собака" не была театральным клубом и вообще не была клубом, и уж, во всяком случае, не была театральным рестораном. Это было место отдыха актеров, художников, которые именно сегодня закончили работу над картиной, писателей, дописавших последний раздел своей книги, и поэтов, не раз творивших в стенах этого подвала».

Для Ахматовой в то время подвальчик был ее вторым, а, возможно, даже первым домом. Но уже тогда в ней было нечто, что заставляло ее смотреть критически на декадентскую красоту «Бродячей собаки». Артистическая жизнь подвала была слегка болезненной, как бы мучимой горячкой. Александр Блок, например, усматривал в ней измену настоящим целям искусства. В кабаре «Бродячая собака» молодая, бунтующая художественная элита спорила, острила, читала стихи и пила до рассвета вино. В одном из своих стихотворений Ахматова описала весь климат этой последней предвоенной зимы, настроение напряженного ожидания и интеллектуального оживления, но в то же время – некоторого морального декаданса:

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

(…)

Навсегда забиты окошки.

Что там, изморозь иль гроза?

На глаза осторожной кошки

Похожи твои глаза.

Навсегда забиты окошки.

Что там, изморозь иль гроза?

На глаза осторожной кошки

Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!

Не смертного ль часа жду?

А та, что сейчас танцует,

Непременно будет в аду.

Эти забитые окошки и птицы, томящиеся по облакам на стенах, нарисованные, впрочем, знаменитым художником Сергеем Судейкиным, выражали беспокойство Ахматовой о том, что настоящая жизнь протекает где – то совсем в другом месте, пусть не такая рафинированная и даже более печальная, но реальная, до которой можно дотронуться. Я вижу ее такой, какой ее запомнили современники – зимой, в пятом часу утра в «Бродячей собаке». Сидит у камина, пьет кофе, курит длинную тонкую папиросу. Она бледна от вина и электрического света, обостряющего черты. Уголки губ опущены. Взгляд холоден и как бы непреклонен. Она никогда не бывает одна. Друзья, поклонники, дамы в больших шляпах и с подведенными глазами. С того памятного вечера у Вячеслава Иванова в его «Башне», когда дебютирующая поэтесса читала дрожащим голосом свои стихи, прошло уже два года. Она завоевала славу, известна и признана. Струйка дыма поднимается от папиросы, которую Анна изящно держит в узкой руке. Плечи, закутанные в шаль, слегка дрожат от кашля. Это начало туберкулеза, с которым ее сильный организм справится быстро и бесповоротно. Она поворачивается к сидящему рядом товарищу и, грустно улыбаясь, говорит: «Я так никогда и не узнала счастливой любви»..

И тем не менее Ахматова признавалась в стихотворении, что любила эти вечера и ночи, проходившие в разговорах до самого утра. Любила свою славу, любила быть в центре внимания. В ней было много эгоцентризма. Будучи с ранней молодости предметом восхищения и похвал за свою красоту, обаяние и талант, она быстро привыкла к мысли, что является кем – то необычайным и исключительным. Царскосельским черным лебедем. Она признавалась, что в юности была избалованной, капризной, эксцентричной. В «Бродячей собаке» Ахматова встречалась с Мандельштамом, Нарбутом, Зенкевичем, Шилейко, Лурье и другими друзьями – иногда даже с Маяковским, приходившим сюда во время своих приездов из Москвы. В коротком стихотворении она признается:

Да, я любила их, те сборища ночные, –

На маленьком столе стаканы ледяные (…)

Веселость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

В те времена Ахматова приходила в кабаре вместе с Гумилевым, вечера и ночи проводила среди поклонников, а перед утром уходила с музыкантом Артуром Лурье.

Колдунья, взятая в жены

Лучше б мне ребеночка твоего качать,

А тебе полтинник в сутки выручать

Анна Ахматова

Два первые года супружества Ахматовой с Гумилевым – это путешествия по Европе, красивый просторный дом в Царском Селе, первая длительная поездка в Африку Гумилева, путешественника по призванию и авантюриста, цыгана и поэта в душе. Однако Ахматова скажет в воспоминаниях, что это супружество с самого начала было как бы обреченным. «Я никогда не думала о Гумилеве как о мужчине. Он был для меня как брат, и я не посвящала ему никаких любовных стихов. Зато часто писала о нем как об умершем. Может быть, предчувствовала?”

Это о своем отношении к мужу. А что она думала о его чувствах? Скажет, что долго были обрученными. «Когда мы поженились в десятом году, он уже утратил весь пафос». Что она имела в виду? Не то ли, что из детской дружбы редко получаются удачные браки, а общая повседневность не способствует страсти? Или, может, она вообще не годилась для супружества, хотя и пыталась как –то найти себя в нем целых три раза, с тремя мужчинами кряду?

А вот Гумилев любил ее страстно. Томик стихов «Романтические цветы», изданный в Париже в 1908 году, он целиком посвятил Анне Андреевне Горенко. То есть еще за два года до свадьбы, которая состоялась 25 апреля 1910 года. В сборнике «Чужое небо», изданном два года спустя, в 1912 году, созданные Гумилевым женские образы будут иметь уже немного другие черты. Он поместил там наверняка самый забавный из стихов, написанных для Ахматовой. В нем очень верно передается ее характер (кто бы мог знать его лучше?), но эти стихи также немного грустны в своей интонации, в подтексте и недоговоренности. Как верно заметила Ахматова, они звучат не как слова влюбленного мужчины, а скорее – доброго друга. может быть, даже брата, описывающего с некоторой иронией, но с огромной нежностью любимую сестру. Через годы Ахматова вспомнит об этом стихотворении, опровергая предположение, будто бы она – украинка. «Все считают меня украинкой. Во – первых, потому, что фамилия моего отца звучит Горенко (с ударением на первом "o"), во – вторых, потому, что я родилась в Одессе и училась в Фундуклеевской гимназии, а в – третьих и главным образом потому, что Гумилев написал: "В городе Киеве, в логове змеином я колдунью взял себе в жены…"» Действительно, стихотворение звучит очень убедительно:

Из логова змиева,

Из города Киева,

Я взял не жену, а колдунью.

А думал – забавницу,

Гадал – своенравницу,

Веселую птицу – певунью.

Покликаешь – морщится,

Обнимешь – топорщится,

А выйдет луна – затомится,

И смотрит, и стонет,

Как будто хоронит

Кого – то, – и хочет топиться.

Друзья, бывавшие в доме Гумилевых в Царском Селе, вспоминают, что Ахматова демонстративно выходила из комнаты, когда Гумилев начинал свои излюбленные рассказы об Африке. Может быть, страсть мужа к путешествиям вызывала у нее ревность? Впрочем, бывали моменты, когда она выглядела счастливой женщиной и женой. Май 1913 года. Ахматова принимает гостей, разливает чай в зеленые чашки, вынимает альбом с фотографиями. Говорит, что она счастлива, наконец –то они не едут с мужем за границу, ей предстоит провести все лето дома, и ее ждет выезд в Слепнево, имение свекрови, место для нее исключительно дружественное. Рассказывает, как она тосковала в Париже по России. Смеется.

«Кaк Вы не похожи сегодня на свой портрет Альтмана», – говорит один из гостей. – «Надеюсь, что не похожа», – отвечает хозяйка. – «Никому не нравится быть похожей на зеленую мумию!» С этим знаменитым портретом Ахматовой, написанным маслом, связан один анекдот, который поэтесса любила рассказывать. Натан Альтман, художник, скульптор и график, идя когда –то с Эренбургом по улице в счастливом, еще довоенном Париже, заметил идущую перед ними стройную француженку. Они громко обменивались замечаниями по поводу ее внешности, пока француженка не обернулась и не сказала им на чистом русском языке: «вы мне уже надоели!» Вот так состоялось их знакомство. Позднее Альтман, помимо нескольких рисунков Ахматовой, написал, возможно, ее прекраснейший и наиболее известный портрет, находящийся сейчас в Русском музее. Несколько кубистический, выдержанный в зелено – сине – желтых тонах, он передает, по – видимому, все характерные черты ее нетипичной, оригинальной красоты.

Высокая, гибкая в талии, с длинными стройными ногами и несколько угловатыми коленями, в синем платье с декольте, которое заканчивается двумя белыми складками. Из этого декольте всплывают длинная тонкая шея и необычные плечи с такими худыми ключицами, что их углубление вместило бы, как вспоминает сама модель, целый бокал шампанского. Быть может, во времена шальной петербургской молодости шампанское пили прямо из этих углублений! Характерная горбинка на носу, связанные в узел черные, прямые волосы и модная тогда парижская челка. Она сидит, задумавшись, сплетенные руки худыми пальцами поддерживают тяжелую темно – желтую шаль. Этот атрибут, почти театральный реквизит Ахматовой, который появляется почти во всех воспоминаниях о ее личности, действительно, как написал Мандельштам, напоминает окаменевшую, псевдоклассическую накидку. По моему мнению, Альтману решительно удался портрет встреченной им в Париже элегантной, привлекающей взгляды «француженки».

Этот французский, как бы сказали сегодня, имидж Ахматовой, тоже был одной из черт образа, который она создавала. Когда в 1911 году она приехала в свое российское «дворянское гнездо» Слепнево прямо из Парижа, то встретилась, к своему явному удивлению, с такой реакцией: «В 1911 году я приехала в Слепнево прямо из Парижа, и горбатая прислужница в дамской комнате на вокзале в Бежецке, которая веками знала всех в Слепневе, отказалась признать меня барыней и сказала кому –то: „К слепневским господам хранцужанка приехала“ а земский начальник Иван Яковлевич Дерин – очкастый и бородатый увалень, когда оказался моим соседом за столом и умирал от смущенья, не нашел ничего лучшего чем спросить меня: „Вам, наверно, здесь очень холодно после Египта?“ Дело в том, что он слышал, как тамошняя молодежь за сказочную мою худобу и (как им тогда казалось) таинственность называла меня знаменитой лондонской мумией, которая всем приносит несчастье».

Ахматова любила Слепнево, словно родной дом. Каждое лето, а также зиму, в том числе последнюю зиму перед революцией, она проводила в этом имении в тверской губернии, заросшей сосновыми лесами, полной озер и рек.

Сохранилось много снимков, показывающих молодую Ахматову спокойной, улыбающейся, возможно, даже счастливой и без всякой позы, в старинных декорациях этой дворянской усадьбы: на веранде в окружении семьи, в саду на прогулке, с книгой в гамаке. Гумилев не переносил Слепнева, и в этом они тоже разнились. «Николай Степанович не выносил Слепнева. Зевал, скучал, уезжал в невыясненном направлении. Писал: "такая скучная не золотая старина" и наполнял альбом Кузьминых – Караваевых посредственными стихами. Но, однако, там что –то понял и чему – то научился», − комментирует Ахматова. Ее собственное отношение к Слепневу было очень личным, с ним были связаны ее собственные тайны. С волнением она описывает подробности, казалось бы, не имеющие значения: «Я носила тогда зеленое малахитовое ожерелье и чепчик из тонких кружев. В моей комнате (на север) висела большая икона – Христос в темнице. Узкий диван был таким твердым, что я просыпалась ночью и долго сидела, чтобы отдохнуть… Над диваном висел небольшой портрет Николая I – не как у снобов в Петербурге, почти как экзотика, а просто, сериозно – по – Онегински („Царей портреты на стене“). Было ли в комнате зеркало – не знаю, забыла. В шкафу остатки старой библиотеки, даже „Северные цветы“, и барон Брамбеус, и Руссо. Там я встретила войну 1914 года, там провела последнее лето (1917)».

Начиная с 1912 года, эти частые наезды в Слепнево, приобретают свое главное значение, более важное, чем все остальные: 1 октября 1912 года рождается единственный ребенок Анны Ахматовой, сын Лев Гумилев. Роды проходят в самой лучшей и дорогой петербургской клинике профессора Отто, тамошней гинекологической знаменитости. Счастливый Николай ежедневно звонит в клинику, а в конце привозит обоих в Царское Село, где уже ждет бабушка маленького Левы, свекровь Ахматовой, Анна Ивановна Гумилева. Женщины хорошо понимали друг друга, хотя и двигались по совершенно разным орбитам.

Гумилев, по меркам той эпохи, был хорошим отцом. Занимался сыном «столько, сколько нужно», но и мать занималась им не намного больше. Во всяком случае, не чересчур. На первом году она кормит сына грудью и чувствует себя в Царском Селе, как заключенная. Гумилев уже в апреле 1913 года выезжает в очередную долгожданную поездку в Африку. Вскоре и Анна освобождается от роли матери. Няньки, бонны, ну и прежде всего бабушка с радостью занимаются ребенком. Леву забирают в Слепнево, где есть чистый воздух, много свободы и прекрасный уход. Гумилев радуется, что его сын будет расти в том же месте, под той же крышей безопасного слепневского дома, где вырос он сам. Ахматова тоже с облегчением воспринимает это решение. Освободившаяся от забот, она с облегчением может вернуться к литературной жизни Петербурга. Но и бабушка, Анна Ивановна, довольна тем, что Лева живет с ней, и что отец и мать не слишком отягощены родительскими обязанностями. Шестнадцатилетний Лева приедет к матери лишь когда проявит желание начать учебу в Петербурге. Но тогда окажется, что уже слишком поздно для восстановления заметно надорванных связей, особенно потому, что подрастающий мальчик с неприязнью смотрит на свою мать. Он обвиняет ее в том, что она не сохранила верности расстрелянному в 1921 году отцу, в культе памяти которого он воспитывался. Да и времени для выяснения недоразумений у них остается немного, потому что Лев Гумилев уже в 1933 году впервые подвергается аресту по обвинению в антисоветской деятельности в кругах ленинградских студентов.

Дафнис и Хлоя

Вот идут по аллее, так странно нежны,

Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.

Николай Гумилев

Ахматову с Гумилевым связывал особый род уз. Она всегда любила своих мужчин глубоко человечной любовью, всегда видела в них, прежде всего, своего ближнего и человека, заслуживающего любви и уважения. Когда страсть угасала, оставались дружба и лояльность. После смерти Гумилева она много писала о его творчестве, а также вела борьбу со сплетнями и инсинуациями, касающимися их союза. Писала: «Поступить так толкают меня не личные соображения, а уважение к памяти так страшно погибшего поэта».

С верностью в супружестве Ахматовой и Гумилева с самого начала было очень сложно. Гумилев почти с самого начала изменял жене, которую, тем не менее, любил. Ахматова, по крайней мере, в начале, переживала свои связи с мужчинами с очень высоким психологическим и эмоциональным накалом. Гумилев был искренне изумлен просьбой Анны о разводе. Он не мог понять, что, собственно, произошло.

Каковы были обстоятельства, которые привели к расставанию этой пары и официальному разводу 5 августа 1918 года? Воспоминания об этом времени Ахматовой и ее близких коротки, отрывочны, фиксируют лишь отдельные моменты. Когда Гумилев в 1913 году уехал в Африку, Ахматова, приводя в порядок ящики с бумагами, натолкнулась на несколько писем Гумилеву от одной из его любовниц. Тогда она впервые осознала, что муж ей изменяет. Более того, он изменял ей еще до свадьбы. За полгода она не послала в Африку ни одного письма, даже короткой весточки о себе или о годовалом сыне. Она молчала. Биографу Гумилева Павлу Лукицкому Анна расскажет, что после его возвращения, не говоря ни слова, гордым и полным нескрываемого презрения жестом подала ему эти письма. Он взял их и горестно улыбнулся. «Очень горестно», – подчеркнула Ахматова. Вероятно, он не понимал, чем уж – настолько провинился, ведь он был именно с нею, был ее мужем и отцом ее сына. Другие союзы − в его понимании − не имели значения. По крайней мере, были не так уж важны. Но она не намеревалась ничего ему объяснять или тем более доказывать, что произошло нечто непоправимое. По – своему упорно молчала. Тогда она еще не думала о разрыве. Отношения пары с той поры стали сдержанными, дружескими и бесстрастными, а супружество, выражаясь современным языком, – независимым и партнерским, каждый шел своим путем. В нем оставалось, однако, еще достаточно точек соприкосновения для того, чтобы продолжаться. Правду говоря, Гумилев написал несколько покаянных стихотворений. Вот фрагмент одного из них («Она»):

Я знаю женщину: молчанье,

Усталость горькая от слов,

Живет в таинственном мерцаньи

Ее расширенных зрачков.

(…)

Неслышный и неторопливый,

Так странно плавен шаг ее,

Назвать нельзя ее красивой,

Но в ней все счастие мое.

Валерия Срезневская, приятельница обоих супругов с детских лет, еще с Царского Села, спустя годы старалась в своих воспоминаниях справедливо описать эмоциональную и психологическую историю этого супружества. По – женски она отмечает, что Гумилев был очень красивым и привлекательным, особенно в военной форме. Улыбка у него была слегка ироничной, а взгляд больших раскосых глаз нравился многим женщинам.

Когда он добивался руки Анны Горенко, ему было двадцать два, и он лишь «многое обещал». Аня, как вспоминает Срезневская, после отъезда из Царского Села никогда не писала из далекого Киева писем о своей любви к Коле Гумилеву, но часто вспоминала его необыкновенную привязанность, неоднократные объяснения в любви, свои легкомысленные отказы и полное равнодушие к этим проектам.

И вот однажды утром Валерия Срезневская получила письмо от обоих, в котором те уведомляли о скорой свадьбе. Ближайшая подруга ее детских лет вспоминала: «Вскоре (в Царское Село) приехала Аня и сразу пришла ко мне. Как – то мельком сказала о своем браке, и мне показалось, что ничего в ней не изменилось; у нее не было совсем желания, как это часто встречается у новобрачных, поговорить о своей судьбе. Как будто это событие не может иметь значения ни для нее, ни для меня. Мы много и долго говорили на разные темы. Она читала стихи, гораздо более женские и глубокие, чем раньше. В них я не нашла образа Коли. Как и в последующей лирике, где лишь скупо и мимолетно можно найти намеки о ее муже».

В противоположность его стихам, где среди различных тем, сюжетов, размышлений от первого до последнего томика постоянно проскальзывает, мерещится или явно рисуется образ женщины –жены. То русалка, то ворожея, то замкнутая в себе и недоступная женщина. Стоит привести здесь упомянутое Срезневской стихотворение Гумилева «У камина», взятое из томика «Чужое небо» с припиской: «Посвящаю Анне Ахматовой». Хотя о Анне упоминается лишь в двух последних строках, как обычно под пером Гумилева, она появится в нем во всей сложности своего нелегкого характера.

Но теперь я слаб, как во власти сна,

И больна душа, тягостно больна;

Я узнал, узнал, что такое страх,

Погребенный здесь, в четырех стенах (…)

И, тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его.

Сильный мужчина, в минуту слабости ищущий поддержки у женщины, отвергнут ею. Может быть, для Ахматовой, честолюбивой, эгоцентричной, в молодости очень чувствительной ко всему, что ее задевало, невыносимым был тот факт, что через несколько месяцев после свадьбы она осталась одна, на полгода оставленная ради далекой восхитительной Абиссинии?

Она не переносила рассказов Гумилева о его путешествиях по Африке. «Я не переношу экзотики, – говорила она, – у меня от нее мигрень». По всей видимости, Гумилев в свой мальчишеской беззаботности не сумел сделать выбора между женщиной своей жизни и реализации детских мечтаний о далеких путешествиях, таинственных землях и опасных приключениях. Его слишком увлекала роль современного конквистадора. Возможно, он считал, что получит и то, и другое? Что же это за влюбленный мужчина, думала, вероятно, Ахматова, через полгода супружества оставляет женщину и уезжает? Как раз такой, как Гумилев. Независимый, отважный, обладающий огромным воображением и… ребячливый. В конце концов, он был поэтом и ему постоянно требовались новые впечатления. А, впрочем, чего ради ему нужно от чего – то оказываться? Ведь у нее же был свой мир поэзии, круг друзей и чересчур независимая, не только по тем временам, душа. Гумилев быстро понял, что Ахматова в некоторых отношениях превосходит его, и его самолюбие начало страдать. Она была очень интеллигентной, обладала независимым мышлением, умела бороться за свою правоту и, как скоро выяснилось, возможно, даже превосходила его талантом. К тому же она отдавала себе в этом отчет.

От того, что они давно были знакомы, что в гимназические годы она, как молодая женщина, эмоционально значительно превышала своего коллегу, всего лишь на три года старше ее, и относилась к нему как к младшему брату, и между ними навсегда установились отношения именно такого характера. Однако Гумилев не собирался ей подчиняться. Их супружество было непрестанным поединком, борьбой за верховодство, каруселью взаимных измен. 13 октября 1913 года у Гумилева родился сын Орест, матерью которого была Ольга Николаевна Высоцкая, актриса театра Мейерхольда. Ахматова отмечает это событие, но заявляет, что для нее оно не имеет большого значения. Они продолжают вместе посещать «Бродячую собаку», хотя Ахматова в это время уже встречается с Артуром Лурье, Недоброво, Анрепом и Пуниным. Все эти мужчины становятся для нее значительными и находят свое место в ее поэзии. А Ахматова уже чувствует в воздухе близкую историческую перемену. Наступает время перемен не только в ее эмоциональной жизни, надвигается война, которая изменит ход истории. Летом 1914 года Ахматова напишет стихотворение («Июль 1914»):

(…) Приходил одноногий прохожий

И один на дворе говорил:

«Сроки страшные близятся. Скоро

Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.

Только нашей земли не разделит

На потеху себе супостат:

Богородица белый расстелит

Над скорбями великими плат.

28 июня в Сараево был убит австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд. Месяц спустя началась Первая мировая война.

Перстень и крест

И Муза в дырявом платке

Протяжно поёт и уныло.

В жестокой и юной тоске

Её чудотворная сила.

Анна Ахматова «Зачем притворяешься ты…»

Через годы Ахматова более справедливо оценит свой союз с Гумилевым: «Мы прожили с Николаем Степановичем семь лет. Мы были дружны и внутренне многим обязаны друг другу. Но я сказала ему, что нам надо расстаться. Он ничего не возразил мне, однако я видела, что он очень обиделся… (…) Тогда он только что вернулся из Парижа после своей неудачной любви к Синей Звезде. Он был полон ею,– и все – таки моё желание с ним расстаться уязвило его…». В апреле 1917 года, откомандированный в российский экспедиционный корпус, Гумилев уезжает из Петрограда в Стокгольм, а затем в Париж и в январе 1918 года – в Лондон. Находясь во второй половине 1917 года в Париже, он остается в составе бюро Военного комиссара Временного правительства и… страстно влюбляется в Елену Дюбуше. Он тогда также сообщает в письме Ахматовой о судьбе Бориса Анрепа, зная, как это может быть для нее интересно. Гумилев встретился с ним в Лондоне, где Борис Анреп с недавнего времени был в эмиграции. «Обратите внимание, – скажет Ахматова Лукницкому в 1925 году, – «какой Коля был великодушный».

Действительно, в изданном в 1917 году сборнике «Белая стая» поэтесса посвятила Анрепу целых семнадцать стихотворений, а в сборнике «Подорожник» 1924 года – четырнадцать. Это стихи, объединенные общей темой любви и эмиграции. Ахматова вспоминает, как во время войны Борис приехал к ней прямо с фронта и принес… трофейный крест. Большой деревянный крест. «Я знаю, – сказал он, – что нехорошо дарить кому – то свой собственный крест… и прошу Вас взять его». Взяла. Потом они долго не виделись. Когда началась революция, Борис Анреп, часто под обстрелом, приходил к Ахматовой. «И не потому, – вспоминает поэтесса – что меня любил. Ему просто приятно было прогуляться под пулями…» «Не любил? – удивился Павел Лукницкий. «Конечно, не любил, − загадочно ответила Ахматова – это не была любовь. Но он был в состоянии сделать ради меня все. Просто так».

Ахматова познакомилась с Борисом Анрепом в 1915 году во время Великого Поста. Ее представил Николай Недоброво. Анреп был чарующим мужчиной, повидавшим мир и космополитом, уже тогда он вел красочную жизнь за границей. Он создавал мифологию своей семьи, утверждая, что в его родословном дереве имеются средневековые рыцари, шведские генералы, служившие Карлу XII и даже внебрачная дочь Екатерины Великой. В 1908 году он женился на Юлии Хитрово, а во время знакомства с Ахматовой был также любовником художницы Елены Мейтланд, которая в будущем станет его второй женой. В 1914 году родился первый ребенок рыжеволосой Елены и Бориса Анрепа. В Англии Анреп сдружился с членами группы Bloomsbury, существовавшей с 1907 года, объединявшей авангардных писателей, художников и интеллектуалов. К этому красочному обществу принадлежали также Вирджиния Вульф, Вита Саквиль –Уэст, Ванесса Белл и Дункан Грант. Борис Анреп был уже тогда подававшим большие надежды художником. Он обладал огромным личным обаянием, неудержимой фантазией, к тому же был гедонистом и непоколебимым атеистом. Во время Второй мировой войны он с той же фантазией и отвагой сражался во французском движении Сопротивления. В будущем ему суждено было стать автором знаменитых мозаик, в частности в лондонской Национальной галерее и Вестминстерском кафедральном соборе. Лестничная площадка главного входа в Национальную галерею украшена мозаикой Анрепа «Пробуждение муз». Она была создана в 1928 – 1933 годах и представляет, в частности, Грету Гарбо как Мельпомену и Вирджинию Вульф, как музу истории Клио. В 1945 году он выполнит очередную работу для Национальной галереи под названием «Современные добродетели», где рядом с Бертраном , Расселом и британской поэтессой Эдит Ситуэлл располагается фигура Анны Ахматовой как аллегория Сочувствия. Эту мозаику он описал в пятидесятые годы, выступая по радио: «Молодую женщину ангел спасает от ужасов войны. Кости мучеников бросаются в общие могилы, как это показано в документах о немецких концлагерях. Это не портрет, а воспоминание об Анне Ахматовой в ее молодые годы и о блокаде Ленинграда».

Когда началась Первая мировая война, Анреп вернулся в Россию и пошел служить в армию. Зимой 1915 года он часто встречался с Ахматовой. Они вместе обедали, отправлялись на санные прогулки и вели долгие разговоры, отзвуки которых слышны в более чем 30 стихотворениях Ахматовой, посвященных Анрепу. Поэтесса ведет с ним нескончаемый спор об отчизне, эмиграции, мистике, вере и отношению к православной церкви. В Слепневе 14 января 1917 года было создано великолепное, страшное стихотворение, адресованное Борису Анрепу:

Высокомерьем дух твой помрачен,

И оттого ты не познаешь света.

Ты говоришь, что вера наша – сон

И марево – столица эта.

Ты говоришь – моя страна грешна,

А я скажу – твоя страна безбожна.

Пускай на нас еще лежит вина, –

Все искупить и все исправить можно.

Вокруг тебя – и воды, и цветы.

Зачем же к нищей грешнице стучишься?

Я знаю, чем так тяжко болен ты:

Ты смерти ищешь и конца боишься.

В Слепневе она ждала писем от Бориса Анрепа. Озабоченная, искала хоть каких – нибудь сведений о нем. Россию поглотил страшный вихрь войны. Не было известно, кто жив, кто погиб, кто уехал. В ее воспоминаниях читаем: «Я ждала письма, которое так и не пришло. Я часто видела это письмо во сне; я разрываю конверт, но оно или написано на непонятном языке, или я слепну…».

И еще одно, брошенное в пространство замечание: «За всю свою жизнь я любила только раз. Только один раз. Но что это была за любовь! Три года я ждала письма от него. Каждый день, в жару, я ходила за десяток верст на почту, но письма так и не получила».

Здесь подтверждается печальная внутренняя логика любви. Такая неосуществленная или не имеющая будущего любовь всегда будет наиболее желанной, о которой вспоминается с наибольшим чувством. Но, пожалуй, прав был и Анатолий Найман, утверждавший годы спустя в разговоре с Элен Файнштейн, английским биографом Ахматовой, что фигура Анрепа была для поэтессы чем – то вроде amor de longh, нереальной любви трубадура, которому для того, чтобы петь свои любовные песни, нужна не осуществленная любовь, а мечты о ней, которые его вдохновляют. Наверное, в соответствии с этим принципом была создана бессмертная средневековая легенда о любви Тристан и Изольды, а также, возможно, история Гвиневры, короля Артура и Ланселота.

Когда началась революция, Борис Анреп навсегда оставил Россию. А перстень, который Ахматова повесила ему на шею в день прощания, он потерял.

В Слепневе Ахматова провела зиму 1916 и встретила 1917 год. Потом она уехала в Петербург. Спустя годы запишет: «А в Петербурге был уже убитый Распутин и ждали революцию, которая была назначена на 20 января. (в этот день я обедала у Натана Альтмана. Он подарил мне свой рисунок и надписал: "в день Русской Революции". Другой рисунок (сохранившийся) он надписал: "Солдатке Гумилевой от чертежника Альтмана"».

Российская интеллигенция связывала с этой бескровной зимней революцией большие надежды. Страна была опустошена войной. Требовались реформы. Царская власть пала в течение пяти дней, между 23 и 27 февраля. Два заговора: один, возникший в близком окружении Николая, и второй, организованный либералами из Думы, имели целью заменить царя его братом. Этим заговорам предшествовало спонтанное восстание рабочих и солдат, которое привело к республиканскому правлению. В день 2 марта царь отрекся от престола. А затем события развивались лавинообразно. В стране устанавливается двоевластие. С одной стороны Временное правительство, возглавляемое князем Георгием Львовым, который желает установить парламентское правление, не подвергая сомнению существующего порядка, а с другой – Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, в котором преобладали большевики, реализующие ленинскую программу «диктатуры пролетариата». Ленин в запломбированном вагоне едет из Швейцарии через Германию, Швецию и Великое княжество Финляндии и 16 апреля прибывает на на петроградский Финский вокзал. Его приветствует толпа революционных рабочих и солдат а также представителей Петросовета. На следующий день Ленин огласил «Апрельские тезисы» с призывом перехода от буржуазно – демократической революции к революции социалистической. Возникает кризис, и хотя Ленину в этот момент не удается перехватить власть, настроения в городе с каждым месяцем становятся все более радикальными. В июле премьером Временного правительства становится социалист Керенский, но он уже не в состоянии предотвратить переход власти к большевикам. Падение Керенского и начало Октябрьской революции совершаются почти одновременно.

Вечером 24 октября 1917 года Ленин прибыл в Смольный, резиденцию Петроградского совета, чтобы возглавить переворот. 25 октября 1917 года в 22.40, одновременно со штурмом Зимнего дворца, в Смольном начался Второй Всероссийский съезд Советов. Меньшевики и правые эсеры осудили вооруженный переворот с захватом власти. Они предложили переговоры с Временным правительством, целью которых было бы демократическое правление. После коротких и бурных дебатов оппоненты в знак протеста покинули зал заседаний, оставив большевикам свободное поле для действий.

Ленин остается в Смольном вплоть до переезда нового правительства в Москву в марте 1918 года. Он руководит действующим в нем Советом Народных комиссаров, пишет статьи, принимает делегации и журналистов, в том числе Джона Рида, автора известного репортажа об Октябрьской революции «Десять дней, которые потрясли мир». Упомянутое потрясение коснулось, прежде всего, России, где вскоре началась кровавая гражданская война. Так, очень коротко, выглядели эти события с исторической точки зрения. Для обывателей они выглядели несколько иначе. Вначале тревожно и возбуждающе, а со временем – все более трагично. Ахматова не интересовалась политикой ни в эти времена, ни в более поздние. Интересовалась историей, когда она непосредственно ее задевала. История, по ее мнению, была так же важна, как мифология, если она касалась судьбы одиночки, вовлекала ее в свой бег. История и мифология очень рано заняли место в ее поэзии, став ее частью. Политика – никогда.

Николай Гумилев после годичного пребывания с российской военной миссией в Париже и Лондоне возвращается по собственной просьбе в апреле 1918 года в Петроград. Немного раньше, в октябре 1917 года, Анна Ахматова издает свой том стихов «Белая стая». В воспоминаниях напишет: «Читатели и критика несправедливы к этой книге. Не знаю, почему считалось, что она пользовалась меньшим успехом, чем "Четки" (1914). Этот сборник появился в еще более тяжелых условиях. Транспорт замирал – не было возможности отослать книгу даже в Москву, весь тираж разошелся в Петрограде. Журналы переставали выходить, газеты тоже. Поэтому, в отличие от "Четок" о "Белой стае" было немного сообщений в прессе. Голод и хаос усиливались со дня на день. Странно, что сейчас никто не берет во внимание этих обстоятельств».

Первое утро февральской революции Ахматова провела у портнихи. Ей удалось остановить дрожки, однако перепуганный извозчик отказался везти ее на другую сторону реки, на Выборгскую сторону, где она тогда жила у своей подруги Валерии Срезневской и ее мужа. Домой она поэтому добиралась пешком, пробиваясь сквозь кричащую толпу. Слышались случайные выстрелы. В городе царило необычайное возбуждение, а ахматовское окружение было полно энтузиазма и больших надежд. Александр Блок написал матери 23 марта 1917 года: «случилось чудо, и можно ожидать очередных чудес». Царя вынудили отречься, и власть перешла в руки Временного правительства. На улицах пели «Марсельезу», церкви были полны молящимися, вывешивались красные флаги. Правительство провозгласило свободу печати и собраний, объявило всеобщую амнистию, отменило все законодательные ограничения, касающиеся вероисповедания, общественного положения или расы.

Однако хаос нарастал. Уже весной страну накрыла волна забастовок, в которых участвовало более полумиллиона рабочих. Они требовали восьмичасового рабочего дня и повышения зарплаты. На Невском проспекте проходили массовые демонстрации, митинги, на улицах развешивались плакаты на русском, польском, литовском языках и на языке идиш. На тротуарах торговали книгами и брошюрами. Тем временем на фронте солдаты массово дезертировали, общий хаос грозил обернуться гражданской войной. Находящийся в Москве Максим Горький, автор написанного в 1906 году романа «Мать» и многих известных театральных пьес, признанный позднее одним из основателей соцреализма, поначалу относился к революции отрицательно. Он писал жене 14 июня 1917 года: «Это уже не столица, это шамбо. Никто не работает, улицы загажены, во дворах валяются кучи мусора (…) и все те первобытные и преступные инстинкты, с которыми я боролся всю свою жизнь (…) уничтожают теперь Россию»., Многие российские интеллигенты и художники покинули страну еще до революции. Выбрала эмиграцию также и семья семилетнего тогда Исайи Берлина. Максим Горький уехал за границу по рекомендации Ленина в 1921 году, чтобы лечить туберкулез. Вернувшись в 1927 году, он был назначен руководителем Союза Писателей СССР и был осыпан почестями.

Ахматова летом 1917 года вернулась на несколько месяцев в Слепнево. Но там царили тревога и хаос. Не только крестьяне угрожали имениям, но и дезертиры из армии. Имение в Слепневе могло разделить участь многих других, разграбленных и сожженных. Ахматова, однако, не мыслила об эмиграции. Осенью 1917 года она написала стихотворение, адресованное, вероятно, находящемуся в Лондоне Борису Анрепу, хотя призывавший ее «голос» мог быть лишь общей метафорой, символизирующей настроения, распространенные тогда среди интеллигенции.

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край, глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда».

(…)

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

Борис Анреп еще раз появился в России ненадолго, в январе 1918 года. Как вспоминает Ахматова, он по своей привычке, не обращая внимание на опасность, перешел по льду через Неву, чтобы добраться до ее жилища на Выборгской стороне. Когда они встретились, он показал Ахматовой перстень, висевший у него на шее, как оберег. Записал, что их разговор был чрезвычайно сентиментальным, однако приведенные в этом контексте слова поэтессы звучали, пожалуй, коротко: «"Носи его всегда" – сказала она. „Всегда“, – прошептал я и добавил „это святыня“ (…) Он поцеловал ей руки и встал, чтобы уйти. Анна спокойно улыбнулась: „Так будет лучше“». После этой мелодраматично описанной Анрепом встречи они пошли еще вечером на костюмированную репетицию «Маскарада» Лермонтова, авангардного представления, поставленного Всеволодом Мейерхольдом. Из воспоминаний Ахматовой следует, что Мейерхольд в этот вечер произвел на нее большее впечатление, чем Анреп.

Время искупления?

В кругу кровавом день и ночь

Долит жестокая истома…

Никто нам не хотел помочь

За то, что мы остались дома.

Анна Ахматова «СОГРАЖДАНАМ» (1920)

Когда Гумилев вернулся в Петроград, Ахматова немедленно предложила ему развод. Она уже тогда была связана с Владимиром Шилейко, блестящим ассирологом, знатоком древних культур Малой Азии и мертвых клинописных языков. Шилейко любил Ахматову долго и терпеливо. Он переждал всех: Николая Недоброво, Бориса Анрепа и, наконец, Николая Гумилева. Он был в жизни Ахматовой таинственной и мрачной фигурой. Но прежде чем дело дошло до супружества, впрочем, недолгого, он обожал ее, восхищался ею и как мог заботился о ней.

Шилейко работал в Эрмитаже с 1913 года вплоть до призыва в армию в 1917 году. После революции ему нашлась работа в отделе переводов издательства «Мировая литература», возглавляемого Горьким. Он также был профессором в Петроградском институте археологии. Когда Николай Гумилев вернулся из Парижа, Владимир Шилейко был уже сильно связан с Ахматовой. Много лет спустя Анна, рассказывая Лидии Чуковской о том, как Гумилев принял ее решение о разводе, не могла скрыть разочарования: «Мы вместе поехали в Бежецк, к бабушке, взглянуть на Леву. Мы сидели на диване, Левушка играл между нами, Коля сказал: "И зачем ты все это затеяла". Это было все». Гумилев, однако, почувствовал себя уязвленным, и притом тяжело. Но когда Ахматова выразила сожаление по поводу их неудачного супружества, Гумилев не согласился с ее оценкой.

Именно тогда он произнес слова, запомнившиеся Ахматовой: «Нет, я не жалею, ты научила меня верить в Бога и любить Россию».

Ахматова поселилась с Владимиром Шилейко в его служебной комнате в Шереметевском дворце на Фонтанке. Его жилище было сырым, холодным, им всегда не хватало топлива, а работать приходилось при масляной лампе, дающей мало света. Шилейко дополнительно укрывался своей солдатской шинелью, чтобы не мерзнуть по ночам. Были также трудности с продовольствием, к тому же оба были больны туберкулезом. Шилейко, выдающийся ученый, интеллектуал, человек оригинальный и остроумный, цитировал по памяти вавилонские поэмы. Во время своего супружества с Ахматовой он старательно работал над переводом «Эпоса о Гильгамеше» с аккадского оригинала.

Союз с ним Ахматова видела в мистических категориях – она считала, что после безумств молодости для нее пришло время искупления. Ей хотелось посвятить себя работе и любви, понимаемой как служение или даже как миссия. Их совместная жизнь должна была стать жизнью почти монашеской, скромной, наполненной трудом и взаимной преданностью. Валерия Срезневская рассказывает, как однажды Анна попросту сказала ей, что переезжает в дом Шереметевых, чтобы жить вместе с гениальным человеком, который тяжело болен и нуждается в опеке. Срезневская отправилась к ним с визитом, который описала так: «Мало кто ориентируется в лабиринтах дома Шереметевых. Какие – то внутренние дворики, пассажи запасных или тайных выходов – лестниц, соединенных какими –то коридорами – темно, холодно, на стенах охотничьи трофеи; наконец. двери: вхожу. (…) За столом сидит мужчина в солдатской шинели. Черты лица очень тонкие и правильные, большие глаза с недобрым взглядом неприязненно глядят из – за очков. (…) Желчно остроумный, эрудированный, интересный. Говорит тихо, голова несколько на бок. Рассказывает о Египте, Вавилоне, Ассирии. Говорит об Ашшурбанипале как о своем современнике: так обычно и восхитительно. Цитирует по памяти целую ассирийскую таблицу (…)». Провожая подругу домой, утомленная Ахматова добавила еще несколько слов к его портрету: «Он очень нервный, очень подозрительный и требует к себе безраздельного внимания. Все другие мои отношения должны быть исключены».

И еще запись в дневнике Корнея Чуковского, от 19 января 1920 года: «Вчера – у Анны Ахматовой. Она с Шилейко в одной комнате – кровать за занавеской. В комнате сыровато, холодновато, книги на полу. У Ахматовой крикливый острый голос, как если бы она разговаривала со мной по телефону. Глаза иногда кажутся слепыми. К Шилейке она ласкова – подходит иногда и поправляет волосы на лбу. Он ее называет Аничкой, она его – Володей. С гордостью рассказывает, как он переводит стихами, – a livre ouverte – целую балладу – диктует ей сразу начисто!».

Ахматова в это время писала очень мало стихов. Их супружество должно было стать миссией и самопожертвованием, а оказалось, что фактически в нем не остается места для развертывания поэтических крыльев. И без того трудные условия жизни в городе резко ухудшились, когда Ленин в 1918 году перенес столицу в Москву. Все это не способствовало поэзии. Не было дров, еды, медицинской помощи, не было никакой стабильности. Несмотря на это, осенью 1918 года на берегу Мойки открылся Дом Искусств, и Анна Ахматова вместе с Николаем Гумилевым, Корнеем Чуковским, Борисом Эйхенбаумом и Михаилом Зощенко вошли в его Совет, который организовывал встречи, концерты и авторские вечера. Гумилев вел литературный семинар, на который толпами приходила молодежь. В 1919 году открылся Дом Науки, руководство которым взял на себя Максим Горький. Эта организация старалась обеспечить ученым элементарную медицинскую помощь, питание и топливо на зиму; также и литераторам. Ахматова в те трудные времена вела их общий с Шилейко дом. Тот оказался еще более непрактичным, чем она, поэтому повседневная жизнь стала для них вызовом и испытанием. Когда ее развод с Гумилевым был оформлен формально, она написала в дневнике несколько фраз, свидетельствующих о ее тогдашнем психическом состоянии: «Мне не хотелось никуда идти и ни с кем разговаривать на эту тему (…). Я как раз получила бумаги с решением о разводе. Вокруг нас царил голод и террор. Все уезжали, часть из них – навсегда»..

Ахматова была в глубокой депрессии. Спустя годы она скажет, что это супружество было печальным недоразумением. Шилейко, испытывавший ревность и к Ахматовой, и ко всему, что не было связано с ним самим, недоброжелательно относился к ее собственному миру: друзьям и стихам. Супружество с ним, раздираемое между тиранией, желанием завладеть другим человеком, с одной стороны, и огромной привязанностью и нежностью, с другой, было для поэтессы предельным эмоциональным испытанием. Стихи, которые она в то время писала, имели тональность отчаяния и гнева:

От любви твоей загадочной,

Как от боли, в крик кричу,

Стала желтой и припадочной,

Еле ноги волочу…

Тем временем Гумилев сразу же после развода, уже в начале 1919 года, женился во второй раз на Анне Николаевне Энгельгардт. Спустя годы Ахматова прокомментирует: «Второй брак его тоже не был удачен. Он вообразил, будто Анна Ник. воск, а она оказалась – танк… (…) . «У меня в молодости был трудный характер. Я очень отстаивала свою внутреннюю независимость и была очень избалована. Но даже свекровь моя ставила меня потом в пример Анне Николаевне. Это был поспешный брак. Коля был очень уязвлен, когда я его оставила, и женился как –то наспех, нарочно, назло. Он думал, что женится на простенькой девочке, что она – воск, что из нее можно будет человека вылепить. (…). Прожил с ней около трех месяцев и отправил в свою семью. Ей это не понравилось, она потребовала забрать ее назад. Он сделал это и сразу же уехал в Крым. Это очень нехорошая, сварливая женщина, а ему мечталось о послушании и покорности.

Странно звучат эти слова в устах Ахматовой, которая никогда не говорила плохо о женщинах и почти всегда принимала их сторону, выбирая женскую точку зрения. В данном случае она явно не стремилась к объективности.

В это трудное время Александр Блок, идеалистически настроенный по отношению к революции, написал свою знаменитую двусмысленную поэму «Двенадцать», где Христос ведет отряд из двенадцати красногвардейцев, наподобие двенадцати апостолов, через охваченную хаосом страну. 11 мая 1920 года Ахматова отказалась принять участие в литературном вечере, на котором Блок должен был читать свою поэму. Почти одновременно возникла необыкновенная пророческая поэма Гумилева «Заблудившийся трамвай», которую поэтесса очень ценила.

Вывеска… кровью налитые буквы

Гласят – зеленная, – знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

В такой атмосфере Ахматова вместе с Шилейко ненадолго переехали в двухкомнатную квартиру во флигеле Мраморного дворца, пытаясь улучшить условия своей жизни, однако из – за царящего там холода вернулись в маленькую комнатку в Шереметевском дворце. В то время они фактически голодали и исхудали оба, к тому же у них был туберкулез. Тогда на помощь им пришла великодушная авантюристка Лариса Рейснер, которая, невзирая на свой ранний роман с Гумилевым, была по – прежнему под огромным влиянием поэзии и личности Ахматовой. Будучи членом большевистской партии и женой Федора Раскольникова, она имела возможность оказывать своим друзьям неоценимую помощь. Однажды она застала Ахматову и Шилейко настолько больными, что в тот же вечер привезла им большую корзину с едой и одеждой, а наутро по ее поручению служебный автомобиль отвез Шилейко в больницу. Надежда Мандельштам вспоминает, что в те времена дополнительный паек и одежду можно было достать лишь по специальному разрешению, а получить его было так же трудно, как освободить кого – нибудь из тюрьмы. Лариса Рейснер, считавшая, что «единственным темным пятном на одеждах революции был расстрел Гумилева», была способна на многие противоречивые поступки и крайности. Она пригласила Ахматову к себе, и поэтесса провела у нее три дня в Царском Селе. Надежда Мандельштам описывала Ларису как эффектную и разодетую красавицу, непостоянную и своенравную. По ее мнению, если бы Лариса была в Москве в момент ареста Гумилева, то вырвала бы его из тюрьмы, а если бы она была жива и сохраняла власть, когда расправлялись с Мандельштамом, то сделала бы все возможное, чтобы его спасти. В тягостные послереволюционные годы она очень помогла Ахматовой. Полная противоречивых страстей Лариса сама также вызывала противоречивые чувства: бывала и нелюбимой, и обожаемой. Когда, заболев тифом, она умерла в возрасте тридцати лет, ее мать, дежурившая у постели больной, покончила с собой.

Ахматова, уже гостя у Ларисы в Царском Селе, подумывала о постепенном отказе от совместной жизни с Шилейко. Весной 1920 года ее приняли на работу в библиотеку Сельскохозяйственного института, и она перебралась в маленькую служебную комнатку. Институт обеспечивал ее топливом и карточками на еду. Когда Шилейко вышел из больницы, то спросил, не бросит ли его Ахматова окончательно. Та ответила: «Нет, любимый Володя, я тебя не бросаю (…). Переезжай ко мне». Шилейко воспользовался приглашением и вновь принял ее опеку, на этот раз вместе с материальной помощью: теперь уже она получала карточки на продовольствие и небольшую зарплату. Раньше они жили на карточки Шилейко, которых едва хватало на два дня. Ахматова так описывала тогдашний Петроград: «Все старые петербургские вывески были еще на своих местах, но за ними, кроме пыли, мрака и зияющей пустоты, ничего не было. (…) В Гостином дворе можно было собрать большой букет полевых цветов. Догнивали знаменитые петербургские торцы. Из подвальных окон «Крафта» еще пахло шоколадом. (…) В Царском Селе все заборы были сожжены».

В это время в детском доме умирает младшая дочь Гумилева Лена, так же как в детском доме в Москве умирает младшая дочь Цветаевой. Голод был такой, что детей отдавали в детские дома в иллюзорной надежде на то, что там, по крайней мере, у них будет хоть какая – нибудь еда.

Смерть Гумилева

Пусть так. Без палача и плахи

Поэту на земле не быть.

Нам покаянные рубахи,

Нам со свечой идти и выть.

Анна Ахматова «ЗАЧЕМ ВЫ ОТРАВИЛИ ВОДУ» (1935)

Фатальный круг доносов и провокаций уже начал сжиматься вокруг Гумилева. Это привело к его расстрелу в 1921 году. Перед этим он еще руководил в издательстве «Всемирная литература» французской редакцией, работал редактором переводов, выступал с докладами и проводил занятия по теории стиха, писал и издавал очередные томики стихов. В июле 1918 года выходит том «Костер», в августе 1921 года – том стихов «Огненный столп». Этот август был страшным для обоих. Ахматову переполняли самые дурные предчувствия. Когда 3 августа 1921 года Гумилева арестовало ЧК по сфабрикованному обвинению в участии в контрреволюционном заговоре генерала Таганцева, Ахматова была в полной растерянности. Разогретым жарою августовским утром она едет в их с Гумилевым бывший общий дом в Царском Селе, чтобы забрать свою корреспонденцию с ним. Она хотела также забрать его рукописи, чтобы они не попали в неподходящие руки. Когда они еще были супругами, то все бумаги, свои и Гумилева, поэтесса держала в большом сундуке на чердаке дома. Был август, пахло уже осенью, сливами, желудями и сухими листьями на траве. Двери дома были открыты. Внутри все было разграблено красноармейцами. На полу валялись какие – то письма, рисунки, бумаги. Сундука на чердаке не оказалось. Ахматова собрала все, что могло иметь литературную ценность. Частные бумаги Гумилева, к сожалению, – оставила. Забрала только его письма к себе. Спустя несколько недель, уже после расстрела Гумилева, она сказала: «Николай Степанович был жив, сама я чужой человек там. Конечно, если бы я поехала туда недели на три позже, я бы их взяла. А так мне казалось, что я не имею права».

«Чужая». Как же часто у Ахматовой повторяется это слово! Не только в жизни, но и в поэзии. Эпиграфом к будущей поэме «Реквием» она возьмет четыре строчки из своего стихотворения:

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, –

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

О том, что Николай Гумилев расстрелян, Анна Ахматова узнала в Царском Селе, где прошло их общее детство, молодость и первые годы супружества.

В день 7 августа 1921 года умер Александр Блок. Похороны Блока ужасно расстроили Ахматову. По ее воспоминаниям, в них участвовало немного людей, а истощенные лошади медленно тащили катафалк через весь город. Речей над гробом не произносили. Ей запомнилось, что Андрей Белый стоял, держась за березу, и глядел в открытый гроб большими, расширенными, как бы четырехугольными глазами… После похорон она уехала из летнего вымершего Петербурга в Царское Село. Отдыхала у друзей, Наташи и Мани Рыковых. Однажды пришло письмо от Владимира Шилейко. Тот писал, что получил известие, будто бы Гумилев вывезен в Москву. Неизвестно почему все приняли это за добрый знак. Увы, это известие не подтвердилось.

Несколько дней спустя Ахматова сидела на веранде царскосельского санатория. Перед ней − город. За спиной – дорога. Внезапно к ограде подошел какой –то мужчина и подозвал женщину, разговаривавшую с Ахматовой. Поэтесса поглядела на них. О чем они говорили, она не слышала. Внезапно, как в немом фильме, она увидела, что женщина медленно подняла руки. Закрыла ими лицо. «Несчастье»,– подумала Анна Андреевна. И сразу после этого: «Николай Степанович…». Тогда еще не была известна точная дата исполнения приговора. 25, а, может быть, 27 августа…

Под конец жизни в разговоре с Лидией Чуковской она уже восстановит более полный образ тогдашних трагических событий: «Я про Колю знаю… Их расстреляли близ Бернгардовки, по Ириновской дороге. У одних знакомых была прачка, а у той дочь – следователь. Она, то есть прачка, им рассказала и даже место указала со слов дочери. Туда пошли сразу, и была видна земля, утоптанная сапогами. А я узнала через 9 лет и туда поехала. Поляна, кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с вывороченными корнями. Это здесь была стенка. Земля запала, понизилась, потому что там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на шестьдесят человек… (…) Когда я туда приехала, всюду росли высокие белые цветы. Я рвала их и думала: „Другие приносят на могилу цветы, а я их с могилы срываю…“ (…) Приговоренных везли на ветхом грузовике, везли долго, грузовик останавливался».

Валерия Срезневская в своем очерке вспоминает, что если и была любовь в жизни Гумилева, то этой любовью была Анна Ахматова. Сам же Гумилев, однако, в ее жизни не занимал самого важного места. Но это был отец ее единственного сына, а их супружество было союзом близких людей, союзом двух друзей. Кроме того, оба были поэтами и одинаково понимали свою роль. Гумилев утверждал, что «люди издавна привыкли считать поэтов чиновниками в литературном департаменте, они забыли, что по своему духу они ведут родословную от Орфея, Гомера и Данте!». А во время пребывания в Одессе, еще в 1913 году, он писал Ахматовой: «Целый день вспоминаю твои стихи о девушке на море. Они мне не то чтобы нравятся. Я ими упиваюсь».

Ахматова в этом союзе боролась за свою свободу, независимость, за то, чтобы не дать себя замкнуть в обычные рамки женской доли. «Ей это удалось, но я никогда не видела ее счастливой», – делает вывод Срезневская в конце своей долгой жизни. Гумилев, в свою очередь, самозабвенно сражался за то, чтобы не дать полностью увлечь себя этой женщине, с ее чарами и обаянием, хотел до конца оставаться свободным. Для него свобода означала экзотические путешествия, многочисленные романы, мимолетные связи, внебрачные дети. Гумилев был сложным человеком: в молодости неуверенным, даже несмелым, скованным, полным комплексов и очень впечатлительным. С другой стороны, он был человеком, полным фантазии и отваги. В его поездках в Африку осуществлялись мальчишеские желания, но они требовали также необычайной выносливости и были попросту опасными. В первое путешествие, через Египет и восточную Африку, он отправился почти в одиночку, с караваном мулов. Во время второй поездки, в Абиссинию и на Сомалийский полуостров, он познакомился с будущим императором Хайле Селассие. Он преодолел все трудности и опасности путешествия, а также написал необычайно интересный репортаж о своих странствиях. Во время сражений проявлял беззаботную фантазию и непринужденность поведения. Англичанка Элен Файнштейн, биограф Ахматовой, сообщала: «(Гумилев) уехал на фронт и писал оттуда о приливах адреналина перед выходом в бой. (…) Его радостное возбуждение, так отличающееся от опыта большинства фронтовых поэтов, было исчерпывающе объяснено им в таком письме: "Я не спал всю ночь. Атаки были так сильны, что у меня улучшилось настроение. Я думаю, что на заре человечества люди также были беспокойными. Многое создавали и рано умирали. Мне трудно поверить, что тот, кто ежедневно ест обед и спит каждую ночь, может что –либо внести в сокровищницу мировой культуры"».

В супружеском поединке между Ахматовой и Гумилевым не было победителя и побежденного. А в последнем томике стихов Николая Гумилева, который вышел перед его гибелью, в роковом августе 1921 года, в стихотворении «Мои читатели» можно найти такие горькие слова:

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: я не люблю вас,

Я учу их, как улыбнуться,

И уйти и не возвращаться больше. (…)

После расстрела Гумилева Ахматова написала стихи, где были такие слова:

Страх, во тьме перебирая вещи,

Лунный луч наводит на топор.

За стеною слышен стук зловещий —

Что там, крысы, призрак или вор?

(…)

Прижимаю к сердцу крестик гладкий:

Боже, мир душе моей верни!

Запах тленья обморочно сладкий

Веет от прохладной простыни.

Царское Село, 27 – 28 августа 1921 г.

В этом стихотворении, кажется, слышны отголоски автобиографического сюжета тех времен, когда Ахматова еще жила вместе с Гумилевым в Царском Селе на Малой улице, 63.

Несмотря на дату, поставленную под стихотворением (вероятно, это дата расстрела Гумилева), Лидия Чуковская вспоминает, что поэтесса читала эти стихи наизусть, а также по черновым записям, в последнем десятилетии своей жизни.

Адам Поморский, переводивший это стихотворение, усматривает в нем, так же как и в «Поэме без героя», увлечение Ахматовой «страной по другую сторону зеркала», являющейся как бы инверсией действительности, ее гротескным изображением или, может быть, страшным вымыслом. Он считает, что этот мотив является фундаментальным для всего позднего творчества Ахматовой.

Лидия Чуковская вспоминает: когда они вместе с Ахматовой ехали на поезде в Ташкент, и она читала вслух дочке книгу Льюиса Кэррола Through Looking – Glass and What Alice Found There.

("По ту сторону зеркала или Что Алиса там нашла"), Ахматова внимательно прислушивалась. В определенный момент спросила: «Вам не кажется, что мы теперь живем в зазеркальной стране?» Что же Ахматова увидела по другую сторону зеркала, где, казалось бы, нет ничего? Как писал в упомянутом эссе Рышард Пшибыльский, «Действительность тогдашней России начала (…) напоминать мир страшной сказки, в бешенстве уничтожаемый жестоким чудовищем и показываемый людям злым чародеем в магическом зеркале». Перевод повести об Алисе вышел в России в 1924 году под названием «Алиса в Зазеркалье». По мнению Рышарда Пшибыльского, тогда и возникло слово «зазеркалье» – страна за зеркалом. Эту страну Ахматова заселяла воспоминаниями, а ее поэтический метод превратился в неустанный побег в «зазеркалье», где обитали духи и события из прошлого, постоянно требующие внимания и поэтической беседы с ними.

Жена Лота

Утрат искусство дастся без труда.

Элизабет Бишоп

Прошу не терять отчаяния.

Николай Пунин

Эти, казалось бы, парадоксальные слова Николай Пунин часто повторял Ахматовой. «Прошу не терять отчаяния», – таковы также были его слова, сказанные во время последнего ареста, 26 августа 1949 года. Уж чего –чего, а отчаяния Ахматова не теряла никогда, она стала настоящим мастером утрат, постоянно «практикуясь» в этом деле. Тут можно вспомнить слова Элизабет Бишоп, цитируя ее прекрасное ироническое стихотворение «Одно из искусств»:

Утрат искусство дастся без труда:

на свете ведь столь многое готово

потерей стать, что это не беда.

(…)

Почаще практикуйтесь, и тогда

следа в душе не будет никакого

от мест, имён… Подумаешь, беда!

(Перевод Сергея Сухарева)

Ахматова теряла близких, иллюзии, чувства, места, предметы, но не «утратила отчаяния» и связанной с ним способности к сочувствию. Об этом свидетельствуют ее стихи. В двадцатые годы отзвуки отчаяния в ее поэзии разительно усиливаются, можно сказать, – прямо пропорционально росту числа утрат. В этот период ирония в поэзии Ахматовой становится менее явной. Гротеск и ирония, чью силу она постигала, изучая Кафку, заговорит в полный голос в «Поэме без героя» и в драме «Энума элиш». Однако это произойдет уже после написания «Реквиема», в котором у Ахматовой полностью исчезает ирония. У нее и до этого бывали стихи, в которых между строк чувствуется дистанцирование автора к описываемым событиям. Их строки произносятся голосом выразительным, динамичным и полным напряжения, а то и обыкновенным, вместе с прямо – таки простонародным запевом. Так, как если бы всю свою правду выпевала простая женщина либо ведьмачка, в голове которой идет борьба с чудовищами, а то и колдунья.

Лучше б мне частушки задорно выкликать,

А тебе на хриплой гармонике играть!

И, уйдя, обнявшись, на ночь за овсы,

Потерять бы ленту из тугой косы.

(…)

И ходить на кладбище в поминальный день,

Да смотреть на белую божию сирень.

Июль 1914, Дарница

Анне Ахматовой и Николаю Пунину, выдающемуся историку и теоретику искусства, суждено было прожить вместе тринадцать лет, а потом еще больше десяти лет по соседству друг с другом. Впрочем, Ахматова утверждала, что только два первые года супружества были годами любви. Потом она ее также утратила. Осталась общая квартира № 34 в доме на Фонтанке, которую Пунин получил как служебную жилплощадь. Он был тогда директором департамента музеев в Петрограде во времена наркома Луначарского. В комнатах, где проживали Ахматова и Пунин во время их супружества и еще много лет спустя, сейчас находится Музей Анны Ахматовой. Во время одного из моих приездов в Петербург я видела там выставку фотографий Ахматовой, сделанных Пуниным. Эти черно – белые фотографии 1924 – 1925 годов многое говорят об Ахматовой тех лет. На них она высокая, гибкая, стройная, черноволосая, в простых платьях, сшитых по моде двадцатых годов, в туфлях на высоком каблуке, в шляпке, в пальто, обшитом мехом, и с муфтой. Зимой, летом, в саду, над морем. Мое внимание привлекла одна весьма эротичная фотография. В кабинете Пунина Ахматова стоит возле неубранной постели в расстегнутой белой рубахе. На кресле – тарелочка и чашка. На тарелке видны крошки. Красивое декольте, шея, плечи. И очень хмурый, как будто даже злой взгляд. Настоящая «колдунья, не жена родная». Анна прожила в этом доме с перерывами более тридцати лет. Уезжая из него в 1952 году, записала: «У меня нет никаких прав на эту благородную резиденцию. Но получилось так, что почти всю жизнь я провела в доме на Фонтанке. Бедной я в него вошла и бедной покидаю». Ахматова говорила также, что бедность и богатство – это тема, недостойная поэта.

Николай Пунин после многих лет жизни врозь с Ахматовой, находясь в госпитале в Самарканде, написал ей прекрасное письмо. В нем он признавался, что годы, прожитые с нею, были самыми лучшими, самыми важными из всего, встреченного им в жизни. Это письмо от 14 апреля 1942 года Ахматова сохранила. Оно было важным для нее, так как в нем Пунин как бы воздавал честь ее жизни. Он писал, что не знает другого такого человека, жизнь которого была бы столь же осмысленной, обоснованной и так последовательно проживаемой, как ее – от первых детских стихов до последних пророческих поэм. И после смерти Пунина поэтесса попрощалась с ним в стихотворении:

И сердце то уже не отзовётся

На голос мой, ликуя и скорбя…

Всё кончено. И песнь моя несётся

В пустую ночь, где больше нет тебя.

Дневники и письма Пунина, опубликованные в России в 2000 году, приводят много подробностей о его жизни с Ахматовой. Они были собраны Леонидом Жуковым и использованы Элен Файнштейн, автором известной биографии поэтессы, Пунин был человеком необычайно интеллигентным и впечатлительным, немного скептическим, эрудитом, со специфическим чувством юмора. Во время знакомства с Ахматовой он уже был женат на враче Анне Аренс, у них росла дочь Ирина. Аренс оставалась с ним до конца, живя под одной крышей с Ахматовой, мирясь с его многочисленными изменами, и сопровождала его во время эвакуации через Ладожское озеро по Дороге жизни из блокадного Ленинграда в Самарканд. Пунин, человек рафинированный, вдумчивый, необыкновенный, был знатоком и пропагандистом авангардного искусства, автором многих работ на границе истории искусств и теории. В частности, он писал о Казимире Малевиче, Владимире Татлине, об японском искусстве, об иконах, а также о живописи Пикассо. В сентябре 1917 года он записал в дневнике: «Вот он, революционный город в годину бедствий – голодный, развратный, испуганный, выползший, могучий и нелепый». Интересны также его размышления по поводу веры, всегда очень важной для Ахматовой: «Я не верю. Я не протестую против всех тех жизненных ощущений, которые рождены религиозным состоянием, но считаю безумием относить их к чему – то вне жизни стоящему. Жизнь есть Бог, и Бог слепой, неразумный и бесстрастный».

В первые годы гражданской войны Николай Пунин работал в Русском музее и был редактором журнала «Искусство коммуны». В 1919 году он был назначен шефом Петроградского Отдела изобразительных искусств Наркомпроса во времена наркома Луначарского. Пунина арестовали в первый раз 3 августа 1921 года без предъявления каких –либо обвинений, и 6 сентября выпустили. В тюрьме он встретил Николая Гумилева и был одним из последних свидетелей, видевших его живым. Он рассказывал Ахматовой, что Гумилев читал в тюрьме «Илиаду» Гомера, которую у него вскоре отобрали. Тут можно вспомнить прекрасное стихотворение Мандельштама:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда – то поднялся.

Впервые Пунин упоминает об Ахматовой в своем дневнике в 1914 году. Увидев ее в кабаре «Бродячая собака», он отметил, что она показалась ему «странной, красивой, бледной, бессмертной и мистической». В сентябре 1922 года они уже были неразлучной парой. Это была страсть, полная ревности, разрывов и возвращений. В дневнике 1922 года появляется запись, говорящая о том, что Пунин считал эту связь законченной, но на самом деле это было только начало: «Наша любовь была трудной, оттого она преждевременно и погибла; ни я, ни она не смели ее обнаружить, сказать о ней… Мне часто было горько и душно с ней, как будто меня обнимала, целовала смерть. Но до сих пор еще я люблю ее гибкие и резкие движения, строй ее тела и особенно – люблю ее лицо – рот и горькую складку улыбки, зубы со скважинками, овал ее крупного подбородка, большой лоб (…).»

Анна Ахматова посылает ему записку, написанную ею, по мнению Леонида Жукова, также в декабре 1922 года, из которой следует, что любовь, однако, не «исчезла досрочно»: «Вы, оказывается, умеете писать, как нежнейший из ангелов, как я рада, что Вы существуете. До завтра. Анна».

Уже тогда поэзия Ахматовой начинает подвергаться сильной критике. Вскоре, тренируясь в искусстве утрат, она обнаружит среди утраченного также и читателей, и возможность публикации своих стихов. Эта утрата будет для нее особенно ощутимой. Недоразумения и поклепы, которые обрушиваются на поэзию Ахматовой, подробно анализируются Адамом Поморским на примере одного стихотворения 1921 года. Оно вызвало громадную дискуссию, очень навредившую Ахматовой и явившихся причиной многих недоразумений.

Наталии Рыковой

Всё расхищено, предано, продано,

Черной смерти мелькало крыло,

Все голодной тоскою изглодано,

Отчего же нам стало светло?

Днем дыханьями веет вишневыми

Небывалый под городом лес,

Ночью блещет созвездьями новыми

Глубь прозрачных июльских небес, —

И так близко подходит чудесное

К развалившимся грязным домам…

Никому, никому неизвестное,

Но от века желанное нам.

Петроград, июнь 1921

Партийное руководство лично и с близкого расстояния присматривалось к неясным стихам, используя официальных рецензентов, связанных с группой Николая Бухарина. Бухарин, деятель большевистской партии и член Политбюро ее Центрального комитета, сам станет жертвой Большого террора в 1938 году. Он был автором знаменитой цитаты о том, что «пролетарское принуждение во всех формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи». Он поддерживал Сталина в борьбе с Троцким, а позднее – с Зиновьевым и Каменевым. Дискуссия на тему о стихотворении тридцатидвухлетней поэтессы шла между сторонниками Бухарина и Троцкого. В ней высказался даже сам Троцкий, правда, неудачно, немного в духе известного высказывания Жданова об Ахматовой. В нем поэтесса грубо и в то же время абсурдно названа одновременно монашенкой и блудницей. Известно, что Троцкий, автор книги «Преданная революция», умел писать красиво и даже, может быть, прекрасно. Но слуха на стихи у него не было. Обе стороны вели дискуссию лишь в идеологическом плане, проявляя в то же время полную беспомощность в понимании тайны стихов Ахматовой.

В газете «Правда» от 4 июля 1922 года один из критиков пишет: «Ахматова не осыпает здесь революцию оскорблениями, а воспевает ее, воспевает ту красоту, которая родилась в ее огне и которая все ближе; воспевает то, чего мы еще добьемся, вырвавшись из пут голода и нищеты. Нужно поблагодарить ее за то, что она спела об этом так звучно, что мы явственно чувствуем теперь вишневый запах и видим на небе новые звезды».

«Правда» была тогда главной трибуной группы Бухарина, а он сам был ее главным редактором вплоть до 1929 года. Полемика печаталась в «Молодой гвардии» в номере 6 – 7 за 1922 год: «(…) Всем известно, что Ахматова – это мистик, монастырская воспитанница, идеологически чуждая нам, и, что за этим следует, конкретно нам враждебная (…) Как после таких характеристик должен отнестись к поэтессе коммунист? Ответ ясен. Он должен заявить: "Это поэт не наш, враждебный нам, поэтому мы должны бороться с его общественной ориентацией, и с его болезненной любовью, и с его православно – религиозными предрассудками". (…) Остерегайтесь, чтобы вместе с прекрасными словами в ваше сознание не впитался яд буржуазного разложения (…)».

Троцкий подвел итог дискуссии на страницах «Правды» в том же 1922 году: «Лирический круг Ахматовой, Цветаевой, Радловой и других поэтесс, настоящих и приблизительных, очень узок. Он охватывает саму поэтессу, незнакомца в котелке или со шпорами и непременно Бога – без особых примет».

Весьма остроумно, да только явно мимо цели. Вопреки всем атакам и наветам голос Ахматовой будет звучать все сильнее, чтобы в конце сделаться голосом всей угнетенной России. Тем временем влюбленный Пунин анализирует ее психику, описывая ее внимательно и нежно: «Так пустынна – не внешняя ее жизнь,– никому так не поклоняются, как ей, – внутри нее, самая жизнь ее пустынна, так что даже мне бывает страшно. (…). Удивляется часто тому, к чему мы уже привыкли; как я любил эти радостные ее удивления: чашке, снегу, небу».

Примерно в то же самое время создается грозно – пророческая «Новогодняя баллада» и стихотворение «Лотова жена». Пунин после очередной ссоры с Ахматовой, поводом для которой была его ревность к другим мужским дружбам и симпатиям поэтессы, Пунин записал 30 декабря 1922 года: «Кончилось. Вышел обычно – легко, не сломленным и ничем не потревожен; как после яда, только устало сердце. Что же ты такое, милая жизнь? Так и не пустила меня к себе на ужин. Я шестой гость на пире смерти (стихи А.), и все пять пили за меня, отсутствующего, а у меня такое чувство, как будто я никогда не умру».

«Баллада» и «Лотова жена» вышли в первом номере журнала «Русский современник», закрытого сразу же после этого. Журнал редактировали Евгений Замятин, автор антиутопии «Мы», прообраза оруэлловского романа «Год 1984», и Корней Чуковский – писатель, переводчик и историк литературы. На страницах журнала публиковались произведения самых выдающихся авторов. Перед выходом первого номера состоялся авторский вечер, на котором выступила также и Ахматова. Вот отрывки из статьи, появившейся в тот вечер в «Правде»: «Ахматова торжественно монотонным голосом, как при пении по старообрядческим "крюкам", пропела нечто о трупах (…). Высохшие, пахнущие нафталином, изысканные сюртуки даже не заметили, что их "сегодня" – это "вчерашнее сегодня", напоминающее скорее высохший пеклеванный хлеб, застревающий в горле даже тех, кто к нему привык (…)».

Стихотворение «Лотова жена», прочитанное поэтессой на том же авторском вечере, было раскритиковано в подобном стиле в статье «Несовременный "современник"»: «Можно ли было пожелать более искреннего и недвусмысленного признания в органической связи с умершим старым миром? Можно ли было пожелать более ясного доказательства глубочайшей внутренней контрреволюционности Ахматовой? Ахматова – это несомненный литературный внутренний эмигрант».

Критик был прав, хотя и не понимал значения своей правоты. Фактически Ахматова охотно признавалась в исключительной связи с умершими. Она честно сохранила верность их памяти, как в своих стихах, так и в воспоминаниях. Павлу Лукницкому, занимавшемуся в то время составлением биографии Гумилева, она сказала: «Вы хотите знать, как решилась Ваша судьба? Январь либо февраль 1924 – сон (три раза подряд я видела Николая Степановича). Тогда я взяла блокнот и записала его краткую биографию. И он перестал приходить во сне. Очень скоро после этого я встретила Лозинского, и он рассказал мне о Вас».

«Лотова жена» – это очередное из мифологизированных воплощений Ахматовой. Я употребляю здесь слово «воплощений», хотя Марина Цветаева и упрекала поэтессу за то, что та не написала этого стихотворения в первом лице, не сказала прямо – «Я, Лотова жена». Однако в этом прекрасном стихотворении Ахматова эмоционально рассказала о своем опыте утрат. А к этому времени она уже многое знала на эту тему. Утраты, как в стихотворении Элизабет Бишоп, «вошли у нее в привычку».

Лотова жена

Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом.

Книга Бытия (19, 26)

И праведник шел за посланником Бога,

Огромный и светлый, по черной горе.

Но громко жене говорила тревога:

Не поздно, ты можешь еще посмотреть

На красные башни родного Содома,

На площадь, где пела, на двор, где пряла,

На окна пустые высокого дома,

Где милому мужу детей родила.

(…)

Кто женщину эту оплакивать будет?

Не меньшей ли мнится она из утрат?

Лишь сердце мое никогда не забудет

Отдавшую жизнь за единственный взгляд.

Петроград, (21 февраля 1924)

Ее союз с Николаем Пуниным развивался в атмосфере невосполнимых утрат людей и мест – и всего мира, в котором она жила. Ахматова в то время поддерживала близкие контакты с Шилейко, ей случалось жить у Артура Лурье и Ольги Глебовой – Судейкиной, вплоть до отъезда Лурье в эмиграцию в 1922 году. Смерть Артура Лурье, а два года спустя – Ольги Глебовой – Судейкиной, ближайшей подруги, которую Ахматова назовет одним из своих двойников, была очередным ударом для нее. С друзьями, покидающими Россию и уезжающими в эмиграцию, она прощалась с особенно тяжелым сердцем – она не одобряла их выбора. Артур Лурье, молодая звезда музыкального авангарда, проводил эксперименты с додекафонической музыкой, а когда Маринетти посетил «Бродячую собаку», Лурье в его честь сделал доклад «Искусство шума», где постулировал введение в музыку шумов цивилизации. Союз Ахматовой и Лурье бесповоротно распался после решения композитора эмигрировать. Летом 1924 года Ахматова ухаживала за больной Ольгой Глебовой – Судейкиной, у которой было воспаление брюшины. Та вскоре тоже эмигрирует, чтобы присоединиться в Париже к Артуру Лурье. Она оставила Ахматовой всех своих великолепных кукол собственноручного изготовления, которые выступали когда – то в «Бродячей собаке».

Ахматова часто ночевала, и некоторое время даже жила у Артура и Ольги перед их отъездом, создавая даже, быть может, некий род menage a troi. Из заметок Пунина: «Я знаю, что ты мне изменила, я знаю, что будешь мне изменять, а я не люблю тебя такой любовью, которая согласна на измену». Несколькими днями позже приходит другое, более справедливое размышление: «Однако мне кажется, что у нее есть такое же право предполагать, что я не слишком ее люблю. Я сохранил свой дом. Какая уж тут любовь к ней?». В апреле 1925 года поэтесса уехала в санаторий в Царское Село. Там была и Надежда Мандельштам, с которой Ахматова очень тогда подружилась. Она все еще поддерживает контакт с Шилейко. Сообщает о жизни их общего пса Тапа, бесхозного сенбернара, которого приютил Шилейко: «Я о нем все время забочусь и надела ему намордник». Шилейко отвечает из Москвы: «Ты написала, что больна, и это меня огорчает. Не ложись в больницу и не забирай туда мою собаку. Вам обоим нужно приехать в феврале в Москву». Жизнь Ахматовой в это время была довольно беспорядочной. Жила с разными мужчинами, проживала в случайных местах, нигде не чувствовала себя ставшей на якорь. История с ее стихами смыкалась вокруг нее все более тесными кругами и, это, возможно, кажущееся легкомысленным, неустройство было инстинктивной реакцией на неизбежную катастрофу обычной жизни, такой, о которой писала Надежда Мандельштам, с нормальными ссорами, изменами, разводами. Поэтому трудно даже поверить в то, что, несмотря на все, в ноябре 1925 года Ахматова окончательно переселилась в квартиру Пунина в Шереметевском дворце, где он жил с семьей.

Годом раньше Пунин написал прекрасные слова: «А я чувствовал, что ты была как бы краем земли, а дальше уже не было ничего».

В это время Ахматова утрачивает также связь с сыном. Она старается заботиться о нем хотя бы издали, но этого оказывается недостаточно. Лева с бабушкой, утратившей состояние в Слепневе, поселился в трехкомнатной квартире в Бежецке. Поэтесса переводит ей часть своего гонорара за «Белую стаю». Посылает также достаточно регулярно деньги своей матери, и по мере возможности старается посещать ее. Единственное, с чем она расстается легко и без колебаний – это деньги. Любой, даже самой маленькой суммой, она будет делиться с другими. Часто она проявляет, может быть, даже легкомысленную щедрость, а к деньгам относится без всякого уважения. Эмме Гернштейн, верной подруге и любовнице Льва Гумилева, она даже купит «Москвича» после получения большой суммы за стихи и переводы.

Следующий томик, Anno Domini MCMXXI, выйдет в свет в 1922 году в атмосфере нападок на ее поэзию. Борис Эйхенбаум в своей книге, посвященной современной поэзии, изданной тоже в 1922 году, хотя и хвалит стихи Ахматовой, но помещает в ней также злосчастную фразу, которая позднее будет использована во всех атаках на ее творчество в сталинские времена: «Мы видим здесь уже начало парадоксального, или может быть, вернее содержащего противопоставление двойного образа героини – полу – распутницы, сжигаемой страстью, и полу – монахини, способной молить Бога о прощении». В 1923 году Михаил Кузмин, автор полного энтузиазма вступления к дебютантскому томику стихов «Вечер», напишет буквально следующее: «Ахматова – это уже только реликт прошлого». В неофициально принятом партийном постановлении была санкционирована кампания против ее поэзии, направленная на осуждение ее творчества. Ахматова узнала об этом лишь в 1927 году. В 1926 году она собрала двухтомник своих стихов для издательства Гессена. Был подписан договор. Однако когда дело дошло до корректуры гранок, цензоры решили, что будет напечатано лишь 500 экземпляров. Поскольку такой тираж был убыточным, корректуру сборника передали кооперативу издателей и писателей в Ленинграде. Ахматову попросили убрать 58 стихотворений, в итоге книга вообще не вышла. У поэтессы появилось тогда предчувствие, что вскоре она вообще надолго утратит возможность печататься.

В это время она довольно часто ездила в Москву, к уже очень больному Шилейко. Тот жил тогда с девятнадцатилетней Верой Константиновой, на которой женился сразу же после развода с Ахматовой. Однажды, когда Ахматова читала Шилейко свои новые стихи, тот произнес пророчески: «Когда ты станешь доктором в Оксфорде, помяни меня в своих молитвах!». Вскоре ей суждено было потерять и Шилейко, умершего от туберкулеза.

В свою очередь, влюбленный Пунин запишет в том же году в своем дневнике: «Я положил ее в своем кабинете и всю ночь чувствовал ее присутствие в доме, даже во сне. Утром пошел с ней повидаться. Она еще спала. Я не знал, что она так красиво спит. Мы выпили вместе чай, потом я вымыл ей волосы, а она почти весь день переводила для меня французскую книгу. Постоянное пребывание с ней дает такой покой».

Поселившись вместе с Пуниными в доме на Фонтанке, Ахматова заняла кабинет, а Анна Аренс вместе с дочкой Ириной – комнату с салоном. Внучка Анна Аренс, тоже Анна Каминская вспоминает, что ее бабушка чувствовала себя такой несчастной после того, как Ахматова поселилась у них, что специально брала дополнительную работу в больнице, чтобы только не ночевать дома. А Пунин так прокомментировал поведение Ахматовой: «Она поразительно и торжественно вежлива».

Большая кухня была общей, а в соседней комнате жила хозяйка квартиры Татьяна Смирнова с мужем и двумя маленькими сыновьями, которых Ахматова полюбила, хотя и подозревала, что Татьяна доносит чекистам обо всем, что делается в доме на Фонтанке. Однако с обоими мальчиками, к которым мать относилась не слишком хорошо, Ахматова охотно занималась. Младший Валя («Шакалик») имел право постоянного входа к ней, ему достаточно было постучать кулачком в двери. Поэтесса играла с ним и учила читать. После эвакуации из блокадного Ленинграда, уже в Ташкенте, она получила известие о смерти Вали от ранения осколком бомбы (позднее выяснилось, что на самом деле умер не он, а старший из сыновей, от голода). Она написала тогда трогательное стихотворение, которое, как вспоминает Юзеф Чапский в книге «На земле бесчеловечной», поэтесса прочла ему в Ташкенте в 1942 году.

Постучи кулачком – я открою.

Я тебе открывала всегда.

Я теперь за высокой горою,

За пустыней, за ветром и зноем,

Но тебя не предам никогда…

Твоего я не слышала стона.

Хлеба ты у меня не просил.

Принеси же мне веточку клена

Или просто травинок зеленых,

Как ты прошлой весной приносил…

23 апреля 1942, Ташкент

Поэт и царь

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Осип Мандельштам

Несколько лет назад в Фонтанном доме отмечалось 125 –летие Анны Ахматовой и 25 –летие создании Музея ее имени. По этому случаю была открыта вся квартира в южном флигеле дворца, где жила Ахматова. На самом деле она никогда не принадлежала Ахматовой, только Пунину и его семье, о чем свидетельствует уже бронзовая табличка с его именем при входе. Чтобы пройти в комнату Ахматовой – меньшую или бóльшую – в зависимости от того, на каком именно этапе и в какой эмоциональной стадии был ее союз с Пуниным – нужно преодолеть кухню и коридор. Лидия Чуковская вспоминает, как она впервые пришла с визитом в Фонтанный дом и продиралась тогда на кухне через свисающее с веревок стираное белье, вдыхая запахи мыла и варящейся капусты. В конце коридора музей сохранил также знаменитый не отапливаемый уголок, в котором стояла закрытая занавеской кровать Льва Гумилева. В уголке стоит сундучок, за которым будущий профессор истории, автор знаменитого труда «По следам цивилизации степи» учился и работал. Ширина уголка примерно соответствует росту взрослого мужчины. В нем можно было поставить кровать и еще примостить сундучок. Коридор был холодным, печи стояли только в комнатах. В одной из них имелся камин. В него Ахматова высыпáла пепел от страниц «Реквиема», читаемых ею вслух и тут же сжигаемых.

Несмотря на все тяготы совместного проживания, квартира Пуниных в Фонтанном доме в послереволюционной России производила впечатление чего – то особенного, населенного исключительными людьми. Несколько образцов красивой мебели, много безделушек – особенно привлекали внимание те, которые Ахматовой оставила Ольга Глебова – Судейкина: куклы, несколько фарфоровых статуэток, расписанные вручную чашки и блюдца. На все бросал свет темно – розовый абажур лампы, висящей над столом в салоне. За окном – дворцовый сад Фонтанного дома, полный красивых старых деревьев. Новогоднюю елку ставили в меньшей комнате, чтобы сидящий в саду шпик не мог заметить горящих на ней лампочек. Бедняга мерз под одним из вековых деревьев в саду и не смел даже мысленно согреться видом пылающих электрических свечей. Что ни говори, страшное это занятие! Морозная январская ночь не приносила секретному сотруднику той радости, которую в полной мере могла испытывать несчастная андерсеновская девушка со спичками. От шпиков прятались даже новогодние елки!

Кто – то из современников писал, что даже в те жестокие времена человек, пришедший с визитом к Пуниным, попадал в их доме в совершенно исключительную атмосферу, будто бы в иной мир. Утром Ахматову можно было застать в чёрном шелковом шлафроке, пьющую чай из фарфоровой чашки, а Пунина – в красной шелковой пижаме, в окружении предметов, привезенных им из Японии. Он вывез оттуда также «домашнее» прозвище Ахматовой – Акума, то есть ведьма, колдунья. Так ее называли в семье, о чем вспоминает внучка Пунина Анна Каминская. Она и ее мать Ирина в последние годы жизни Ахматовой стали ее единственной семьей. Воспоминания об ушедших в прошлое забавах, об изучении французского, о новогодних ужинах возле елки, украшенной игрушками, которые вместе с дочкой, а позднее – внучкой изготавливал собственноручно художественно одаренный Пунин, а также воспоминания об общей недоле, страхе и ссорах оказались очень прочными. Были и другие воспоминания, когда Златоустую Анну всея Руси в Фонтанном доме унижали самым обычным, общечеловеческим, неприятным способом. Во время визитов знакомых, которым поэтесса читала стихи, Пунин мог ей напомнить, чтобы она занялась чисткой селедки на ужин, а Анна Аренс, глядя на нее и шестнадцатилетнего Леву, задавала провокационные вопросы: «Интересно, кто из сидящих за столом не заработал на сегодняшний ужин?». Закрывали перед нею двери, прятали нечаянно или умышленно чайник, а Пунин, пожалуй, единственный из всех в Фонтанном доме, понимавших величие поэзии Ахматовой, говорил при гостях: «Анна, Вы хотя бы отдаете себе отчет в том, что Вы поэт всего лишь местного, царскосельского значения?». Из всего этого складывалась, . однако, общая жизнь, так же как и первые годы любви, столь приятные для Ахматовой и столь ужасные для Анны Аренс.

Можно сказать, что, несмотря на все, ситуация Ахматовой в Фонтанном доме несколько улучшилась. У нее был дом, а в таких трудных жилищных условиях, какие установились после революции, факт совместного проживания был даже бóльшим доказательством общей жизни, чем зарегистрированный брак. В сентябре 1926 года Федору Соллогубу благодаря своим связям удалось выхлопотать для Ахматовой пенсию размером 60 рублей в месяц, из которых она, как всегда проявлявшая независимость, 40 отдавала Пунину в качестве квартплаты. Несмотря на общий кров, Ахматова подчеркивала свою отдельность. Пунин тяжело это переносил, и, несмотря на большую близость, дело часто доходило до ссор. В это время Пунин записал: «Люди думают, что жизнь знает два полюса: страдание и счастье; люди неверно думают. (…). Я никогда не буду уверять в том, что Анна не мучила меня (…). Но с нею я могу дышать, и это гораздо нужнее мне, чем счастье». У Ахматовой с Пуниным было также отличное интеллектуальное взаимопонимание: ей импонировали его знания в области истории искусств, современного искусства и архитектуры. Как в близости с Шилейко она научилась многому о древних текстах, так и в союзе с Пуниным она подробно ознакомилась с архитектурой Ленинграда. Можно сказать, стала ее знатоком. Она работала вместе с Пуниным, переводила для него французские тексты о Сезанне и Давиде, фрагменты книги об Энгре. Она вела также собственные исследования на тему о «Каменном госте» Пушкина и помогала второй жене Гумилева, Анне Энгельгардт, в работе над книгой воспоминаний о погибшем поэте. Переводила стихи, но исключительно с целью заработка. Большую часть ее эмоциональной и интеллектуальной энергии поглощали собственные стихи.

Тем временем в апреле 1922 года Сталин становится Генеральным секретарем партии. Синдром взаимоотношений владыки и художника в России того времени приобретает особо драматические черты. Мандельштам и Сталин. Пастернак и Сталин. Булгаков и Сталин. Сталин лично посылает самолет за Ахматовой, чтобы эвакуировать ее из блокадного Ленинграда. Сталин 18 лет держит в лагерях сына Ахматовой, как заложника. Сталин мечется по кремлевским комнатам и обзывает Ахматову последними словами после ее встречи с Исайей Берлиным. Сталин немедленно освобождает Льва Гумилева и Николая Пунина из тюрьмы после того, как Ахматова напишет ему письмо. Дочь Сталина опаздывает на обед на его подмосковной даче, зачитавшись стихами Ахматовой. Сталин в бешенстве. Сталин в восторге. Гнев Сталина, восхищение Сталина, одно слово Сталина, несущее смерть или дарующее жизнь. Из таких анекдотов, в которых немало правды, а иногда и вся правда, можно было бы составить целую книгу. Сталин, в шестнадцатый раз смотрящий в театре «Дни Турбиных» Булгакова. Сталин, звонящий Пастернаку. Сталин, звонящий Булгакову. Сталин, подписывающий смертные приговоры. При таком болезненно – эмоциональном, любовно – враждебном отношении к художникам старинные взаимоотношения поэта и царя, то есть Александра Пушкина и его личного цензора Николая I, могут показаться гармоничными и взвешенными.

Период конца двадцатых и начала тридцатых годов Анна Ахматова в разговорах с Лидией Чуковской окрестила, несмотря ни на что, «вегетарианскими годами». Тяжелейшие годы Большого Террора были еще впереди. В 1928 году в дом на Фонтанке приехал Лев Гумилев, чтобы поселиться с матерью. Он собирался поступить в Ленинградский университет и изучать историю Восточной Азии. Лев видел отца в последний раз в мае 1921 года. После его расстрела он воспитывался бабушкой в духе культа отца, которого помнил с раннего детства и тосковал по нему. Мальчику импонировали черты Николая Гумилева: проявленная им отвага в годы войны, поэтический талант, любовь к опасным приключениям и путешествиям. Все это создавало вокруг отца ореол легенды. Лев помнил отцовские приезды и его советы изучать историю. Он знал на память стихи, которым научил его отец, и бережно хранил подаренные им книги.

В доме Пуниных Лев Гумилев не встретил ласкового приема, главным образом из – за отсутствия места – он спал на описанном выше сундучке в коридоре. Это еще более усиливало напряжение в Фонтанном доме. Когда Лева прибыл в Ленинград, то был впечатлительным, необычайно способным шестнадцатилетним бунтарем и очень нуждался во внимании матери. Надежда Мандельштам так описывает молодого Льва того времени: «Мальчик, захлебывающийся мыслями, еще почти ребенок, в те годы все вокруг себя приводил в движение. Люди чувствовали кружащуюся в нем динамическую силу и понимали, что он приговорен».

Николай Пунин относился к нему холодно, и они так и не полюбили друг друга. Однако Лев получил для своего «коридорчика» книжные полки и керосиновую лампу. Этот уголок, пускай маленький и холодный, на самом деле производит впечатление «жилого». Видно, что в него была вложена некоторая нежность и забота для того, чтобы молодой Лев не чувствовал себя совсем уж плохо в этом доме – недоме своей матери. Пунин нашел для него также место в школе, где учился брат Анны Аренс. Сам юноша так описывает тогдашнюю ситуацию: «должен сказать, что жить в квартире Пунина было очень тяжело, потому что мне пришлось жить на ящике в коридоре, который не отапливался, и я мерз. Мама занималась мной лишь постольку, поскольку учила меня французскому языку».

Когда в жизнь вошла паспортная система, требующая от всех граждан прописки по постоянному адресу, Ахматова не сумела прописать сына у себя. Евгений Рейн так объясняет это в разговоре с Элен Файнштейн: «Сама Ахматова не была хозяйкой квартиры, в которой жила, и которая формально принадлежала Пуниным (…). А они ненавидели Льва и не желали позволить ему сделаться жильцом в этой квартире. Ахматова могла бы обратиться с этим в суд (…), но она была особой специфической и не желала ходить по советским судам, где она могла бы услышать от людей страшные вещи». Слово «ненавидели» здесь пожалуй, слишком сильное, однако наверняка присутствие Льва затрудняло всем жильцам жизнь и дополнительно усложняло и без того натянутые отношения в Фонтанном доме. После окончания школы Лев вспоминал: «Когда я закончил учебу в школе, Пунин захотел, чтобы я вернулся в Бежецк, где мне нечего было делать, я ничему не мог там научиться и не нашел бы никакой работы. Я перебрался к знакомым (в Петербурге), где помогал им по дому – не совсем как домашняя прислуга, а скорее для таскания покупок. Оттуда я отправился в экспедицию, организованную Геологическим комитетом, где происходила смена сотрудников. После возвращения Пунин встретил меня и сказал, открывая двери: "Зачем ты пришел? Тут для тебя даже места на ночлег нет". Убежище я нашел у друзей». Лев тогда поселился . у брата Анны Аренс, тоже Льва.

Тем временем в писательской среде повеяло грозой. Тоталитарное государство все больше давило на писателей, поэтов, художников. В 1925 году Сергей Есенин лишил себя жизни в Ленинграде в гостинице «Англетер», повесившись на трубе водяного отопления. Существовала также версия, что это было не самоубийство, а убийство – дело рук сотрудников ОГПУ. На столе осталось его прощальное стихотворение, написанное кровью. Через пять лет совершил самоубийство Владимир Маяковский, гениальный поэт и трагическая фигура, до конца жизни создававший образ мальчика –хулигана. В 1918 году в Москве Иван Бунин записал: «вчера был на встрече "Среды", пришло много "молодых". Маяковский вел себя в итоге довольно прилично, хотя все время проявлял какую – то хамскую независимость и щеголял тупой прямолинейностью своих суждений. Он был в мягкой рубашке без галстука и с поднятым неизвестно зачем воротником куртки, совершенно как те плохо побритые типы, живущие в дрянных номерах, когда они утром идут в клозет». Кубофутурист, соавтор написанного вместе с Крученых и Хлебниковым манифеста русского футуризма "Пощечина общественному вкусу", Маяковский осмелился на публичную полемику с соцреалистами. Он прожил 37 лет. Обстоятельства смерти Маяковского тоже не до конца оказались выясненными. Официально причиной смерти было названо самоубийство.

В 1929 году начались острые атаки в прессе на Бориса Пильняка за его книгу «Красное дерево», которая вышла в том же году в Берлине и содержала анализ разложения революционных идеалов, а также на Евгения Замятина за его книгу «Мы», изданную в Праге в 1927 году. Публикация за границей считалась для советского писателя недопустимой, и обоих авторов «попросили» из Союза писателей. В знак солидарности из Союза вышли Михаил Булгаков и Борис Пастернак. Ахматова также написала письмо с отказом от членства в Союзе и отдала его Павлу Лукницкому, который, однако, не передал его по назначению, возможно, опасаясь репрессий для поэтессы. В 1933 вышла прекрасная и невинная книга Мандельштама «Путешествие в Армению», последняя перед тридцатилетним запретом публикации его произведений в Советском Союзе.

В 1928 году Сталин начал проводить в жизнь план коллективизации деревни. Судьба каждого крестьянина, имевшего землю, оказалась в руках отделов внутренней безопасности ОГПУ. Богатых крестьян, так называемых кулаков, вывозили на дальний Север. Многие из них погибли. Коллективизация села под руководством Сталина стала безжалостной и жестокой операцией. Так называемый голодомор и эпидемии опустошили Украину. В 1932 – 1933 годах голод унес от 4,5 до 7 миллионов человек. При этом продолжался и террор, хотя это еще не был Большой Террор. Приближались 1933 – 1938 годы, в течение которых Лев Гумилев будет трижды арестован, становясь, по словам матери, заложником за нее. Это было похоже на правду, если учесть, что единственная его вина заключалась в том, что он был сыном Николая Гумилева и Анны Ахматовой. По чьим – то словам, другого обвинительного акта и не требовалось.

В 1933 году после первого ареста Лев пробыл в заключении только девять дней. Тогда он начинал учебу на историческом факультете Ленинградского университета. В 1935 году после второго ареста сына Ахматова лично вымолила его помилование у Сталина. Однако в 1938 году его арестовали в третий раз и приговорили к 10 годам принудительных работ на строительстве Беломорско – Балтийского канала. Позднее мера наказания была изменена: он был осужден на пребывание в лагере, и оно длилось вплоть до 1941 года, до начала войны с Германией. Затем его призвали в Красную Армию, и он дошел до Берлина. После демобилизации Лев вновь будет арестован и посажен в лагерь еще на 10 лет. Вернется домой лишь в 1956 году, после освобождения по амнистии, объявленной Хрущевым.

Грозной прелюдией Большого Террора было убийство в 1934 году Сергея Мироновича Кирова. Киров был Первым секретарем Ленинградского обкома партии, любимым ленинградцами и популярным во всем СССР. Он был всего на семь лет моложе Сталина. В 1934 году на XVII Съезде ВКП(б) несколько влиятельных депутатов, похоже, обратились к нему с просьбой заменить Сталина на посту Генерального секретаря партии. Киров, конечно, лояльно отказался, но, к сожалению, сообщил обо всем вождю. Да к тому же еще аплодисменты: речи Кирова на XVII Съезде предшествовала десятиминутная овация! Для Сталина заранее планировалась самая долгая овация, пятиминутная. Сталин вообще не любил не предназначавшихся ему аплодисментов. Когда на поэтическом вечере Ахматовой в Колонном зале все аплодировали стоя, Сталин спросил: «Кто организовал вставание?». Ему не пришло в голову, что могут быть овации, не организованные сверху, а возникающие по потребности сердца. А, может, счел, что именно такие овации – самые опасные. Разумеется, если они не предназначены для него, Сталина. Поэтому вождь сразу же приступал к репрессиям как тех, кто аплодировал, так и тех, кому эти аплодисменты предназначались. После кировской овации он поступил с Кировым таким же образом, хотя и более изощренно, в духе Макиавелли.

Киров был другом Сталина и не принадлежал к внутрипартийным оппозиционным группировкам, не был сторонником ни Троцкого, ни Зиновьева с Каменевым. Уже четыре года он был членом Политбюро, а Ленинград под его правлением процветал, или, точнее, время от времени выпускал робкие бутоны. Росло промышленное производство, появилось продовольствие, город ожил. Сталин ловко использовал покушение в Смольном на Кирова, совершенное неким молодым человеком, разочарованным коммунистическим правлением. Собственно, покушением воспользовались его преторианцы во главе с Ягодой, который был шефом ОГПУ, начиная с 1934 года. Не лишенный таланта создатель системы лагерей в России и руководитель строительства Беломорско – Балтийского канала, предшественник Николая Ежова, тот, как и многие подобные и неподобные ему руководители, сам стал жертвой Большого Террора и был расстрелян в марте 1938 года. Однако до этого Ягода успел сплести хитроумную сеть, в которую сам же и попал, и организовал план убийства Кирова. Молодой студент Николаев, совершивший покушение, перед этим двукратно арестовывался, имея при себе план Смольного и огнестрельное оружие, и двукратно выпускался на свободу по приказу Ягоды. Затем, как бы с его согласия, 1 декабря в пять пополудни убийца Кирова вошел на территорию Смольного, никем не задержанный. Личный охранник Кирова перед его кабинетом странным образом отсутствовал. Когда Киров на минутку вышел в коридор, Николаев выстрелил ему в затылок и… потерял сознание. Арестованный, он сказал Сталину, который лично прибыл в Ленинград, чтобы в тюремной камере взглянуть в глаза человеку, убившему его друга: «Товарищ Сталин, я стрелял не в Кирова, я стрелял в Партию!» Возможно, Сталин с удовлетворением щурил при этом глаза, вероятно, был доволен и спокоен. Убийство Кирова было самым ужасающим и резонансным терактом в истории Советской России. Оно послужило Сталину предлогом для массовых чисток, было арестовано и подвергнуто репрессиям около полутора миллионов членов партии. Также миллионы невинных беспартийных были уничтожены под предлогом участия в заговорах несуществующих террористических организаций. Террор процветал, a имя Сталина становилось все более популярным. Этот феномен не поддается рациональному анализу, как утверждают исследователи тогдашнего периода истории России. И я бы, пожалуй, воздержалась от употребления здесь мысли Платона о том, что «народы рабов создают тиранов». Я бы не стала называть русский народ народом рабов, скорее – исключительно несчастным народом.

19 августа 1936 года прошел показательный судебный процесс, начатый Ягодой по поручению Сталина, по решению которого были приговорены к смертной казни Зиновьев, Каменев и их товарищи. В марте 1938 года перед судом предстал уже Бухарин, которому Мандельштам был обязан несколькими актами милосердия – или, может быть, просто жестами человеческого сострадания. Именно по поручению Бухарина была организована поездка Мандельштама в Армению и Сухуми. Сам же Ягода, обвиненный в заговоре, шпионаже и предательстве, был арестован и расстрелян в том же марте 1938 года. Очередной шеф НКВД Ежов начал свое правление с кровавой расправы с командой Ягоды. Он лично пытал подследственных. И его тоже расстреляли в 1940 году. Безумствовал жестокий и слепой террор, уничтожая также и своих творцов.

Клинопись страдания

Лишив меня морей, разбега и разлета,

И дав стопе упор насильственной земли,

Чего добились вы? Блестящего расчета:

Губ шевелящихся отнять вы не могли.

Осип Мандельштам (1936)

В последний год воронежской ссылки Надежда Мандельштам имела возможность подробно наблюдать, как протекает процесс создания стихотворения у Мандельштама. Тот всегда творил на ходу и без конца шевелил губами. Эти двигающиеся губы были словно пальцы у флейтиста. Позже стихотворение записывалось или запоминалось наизусть. Настоящей жизнью, по утверждению Надежды Мандельштам, стихи живут лишь в голосе поэта, a создание стихов – тяжелая работа, требующая огромной концентрации энергии и сосредоточенности. Она пишет, что творческий процесс у Ахматовой, который она тоже могла неоднократно наблюдать, не происходил так явно. «Вообще во всех своих реакциях Ахматова была гораздо более скрытной и лучше владела собой. Меня всегда поражало ее особенное женское мужество, граничащее с аскетизмом. Даже своим губам она не позволяла двигаться так явно, как у О.М. Мне кажется, что когда она творила, ее губы сжимались, а линия рта приобретала еще более горькое выражение. O.M говаривал, что, посмотрев на эти губы, можно было услышать ее голос, а ее стихи построены из голоса и составляют с ними неразделимое целое».

Однако после второго ареста сына осенью 1935 года, который был взят прямо в доме вместе с Николаем Пуниным, губы Ахматовой также не переставали двигаться. Она поехала в Москву и искала помощи у Эммы Герштейн, Бориса Пильняка, Бориса Пастернака, Михаила Булгакова и его жены. Помогли все. Было решено, что Ахматова напишет письмо Сталину и лично его вручит. Кто – то вспомнил, что когда Ахматова садилась в такси, она бормотала что – то себе под нос и вообще выглядела умалишенной. Возможно, она проговаривала письмо к Сталину или, быть может, уже тогда возникали первые строфы «Реквиема» – поэмы, написанной в 1935 – 1940 годах.

Уводили тебя на рассвете,

За тобой, как на выносе, шла,

В темной горнице плакали дети,

У божницы свеча оплыла.

На губах твоих холод иконки,

Смертный пот на челе… Не забыть!

Буду я, как стрелецкие женки,

Под кремлевскими башнями выть.

[Ноябрь] 1935, Москва

Одновременно с первыми строфами «Реквиема» она пишет письмо Сталину:

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович,

зная Ваше внимательное отношение к культурным силам страны и, в частности, к писателям, я решаюсь обратиться к Вам с этим письмом.

23 октября в Ленинграде арестованы НКВД мой муж Николай Николаевич Пунин (профессор Академии художеств) и мой сын Лев Николаевич Гумилев (студент ЛГУ).

Иосиф Виссарионович, я не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ.

Я живу в ССР с начала Революции, я никогда не хотела покинуть страну, с которой связана разумом и сердцем. Несмотря на то, что стихи мои не печатаются и отзывы критики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных условиях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается.

В Ленинграде я живу очень уединенно и часто подолгу болею. Арест двух единственно близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести.

Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожалеет.

Анна Ахматова 1 ноября 1935

И свершилось чудо. Честное слово Ахматовой открыло ворота тюрьмы. Под текстом письма Сталин написал: «Товарищу Ягоде. Освободить из ареста Пунина и Гумилева доложить об исполнении. Сталин».

Поручение было выполнено, и в ноябре 1935 года Лев Гумилев и Николай Пунин вернулись домой. Однако Лев вскоре выехал из Фонтанного дома и поселился у друга. В 1937 году ему удалось вернуться на занятия на историческом факультете Ленинградского университета. Он был обязан этим декану, профессору Михаилу Ласоркину. В том же году профессора Ласоркина арестовали вместе с женой и застрелили во время допроса. Его тело выбросили через окно, имитируя самоубийство. В 1938 году студент 3 – го курса Лев Гумилев был арестован в третий раз. Кажется, во время лекции по русской литературе XX века молодой Гумилев поспорил с преподавателем о своем отце, Николае Гумилеве. После окончания лекции дерзкого студента наказали. Не только выгнали из университета: 10 марта 1938 года Льва арестовали. Он попал в тюрьму «Кресты». Восемь ночей его пытали. Затем приговорили к десяти годам лагеря и четырем годам лишения гражданских прав. Ходили слухи, что московская прокуратура нашла приговор слишком мягким, и что Льва Гумилева следовало бы расстрелять. Именно в это время поэтический голос Ахматовой все более явно превращается в вой:

Показать бы тебе, насмешнице

И любимице всех друзей,

Царскосельской веселой грешнице,

Что случится с жизнью твоей —

Как трехсотая, с передачею,

Под Крестами будешь стоять

И своею слезою горячею

Новогодний лед прожигать…

(1938)

О времени Большого Террора весьма проницательно пишет Надежда Мандельштам, ставя диагноз, что на самом деле все это началось еще в двадцатые годы, только никто еще не отдавал себе в этом отчета. Ее мужа, Осипа Мандельштама, возможно, одного из величайших русских поэтов, травили с 1934 по 1938 год. За стихотворение о Сталине, за «волчий» цикл стихов, за то, что он не замолчал как поэт. Парадоксальным образом во время воронежской ссылки возникли его лучшие стихотворения, занявшие прочное место в мировой литературе. Оказалось, что поэта потребовалось даже убить, для того чтобы его голос смолк на несколько десятилетий. Его взяли ночью с 1 на 2 мая в санатории «Саматиха», где он отдыхал вместе с женой. До станции и поселка от санатория было 25 километров, поэтому он стал для поэта фактически ловушкой. Надежда Мандельштам описывает ночь ареста: «В ту ночь мне приснился дурной сон: иконы. Я проснулась заплаканная и разбудила O.M. „Чего теперь бояться,– сказал он – все злое у нас уже позади…“. И мы снова заснули. Никогда, ни до, ни после этого иконы мне уже не снились. Под утро нас разбудил тихий стук в дверь (…). В комнату вошли двое военных в форме и главный врач (…). Выйдя из отупения, я начала складывать вещи (…). „Проводи меня в грузовике до Черусти“, – попросил O.M. „Нельзя“, – ответил прибывший, и все вышли».

Осип Мандельштам умер в тифозном бараке лагеря «Вторая речка» возле Вдадивостока. Его похоронили в так и не найденной братской могиле. Говорят, на этом месте позже была построена гостиница.

В июльскую субботу 2013 года я поехала в Сейны. В Белой синагоге там была открыта выставка «Большой Террор», организованная Томашем Кизным. В реализации проекта участвовало московское общество «Мемориал». Томаш Кизный, фотограф и журналист, работал над этим проектом с 2008 по 2011 год в России, Украине и Белоруссии. В результате была создана выставка и книга – альбом с таким же названием. Проект был посвящен памяти жертв преступлений против человечности, совершенных в СССР в 1937 – 1938 годах, в годы Большого Террора, когда в течение 15 месяцев было убито 750 тысяч человек. В среднем выходило по 1600 казней в день, исполняемых выстрелом в затылок, которым предшествовала пародия на судебные процессы в специальных закрытых судах («тройках»). Все делалось в тайне, приговор оглашался при закрытых дверях, чаще всего без участия обвиняемого, лишенного права на защиту. Членов семей приговоренных обычно не информировали ни о содержании приговора, ни о судьбе осужденных. Лишь спустя много лет они узнавали, чтó на самом деле означает приговор «десять лет лагерей без права на переписку». И вот эту атмосферу Большого Террора Ахматова передала в своем «Реквиеме». В Эпилоге поэмы . были такие слова:

Узнала я, как опадают лица,

Как из – под век выглядывает страх,

Как клинописи жесткие страницы

Страдание выводит на щеках,

Как локоны из пепельных и черных

Серебряными делаются вдруг,

Улыбка вянет на губах покорных,

И в сухоньком смешке дрожит испуг.

И я молюсь не о себе одной,

А обо всех, кто там стоял со мною,

И в лютый холод, и в июльский зной

Под красною ослепшею стеною.

Такие лица, отмеченные «клинописью страдания», встретились мне на снимках, развешанных в сейненской синагоге. Арестантов фотографировали в тюрьме в соответствии с обычной процедурой. Более пятидесяти фотографий жертв Большого Террора, показанных на выставке в Сейнах, хранились в тайных архивах и были открыты только на грани 80 – х и 90 – х годов XX века. Томаш Кизный создал из них коллективный портрет советского общества во время террора, включающий людей разных национальностей и различных социальных слоев: бездомных, служащих, крестьян, интеллигенции, духовенства, военнослужащих, вплоть до высокопоставленных партийных и государственных функционеров и сотрудников органов безопасности. На потрясающих фотографиях, сделанных за день или за несколько часов до расстрела, можно увидеть разные лица. Гневное и изумленное у 47 – летнего Алексея Григорьевича Жолтикова из Рязани, слесаря ремонтных мастерских московского метро, красивое и тонкое у 20 – летней Раисы Самуиловны Бочлиен, беспартийной машинистки, живущей в Москве. Однако, независимо от возраста, пола, социального происхождения и образования все эти лица несут выражение ужаса, загнанности и прежде всего изумления. Вопрос «почему?», хоть и не высказанный прямо, неотвязно слышится во время осмотра выставки. И, конечно же, на него нет ответа. Так же, как нет ответа на вопрос о причинах массовых расправ, творимых виновниками всех других терроров над их жертвами. Только иногда в поэзии можно встретиться с попытками приблизиться к этой страшной загадке, например, в «Campo di Fiori» Милоша или в «Песенке о Боснии» Бродского. Это стихи об одиночестве гибнущих и о равнодушии свидетелей. Однако в России 1938 года уже не оставалось свидетелей. Гибнущими были все.

На выставке я еще раз увидела те же лица в телеобзоре и выслушала их лаконичные истории. Полный телевизионный показ всех жертв Большого Террора, расстрелянных или умерших в лагерях, занял бы полтора года.

Можно было также посмотреть видеоинтервью с семьями жертв. Нелли Константиновна Калинина, дочь выдающегося авиаконструктора Константина Алексеевича Калинина, арестованного и расстрелянного в 1938 году в возрасте 51 года, говорит: «Отец был выдающимся конструктором, человеком огромного благородства и доброты. Всю свою жизнь я плачу о нем. Мама умерла через год. Это преступная страна, с этим нельзя согласиться, нельзя этого забыть, невозможно простить».

Потрясают также слова Юрия Алексеевича Дмитриева, общественного деятеля и члена Республиканской комиссии по делам возвращения прав реабилитируемым жертвам политических репрессий: «Не может быть так, чтобы человек исчезал бесследно. У человека должна быть могила. Этим люди отличаются от бабочек. Бабочки живут недолго, у них нет памяти, a люди долго живут и помнят. Память – одна из вещей, делающих человека человеком, а народ – народом, а не только людской массой».

Сразу после этих слов на большом экране, развернутом в центре синагоги, я посмотрела фильм, показывающий в основном безымянные, братские могилы со смешанным прахом казненных. Впрочем, трудно назвать братской могилой мусорную свалку, фундаменты блочных домов, речной товарный порт, заснеженное поле стадиона «Динамо». Это лишенный чести пейзаж безымянных некрополей террора. На экране еще мелькают цифры приблизительного числа похороненных жертв. Вот сосновый лес у дороги Медвежьегорск – Повенец в Карелии, место казни и погребения по меньшей мере 6786 человек, имена которых (исключительный случай!) известны. На соснах кое – где прибиты фотографии. Цветы. Другое дело – на песочных карьерах в районе Сулажгора к западу от Петрозаводска, где в 1989 году были открыты братские могилы. Количество жертв неизвестно, приблизительно 1200 – 1400 человек. В подобных местах вряд ли можно повторить слова Антигоны, хоронящей своего брата: «Пришла, чтобы любить совместно, а не ненавидеть».

Рышард Пшибыльский, который был знаком с Ахматовой в последние пять лет ее жизни, вспоминал, что при звуках слова «Самариха» – названия санатория, в котором забрали Мандельштама, – та менялась в лице. Вспоминает также передачу, показанную по Би – Би – Си. Некая англичанка, пишущая о Мандельштаме, рассказала, как она была одержима поиском его могилы. Однажды, путешествуя в России по следам поэта, англичанка увидела из окна гостиницы нечто, напоминающее руины развалившихся бараков. Это были остатки пересыльного лагеря «Вторая речка», из которого людей отправляли на Колыму, в котором, по всей вероятности, умер Осип Мандельштам. Уже нельзя было определить, где в то время хоронили умерших заключенных. «Право на последнюю дань мертвым, право прощаться с ними и предавать их земле – один из основных связующих обычаев всех племен и всех народов. За это право боролась тихая Антигона и в защиту его восстала на дурного правителя своей маленькой страны», – писала Надежда Мандельштам.

Поэма без героя

Обуянная смертным страхом

И отмщения зная срок,

Опустивши глаза сухие

И ломая руки, Россия

Предо мною шла на восток.

Анна Ахматова «ПОЭМА БЕЗ ГЕРОЯ»

«Поэма без героя» пришла к Ахматовой в последнюю зиму перед ее эвакуацией из блокадного Ленинграда, бессонной ночью с 26 на 27 декабря 1940 года. «Я не звала ее. Я даже не ждала ее в тот холодный темный день моей последней ленинградской зимы…»

Пришла и уже не оставляла ее до конца жизни. Поэтесса работала над ней до самой смерти, писала о ней, снабжала примечаниями, комментариями и размышлениями о ней. Пробовала написать по ней либретто, потому что «видела» поэму на сцене и «слышала» для нее музыку. Так, как будо эта «Петербургская повесть» полностью взяла над нею власть. «В течение 15 лет эта поэма неожиданно, как припадки какой – то неизлечимой болезни, вновь и вновь настигала меня (случалось это всюду – в концерте при музыке, на улице, даже во сне). […] И я не могла от нее оторваться, дополняя и исправляя, по – видимому, оконченную вещь», – напишет она в «Прозе о поэме» в конце 50 – х годов.

В, казалось бы, законченной поэме появлялись новые замыслы, как будто бы вынуждаемые подсознанием: «Сегодня ночью я увидела (или услышала) во сне мою поэму – как трагический балет. […] Будем надеяться, что это ее последнее возвращение, и когда она вновь явится, меня уже не будет…».

Можно сказать, что «Поэма без героя» действительно взяла власть над автором, и это ощущение придавало ей в глазах поэтессы, а также в глазах ее внимательных читателей еще бóльший метафизический и дьявольский привкус. Вспоминая слова Иосифа Бродского о том, что «язык знает лучше», и что именно он ведет поэта, который является лишь медиумом, сосудом, через который звучит Голос, кажется вполне правдоподобным, что «Поэма» была поэтическим голосом подсознания Ахматовой, требовавшего, чтобы его услышали и записали.

«Поэма без героя. Триптих 1940 – 1962» состоит из трех частей. Первая часть носит подзаголовок «Девятьсот тринадцатый год. Петербургская повесть» Она снабжена эпиграфом из «Дон – Жуана»: Di rider finirai / Pria dell’aurora – «Смеяться перестанешь перед зари приходом». Именно эта первая часть родилась в новогоднюю ночь 1940 года в Фонтанном доме, когда в окно ударял своими ветвями старый шереметевский клен, нарушая одиночество поэтессы.

Вторая часть под названием «Решка» была написана Ахматовой сразу после этого, в начале января 1941 года. Ей предшествовала сценическая ремарка:

Место действия – Фонтанный Дом

Время – начало января 1941 г.

В окне призрак оснеженного клена.

Только что пронеслась адская

арлекинада тринадцатого года,

разбудив безмолвие великой

молчальницы – эпохи и оставив за

собою тот свойственный

каждому праздничному или

похоронному шествию беспорядок —

дым факелов, цветы на полу,

навсегда потерянные священные сувениры…

В печной трубе воет ветер,

и в этом вое можно угадать очень

глубоко и очень умело спрятанные обрывки Реквиема.

Третья часть («Эпилог») возникла в Ташкенте, куда поэтесса была эвакуирована из осажденного Ленинграда и где она жила до 1944 года. Поэма летела из Ленинграда в Москву вместе с нею в самолете, так же как Седьмая Симфония Шостаковича, «Ленинградская», эвакуированная вместе с композитором. Пилот, которого якобы сам Сталин послал за Ахматовой и Шостаковичем, наверняка не знал, кого и что он везет на борту.

В третьей части вначале идут цитаты – ремарки – посвящения. На этот раз в качестве эпиграфа Ахматова взяла слова Евдокии Лопухиной: «Быть пусту месту сему…» и Иннокентия Анненского: «Да пустыни немых площадей, / Где казнили людей до рассвета». А в конце восклицание Александра Пушкина: «Люблю тебя, Петра творение»!» И еще одно посвящение:

Моему городу

Белая ночь 24 июня 1942 г. Город в развалинах.

От Гавани до Смольного видно все как на ладони.

Кое – где догорают застарелые пожары.

В Шереметевском саду цветут липы и поет соловей. (…)

В стороне Кронштадта ухают

тяжелые орудия. Но в общем тихо.

Голос автора, находящегося за

семь тысяч километров, произносит:

(…)

Нас несчастие не минует,

И кукушка не закукует

В опаленных наших лесах…)

(…)

…А не ставший моей могилой,

Ты, крамольный, опальный, милый,

Побледнел, помертвел, затих.

Разлучение наше мнимо:

Я с тобою неразлучима,

Тень моя на стенах твоих…

В Ташкенте, в апреле 1943 года, она вписала очередное посвящение в предисловие ко всей поэме:

«Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей – моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады. Их голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор навсегда стал для меня оправданием этой вещи».

8 апреля 1943, Ташкент

Эпиграфом же, помещенным в начале всего триптиха, Ахматова сделала девиз, взятый из герба Фонтанного дома Deus conser wat omnia – «Бог хранит все». Фонтанный дом в Шереметевском дворце был для нее местом особенным – свидетелем ее жизни. В нем она пережила годы любви с Пуниным, трудную, но все же совместную жизнь с ним уже после развода (когда ритмы строф Данте нередко прерывались ссорами на кухне, с развешанным на ней бельем после стирки), очередные аресты сына, столь ценную для нее дружбу с Лидией Чуковской.

Там ее посещал и окружил заботой многолетний друг, – несостоявшийся муж, профессор Владимир Гаршин. Оттуда она отправилась в эвакуацию и туда же вернулась после войны.

Именно в Фонтанном доме к ней приходили очередные стихотворения: «Реквием» и наконец «Поэма без героя» В последние годы жизни, получив квартиру на улице Красной конницы, она чувствовала себя попросту обездоленной.

Главной темой первой части, названной Ахматовой «Петербургской повестью» было самоубийство молодого поэта, Всеволода Князева, совершенное из любви к Ольге Глебовой – Судейкиной, актрисе и танцовщице, близкой подруге поэтессы, называемой ею в поэме «Козлоногой» и «подругой поэтов».

В петербургском Театре миниатюр в Петербурге в балете «Пляска козлоногих» Ольга играла роль Козлоногой. Что касается «подруги поэтов», то Корней Чуковский вспоминает: она «(…) была близка литературным кругам (Петербурга десятых лет). Я встречался с ней у Сологуба и Вячеслава Иванова. Была иногда с Блоком, а иногда, насколько помню, с Максимилианом Волошиным. Элегантная, чарующе женственная, всегда окруженная поклонниками, она была живым воплощением своей дерзостной и пикантной эпохи; не зря Ахматова избрала ее главной героиней той части поэмы, в которой возвращается воспоминаниями к тринадцатому году». Ольгу Судейкину Ахматова называет также в «Поэме» своим двойником, или, вернее, одним из своих двойников.

Тема самоубийства из – за любви не только была типичной для упадочной эпохи тех времен, но и ляжет также темным воспоминанием на биографию самой Ахматовой. Из – за нее или по ее поводу также совершил самоубийство молодой поэт, обманутый в чувствах. И в эту морозную зиму, вызванную воображением поэтессы, через залы Фонтанного дома пронесется необычайная «дьявольская арлекинада». Поэтесса увидит в воображении и запечатлеет в «Поэме» Осипа Мандельштама, Исайю Берлина, Всеволода Мейерхольда, появляющегося в образе Дапертутто, доктора – чернокнижника из сказки Гофмана, и многих других. Мефистофель из «Фауста» появляется в модном фраке, хромая на одну ногу. Танцует и перешептывается с другими также Михаил Кузьмин – «общий баловень и насмешник», поэт, музыкант и литературный критик, в десятые годы – приятель Ахматовой и любитель ее поэзии. На портрете кисти Константина Сомова в 1909 году, в белой рубашке с красным галстуком и с черной испанской бородкой, он выглядит эксцентрично и колоритно – еще одна необычная фигура в этом танцевальном хороводе. Все фигуры, возникающие в карнавальном танце – это духи. Живой остается только фигура самой поэтессы, одетая в черную шаль и столь любимое ею ожерелье из черных агатов, а также таинственный «Гость из будущего».

Эту поэму можно читать, по крайней мере, на нескольких уровнях, либо пытаясь подробно выяснить все сопоставления как автобиографического, так и литературного характера, либо попросту, ничего не выясняя. Можно дать себя унести музыке стиха и дьявольской атмосфере вечера, из которой выплывает атмосфера предреволюционного Петербурга незадолго перед его исчезновением − города, в котором можно видеть «вкруг костров кучерскую пляску» и где «над дворцом черно – желтый стяг». Корней Чуковский в своем эссе вспоминает об огромных кострах, зажигавшихся на театральных площадях, чтобы кучера, ожидающие в санях своих господ, не замерзли от холода. О тех же кучерах вспоминает Игорь Стравинский в своем балете «Петрушка», поставленном в 1913 году, представив «Танец извозчиков» как гротескную праздничную забаву. Эти образы . из жизни и театральной постановки, характерные для Петербурга 1913 года, Ахматова перенесет в «Поэму». Первая ее часть – это попытка не только восстановить прошлое, но и рассчитаться с ним.

Для Ахматовой, по ее собственному летоисчислению, 1913 год на самом деле был последним годом девятнадцатого столетия. В этой части, в стиле пантомимы dell’arte, появляются фигуры из дореволюционной молодости поэтессы. Судя по заголовку, у поэмы нет героя, или, скорее, герой в ней ищется. Появляется фигура убитого поэта, а точнее его тень, как можно догадаться, это тень, которая шепчет на лестничной площадке: «Прощай! Уже пора!». Тень другого убитого поэта – это тень Мандельштама. В «Поэме» звучат слова, сказанные им Ахматовой перед его очередным арестом: «Я готов к смерти». Появляется также множество двойников поэтессы, в которые по очереди воплощается лирическая героиня и с которыми себя отождествляет. Иногда их и самую себя обвиняет, поскольку Ахматова свою предреволюционную молодость считала легкомысленной и декадентской. Есть в «Поэме» также фигура Донны Анны из пушкинского «Каменного гостя», неверной жены и вдовы. Ольга Глебова – Судейкина, талантливая актриса и танцовщица, внучка крепостного крестьянина, описана здесь нежно, но с иронией или даже с сарказмом:

Ты в Россию пришла ниоткуда,

О мое белокурое чудо,

Коломбина десятых годов!

Что глядишь ты так смутно и зорко,

Петербургская кукла, актерка,

Ты – один из моих двойников.

К прочим титулам надо и этот

Приписать. О, подруга поэтов,

Я наследница славы твоей.

В ахматовской трактовке их сестринское сходство основывалось не на сходных чертах характера, а скорее на одинаковом, эксцентричном и легкомысленном отношении к жизни и счастливой любви к искусству. Ахматовой в наследство от Ольги досталась не только слава, или, по ее ироническому утверждению, худая слава. После отъезда Ольги в эмиграцию поэтесса получила необычные куклы, а также письма и стихи гусара – самоубийцы Всеволода Князева. Эти куклы – марионетки, которые Ольга Судейкина, обладавшая большим художественным талантом, сама изготавливала, были как бы портретами ее современников, и, можно сказать, в ту декабрьскую ночь промчались через Фонтанный дом в марионеточном новогоднем танце. Одна из марионеток – доктор Дапертутто, врач – чародей из сказки Гоффмана. Это был придуманный Михаилом Кузминым псевдоним Мейерхольда, под которым тот издавал художественный журнал «Любовь к трем апельсинам». Этот гениальный реформатор мирового театра будет отправлен НКВД в тюрьму в 1939 году, подвергнут пыткам и убит выстрелом в затылок. Есть и кукла Фауста, соответствующая Вячеславу Иванову, которого друзья назвали Фаустом во время организованных им встреч в знаменитой «Башне», и, наконец, кукла Иоаканаана, то есть Яна Крестителя из пьесы Уайльда «Саломея». Этим именем, в свою очередь, в «Бродячей собаке» называли Владимира Шилейко. А рядом с ними – Пьеро, Арлекин и Коломбина.

Адам Поморский, великий знаток российских дьяволов и автор нового перевода «Бесов» Достоевского, заметил, имея в виду «Поэму без героя»: «На этот раз петербургская дьяволиада (…) – это испытание, которому подвергается увлекшийся гоффманесками петербургский модернизм Серебряного Века (…) Испытание дьявольщиной, происходящее в контрасте с московской дьяволиадой «Мастера и Маргариты», но также и вслед за ней. (…) Однако насколько Москва Булгакова не заслужила огня вечного проклятия, настолько в «Поэме» Ахматовой иностранный гость, Гость из Будущего (…) прибывает в готовый адский город, уже переживший голод и холод военного коммунизма, 20 –х и 30 –х годов, после уничтожения сотен тысяч его жителей, после апокалиптического голода в осажденном Ленинграде (…)».

Появляющийся в «Поэме» Гость из Будущего – это, конечно, Исайя Берлин, с которым Ахматова проведет канун Трех Королей в 1946 году в Фонтанном доме, вернувшись из Ташкента в Ленинград. Поэтесса слышала большие фрагменты «Мастера и Маргариты» в московском жилище Булгаковых и была под большим впечатлением от романа. О себе самой тогдашней, и в то же время как бы вновь об одном из своих «двойников», Ахматова напишет в «Поэме»:

Веселиться – так веселиться,

Только как же могло случиться,

Что одна я из них жива?

(…)

С той, какою была когда – то

В ожерелье черных агатов

До долины Иосафата,

Снова встретиться не хочу…

В «Петербургской повести» поэтесса прощается с дореволюционным временем, воспоминаниями декадентской молодости и бурными забавами в «Бродячей собаке». В «Поэме» столько подтекстов, что, как заметил автор, сам подтекст в ней – говорящий. Это необычное поэтическое произведение написано с большим размахом и напоминает танец –хоровод, проходящий через очередные этапы жизни Ахматовой. В хороводе проносятся тени Гумилева, Недоброво, Мандельштама, Шилейко, Пунина, Берлинa, вплоть до таких титулованных теней, как Федор Шаляпин, Анна Павлова, Всеволод Мейерхольд, Александр Блок или Владимир Маяковский. Остальные тени укрыты покровом различных недомолвок и неясных призывов. Иногда это ссылка на какое –либо конкретное, характерное для эпохи произведение, например на балет «Петрушка» Стравинского, поставленный в хореографии Фокина, с Нижинским и Карсавиной в ролях Пьеро и Коломбины. Ахматова увидела и написала свою «Поэму» необычайно пластично. Ее фоном, а, возможно, и героем, стал сам этот город, «страшный город Пиковой Дамы». Она увидела и описала пляску метели на Марсовом поле, марш солдат, бой в барабаны и смену караула у Зимнего дворца. Увидела кучеров, танцующих, словно в «Петрушке», увидела пахучие елки внутри торговых помещений Гостиного двора и лампадки, горящие перед святыми образами, украшенными разноцветными драгоценными камнями, в золоченых рамах. Вспомнила саму себя, возвращающуюся с «Маскарада» Мейерхольда в обществе Бориса Анрепа, во время их последней встречи. Ольга Судейкина появилась в ее воображении в шубке с большой муфтой и туфельках на меху, как если бы сошла с картины Сергея Судейкина в Русском музее – танцующая «Коломбина второй декады». А рядом – несчастный Пьеро, . влюбленный в нее гусар и поэт. Ахматова также образно описывает свое длительное сражение с «Поэмой»: «На месяцы, на годы она закрывалась герметически, я забывала, я не любила ее, я внутренне боролась с ней. Работа над ней (когда она подпускала меня к себе) напоминала проявление фотопластинки. Там уже были все. Демон всегда был Блоком, Верстовой Столб – чем – то вроде молодого Маяковского, поэтом вообще, Поэтом с большой буквы и т.д. Характеры развивались, менялись, жизнь приводила новые действующие лица. А кто –то уходил (…)»

Вторую часть, «Решку», снабженную эпиграфом из Пушкина: «…я вóды Леты пью, / Мне доктором запрещена унылость», а также словами Элиота: «My future is my past» («В моем начале – мой конец»), Ахматова пишет сразу же после окончания первой части, через которую промчалась вся эта «дьявольская арлекинада» фигур 1913 года. Насколько первая часть поэмы является гротескным «балетом теней», настолько «Решка», а также третья ее часть – «Эпилог», написанная Ахматовой уже в Ташкенте, являются скорее повествованием, сложенным в честь женщин, оплакивающих своих близких ссыльных. Эти женщины в воображении Ахматовой – настоящие каторжницы, Кассандры или Гекубы, оплакивающие потерю своих детей:

Ты спроси у моих современниц,

Каторжанок, стопятниц, пленниц,

И тебе порасскажем мы,

Как в беспамятном жили страхе,

Как растили детей для плахи,

Для застенка и для тюрьмы.

Посинелые стиснув губы,

Обезумевшие Гекубы

И Кассандры из Чухломы

Загремим мы безмолвным хором,

Мы – увенчанные позором:

«По ту сторону ада мы…»

Чухлома – город в центральной России, вокруг которого существовало особенно много лагерей, а таинственные «стопятницы» попали в «Поэму» благодаря Надежде Мандельштам. Она когда – то рассказала Ахматовой, что переписку разрешено было вести ссыльным, только начиная со сто пятого километра от режимных городов. В этой полосе жило особенно много ссыльных и лагерников. Местные называли их «стоверстниками», а женщин − «стопятницами». Надежда Мандельштам как раз была «стопятницей», когда жила с Осипом в Калинине, примерно в 105 км от Москвы, а после его ареста и смерти в лагере – в Струмине, где работала прядильщицей. Через Струмин проходил маршрут тюремного транспорта с заключенными. Надежда ежедневно ходила на станцию в безумной, как она позднее скажет, надежде увидеть однажды в щели товарного вагона лицо Осипа Мандельштама, замученного поэта.

В третьей части, то есть в «Эпилоге», снова выступает, как пишет Ахматова, ее двойник. И если в первой части двойником служила «петербургская кукла, акторка», а также сама поэтесса времен ее молодости, украшенная « ожерельем черных агатов», а во второй – двойник не появляется, то в третьей части поэмы – это некто «в самом сердце тайги». «Там я такая, – напишет Ахматова в "Прозе для поэмы", – какой была после "Реквиема" и четырнадцати лет жизни под запретом ("My future is my past"), на пороге старости, которая вовсе не обещала быть покойной и победоносно сдержала свое обещание. И вокруг был уже не "старый город Питер" – а после – ежовский и предвоенный Ленинград – город, вероятно, еще никем не описанный…». В «Поэме без героя» Ахматова увидела и описала саму себя, свое душевное состояние, свои видения и сны.

А за проволокой колючей,

В самом сердце тайги дремучей —

Я не знаю, который год —

Ставший горстью лагерной пыли,

Ставший сказкой из страшной были,

Мой двойник на допрос идет.

(…)

И открылась мне та дорога,

По которой ушло так много,

По которой сына везли,

И был долог путь погребальный

Средь торжественной и хрустальной

Тишины Сибирской Земли.

…… … … … … … … … … … … … … . . . . . . . . . …

От того, что сделалась прахом,

Обуянная смертным страхом

И отмщения зная срок,

Опустивши глаза сухие

И ломая руки, Россия

Предо мною шла на восток.

«Птицы смерти в зените стоят. Кто идёт выручать Ленинград?»

Нет на земле силы, которая может погубить меня, пока я не допью Чашу, пока не придет моя Последняя Беда: ни обстрелы, ни голод, ни трехкратный разрыв сердца, ни черный тифозный барак, ни повторные торжества гражданской смерти (…)

Анна Ахматова «ЭНУМА ЭЛИШ»

Через полгода после того, как в Фонтанный дом прибыла пророческая и зловещая «Поэма без героя», Германия без объявления войны напала на Россию, а Ленинграду предстояло пережить длившуюся почти девятьсот дней блокаду – с сентября 1941 до января 1944 года. Осада города немецкими войсками привела к гибели от голода, истощения и болезней около 750 тысяч его жителей.

22 июня 1941 года ленинградцев приветствовало свежее, летнее, воскресное утро. Они поэтому отдыхали за городом: на дачах, берегах рек или в лесу. И внезапно в прекрасный спокойный полдень по радио раздались слова наркома иностранных дел Вячеслава Молотова: «Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких –либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну».

Ольга Фриденберг, двоюродная сестра Бориса Пастернака, с которым более четырнадцать лет вела переписку, записала: «Невероятным было не само вторжение, потому что кто же его не ожидал? (…) Невероятным было то потрясение в нашей жизни, ее внезапное расщепление на «когда –то» и на «сейчас» тем тихим и спокойным летом, проводимое при широко раскрытых окнах». Анна Рейд в своей книге «»Ленинград» приводит воспоминания жителе города о том июньском воскресенье. «Спокойный летний уикенд был нарушен (…). В своей квартире в центре города, неподалеку от Таврического дворца, построенного для князя Потемкина, Елена Скрябина встала пораньше, чтобы успеть переписать на машинке кое –что перед планируемым выездом за город. Утреннее солнце, свежий воздух, попадающий через окно, голос няни, успокаивающей за дверями ее пятилетнего сына Юру, все это вызывало в ней чудесное чувство удовлетворения и радости (…)». В девять утра с фабрики позвонил ее муж, попросивший в полдень включить радио. Елена с матерью выслушали речь Молотова. После передачи толпы людей ринулись в магазины, чтобы скупить все, что имелось на полках. В дневнике, который она тогда вела, Елена записала: «Многие поспешили в банки, чтобы снять свои сбережения. Меня тоже охватила паника, и я побежала снимать рубли, накопленные на своей книжечке. Но было уже поздно. В банке не хватило денег. Выплату остановили. Люди громко требовали выдачи денег. Жара июньского дня была невыносимой. Кто –то упал в обморок. Еще кто –то выкрикивал проклятия. Только под вечер все как – то удивительно успокоилось». Анна Рейд в своей книге останавливает в кадре еще одного ленинградца: «В тот же самый день высокий юноша пятнадцати лет, с чубчиком, Юрий Рябинкин, спешил по улице Садовой на шахматный турнир в саду Дворца пионеров, в Аничковом дворце. Ему встретились милиционеры в противогазах с красными повязками на рукавах. Выиграв соревнования, поздним вечером подросток вышел на прогулку по людным улицам, встал в очередь за газетой. Он простоял два с половиной часа, слушая разговоры разгоряченных людей, пока не объявили, что газет не будет, зато появится какое – то официальное сообщение». Люди были растеряны и перепуганы, но также и полны какой – то новой солидарности. После Большого Террора они вновь почувствовали себя, по крайней мере на минуту, единым народом.

Еще одна ленинградка, Анна Ахматова, перед началом войны находидась в больнице с воспалением надкостницы. Ее там посещали Владимир Гаршин и Лидия Чуковская. Поэтесса с иронией отметила похвалу своего хирурга после болезненной операции: «Владимир Георгиевич (Гаршин) рассказал мне позднее, что хирург поразился тому, сколько я могу перенести. А когда же мне было кричать? Перед – я не чувствовала боли, во время операции – у меня были щипцы во рту, а потом – уже не было смысла».

За три недели до начала войны Ахматова поехала навестить Эренбурга. После краткого разговора прочла ему стихи о падении Парижа. Вторжение немцев в Париж было для нее (и не только для нее) окончательным и символическим завершением определенной эпохи.

И клонятся головы ниже,

Как маятник, ходит луна.

Так вот – над погибшим Парижем

Такая теперь тишина.

(«КОГДА ПОГИБАЕТ ЭПОХА…»)

Ленинград, Фонтанный дом, 5 августа 1940 г.

Франция капитулировала 17 июня 1940 года. Сталин внимательно следил за победоносной кампанией Гитлера во Франции, Голландии и Норвегии. Годом раньше он сотрудничал с Гитлером, и 17 сентября советские войска вошли в Польшу. Русские узнавали из радио и газет, что союз с Германией прочен, а война не коснется Советского Союза. Ранее, несмотря на проигранную «зимнюю» войну с Финляндией, они верили в силу русской армии и в стратегический талант вождя. Сам Сталин, который вел игру с Гитлером, был уверен, что вооруженный конфликт с Германией рано или поздно произойдет. Старался оттянуть этот момент. Красной армии не хватало многих тысяч хороших офицеров, арестованных и расстрелянных во время Большого Террора. Однако, когда война уже началась, а Гитлер оказался безжалостным агрессором, Сталин мог вновь обратиться к традиционному российскому патриотизму. Он с огромной силой возник даже среди элиты интеллигенции, которая испытывала некоторую раздвоенность. С одной стороны они верили, что Россия победит Гитлера, а, с другой, было ясно, что только война может создать шанс окончания террора и, возможно, приведет к падению господствующего режима.

Ахматова в июньское воскресенье выслушала доклад Молотова по радио и прибежала к Пунину, чтобы ему об этом рассказать. От нее первой он узнал о начале войны. В воскресную ночь 21 – 22 июня в городе было светло, ведь это было время белых ночей. Небо освещалось розовым светом заходящего солнца, сумерки незаметно переходили в рассвет. В Фонтанном доме Пунин заклеил стекла в окнах накрест полосками бумаги, чтобы они не выпали во время ожидаемых бомбардировок.

В момент начала войны полномочным представителем Сталина в Ленинграде был Андрей Жданов, будущий архитектор самой, по – видимому, страшной для Ахматовой «гражданской смерти». После убийства Кирова Жданов в 1934 году принял руководство ленинградской партийной организацией. Преданный слуга Сталина 19 июня выехал в Сочи в шестинедельный отпуск. Сталин писал ему: «Немцы уже прозевали свой лучший момент. Похоже на то, что они атакуют нас в 1942 году. Поезжай отдохнуть». Жданов, однако, не успел распаковать чемоданы и акклиматизироваться на Черном море, потому что 21 июня немцы начали операцию «Барбаросса». Уже через несколько дней Гитлер продвинулся на 500 километров вглубь СССР, занял Минск и двигался далее на Смоленск. В течение трех недель русские потеряли около 2 миллионов человек и 3500 танков. Но на пути у немецкой армии встал Ленинград. Город готовился к осаде.

К началу войны Ахматова уже имела за своими плечами Первую мировую войну, революцию, воспоминания о гражданской войне между большевиками и «белыми», зимнюю войну с Финляндией 1939 – 1940 годов и два периода настоящего голода: первый в начале 20 –х годов во время гражданской войны, а второй – в начале 30 –х годов во время принудительной коллективизации села, жестоко проводимой Сталиным. Она также на собственной шкуре испытала волну политического террора, в том числе и самый страшный девятый вал Большого Террора, развязанного после гибели Кирова. Блокада Ленинграда была очередной трагедией, свалившейся на ленинградцев, у которых еще была свежа в памяти большая чистка, начатая после убийства Кирова.

Многим жителям города, несмотря на страшные переживания, ставшие их уделом, удалось выжить, многие сохранили также свое человеческое достоинство. Так, как в русской сказке о луковице. Закоренелый грешник, отправленный в ад, в последнюю минуту хватается за луковичку, которую дал когда – то умирающей от голода нищенке. Таких «луковичек», несмотря на все ужасы, творящиеся в осажденном городе, в Ленинграде было множество. Взять хотя бы мешочек с овсом, который Владимир Гаршин отдал нуждающейся семье. Тарелка овсяного супа могла тогда продлить или даже спасти человеческую жизнь.

Анна Ахматова была эвакуирована из Ленинграда вместе с Михаилом Зощенко, вслед за VII Симфонией (так называемой Ленинградской) Шостаковича, как она написала в стихотворении. После она будет шутить, что Сталин лично прислал за ней самолет. Но было ли это шуткой на самом деле? Однако, прежде чем оставить город, она активно участвовала в его защите. Выступала по радио, выполняла ночные дежурства с пожарной командой, шила мешки для песка. Ее выступление по радио было кратким и сильным: «Вся моя жизнь связана с Ленинградом, – сказала она, – здесь я стала поэтом, а Ленинград стал для моих стихов их дыханием. (…) Я, как и все, живу одной непоколебимой надеждой, что Ленинград никогда не будет фашистским». С 8 сентября начались регулярные налеты на город. Николай Путин вместе с семьей и новой возлюбленной, Марфой Голубевой, спасался от налетов в бомбоубежище, устроенном в подземельях Эрмитажа. Ахматова, снова не имеющая семьи, поселилась тогда у Бориса Томашевского, литературоведа, исследователя творчества Пушкина. Всегда отважная, на этот раз она смертельно боялась бомбардировок. Это был страх попросту биологический, похожий на страх Жанны д’Арк, боявшейся огня. Во время налетов все покидали квартиру, находившуюся на четвертом этаже, и спускались в подвал. В это время Анну часто посещал ее друг Владимир Гаршин, врач и профессор патологоанатом, с которым она сблизилась после расставания с Пуниным. Снова она была влюблена, что с неудовольствием прокомментировала Надежда Мандельштам. Однако любовь – сильный наркотик, а Ахматовой, с молодости зависимой от этого наркотика, он часто помогал преодолевать тяжелые времена. К счастью, в мире существовала любовь, рождавшаяся повсюду: и в лагерях, и на войне, и в восстаниях, и в гетто. Гаршин, хотя и имел семью, с которой вместе жил, любил Ахматову, восхищался ею и опекал ее. Поддерживал ее во времена Большого Террора, а в первые месяцы войны заботился о ней, доставляя продукты и даря утешение. 25 сентября Пунин встретил Гаршина на улице и сообщил ему, что через три дня Ахматова уезжает из Ленинграда. Гаршин, кажется, расплакался: «Ну вот, Николай Николаевич, так кончается еще один период нашей жизни». В тот же день, после почти непрестанных налетов, Пунин записал в дневнике: «Тела забирают и машинами везут на кладбище. Хлебная норма 500 граммов в день, в магазинах ничего нет. Некоторых знакомых едва узнаешь, так они исхудали (…). Вскоре месяц, как мы в блокаде».

28 сентября 1941 года Павел Лукницкий в своем дневнике описал визит Ахматовой. Она пришла ему сказать, что по поручению Александра Фадеева будет эвакуирована вместе с Зощенко на самолете, вероятно, в Среднюю Азию. Она больна, но, несмотря на это, мы еще долго разговаривали о древних мифах, в которых высшие силы спасали мир от уничтожения.

Спасенная от уничтожения в блокаде, Ахматова 2 октября добралась до Москвы. Затем, тоже в октябре, ее эвакуировали в Чистополь вместе с Борисом Пастернаком, Александром Фадеевым, Самуилом Маршаком – автором детских книг, а также с артистами театра имени Вахтангова. Из Чистополя вместе с Лидией Чуковской, Еленой Булгаковой – литературной Маргаритой и любимой женой Михаила Булгакова, а также актрисой Фаиной Раневской она отправилась поездом в Ташкент. В Чистополе Ахматова узнала также о самоубийстве Марины Цветаевой в Елабуге. Еще перед революцией, в 1916 году, Цветаева написала цикл стихов для Анны Ахматовой. В них она называла поэтессу Музой плача и Анной Всея Руси. Как пишет Цветаева в своих экзальтированных или, возможно, просто характерных для своего темперамента воспоминаниях, Ахматова всегда носила эти стихи с собой в сумочке, пока от них не остались обрывки. Скептическая Ахматова годы спустя заявит, что не было ни сумочки, ни обрывков. Обе поэтессы случайно встретились в первый и единственный раз в 1941 году, в Москве, в квартире Ардовых на улице Большая Ордынка, 17, у которых Ахматова останавливалась. Анна коротко описала эти встречи (вернее, одну двухдневную встречу) в «Страницах из дневника» в 1962 году. «Страшно подумать, как бы описала эти встречи сама Марина, если бы она осталась жива, а я бы умерла 31 августа 1941 г. Это была бы "благоуханная легенда", как говорили наши деды. Может быть, это было бы причитание по 25 –летней любви, которая оказалась напрасной, но, во всяком случае, это было бы великолепно» (…) Сейчас, когда она вернулась в свою Москву такой королевой и уже навсегда, (…) мне хочется просто, "без легенды" вспомнить эти Два дня».(…) На другой день Марина Ивановна провожала Анну Андреевну до театра Красной Армии от Харджива по Марьиной роще, и за ними неотступно шествовали двое, и Анна Андреевна потом, в 1965 году, в Париже скажет Никите Струве, что она шла тогда и думала: «За кем они следят, за мной или за ней?»

Ахматова также посвятила Цветаевой свое стихотворение «Белорученька моя, чернокнижница…»:

…Невидимка, двойник, пересмешник,

Что ты прячешься в черных кустах,

То забьешься в дырявый скворечник,

То мелькнешь на погибших крестах,

То кричишь из Маринкиной башни:

«Я сегодня вернулась домой.

Полюбуйтесь, родимые пашни,

Что за это случилось со мной»

(…)

Мы с тобою сегодня, Марина,

По столице полночной идем.

Ленинград, Фонтанный дом – Красная Конница

16 марта 1940; 1961

Ташкентские страницы

Над Азией весенние туманы,

И яркие до ужаса тюльпаны

Ковром заткали много сотен миль

Анна Ахматова «КАКАЯ ЕСТЬ…» (1942)

Ахматова оставалась в Ташкенте до 1944 года. В очерке «Коротко о себе» она отметила: «В Ташкенте я впервые узнала, что такое древесная тень и звук воды в палящий жар. А еще я узнала, что такое человеческая доброта: в Ташкенте я много и тяжело болела». Когда поэтесса вместе с Лидией Чуковской прибыли в Ташкент, было начало ноября. Установилась мягкая южная осень. На вокзале их встречал Корней Чуковский, который забрал Лидию с внучкой домой, а Ахматовой помог устроиться в небольшой комнатке на чердаке Дома писателей на улице Карла Маркса, 17. Ее соседкой была Надежда Мандельштам. Однако самой близкой из эвакуированных для Ахматовой стала живая и одаренная огромным чувством юмора актриса Фаина Раневская. Фаина с детства мечтала о театральной карьере и стала необычайно популярной во всем Советском Союзе комедийной актрисой. Ахматовой очень нравилась ее энергия, несколько нахальный юмор и живой темперамент. Анна называла ее «Чарли», потому что Фаина со своим чувством юмора и даром импровизации забавных сценок смешила Ахматову до слез. Актриса была необычайно интеллигентной, и поэтесса хорошо чувствовала себя в ее обществе. На вопрос, не еврейка ли она, Фаина отвечала: «Ну, что ты говоришь? У меня просто интеллигентное лицо!» Говорила также: «Когда пациент желает выздороветь. медицина бессильна». Обе были без денег, как, впрочем, и большинство прибывающей в Ташкент эвакуированной интеллигенции. Ходили на прогулки на азиатский базар. Питали исключительно свои взоры возвышающимися горами арбузов, кистями черного и зеленого , свежими финиками, мягким, слегка фиолетовым инжиром и разноцветными восточными сладостями. Цветущие деревья миндаля, абрикосов, пестрые ковры цветов, горбатые экзотические силуэты верблюдов проникли в стихи Ахматовой этого ташкентского периода. У Азии в стихах Ахматовой «рысьи глаза». Однако в этой поэзии было больше размышлений и тоски по . оставленному городу, страху о близких и неспокойных видений подступающего будущего. Ахматова получала любовные письма от Владимира Гаршина. Он избавлял ее от подробных сообщений из осажденного Ленинграда, описания умирающих от голода ленинградцев. Гаршин тоже мог эвакуироваться, но предпочел остаться с женой и детьми. Жена умерла от голода на улице в первую же ленинградскую зиму. Он сам пережил блокаду, но травмирующие переживания искалечили его психику. Когда на улице нашли тело его жены с лицом, изъеденным крысами, ему пришлось ее опознавать. Гаршин был свидетелем каннибализма и страшных сцен, когда отчаявшиеся матери сами прекращали агонию своих умирающих от голода детей. Главный патологоанатом больницы им. Эрисмана, он ежедневно общался с ужасами смерти. В своем дневнике того времени он запишет: «Бесформенные куски человеческих тел, смешанные с обрывками одежды и кирпичной пылью, и все это вымазано содержимым кишечника. Родственники все приходили, одни с неподвижными, словно маски, лицами, другие – плачущие и кричащие. Тяжело было их успокоить и добиться того, чтобы они отвечали на вопросы, но другого выхода не было, нужно было выписывать очередные свидетельства о смерти и принимать решение о том, каким образом хоронить мертвых. Я никогда не смогу забыть часов и дней, проведенных в морге сразу после налетов. И дело тут не в трупах– я их видел множество за десятилетия своей работы – а именно в родственниках (…) В определенной степени я привык брать на себя часть их тоски и ужаса, но то, что делалось тогда, переходило всякие границы. К концу дня моя душа была как бы парализована (…)». Вернувшаяся в Ленинград Ахматова уже была письменно обручена с Гаршиным, они хотели создать семью и жить вместе. Гаршин, однако, изменил свое мнение. Неизвестно, от того ли, что влюбился в свою сотрудницу, врача Капитолину Волкову, с которой вместе работал, или из – за того, что после страшных переживаний блокады у него усилилось психическое расстройство.

В Ленинграде вместе с семьей голодал также Николай Пунин. Иногда он получал тарелку овсяного супа в Академии наук. В феврале 1942 года его, сотрудника Института истории искусств, вместе с бывшей женой Анной Аренс, дочерью Ириной и внучкой Аней эвакуировали из Ленинграда, На грузовике их перевезли через замерзшую Ладогу по так называемой Дороге жизни. По пути в Самарканд они проезжали через Ташкент, и Ахматова пришла на вокзал с букетом приветственных красных гвоздик. Она была счастлива увидеть своих сожителей по Фонтанному дому живыми. Пунин записал в дневнике: «Она оказалась в Ташкенте и пришла к поезду, пока мы стояли. Была добра и ласкова, какой редко бывала раньше, и я помню, как потянулся к ней, и много думал о ней, и все простил, и во всем сознался, и как все это связалось с чувством бессмертия, которое пришло и легло на меня, когда я умирал с голода».

Анна Аренс, к сожалению, умерла в Самарканде вскоре после этой встречи. «Она сгорела в месяц. Накануне смерти была худа, как сама смерть. Может быть, в Ленинграде ее удалось бы спасти; здесь – нет. (…). В последнее время, несмотря на большую активность, производила впечатление человека, очень усталого от жизни» – писал Пунин. Получив известие о смерти Анны, Ахматова расплакалась. Хотя они причинили друг другу немало боли, Анна Аренс тоже была частью жизни поэтессы. Бывало время, когда той приходилось тяжело трудиться, чтобы прокормить целую ораву домашних в Фонтанном доме, а ее брат несколько раз помогал также и Льву. Ахматова, в свою очередь, занималась с ее дочкой Ириной, играла с ней, читала, учила французскому. Наверное, они с Анной не раз вместе смеялись, плакали, опасались очередных волн террора. Может быть, даже вместе чистили селедку на кухне и вместе с детьми вешали игрушки на елку.

В Ташкенте произошла также легендарная встреча Ахматовой с Юзефом Чапским, который в сентябре 1941 года, после двух лет, проведенных в заключении, присоединился к армии генерала Андерса. Чапский описал эту встречу в своей книге «На земле бесчеловечной». Однако мы не найдем там ответа на часто задаваемый романтический вопрос «провожал ли Чапский Ахматову?». Случилась ли на самом деле эта легендарная прогулка, описанная в стихотворении:

В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,

Светила нам только зловещая тьма,

Свое бормотали арыки,

И Азией пахли гвоздики.

И мы проходили сквозь город чужой,

Сквозь дымную песнь и полуночный зной,—

Одни под созвездием Змея,

Взглянуть друг на друга не смея.

То мог быть Стамбул или даже Багдад,

Но, увы! не Варшава, не Ленинград,

И горькое это несходство

Душило, как воздух сиротства

Ленинград, 1 декабря 1959

В 60 – е годы Лидия Чуковская напишет в воспоминаниях: «Я давно подозревала, что стихотворение „В ту ночь мы сошли друг от друга с ума“ обращено к тому высокому поляку, военному, который в Ташкенте бывал у нее, и, помнится, провожал ее откуда – то из гостей домой – не от Толстых ли?.. И вдруг она сегодня сказала, взглянув на меня плутовски: „Давайте – ка сделаем вместо 'Но только не призрачный мой Ленинград' – но не Варшава, не Ленинград“».

Верна ли была догадка и состоялась ли прогулка, неизвестно. Здесь, однако, наглядно видно, каким образом Ахматова строила в стихах свою биографию. Иногда то, что могло бы быть. могло показаться важнее того, что было. Возможно, Чапский провожал домой одного из многочисленных двойников Ахматовой. Того, для которого стала возможной ночная азиатская прогулка с Юзефом Чапским по «ничейной земле», «в твоей для меня непонятной судьбе».

Мы были с тобою в таинственной мгле,

Как будто бы шли по ничейной земле,

Но месяц алмазной фелукой

Вдруг выплыл над встречей – разлукой…

И если вернется та ночь и к тебе

В твоей для меня непонятной судьбе,

Ты знай, что приснилась кому – то

Священная эта минута.

Под этим стихотворением стоят даты: 1 декабря 1959 года, 5 марта 1960 года, 7 июня 1961 года. Они свидетельствуют о том, что поэтесса неоднократно возвращалась мыслями к этой встрече и стихотворению. Это было уже после свидания с Исайей Берлином, еще одним чужеземцем в ее жизни. Восхищенная польским художником, она посвятила Чапскому стихотворение, в котором возвела их встречу в ранг мифа, что становилось для нее характерным поэтическим методом описания событий своей жизни. Создается впечатление, что когда она оглядывалась назад, некоторые малозначительные эпизоды, вплетенные в канву ее жизни, приобретали цвет и значение. Соединяясь с другими событиями, они вместе создавали мифологию Ахматовой.

Чапский описывал поэтессу как особу сдержанную или даже надменную, однако был восхищен ею. В особенности тем, как она читала стихи, с характерной для нее грустной, монотонной мелодией. Он обращает также внимание на стиль ее разговора, как будто бы она всегда подшучивала над вещами грустными и трагическими. Он записал: «Должно быть, она была когда – то очень красивой – с правильными чертами, классическим овалом лица, серыми глазами».

Чапский приехал зимой вначале в Куйбышев, с дипломатической миссией. Ему нужно было встретиться с Алексеем Толстым, которого официальные власти считали самым видным российским писателем. С этой целью был организован прием в честь автора «Петра Первого» и трилогии «Хождение по мукам», последний том которой вышел в 1941 году. В это время Толстой работал над драмой об Иване Грозном и публиковал также газетные статьи. Как писал Чапский, «Эти грубоватые статьи, написанные с большим талантом, напоминающие лубочные картинки, были полны графоманских фраз типа: «русский народ добрый и любит добро» или, еще смелей: «Даже Александр Македонский, Юлий Цезарь и Наполеон проигрывали битвы – Суворов ни одной битвы не проиграл»». Любимый писатель Сталина, Толстой часто бывал в Кремле. Он был одним из богатейших людей России, коллекционировал картины и антиквариат. Чапскому он показался человеком сердечным, чувственным, полным жизненной страсти. Среди приемов и вечеров в честь Толстого Чапскому особенно запомнился тот, на котором он встретился с Ахматовой. Это был вечер, посвященный проекту издания переводов польских стихов, написанных во время войны. «Настроение, температура реакции русских превысила самые смелые мои ожидания. Я еще вижу слезы в больших глазах молчаливой Ахматовой, когда я неловко переводил последнюю строфу „Варшавской коляды“:

А если хочешь родить средь теней

Варшавских мест,

То сразу сына после рожденья

Пошли на крест.

Ничего удивительного, что это стихотворение Станислава Балиньского с темой мученичества Христа, характерной также для «Реквиема», так взволновало поэтессу. Чапский поинтересовался, что привело Ахматову, мать заключенного, в дом самого титулованного писателя России. Явно под впечатлением этой встречи он записал: «Ахматова в тот вечер сидела под лампой, на ней было скромное платье, нечто между мешком и рясой, из весьма неважной ткани, ее слегка седеющие волосы были гладко зачесаны и перевязаны цветным платком. (…) Уже после моей декламации стихов польских поэтов мы попросили, чтобы она почитала нам немного свих стихов. Она с легкостью согласилась». На том вечере Ахматова читала отрывки из своей «Поэмы без героя». Чапскому запомнилось, что там были «трудные метафоры, commedia dell’arte, павлины, фиалки, влюбленные, клен с золотыми листьями в окне старого Шереметевского дворца, а закончила чтение Ленинградом, голодным и холодным, под бомбежками, блокадным Ленинградом». Это была первая и единственная встреча Анны Ахматовой с Юзефом Чапским. Общей прогулки не было. Но осталось глубокое впечатление, взаимное восхищение и, как это бывает у Ахматовой, мифологизация этого события в приведенном выше стихотворении.

В Ташкенте в 1942 году Ахматова тяжело заболела тифом, а год спустя – скарлатиной. Она попала в больницу в Ташкентском мединституте, и ее преданно опекали чужие люди. В тифозной горячке на границе яви и сна она написала несколько «ташкентских» стихотворений.

В тифу

Где – то ночка молодая,

Звездная, морозная,..

Ой, худая, ой, худая

Голова тифозная.

(…)

Там за речкой, там за садом

Кляча с гробом тащится.

Меня пóд землю не надо б,

Я одна – рассказчица.

Ташкент, ноябрь 1942

В «Листках из дневника» в 1957 году она записала: «Во время тифа в Ташкенте в 1942 году, круглоголовый человек без лица уселся на стул у моей кровати и рассказал мне все, что случится со мной, когда я вернусь в Ленинград».

Во время пребывания в Ташкенте Ахматова писала не только стихи и «Поэму без героя», но также и необычную пьесу «Энима элиш», которую впоследствии сожгла и потом в течение многих лет пыталась восстановить по памяти – творческий метод, характерный для всего наследия Ахматовой. Впрочем, трудно назвать методом начальное сжигание с последующим восстановлением. Но получалось так, что Ахматова многократно, в течение многих лет возвращалась к тем же самым произведениям, восстанавливая, изменяя, дописывая фрагменты к очередным версиям. Поэтому под ее стихами можно найти очень разные даты. Может показаться, что некоторые произведения она писала в течение двадцати лет, фактически так оно и было. То же случилось и с единственной драмой Ахматовой […].

Эта драма в трех частях была создана в Ташкенте в 1941 – 1944 годах. А 11 июня 1944 года в Фонтанном доме, после возвращения в Ленинград, автор пьесы после очередного ареста сына, в страхе перед новыми репрессиями сожгла свою единственную драму. Она осталась только в памяти – ее и немногих друзей. В шестидесятые годы Ахматова пыталась воссоздать пьесу. Поэтому можно сказать, что работа над ней продолжалась с 1941 – 1944 годов почти до последних дней жизни. Пьеса, наверняка автобиографическая, в которой использовались различные литературные жанры, с открытой структурой, подошла бы для постановки в современном театре. Например, в незабываемых инсценировках Ежи Гжегожевского, где поэзия соединяется с драматической формой и элементами живописи, где смешиваются миры и накладываются друг на друга значения. Однако до сего дня ни один режиссер не решился сразиться с этим текстом.

«Энума элиш», инкрустированная стихами поэтессы, переплетается с другими ее поздними произведениями: «Поэмой без героя», набросками балетного сценария, вышитого на канве «Поэмы», «Северными элегиями», а также лирическими циклами «Cinque» и «Шиповник цветет». В пьесе появится известная уже по «Поэме» тема Гостя из Будущего, то есть Исайи Берлина, а также промелькнет личность Жданова, как образ гротескного палача, полный смертельной угрозы.

Пьеса Ахматовой в целом объединяет ее ранний опыт гротескного «театра для себя» – ироничных сценических мистерий Мейерхольда и Евреинова, постоянных посетителей знаменитого подвала «Бродячая собака» – с современным театром абсурда. В ней чувствуется атмосфера, как бы перенесенная из повести «Процесс» Кафки, который наряду с «Улиссом» Джойса был в молодости любимой книгой Ахматовой.

Адам Поморский в своем эссе «Анна всея Руси», дополняющем книгу его переводов, предполагает, что именно из атмосферы представлений в «Бродячей собаке» Ахматова вынесла ту гротескную, ироническую и карнавально – апокалиптическую тему схождения в ад, которая часто повторяется в творчестве Ахматовой. В драме «Энума элиш» эта тема перемежается реминисценциями из Данте, Вергилия и мифа об Орфее, а также из шумерской и аккадской мифологии. Гостями там охотно бывали люди театра, в частности ансамбль МХАТа, Таиров, с которым спорили, и Вахтангов, с которым сотрудничали в различных инсценировках. Однако разногласия между концепциями Евреинова, с одной стороны, и Блока с Мейерхольдом, с другой, привели к тому, что последние стали сторониться «Собаки». А вот элементы творческого метода и концепции Евреинова Ахматова как раз перенесла в свою драму «Энума элиш». Это означает: театрализацию жизни, инверсию, мир дьявола – Арлекина, а не сентиментального Пьеро. Также и идею «театра для себя», инсценировки без зрителя, наконец, метод монодрамы – в «Энума элиш» один и тот же персонаж расписывается на несколько театральных ролей.

Надежда Мандельштам в воспоминаниях так пишет о главной героине пьесы: «Лирический герой – это женщина, у которой нет ничего, кроме пепельницы и плевательницы. И было нас таких, сколько хочешь, только мало кто из нас писал стихи. Не каждому это дано». Действительно, героиня Ахматовой, названая «X», – это поэтесса. В драме она появляется также как «Она», «Двойник» либо «Вторая Х». Она вступает в диалог с умершими: Гумилевым и Мандельштамом, ведет в стихах спор о фактах своей биографии. В одной из сцен она скажет:

Никого нет в мире бесприютней

И бездомнее, наверно, нет.

Для тебя я словно голос лютни

Сквозь загробный, призрачный рассвет.

Ты с собой научишься бороться,

Ты, проникший в мой последний сон.

Проклинай же снова скрип колодца,

Шорох сосен, черный крик ворон,

Землю, по которой я ступала,

Желтую звезду в моем окне,

То, чем я была и чем я стала,

И тот час, когда тебе сказала,

Что ты, кажется, приснился мне…

Во второй части пьесы, названной «Прологом» которая дополнялась или дописывалась автором до конца жизни, можно также найти и разъяснить некоторые факты, касающиеся ее встречи с Исайей Берлиным. В Музее Ахматовой в Фонтанном доме большую комнату, окрашенную в зеленый цвет, показывают сегодня как именно то место, где состоялась встреча и разговор в памятном послевоенном 1945 году.

В драме читаем:

Некто на стене: Я тот, к кому ты приходишь каждую ночь и плачешь и просишь тебя не губить. Как я могу тебя губить – я не знаю тебя и между нами два океана.

Х2: Узнаешь (…): Мы будем сидеть в моей полутемной комнате перед открытой печкой и, скрывая друг от друга, непрерывно вспоминать то, что происходит сейчас….

Собственно, весь «Пролог» посвящен этой встрече и возникающим из – за нее обстоятельствам. Можно сказать, что эта встреча была декодирована, интерпретирована, и, возможно, даже сверх – интерпретирована в мельчайших подробностях. Когда Берлин приехал в Петербург, он помнил лишь стихи Ахматовой десятых годов, и не знал даже, жива ли она. Он шел на свидание, убежденный, что встретится со старомодной поэтессой, воплощением дореволюционной России. В «Энума элиш» можно прочесть такой диалог:

Она: Ты сначала найдешь не меня, а маленькую белую книжечку и начнешь говорить со мной по ночам и во сне, и это будет слаще всего, что ты знал.

Кто – то: Это уже случилось, но в книжке нет твоего голоса.

А я хочу так, как сейчас. А почему я пойду к тебе?

Она: Из чистейшего злого любопытства, чтобы убедиться, как я не похожа на мою книгу.

Возможно, в «Энума элиш» внимательный читатель найдет также ответ на вопрос, чем было это свидание для Ахматовой, раз оно не было любовью.

Она: Сказать ли тебе, чего мы будем бояться, когда встретимся?

Он: Скажи.

Она: Умереть от взаимной нежности.

Ахматова написала позднее карандашом на рукописи стихотворения, что Эней у нее был, но не было Ромео. Не было романтической любви. Однако между Дидоной и Энеем в ту единственную ночь, проведенную в разговоре до утра – родилась нежность. И, может быть, со стороны Исайи Берлина прозвучали такие слова: «Что вы наделали? Как же мне теперь жить?». В драме они звучат неоднократно. В том числе и в таком контексте:

Он: Что Вы наделали. Как же я теперь жить буду?

Она: Ты скажешь эти слова, когда уже не будет войны, в Крещенский Сочельник за семь тысяч километров отсюда, в старом дворце – повернув налево с моста. Скажешь, и уйдешь, и оглянешься. А когда оглянешься, виски твои станут седыми.

Если бы действительно Исайя Берлин после выезда из России обернулся назад и увидел все те несчастья, которые свалились на Ахматову после свидания с ним, быть может, его виски действительно бы.поседели. Однако он в драме спрашивает::

– Он: А я забуду тебя?

– Она: Забудешь, но раз в году я буду приходить к Тебе во сне – Ариадна – Дидона – Жанна, но Ты будешь знать, что это я.

Прячась за мифологические одежды своих двойников, она превращает в миф также и его фигуру, называя Римлянином, Византийцем, Скифом, а также Энеем, Орфеем и Иоанном Крестителем. И подводит итог этим переменам в стихотворении:

Сколько раз менялись мы ролями,

Нас с тобой и гибель не спасла,

То меня держал ты в черной яме,

То твою я голову несла.

Мы найдем в «Энума элиш» также прекрасное дополнение – объяснение того чувства легкого разочарования, которое она испытала, когда через десять лет после встречи Берлин сказал Ахматовой по телефону, что как раз только что женился. Помимо повторяемых в «Энума элиш» слов «Что Вы наделали – как же я теперь буду жить!», в драме, а, может, и на самом деле прозвучали и такие слова: «Я никогда не женюсь, потому что в женщину можно влюбиться лишь тогда, когда сердце сжимается при виде ее лица…».

Стоит еще выяснить таинственное название драмы Ахматовой «Энума элиш». Это первые слова главного вавилонского космогонического эпоса, ритуальной новогодней молитвы, произносимой в храме Мардука во время обряда весенней встречи Нового года. Ахматова знала ее в переводе Владимира Шилейко. Этот ритуал имел для Ахматовой особый, символический смысл. Во время моления вынимались жребии с предсказаниями судьбы для очередных месяцев нового года. Судьба же самой Ахматовой – это наверняка август и все связанные с этим месяцем смерти: Гумилева, Блока, Цветаевой…

В марте 1944 года, собираясь в обратный путь из Ташкента в Ленинград, она написала:

…De profundis… Мое поколение

Мало меду вкусило. И вот

Только ветер гудит в отдалении,

Только память о мертвых поет.(…)

Ташкент, 23 марта 1944 года.

Возвращение в призрачный Ленинград

(…) И, до самого края доведши,

Почему –то оставили там.

Любо мне, городской сумасшедшей,,

По предсмертным бродить площадям.

Анна Ахматова (1959)

В январе 1944 года была снята блокада Ленинграда. Писательница и поэтесса Вера Инбер, пережившая ее всю в осажденном городе, записала в своих воспоминаниях: «Одно из важнейших событий в жизни Ленинграда – полное избавление от блокады. Для того, чтобы выразить это, хоть я по профессии и писатель, у меня нет слов. Говорю просто: Ленинград свободен». Анна Рейд в монографии, посвященной блокаде Ленинграда, пишет: «Вечером 27 января 1944 года на Марсовом поле состоялся официальный салют победы. Парки, мосты и набережные были полны людей, рядом с ними стояли танки и военные мотоциклы. 324 орудия дали 24 артиллерийских залпа. Над Невой засияли вспышки ракет, бросая пурпурный, голубой и белый отсвет на лед и на обращенные кверху лица. Один из прожекторов осветил ангела на шпиле Петропавловского собора. Потом наступила тишина. Тишина убитых, умерших и пропавших без вести, которых уже никогда не повстречать их близким, и к тому же, в случае Ленинграда, тишина невыразимой печали и потрясения, замалчиваемых фактов и фальсифицируемой истории». В Ленинград начали возвращаться люди, часто так же искалеченные, как и те, что пережили блокаду, разыскивающие своих близких, призраки посреди призрачного, израненного города.

Ахматова выехала из Ташкента 15 мая 1944 года. По дороге задержалась в Москве. В Ленинград приехала в середине июня, и Владимир Гаршин встретил ее с цветами. Ахматова была уверена, что они начнут совместную жизнь. Была готова выйти за него замуж и даже принять его фамилию. Она, Ахматова, Анна всея Руси! Она должна была чувствовать себя необычайно измученной и одинокой, раз стремилась к супружеству. Однако Гаршин оказался совершенно не тем человеком, с кем она была знакома и с кем прощалась перед эвакуацией. Те, которые остались и чудом пережили 900 дней и ночей в блокаде, не были в состоянии передать свой опыт блокадной жизни тем, кто возвращался. Существуют такие душевные переживания, которые, по – видимому, передать невозможно. Люди, бывшие свидетелями каннибализма, видевшие своих близких умирающими от голода, матери, которым не удалось спасти своих детей, или даже отбирающие их маленькие порции и обрекающие их на смерть, приветствовали тех, кто возвращался. Заметки того времени говорили о глубокой душевной травме, отчаянии, чувстве вины, иногда – ненависти к самим себе. Лидия Гинзбург, выдающийся историк литературы, исследователь творчества Лермонтова и Герцена, вела в блокаду дневник под названием «Записки блокадного человека». В ту весну она записала: «Блокадные люди забывали о своих переживаниях, но зато помнили факты. Факты медленно выползали из уголков памяти, выходя на свет правил поведения, которые теперь начинали возвращаться к общепринятым нормам. "Так хотелось конфет. Зачем я съела ту конфету? Могла не есть. Все было бы тогда по –другому…". Таким вот образом "Блокадный человек" думает о своей жене или матери, смерть которой сделала непоправимым факт съедения той сладости. Человек помнит факт, но не в состоянии вспомнить чувства: чувства, сопровождавшего поедание кусочка хлеба или тех конфет, которое толкало его к поступкам жестоким, позорным, унизительным». Кроме того, никто в России до конца не понимал, что же происходило в осажденном Ленинграде. Поэтому непросто было встретить сопереживание, понимание и получить утешение. В газетах и по радио слово «голод» практически не появлялось, говорилось о недостатке продовольствия, нехватке пищи и авитаминозе. Поэт Ольга Берггольц, репрессированная в 30 – е годы, работавшая во время войны на ленинградском радио, автор написанной во время блокады «Ленинградской поэмы», встретившись в Москве со своими друзьями, отметила: «Я убедилась, что о Ленинграде ничего не знают… говорили, что ленинградцы – герои, восхищались их мужеством и т.д., а в чем оно – не знали. Не знали, что мы голодаем, что люди умирают от голода… Ничего не слышали о такой болезни, как дистрофия. Меня спрашивали: а это опасно для жизни?». Бригадир судоверфи Василий Черкизов, слыша за окном проклятия и плач какой –то женщины, записал: «Не знаю, почему она плакала. Тем не менее, слезы доказывают, что ситуация в Ленинграде улучшилась. Когда день за днем по улицам везли или бросали там сотни трупов, завернутых в какие – то тряпки, никаких слез не было».

Владимир Гаршин всю войну проработал в больнице. Весной, перед снятием блокады в марте, он впервые за три месяца разделся. Написал об этом потрясающее признание: «Положили это странное костлявое тело в воду, a потом из нее вынули. Тело не было в состоянии само выбраться из этой небесной жидкости. Как тепло! (…) Это тело – чье – то другое, не мое. Я его не знаю, оно действует иначе, чем прежде. Из него выходят другие выделения; все в нем такое новое и неизвестное». Проводя вскрытие трупов в больнице Эрисмана и рассматривая образцы тканей различных органов, он записывал: «Тончайшие из возможных срезы человеческих тканей – аккуратные, разноцветные, красиво окрашенные. (…) Эти красивые препараты вопиют о трагедии, они свидетели той борьбы, в которую вступает тело. Демонстрируют опустошение, уничтожение основных структур, необходимых для жизни. (…) Ведь такой "эксперимент" не был задуман природой, не ею поставлен. Ненависть ко всем тем, кто его организовал, вот что я чувствую». В таком душевном Гаршин приветствовал вернувшуюся Ахматову. Очень быстро оказалось, что общее жилье, на которое рассчитывала Ахматова, еще не отремонтировано. Она остановилась у старых друзей, в семье Рыбаковых. Через полтора месяца после возвращения в Ленинград передала лаконичную депешу московским друзьям, которых до этого информировала о предстоящем супружестве с Гаршиным: «Желаю вам всем здоровья. Живу одна. Спасибо за все. Ахматова».

О том, что произошло между Ахматовой и Гаршиным после ее возвращения, можно только догадываться. Несомненный факт, что они были сильно связаны перед эвакуацией, а Гаршин после смерти своей жены в октябре 1942 года сделал Ахматовой предложение в письме. В последних письмах планировал будущую семейную жизнь. Он ежедневно приходил к Анне в течение двух недель после приезда. Что происходило за запертыми дверями, и какие слова при этом произносились, неизвестно. Одна из соседок, живших с Ахматовой, вспоминает: «Гаршин бывал каждый день, это продолжалось две недели. Однажды я услышала громкий крик Анны Андреевны. Разговор прервался. Гаршин быстро вышел из комнаты, стремительно пересек столовую и поспешно оставил квартиру. Больше они не встречались, больше она его видеть не хотела – вычеркнула из своей жизни. (…) Анна Андреевна в 1944 – 1945 годах охотно верила всему плохому, что говорилось о Гаршине». Крик Ахматовой, вообще – то несклонной к крику, может подтверждать версию о душевной болезни Гаршина. В его семье уже бывали случаи шизофрении, и Гаршину она могла передаться по наследству. Однако Ахматова, обычно снисходительная к человеческим слабостям и провинностям, здесь проявила удивительную твердость и непреклонность. Во всяком случае, обстоятельства разрыва были для нее наверняка ужасающими и трудными, возможно даже, чем – то таким, чего нельзя простить. И наверняка речь тут не шла о женских амбициях. 6 августа 1944 года она послала телеграмму Нине Ольшевской, своей московской подруге: «Гаршин тяжело психически больной расстался со мной информирую об этом только Вас Анна». Позже, 13 января 1945 года, в последний раз она вспомнит о нем в стихах:

…А человек, который для меня

Теперь никто, а был моей заботой

И утешеньем самых горьких лет, —

Уже бредет как призрак по окрайнам,

По закоулками и задворкам жизни,

Тяжелый, одурманенный безумьем,

С оскалом волчьим…

Ленинград, 13 января 1945

Ахматова вернулась в свою старую комнату в Шереметевском дворце и вновь зажила вместе с Пуниным и его новой семьей. Николай Пунин вернулся в Ленинград 24 июля 1944 года вместе с дочерью Ириной, внучкой Аней и своей новой женой Марфой Голубевой. Во дворце удалось починить рамы окон благодаря помощи Ольги Берггольц, которая сумела, пользуясь своим влиянием, устроить на работу во Дворец реставратора из Публичной библиотеки. Мебель в комнате Ахматовой сохранилась: маленький столик красного дерева, несколько стульев, деревянный комод и кушетка. В ноябре 1945 года вернулся демобилизованный Лев Гумилев и несколько месяцев прожил с матерью. Он продолжал учебу на историческом факультете Ленинградского университета и окончил его с отличием. Ахматова постоянно находилась под надзором НКВД и даже сумела привыкнуть к тому, что за ней всегда следует какая – то тень. У нее, однако, появилась надежда на публикацию своих стихов. В конце 1945 года она дала интервью «Литературной газете», в котором говорила о планируемом на 1946 год большом сборнике стихов, издаваемом Гослитиздатом. В сентяре 1945 года она закончила, уже в Фонтанном доме, «Пятую северную элегию». Ту, где поэтесса выражает убеждение, что ей пришлось жить чужой, а не своей жизнью, которая должна была течь и завершиться совсем по – другому. Однако суровая эпоха изменила ее бег и превратила «царскосельскую грешницу» в Музу Плача, а Черного Лебедя – в его Двойника, идущего в лохмотьях на допрос.

Меня, как реку,

Суровая эпоха повернула.

Мне подменили жизнь. В другое русло,

Мимо другого потекла она,

И я своих не знаю берегов.

(…)

А я один на свете город знаю

И ощупью его во сне найду.

И сколько я стихов не написала,

И тайный хор их бродит вкруг меня

И, может быть, еще когда – нибудь

Меня задушит…

1945

Дидона и Эней

Я уже сейчас помню, как будет пахнуть трагическая осень, по которой я приду к тебе, чтобы погубить тебя (…)

Анна Ахматова «ЭНУМА ЭЛИШ»

Напророченное свидание состоялось осенью 1945 года. Анна Ахматова и Исайя Берлин встретились в разрушенном Ленинграде, напоминавшем собственную тень, в городе – призраке. В Фонтанном доме, в старом дворце Шереметевых. В «Энума элиш» поэтесса вспомнит и запишет – а, может быть, и дополнит, тогдашнее ташкентское видение.

Она: (…) Я назвала тебя в Поэме Гостем из Будущего… В этот день через три года – наша первая встреча…

Тень: Где она произойдет?

Она: Там, где сейчас только смерть. Гляди.

(В пятне, т.е. между ней и Тенью – Ленинград под обстрелом. Пожары, братские могилы)

Она: Горят все дома, где я жила. Горит моя жизнь. (Содрогаясь)

И это только начало.

Для Исайи Берлина приезд в Россию был, прежде всего, возвращением к прошлому. «Ахматова и Пастернак вернули мне родину», – скажет он через годы. Тогда, в 1945 году, он приехал из Москвы, где исполнял обязанности секретаря британского посольства, в Ленинград, желая воскресить в памяти знакомый ему с детства город. Он собирался также совершить покупки в ленинградских антикварных магазинах. Частные книжные собрания часто распродавались из – за нужды или голодной смерти хозяев. В них молодой английский дипломат (ему было только 36), мог натолкнуться на подлинные книжные редкости – «белые вороны». В это время Ахматова писала о черных птицах, кружащих над городом, а Ленинград был для нее попросту гигантским кладбищем. С самого начала этим двум выдающимся личностям были суждены недоразумения и недопонимание. Их эмоциональные и интеллектуальные формации оказались диаметрально противоположными. Обстоятельства этой встречи многократно описывались, так же как и действующие лица этой драмы. Потому что, как ни посмотри, это была драма, по крайней мере, благодаря драматичному развитию, драматическим последствиям и мифологизации рассказа о ней. Для самой поэтессы последствия ночи, проведенной в разговоре с Гостем из Будущего, оказались катастрофическими. В своей поэзии она мифологизировала ее, в частности в циклах «Cinque» и «Шиповник цветет», вошедших в сборник «Из сожженной тетради». После отъезда Исайи Берлина, когда в очередной раз арестовали Льва Гумилева, Ахматова сожгла почти весь свой архив, в том числе и стихи, посвященные Исайе Берлину. А потом восстанавливала их. Все творчество Ахматовой приходилось, как она сама говорила, на «не – гутенберговскую эпоху». Стихи хранились в памяти, сжигались, снова восстанавливались… Иногда они существовали в нескольких вариантах, и поэтому ее поэтическая биография постоянно, в течение всей жизни, пополнялась. События своей жизни Ахматова многократно описывала в стихах, скрывая их драматизм за любовной маской или любовным стаффажем. Это происходило частью из – за самоцензуры, к которой ее принуждал правящий режим. Кроме того, она верила, что любовные эмоции (или, возможно, более широко понимаемая любовная энергия) более всего могли вместить и сказать правду о человеке, о его сражениях с историей. Особенно, если эти эмоции мифологизированы. Вместе с Гостем из Будущего в жизнь и поэзию Ахматовой вторглась история, впрочем, уже не впервые. Ахматова даже говорила, что из – за встречи с Берлиным между Америкой и Россией началась холодная война. Однако, эти слова следует взять в скобки, помня о наклонности Ахматовой придавать космическую перспективу событиям не только из своей жизни. Ее всегда сопровождало внутреннее принуждение рассматривать судьбу человека во вневременных, вечных категориях, тем самым придавая им особый смысл.

Исайя Берлин, латышский еврей, британский историк идей и философ, выехал из России вместе с семьей в 1920 году. Он учился в Оксфорде, а во время Второй мировой войны был на дипломатической службе в Вашингтоне. В 1958 году была опубликована его важнейшая работа в области современной политической философии под названием «Две концепции свободы». Феномен свободы интересовал его, либерального философа, в течение всей жизни. Главной идеей была мысль о том, что государственная власть обязана «организовать» как можно большую индивидуальную свободу отдельных граждан (basic freadom) путем минимизации ограничений, устанавливаемых законами. Наверняка встречи и разговоры с русскими писателями, жившими и работавшими в сталинской России, оказали влияние на кристаллизацию его теоретической концепции свободы. Ахматова после визита к Берлину в Лондоне по случаю присуждения ей звания почетного доктора в Оксфордском университете заявила, что для нее такая свобода – это «золоченая клетка».

И. Б .

Не в таинственную беседку

Поведет этот пламенный мост:

Одного в золоченую клетку,

А другую на красный помост.

5 августа1965

Берлин был выдающейся личностью и отличался необыкновенным личным обаянием. Можно сказать, что на порог жилища Ахматовой его привела сама судьба – либо случайность. Ахматова считала, что это судьба, причем Судьба с большой буквы. Исайя Берлин во время войны собирал разведывательную информацию для Великобритании и писал интересные отчеты, которые произвели большое впечатление на самого Уинстона Черчилля. В России 1945 года ему нужно было подготовить рапорт на тему американо – советско – британских отношений по поручению британского Министерства иностранных дел. Он встретился также с российскими писателями: в Москве с Борисом Пастернаком и Корнеем Чуковским, а в Ленинграде – неожиданно – с Анной Ахматовой. […]. Он остановился в солидной, но не избежавшей разрушений гостинице «Астория». Видел разрушенные дворцы и соборы, которые помнил с детства, встречал изможденных людей, еще как бы не пришедших в себя после убийственных объятий блокады. На следующий день после приезда Берлин зашел в известный книжный магазин Геннадия Моисеевича Рахлина на Невском проспекте и там завязал разговор с критиком Владимиром Орловым, спрашивая его о судьбе ленинградских писателей, в частности Михаила Зощенко, книги которого он очень ценил. Оказалось, что Зощенко – тут же в магазине. Начался общий разговор, вспомнили об Ахматовой, Рахлин пошел ей звонить. Та сразу же дала согласие на встречу. В 15.00, когда Исайя Берлин вошел в жилище Ахматовой на Фонтанке, он услышал, как кто –то под окном выкрикивает его имя. Это был пьяный Рандольф Черчилль, журналист, сын Уинстона Черчилля, находившийся вместе с Берлиным в России от газеты «North American Newspaper Alliance». Конечно, он был под наблюдением НКВД. Присутствие сына Черчилля у дома российской поэтессы взбудоражило шпиков, надзирающих за Фонтанным домом. Наконец – то что – то происходило в этом обычно пустом саду, где мокли и мерзли различные, как Ахматова их называла, «Васи».

Берлин выбежал в сад, чтобы отвести Рандольфа в отель, и вернулся к Ахматовой вечером, в девятом часу, предварительно позвонив по телефону. То, что она приняла его одна, без свидетелей, было в данной ситуации актом отчаянной отваги. Ведь он был не только Гостем из Будущего, а прежде всего гостем с Запада. Они провели всю ночь, сидя и разговаривая. Встреча произвела огромное впечатление на обоих. Даже, как выразился Рышард Пшибыльский в своем эссе «Гость из другого мира, судьба и принцесса», очаровали друг друга. Ахматовой было тогда 56, а ему – 36 лет. Содержание их разговора Берлин пересказал в статье «Разговоры с русскими писателями в 1945 – 1946 гг.». По его словам, шел обоюдный рассказ о друзьях Ахматовой, уехавших за границу: Борисе Анрепе, Артуре Лурье, Саломее Андрониковой. Ахматова рассказывала о своем детстве на берегу Черного моря, о жизни с Гумилевым и о его казни. Рассказала о своей дореволюционной молодости и судьбе после революции, об аресте сына в 1938 году, о преследованиях и смерти Мандельштама. Читала фрагменты «Реквиема» и «Поэмы без героя». Ночь прошла в огромном эмоциональном напряжении для обоих. И если Исайя Берлин был неосторожным по наивности, то Ахматова проявила неосторожность с полным осознанием возможных последствий. Арест Льва Гумилева и Пунина, нападки Жданова на ее поэзию, запрет печататься, уничтожение тиража, подготовленного к печати, обвинения в шпионаже – это только некоторые из ударов, нанесенных ей государственным хлыстом за эту встречу. Российское государство стегало ее фактически до крови.

Осквернили пречистое слово,

Растоптали священный глагол,

Чтоб с сиделками тридцать седьмого

Мыла я окровавленный пол.

Разлучили с единственным сыном,

В казематах пытали друзей,

Окружили невидимым тыном

Крепко слаженной слежки своей.

Наградили меня немотою,

На весь мир окаянно кляня,

Окормили меня клеветою,

Опоили отравой меня.

(«Все ушли, и никто не вернулся» 1959).

Утром Исайя Берлин попрощался с Ахматовой и покинул Фонтанный дом. Кажется, он сказал, скорее в романтическо – риторическом стиле: «я влюблен». Через много лет, в 1995 году, то есть почти через тридцать лет после смерти Ахматовой, англосаксонский рационалист почувствует себя обязанным объясниться в интервью «Газете выборчей»: «Мы провели целую ночь в ее комнате. Все думали, что между нами что –то было. Ничего подобного. Мы сидели в противоположных углах и только разговаривали (…)». Для Берлина это было «только», потому что «ничего не произошло». А для Ахматовой это было «вот сколько», потому что ведь «произошла» необыкновенная встреча двух душ. Они встретились еще раз, в канун Трех королей, 5 января 1946 года. Перед расставанием обменялись подарками: Ахматова подарила Берлину экземпляр «Белой стаи» с посвящением: «И.Б., которому я ничего не сказала о Клеопатре». Он отдарил ее «Замком» Кафки в английском переводе и сборником стихов Эдит и Сэйкеверелла Ситуэлл. Судя по подаркам, могло создаться впечатление, что они в эту ночь хорошо познакомились и поняли друг друга.

Ахматова, соглашаясь на эту встречу, очень сильно рисковала, но, кажется, оба не отдавали себе отчета, до какой степени риска. Как пишет Рышард Пшибыльский, в тоталитарных режимах судьба принимает форму преступной власти. Анна Ахматова поддалась очарованию Гостя с Запада и утратила привычную осторожность. Рышард Пшибыльский сравнивает это очарование с такими же наваждениями, случавшимися с женщинами уже в доисторические времена. Так же была очарована гостем и поддалась очарованию царевна Ариадна на Крите, когда туда прибыл Тезей, сирена Пейсиноя на строве Самофракия, поддавшаяся очарованию Кадмоса, а царевна Медея убежала с Язоном, презрев узы крови. Ахматова чувствовала себя как Дидона после встречи с Энеем. Вполне сознательно она написала на краю рукописи: «Был Эней, не было Ромео». Что это значило для нее? Прежде всего – это было не любовное свидание. Если и было, то только в смысле встречи душ. «Мы, милый, только души / у мира на краю» – напишет она проницательно. Во – вторых, расставались они навсегда. Эней уплывал в иной мир, не имевший с ее миром ничего общего. Ничто не могло соединить в ближайшие двадцать лет эти два совершенно разные пространства. Свободный Лондон и Ленинград, накрытый очередной волной террора, масштабы которого можно сравнить с Большим Террором двадцатилетней давности. Как когда – то убийство Кирова послужило поводом к арестам, так и теперь за увлечение западными идеями, космополитизм или попросту за контакты с иностранцами людей арестовывали, пытали, ссылали и даже расстреливали.

Черную и прочную разлуку

Я несу с тобою наравне.

Что ж ты плачешь? Дай мне лучше руку,

Обещай опять прийти во сне.

Мне с тобою как горе с горою…

Мне с тобой на свете встречи нет.

Только б ты полночною порою

Через звезды мне прислал привет.

(«Во сне», 15 февраля 1946 года)

Зимняя встреча в Фонтанном доме имела катастрофические последствия для Ахматовой. Так же как для взошедшей на костер Дидоны, когда корабль Энея скрылся за горизонтом. 14 августа 1946 года появилось знаменитое Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б), в котором творчество Ахматовой было жестоко раскритиковано, и запрещено печатание ее книг. Ее исключили из Союза писателей. Как писала Надежда Мандельштам, Анна вела себя при этом великолепно. «Память Ахматовой зарегистрировала всю ее многолетнюю анафему, так что постановление она приняла так, как и следовало принять, без всяких эмоций, хотя и с естественным страхом перед его последствиями. Она боялась за себя и своих близких. Невозможно избавиться от страха, когда тупая сила уже рядом с тобой, может вытащить тебя ночью из постели и утащить Гумилева, а также Николая Пунина – «за космополитизм». Пунин умер сразу же после освобождения, не выходя из лагеря, в 1953 году. Ахматова попрощалась с ним коротким, но прекрасным стихотворением:

И сердце то уже не отзовется

На голос мой, ликуя и скорбя.

Все кончено… И песнь моя несется

В пустую ночь, где больше нет тебя.

Ахматова не без оснований считала, что ответственность за все несчастья, свалившиеся на нее в этом десятилетии, или, если оставаться при мифологической терминологии, за ее восхождение на костер – несет ее встреча с Гостем из Будущего. Ходили слухи, что Сталин, узнав об их встрече, пришел в ярость. Об этом сплетничали в кабинетах НКВД, передавая те вульгарные выражения, которыми вождь осыпал Ахматову. Иосиф Бродский выразил мнение, что Сталин был попросту уязвлен, когда ему описали визит в Россию Рандольфа Черчилля и Исайи Берлина. «Рандольф в России должен был видеться с ним и только с ним: единственное шоу в России – это он». А то шоу, которое устроил молодой пьяный Черчилль под окнами Ахматовой, вызвало гнев владыки. Когда Берлин осознал, насколько неудачным было появление Рандольфа под окнами Ахматовой, попытался немедленно отвести того в гостиницу. Его попутчиком случайно оказался Владимир Орлов, историк литературы. Берлин так описывает эту ситуацию: «Господа, как мне кажется, вы не знакомы, – сказал я машинально, – господин Орлов, господин Рандольф Черчилль». Критик помертвел. На его лице отразилось сначала изумление, а потом страх – только его и видели! Я никогда больше не встречался с ним, однако из того, что его работы продолжают выходить в России, могу сделать вывод, что эта случайная встреча не причинила ему вреда. Не знаю. была ли слежка за мной, но то, что за Рандольфом cледили агенты тайной полиции, не подлежит сомнению». В Кремле началось расследование по делу «английского шпиона» Анны Ахматовой. Дело закрыли только после смерти Сталина, в 1954 году.

Ахматова знала, что миф – это вечность, вторгающаяся в жизнь, и с подлинным чувством примеряла на себя жест Дидоны, восходящей на костер. О мифопоэтическом образе мышления Ахматовой писали многие исследователи. Можно прочесть, что еще в ее дореволюционных стихах герои чаще пребывали в мифическом, чем в историческом пространстве. Так и теперь, лишь в свете истории Дидоны и Энея, ее встреча с Берлином, а позднее ее последствия, приобрели для нее смысл. С помощью мифа Ахматова упорядочивала и объясняла себе исторические события и даже, казалось бы, хаотические эпизоды своей жизни. Лишь в свете мифа, перенесенные в пространство архетипов, они приобретали смысл и находили себе высшее оправдание. Роль поэта, быть может, заключается в том, чтобы упорядочивать и показывать события таким образом, чтобы они не распылялись беспорядочно по случайным отрезкам времени, а превращались в повествование, содержащее мораль. предостережение, либо показывали свой глубокий трагизм. Человек избегает случайностей, пытаясь объяснить свою жизнь, а для поэта это тем более важно. В стихах, а, стало быть, и в жизни Ахматовой ничто не происходило случайно, все было судьбой. Поэтому, возможно, линия ее жизни кажется такой последовательной. Это – мифологический рассказ с моралью о поэте и истории. Это также рассказ о любви, о том, что все преходяще, и о смерти. «Может быть, поэтому, – как писал Рышард Пшибыльский, – когда корабль Энея еще раз пристал к берегу Дидоны, королева не захотела с ним встретиться. Быть может, она не захотела слишком глубоко погружаться в миф, поскольку огонь ее костра и так уже догорал. Ее минутное очарование Энеем привело в движение злую судьбу».

Летом 1956 года Исайя Берлин вновь приехал в Россию и предложил Ахматовой встретиться. Она ответила отказом. Хотя бы из – за того, чтобы не подвергать своего сына Льва опасности нового ареста. Они только поговорили по телефону. Берлин сообщил Ахматовой, что недавно женился. Ахматова рассказала об этом разговоре Лидии Чуковской, снабдив его саркастическим комментарием: «информировал меня, что только теперь женился. Как же это "только" любезно по отношению ко мне». Быть может, именно тогда Дидона почувствовала себя обманутой. Ведь Эней говорил, а поэтесса приняла его слова близко к сердцу и записала даже в «Энума элиш», что тот никогда не женится, поскольку может влюбиться в женщину лишь тогда, когда сердце у него будет сжиматься при виде ее лица. По всей видимости, оно у него сжалось во второй раз, и этому обстоятельству Дидона, мягко выражаясь, была не очень рада. Однако она молчала и не попыталась объясниться.

Ахматова простила своему Энею непонимание, недоразумение и жертвенный костер в стихотворении, имеющем форму сонета, завершающем цикл «Шиповник цветет»

Против воли я твой, царица, берег покинул.

«Энеида», песнь 6

Не пугайся, – я еще похожей

Нас теперь изобразить могу.

Призрак ты – иль человек прохожий,

Тень твою зачем – то берегу.

Был недолго ты моим Энеем, —

Я тогда отделалась костром.

Друг о друге мы молчать умеем.

И забыл ты прóклятый мой дом.

Ты забыл те, в ужасе и муке

Сквозь огонь протянутые руки,

И надежды окаянной весть.

Ты не знаешь, что тебе простили…

Создан Рим, плывут стада флотилий,

И победу славословит лесть.

Как красиво написал Рышард Пшибыльский в своем эссе, драма, начавшаяся в декабре 1945 года, в день, когда Исайя Берлин переступил порог Фонтанного дома, закончилась великодушным прощением. Ахматова «не стала винить Берлина за то, что их свидание было столь подло использовано безумным государством. (…) Боюсь, что он так и не понял, что именно ему простили. Не прочувствовал того почти космического безмолвия, которым наполняется сознание женщины, чересчур удрученной тяжелыми жизненными испытаниями».

Действительно, не понял. Из – за легкомыслия, мужского тщеславия, британской чопорности, которая заставила его почувствовать стеснение от того, что он стал поэтическим героем Ахматовой? Пожалуй, скорее из – за полной несовместимости этих двух личностей. Поэтесса привела Берлина в восторг своей эрудицией, иронией, саркастической манерой оценки трагической действительности. Берлин, однако, не сумел понять, что имеет дело с женщиной необычайно сильной, не склонной «проливать слезы» и к тому же поэтессой, стихи которой стали «трагическим хором» эпохи. А мог бы это заметить и понять, если бы прочитал ее стихи, которые она великодушно ему подарила в ту ночь. Берлина интересовала политическая сторона советской действительности и история русской интеллигенции —он отнесся к Ахматовой просто как к ее исключительной представительнице. Он отделял жизнь от литературы. А тут он встретил поэтессу, для которой жизнь и литература были единым целым, и ее способ преобразования жизни в поэзию был чистой мифологией, архетипичной игрой со временем и пространством, с фактами и чувствами. Для Ахматовой, так же как и для древних греков, мир существовал вне времени, в том вечном мгновении, которое, выхваченное из времени, возвращало ему подлинный смысл. В этом было также восхищение бергсоновским мировоззрением, которое Ахматова признала своим еще во времена, когда была подрастающей гимназисткой, слушающей лекции Анненского. Наряду с переживаемым временем, наряду с материальной биографией существует психологическое время и эмоциональная биография. Ахматова нашла исключительное место для Берлина в своей эмоциональной биографии, выразившейся в ее поэзии. Рациональный питомец Оксфорда, однако, до конца жизни чувствовал стеснение от предназначенной ему роли Энея и приписывал Ахматовой совершенно чуждые ей черты: экзальтацию и чрезмерную эмоциональность. Вероятно, потому, что не понял ее стихов и ее творческого метода.

Ахматова, несмотря на отсутствие формальных экспериментов в ее стихах, была поэтессой современной. Ведь Джойс, Элиот, Кафка —постоянные точки отсчета в ее творчестве. Интересно пишет об этом Адам Поморский: «Ахматова не была доктринеркой, однако комплекс антопокосмических мифов, положенный в основу новаторского искусства России, предоставил поэтессе естественное сочетание точек отсчета и ассоциаций. Эти ассоциации были чужды Берлину, сформированному британским мышлением и традициями провинциальной российской интеллигенции либерального толка». Русские писатели, которых любил Берлин, – это Герцен, Толстой и Чехов, совершенно не имеющие значения для Ахматовой. Источник непонимания между Дидоной и Энеем поэтому был гораздо более глубоким, чем кажется некоторым мемуаристам Ахматовой, видящим в нем любовное недопонимание. «Ромео не было», – напишет Ахматова, не было также никакого, якобы вымышленного ею, любовного свидания, в котором до конца жизни пытался оправдаться Исайя Берлин. И совершенно напрасно, поскольку то, что «произошло» или «не произошло» в Фонтанном доме, совершилось совершенно в иных сферах переживания, возможно, недоступных Берлину. В моем понимании гораздо серьезнее вина Берлина в непонимания поэзии Ахматовой, выраженная в его мнении об Ахматовой, Гумилеве и Цветаевой: «Ахматова. Гумилев и Цветаева были последними великими творцами XIX века (Пастернака и, – со своей совершенно особенной манерой, – Мандельштама следует поместить где – то между столетиями). (…) Они оказались по сути незатронутыми модернизмом своих современников – Пикассо, Стравинского, Элиота, Джойса…». Поморский пишет, что такой курьезной точки зрения Берлин придерживался до конца своей жизни. Так что этот, казалось бы, выдающийся интеллектуал, встретив на своем пути настоящую великую поэтессу, не понял ничего, и фактически ничего не узнал о том, что Ахматова ему простила. «Был недолго ты моим Энеем, – Я тогда отделалась костром».

Говоря о жертвенном костре Дидоны, нельзя не вспомнить и о сожженной тетради. Ахматова несколько раз сжигала свой архив. Однако наиболее драматичным было уничтожение многих стихотворений 6 ноября 1949 года после очередного ареста Льва Гумилева. Виня себя в несчастье и приписывая его последствиям встречи с Берлиным, она тогда сожгла почти весь свой литературный архив, сохранившийся в блокадном Ленинграде. «Сожженная тетрадь» была частично реконструирована и послужила подзаголовком цикла «Шиповник цветет». А вот архив, бумаги, тетрадь – все было брошено в жертвенный костер Дидоны.

Костер Дидоны

Я была в великой славе, испытала величайшее бесславие – и убедилась, что в сущности это одно и то же

Анна Ахматова

«А ведь наша монашенка принимает заграничных шпионов!» – якобы сказал Сталин, прочитав рапорт НКВД о встрече Ахматовой с Берлиным. Ахматова в это время ожидала публикации своих стихов. Она не была, однако, до конца спокойной. Особенно после нескольких поэтических вечеров, на которых слушатели устроили ей овации стоя, ее охватили недобрые предчувствия: «Мне это не нравится. а, главное, им тоже не понравится». И, как всегда, она была права. 16 августа 1946 года Андрей Жданов на собрании ленинградских писателей в Смольном выступил с докладом, разъясняющим только что принятое ЦК ВКП(Б) постановление «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Он произнес памятные слова: «Теперь я перехожу к вопросу о литературной деятельности Анны Ахматовой. Ее стихи последнее время все чаще печатаются в ленинградских журналах (…). Анна Ахматова является одним из представителей безыдейного реакционного литературного болота, (…) совершенно чуждого советской литературе (…). До убожества ограничен диапазон ее поэзии… Поэзии взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и моленной. Она основывается на эротических мотивах тоски, меланхолии, смерти, мистицизма и изоляции (…) Не то монахиня, не то блудница, а вернее блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой. Со своей маленькой, ограниченной частной жизнью, с тривиальным опытом и религиозно – мистическим эротизмом. Поэзия Ахматовой полностью чужда народу. (…)»

Ахматова узнала о постановлении только вечером из газеты, в которую была завернута принесенная домой селедка. «Я не прочла утром газет и не включала радио, а позвонить мне, похоже, никто не осмеливался», – дала она короткий комментарий. О публикации ее стихов нечего было и думать, мало того, у поэтессы отобрали продовольственные карточки Союза писателей и лишили денежной помощи. Она не могла найти никакой работы, даже не могла принимать заказы. Борис Пастернак, который в деле Мандельштама вел себя, как оценила Надежда Мандельштам, на четверку с плюсом, здесь заслужил круглую пятерку. Он отказался участвовать в собрании, на котором Жданов осудил творчество Ахматовой, и был за это исключен из правления Союза писателей. Мало того, он встретился с Ахматовой и передал ей тысячу рублей, не обращая внимания на опасность, которая ему за это грозила. Ахматову же допекали, взяв за нее, по ее выражению, заложников. Первым, 26 августа 1949 года арестовали Николая Пунина по обвинению во враждебном отношении к строю, существующему в Советском Союзе. В сентябре 1950 года Пунин оказался в Вологде, по дороге в сибирский лагерь Абез. Что касается Льва Гумилева, то в 1947 году он был исключен из списка аспирантов Академии наук. Ему все же позволили защитить кандидатскую диссертацию. По чьим – то воспоминаниям, когда во время защиты оглашались фамилии его отца и матери, то каждое слово звучало как обвинение.

Ахматова предусмотрительно не пошла на защиту диссертации сына, однако устроила торжественный обед, на который были поданы жареная курица и пироги с капустой. Их отношения улучшились, а Лев целый год занимался тем, что опекал мать с ее больным сердцем. Но 6 ноября 1949 года Лев Гумилев был арестован снова, в четвертый раз. Ахматова поспешно сожгла свой архив и уехала в Москву – добиваться прощения для сына. Однако единственное, что она могла сделать, – это снова стоять в тюремной очереди в Лефортово, нося ему передачи. Диплом кандидата исторических наук был присужден Льву 31 декабря 1949 году, когда он уже находился в сибирском лагере в Омске. В сентябре 1950 года был оглашен его приговор: десять лет лагерей с ограниченным правом на переписку. Мать ежемесячно высылала Льву посылки – их вес, однако, не должен был превышать 8 килограмм, считая упаковку. Написала также цикл стихов в защиту мира, который должен был успокоить Сталина. Сама она не выступала с просьбами освободить сына, понимая, что это может только ухудшить его ситуацию, и действовала через посредство известных писателей и ученых. Ей помогал Илья Эренбург, а Михаил Шолохов написал письмо в защиту сына Ахматовой. У обоих ничего не вышло. В 1951 году поэтесса перенесла инфаркт и долго лежала в больнице, а потом в санатории. В довершение несчастий, в начале пятидесятых Институт Арктики и Антарктики предъявил права на Фонтанный дом. Ахматовой пришлось выехать из Шереметевского дворца, с которым ее связывало столько воспоминаний, где она прожила почти всю жизнь. С этого времени она чувствовала себя изгнанницей.

Особенных претензий не имею

Я к этому сиятельному дому,

Но так случилось, что почти всю жизнь

Я прожила под знаменитой кровлей

Фонтанного дворца… Я нищей

В него вошла и нищей выхожу…

1952

Вместе с семьей Пунина она переехала в квартиру на улицу Красной конницы, дом 20. Чувствовала она там себя неважно и сотворила себе подобие дома в знаменитой «будке» в Комарово, деревянном домике без света и водопровода, которую ей выделили как место для летнего отдыха. Она жила там и зимой, и только в этой «будке», по ее словам, чувствовала себя дома. Именно тогда ее стали называть «Королевой – бродягой».

2 февраля 1953 года Ахматова снова предприняла попытку освобождения Льва, обратившись на этот раз к Клименту Ворошилову, старому товарищу Сталина. Просьбы не принесли результата, Лев продолжал сидеть в лагере. Пунин умер, не выходя из лагеря, в августе 1953 года. Он уже не увидел ни дома, ни ближних. А тем временем, в марте 1953 года, скончался Иосиф Виссарионович Сталин. Каким бы важным ни было это событие, оно не отразилось непосредственно ни на жизни Ахматовой, ни на ее отношениях с сыном. Лев посылал ей из лагеря несправедливые письма, ставя матери в укор, что та отвечает ему коротко и неохотно. 14 апреля 1955 года он писал: «Единственно, чего бы я хотел от тебя, это чуточку внимания, напр., чтобы ты отвечала хотя бы на те вопросы, которые я задаю тебе касательно моих личных дел». Ахматова в письме от 29 апреля отвечала: «Твое письмо от 14 апреля я получила только сейчас. <…> Поверь, что я пишу тебе о себе, о своем быте и жизни решительно всё. Ты забываешь, что мне 66 лет, что я ношу в себе три смертельные болезни, что все мои друзья и современники умерли. Жизнь моя темна и одинока – всё это не способствует цветению эпистолярного стиля». Наконец, в феврале 1956 года, на XX Съезде КПСС, Хрущев впервые открыл масштабы преступлений Сталина против своего народа. Заключенные начали возвращаться домой. Вернулся и Лев, проездом через Москву, где 15 мая 1956 года он встретился с матерью. Михаил Ардов, свидетель их встречи, вспоминал: «Помню, как Ахматова сидела с сыном в нашем доме, лица у обоих светлели (…)».

В 1958 году вышел первый со дня смерти Сталина томик поэзии Анны Ахматовой, выпущенный тиражом 25 тысяч экземпляров. Лев Озеров, литературный критик, написал, что это «признания дочери нашего столетия». В 60 – х годах Ахматова сказала Надежде Мандельштам»: «Мне теперь легче на душе, мы убедились в том, как долговечна поэзия». Тогда начали издавать не только Ахматову, но также стихи Мандельштама и Цветаевой. Ахматова даже приревновала к великой посмертной славе Цветаевой. Стихи не только издавались – конечно, в подцензурном варианте – но и ходили в рукописях. Ахматова в это время, вместе с Ириной Пуниной и Анной Каминской, перебралась в другую квартиру, на улице Ленина. Можно сказать, что Ирина и Анна, которых Ахматова очень любила, стали под конец жизни ее единственной семьей.

Отношения со Львом становились все хуже. Его горькие слова: «Для тебя было бы лучше, если бы я умер в лагере» были очень болезненными для нее. Казалось, что у нее кончились эмоциональные резервы для психологической борьбы с сыном. Связь между ними была, однако, так сильна, что полным разрыв не был. Не мог быть. У Льва имелось множество претензий к матери, но, пожалуй, самым несправедливым стало его неприятие «Реквиема», который в поэтическом замысле Ахматовой был своеобразным поэтическим размышлением на тему Страстей Господних. Тема Матери, оплакивающей умершего Сына, распятого на кресте, повторяется в ней как рефрен. По – своему описывает суть этого конфликта Иосиф Бродский. Он полагает, что претензии Льва могли быть в определенном смысле обоснованными. Поэт заметил, что боль у Ахматовой, – как и у каждого большого поэта – подверглась поэтическому преобразованию, когда писались стихи. Поэт «подчиняется требованиям музы, языка (…) это бóльшая правда, нежели правда опыта (…) неизменно грешишь против обычной правды, против собственной боли». После четырнадцати лет, проведенных в лагере, Лев мечтал начать жить нормальной жизнью. Когда Ахматова отказала ему в прописке в квартире, которую она занимала с Ириной Пуниной и Анной Каминской, дошло до драматического разрыва. До конца жизни Ахматовой, за небольшими исключениями, они больше не виделись. По свидетельству Евгения Рейна, приводимому Элен Файнстейн: «Лев сказал, что в таком случае он не желает ее больше видеть и никогда больше к ней не придет. (…). Он переехал из Ленинграда во Псков. До конца жизни матери они не встречались, и он пришел к ней лишь тогда, когда она уже умирала». Ахматова говорила: «Он больной человек. Там, в лагерях, уничтожили ему душу». Лев уже был признанным ученым, специалистом по цивилизации Большой Степи. Мать за время его 18 –летнего пребывания в советских лагерях не раз предпринимала попытки его освобождения. Она скрывала, что пишет «Реквием», историю матери, у которой арестовали сына. Для нее , сознание того, что власти могли бы найти поэму, означало, прежде всего, страх ухудшить его положение. Ее собственная судьба, как могло показаться, не очень ее волновала. Может быть, глубокая православная вера позволила ей выстоять. А также сознание того, что она чувствовала себя избранной именно для такой судьбы: «Анна Ахматова». Никакая Анна Горенко, по словам Бродского, не была бы способна этого выдержать. А Анна Ахматова выдержала.

Отношение Гумилева к матери можно объяснить воспоминаниями детства, но прежде всего тем, что он 18 лет провел в лагерях и носил в себе огромное чувство обиды. Бродский вспоминает о встрече с латышским художником, который сидел в одной камере со Львом Гумилевым. Когда его спросили об Ахматовой, он замер, лицо у него сморщилось, и он произнес только одну фразу: «от нее приходили всегда самые маленькие посылки». Бродскому было хорошо известно, сколько месяцев, суммирующихся в годы, провела Ахматова в тюремных очередях Ленинграда и Москвы, чтобы передавать эти «маленькие посылки». Под тяжким гнетом собственного опыта писала она стихи об умерших и утраченных. Не только для того, чтобы напомнить о них. Это было для нее единственное спасение, возможность выжить, единственная надежда. Все знавшие Ахматову часто подчеркивали ее необычайную способность к прощению.

Смертный букет нарциссов

Волшебный хор мы или неволшебный

Иосиф Бродский

Когда Литературный фонд предоставил Ахматовой дачу в Комарове, она создала себе там собственный круглогодичный дом. А в этом доме часто бывал «волшебный хор» − вероятно, она сама придумала это название. Четверо молодых, в разной степени одаренных поэтов: Иосиф Бродский, Анатолий Найман, Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев. Там она бывала счастлива, тем более, что это время совпало с новым этапом ее славы, на этот раз заграничной. Под конец жизни поэтесса выглядела великолепно, хотя ее внешность сильно изменилась со времен молодости. Если оставаться в кругу мифологических сравнений, Анна теперь скорее напоминала Гею –Землю или Мать – Россию. Хотя и сильно располневшая, благодаря своему росту она выглядела статуей или кариатидой, полной необычайного достоинства и харизмы. Прекрасные черты лица, окруженного седыми волосами, приобрели к концу ее жизни не только величественный, но и очень мягкий характер. В уголках рта и грустных мудрых глазах таилась слегка ироническая усмешка. Она не только сохранила, но и развила в себе дар привлекать к себе людей.

Дача Ахматовой в Комарово, стоящая там до сих пор, это небольшой деревянный однокомнатный домик с маленькой кухней. В комнате имеется кровать, старые стулья с красивыми резными ногами и изодранной обивкой. Узкий столик, сооруженный из каких – то дверей, и письменный стол, на котором стоят фарфоровый подсвечник и чернильница. Под столом – полка с множеством бумаг. Ахматова, сидя за столом, время от времени наклонялась и на ощупь вытаскивала какое – нибудь воспоминание или стихи. Тогда она говорила, что «Стихотворение выплыло». Весь дом от весны до осени был уставлен свежими цветами: в вазах, горшках, стеклянных банках. Бродский привез в Комарово патефон и регулярно доставлял пластинки: Вивальди, Бах, Моцарт, Гайдн, Гендель, «Stabat Mater» Перголези и любимые оперы Ахматовой: «Коронация Помпеи» Монтеверди и «Дидону и Энея» Пёрселла. Анатолий Найман вызвался быть секретарем поэтессы, они проводили вместе много времени, и знакомство вскоре переросло в настоящую дружбу. Элен Файнстейн, работавшая над биографией Ахматовой, отыскала впоследствии на Западе всю четверку из «волшебного хора» и беседовала с ними, записав, в частности: «Бобышев вспоминал, как Бродский, Рейн и Найман декламировали Ахматовой собственные стихи, А та читала им свои новейшие произведения.. Часами они спорили о поэзии и однажды, когда зашел разговор о Цветаевой, порекомендовала им прочесть необычайно трудные „Стихи о воздухе“ этой поэтессы. Бобышеву особенно запомнилось общее сидение за столом с водкой и закуской и при этом чудное ощущение счастья». Поэтесса читает им стихи и просит молодежь делать свои замечания. «Мы сидели и предлагали поправки: Толя Найман, Женя Рейн, Дима Бобышев и я», – вспоминает Бродский. Она читала также «Поэму без героя», не прекращая работы над нею. «В этом случае Анна Андреевна оказалась в плену у собственной строфы. Помню, как она меня учила. Говорила: „Иосиф, если вы захотите писать большую поэму, прежде всего придумайте свою строфу – вот как англичане это делают“. (…) Постепенно возникла ситуация, в которой мы – наиболее близкие из читателей „Поэмы“ – и сама Ахматова оказались более или менее на равных. То есть мы все уже не в состоянии были оценить: на месте ли находится какой – нибудь новый кусок в „Поэме“ и нет. Ты оказываешься в такой зависимости от этой музыки, что, в общем, уже не понимаешь пропорции целого. Теряешь способность относиться к этому целому критически. Будь Ахматова жива сегодня, она, я думаю, продолжала бы „Поэму“ дописывать».

Бродский в беседе с Соломоном Волковым упоминает также, что тот, кто разговаривал с Ахматовой или просто пил с ней чай или водку, «становился христианином, человеческим существом в христианском смысле этого слова».

Она обладала даром, по его словам, превращать людей, которые с ней общались, в homo sapiens. Делала она это с помощью жеста, тона голоса, движения головы. Охотно читала свои стихи молодым поэтам и выслушивала их мнения. Особенно критические. Бродский открывает также другой важный аспект товарищеской жизни в домике Ахматовой. «Она ужасно много пила. Из тех, кого я знал, так умели пить только Ахматова и Оден. Помню одну зиму, проведенную в Комарове. Каждый вечер меня или еще кого – нибудь посылала за водкой. Конечно, там бывали люди, которые этого не выносили. Например. Лидия Чуковская. Как только она появлялась, водку немедленно прятали (…). После ухода непьющего гостя снова вытаскивали ее из – под стола». В ту осень и зиму в Комарове, с шестьдесят второго на шестьдесят третий год, он виделся с Ахматовой почти ежедневно. Его воспоминания о «комаровском периоде» создают необычный портрет поздней Ахматовой. Она говорила, что благодаря молодым одаренным поэтам произойдет возрождение русской поэзии и наступит новый Серебряный век. Ахматова, однако, не ограничивалась четырьмя избранниками из «волшебного хора». Молодежь читала ей стихи не только на даче в Комарово, но и в Ленинграде, а также в Москве. В Москве эти встречи, на которые приходило множество людей, называли попросту «ахматами». Ахматы проходили обычно на Ордынке у Ардовых. Вся семья Ардовых была чрезвычайно остроумной, Ахматову там просто обожали. Поэтому она знала, что «пищит в поэтической траве». Бродский утверждает, что ее диагнозы были точными и проницательными, и что «волшебный хор» мог бы действительно дать импульс современной русской поэзии. К сожалению. Бродский оказался изгнанным из России, а остальные эмигрировали. Во времена Ахматовой их объединяла дружба, а вот эмигрантская солидарность не выдержала испытания временем. Подобно тому, как Мицкевич оказался гением и возвысился над своими виленскими друзьями, так и Бродский оказался наиболее выдающимся из всей четверки. Однако дружба бывших филоматов с Мицкевичем продолжилась, а «волшебный хор» распался…

Вернемся к очень важному, также и для литературы, XXII Съезду КПСС в октябре 1961 года. На этом съезде Хрущев осудил Сталина и осудил его преступления не только перед избранной аудиторией, как в 1956 году, но и перед всем обществом. Летом 1962 года Ахматова встретилась на даче у своих друзей Копелевых с Солженицыным. Она уже не боялась читать «Реквием» в присутствии большого числа людей, а журнал «Новый мир» под редакцией Александра Твардовского думал о публикации фрагментов «Поэмы без героя». Именно на страницах этого журнала был напечатан «Один день Ивана Денисовича». Солженицын переписал у Копелевых рукопись «Поэмы без героя» и долго разговаривал с Ахматовой. Лидия Чуковская в своих «Воспоминаниях» приводит фрагмент этого разговора:

– Знаешь ли ты, что через месяц будешь самым известным человеком на свете?

– Знаю. Но это долго не продлится.

– Ты сможешь выдержать славу?

– У меня очень крепкие нервы. Я выдержал сталинские лагеря.

В сентябре 1963 года Ахматова встретилась с поэтом Робертом Фростом. Поэтессу отвезли из ее чересчур скромной «будки» на представительную дачу Михаила Алексеева, писателя, по романам которого даже снимались кинофильмы. На его даче стол, накрытый белой скатертью, украшали серебро и хрусталь. Ахматова после встречи с Фростом записала: «Нас всех ждет один конец. И наверняка подлинная разница между нами в действительности не так уж велика».

Ахматова живо всем интересовалась и радовалась своей заграничной славе. Одн из итальянских газет восхваляла ее как образец достоинств советской женщины. «Где ты теперь, товарищ Жданов?» пробормотала из – за газеты как всегда ироничная Ахматова. Среди многих поэтов и поэтесс Ахматова часто принимала у себя Наталию Горбаневскую, талант которой ее радовал. Не отзывалась слишком одобрительно о Евтушенко и Вознесенском, хотя и следила за их творчеством. Когда дошло до знаменитого процесса Бродского, то Ахматова, Шостакович, Чуковская, Виноградов, Евтушенко и многие другие представители русской интеллигенции протестовали, слали письма и телеграммы. Вопросы прокурора и ответы Бродского кружили по всему Советскому Союзу и способствовали росту популярности поэта. Когда прокурор спросил Бродского, кто признал его поэтом, тот ответил: «Никто… а кто признал меня представителем рода человеческого?». Но было очевидно, что партийный беспредел, приговоривший Бродского к ссылке, а в дальнейшем – к изгнанию из России, имеет мало общего с Большим Террором 1937 года. Ахматова заметила по этому поводу: «прекрасную биографию готовят для нашего рыжего мальчика». А о своей судьбе скажет только: «Меня, как реку, суровая эпоха повернула».

А «рыжий мальчик» через годы дал верное свидетельство ее дружбы в таких словах: «Мы не за похвалой к ней шли, не за литературным признанием или там за одобрением наших опусов. <…> Мы шли к ней, потому что она наши души приводила в движение, потому что в ее присутствии ты как бы отказывался от себя, от того душевного, духовного – да не знаю уж, как это там называется – уровня, на котором находился, – от "языка", которым ты говорил с действительностью, в пользу "языка", которым пользовалась она. Конечно же, мы толковали о литературе, конечно же, мы сплетничали, конечно же, мы бегали за водкой, слушали Моцарта и смеялись Но, оглядываясь назад, я слышу и вижу не это; в моем сознании всплывает одна строчка из того самого "Шиповника": "Ты не знаешь, что тебе простили…" Она, эта строчка, не столько вырывается "из", сколько отрывается "от" контекста, потому что это сказано именно голосом души – ибо прощающий всегда больше самой обиды и того, кто обиду причиняет. Ибо строка эта, адресованная человеку, на самом деле адресована всему миру, она – ответ души на существование. Примерно этому – а не навыкам стихосложения – мы у нее и учились».

.После своих заграничных путешествий в Италию и Оксфорд Ахматова, как и раньше, охотнее всего жила на даче в Комарово. Тек непрерывный поток гостей, редко она бывала одна, приводила в порядок воспоминания и до конца жизни писала стихи. За двенадцать дней до смерти она выбралась на поездку в Москву, о чем вспоминает Анатолий Найман: «Было морозно и заходило солнце (…). Мы попросили водителя отвезти нас к Собору Спасителя (…). Улица, ведущая к Собору, была завалена кусками льда, по – видимому, сколотого на тротуарах, и такси стало подскакивать. Ахматова с гримасой схватилась за сердце. Я попросил водителя ехать на Ордынку. Ахматова приняла нитроглицерин, и водитель стал разворачивать вдоль белой стены Собора».

В ноябре 1965 года Ахматова пережила очередной сердечный приступ. Ее забрали в Боткинскую больницу, где поэтесса провела три месяца. Однажды ее посетил Лев, однако друзья, оберегая покой больной, не допустили встречи матери с сыном. Ахматова очень жалела об этом, а Лев не предпринимал попыток новых контактов. Их отношения до конца оставались драматичными.

3 марта 1966 года Найман, Каминская и Ольшевская отвезли поэтессу в санаторий в подмосковное Домодедово. 5 марта Анатолий Найман приехал к ней с букетом нарциссов. Но не застал Ахматовой в живых. Она умерла двумя часами раньше .

Бродский вспоминает: «Когда Арсений Тарковский начал свою надгробную речь словами "С уходом Ахматовой кончилось…" – все во мне воспротивилось: ничто не кончилось, ничто не могло и не может кончиться, пока существуем мы. "Волшебный" мы хор или не волшебный. Не потому, что мы стихи ее помним или сами пишем, а потому, что она стала частью нас, частью наших душ».

Летом 2000 года, на переломе веков, я поехала в Комарово, на могилу Ахматовой. Вся Ахматова скрыта в своих стихах и в то же время открыта. Однако тайну ее жизни не удается разгадать до конца. На самом деле никакую жизнь нельзя восстановить полностью, даже собственную. Из глубины памяти приплывают к нам какие –то люди, эмоции, запахи, цвета, пейзажи, которые видишь из окна поезда. Наши попутчики, даже самые близкие, видят в этот момент что – то иное и что – то иное помнят. Лучшим документом о жизни может быть чей – то дневник, а также фотографии. Но самым лучшим дневником и фотографиями бывают именно стихи. Собственные наши переживания, по правде говоря, отыскать невозможно, по крайней мере, здесь на земле. Память, возможно, по счастью, бывает обманчивой.

Высокие комаровские сосны вдоль шоссе вели меня прямо к кладбищу, кусали комары, прилетающие из подмокшего леса. Идя по дороге, я прошла мимо зеленой будки, домика, стоящего среди множества себе подобных, построенных советской властью для заслуженных писателей.

Могила Ахматовой ухожена, на ней многокрасочные цветы. Украшает ее простой металлический православный крест и барельеф, представляющий ее необыкновенный ахматовский профиль.

В снежный мартовский день гроб Анны Ахматовой нес вместе с другими молодой Иосиф Бродский в потертом плаще. Той же дорогой, которой я пришла. До этого ему с трудом удалось добиться разрешения на похороны поэтессы на комаровском кладбище. Ленинградские власти не выразили согласия на похороны ни на одном из коммунальных кладбищ, также и власти курорта в Комарове отвечали категорическим отказом. Дали согласие в последнюю минуту. Бродский вспоминает: «Тело Ахматовой было уже в соборе св. Николы, ее уже отпевали, а я еще стоял на комаровском кладбище, не зная – будут ее хоронить тут или нет. Про это и вспоминать даже тяжело. Как только сказали, что разрешение получено и землекопы получили по бутылке, мы прыгнули в машину и помчались в Ленинград. Мы еще застали отпевание. Вокруг были кордоны милиции, а в соборе Лева метался и выдергивал пленку из фотоаппаратов у снимающих. Потом Ахматову повезли в Союз писателей, на гражданскую панихиду, а оттуда в Комарово…».

Возвращаясь с кладбища, я еще раз прохожу мимо домика – будки, в котором она жила. Ее окружают знаменитые комаровские сосны, бывшие немыми свидетелями последних лет ее жизни и появляющиеся в ее последних стихах. Какие – то люди беседуют перед домиком. Я говорю, что здесь жила великая русская поэтесса, а я хотела бы сделать снимок ее летней дачи. Они знают об Ахматовой, улыбаются и дают согласие. Я вспоминаю, что когда в 1951 году она лежала после очередного инфаркта в Пятой больнице в Москве, эти домики приснились ей. Несколько лет спустя она написала: «эти летние зеленые домики с остекленными террасами (в одном из них я живу) постоянно стояли у меня перед глазами (закрытыми) в 1951 году, когда я лежала после инфаркта и, вероятно, находилась под действием пантопона. Тех домов тогда еще не было – их построили в 1955 году, но, когда я их увидела, немедленно вспомнила, где видела их раньше. Поэтому и написала: "Живу, как в чужом, мне приснившемся доме, / Где, может быть, я умерла"» («Пусть кто –то еще отдыхает на юге…», 1956).

Очень может быть, что умерла. Но возможно также, что она, как писал Бродский, «следит откуда – то извне за нами, наблюдает как бы свыше, как делала это при жизни. Не столько наблюдает, сколько хранит».

Вместо эпилога (послесловие переводчика)

Все мы немного у жизни в гостях,

Жить – это только привычка…

Слышится мне на воздушных путях

Двух голосов перекличка.

Анна Ахматова «КОМАРОВСКИЕ КРОКИ»

Смерть Анны Ахматовой всколыхнула Россию. В официальном некрологе, опубликованном 10 марта 1966 года, «Ленинградская правда» писала: «Ушел из жизни поэт, чей голос, чистый и сильный, звучал более пятидесяти лет в русской литературе. Казалось, над ней не властны законы природы: с каждым десятилетием он звучал все чище и сильнее, стихи ее читали не только у нас в стране, но и далеко за ее пределами, во всем мире. Человечность и искренность ее поэзии были камертоном дли многих поэтов. сменявших друг друга, пока жила и творила Анна Ахматова. Непримиримая ко лжи, лицемерию, насилию, она оставалась высоким образцом и для немногих сверстников, до конца шедших рядом с ней, и для совсем молодых людей, которые черпали творческую силу в ее человеческой мудрости и ее нелегком пути, в ее поэтическом слове…»

Было множество поэтических откликов. Булат Окуджава написал вдохновенное и пронзительное стихотворение – песню «Прощание с новогодней елкой» В нем, не называя поэтессу по имени, он прощается с «уходящим оленем», Анной Ахматовой, и всей блестящей эпохой Серебряного века русской поэзии. Стихотворение это было написано на мелодию «Комаровских кроков» Анны Ахматовой.

Вот уж воистину «на небесных путях двух голосов перекличка»:

Нет бы собраться им – время унять,

Нет бы им всем – расстараться…

Но начинают колеса стучать:

Как тяжело расставаться!

Но начинается вновь суета,

Время по – своему судит,

И в суете тебя сняли с креста,

И воскресенья не будет…

Среди поэтических откликов на смерть Ахматовой отметим также прекрасное и лаконичное стихотворение ее сверстницы и соратницы Марии Сергеевны Петровых:

Анне Ахматовой

День изо дня и год от года

Твоя жестокая судьба

Была судьбой всего народа.

Твой дивный дар, твоя волшба

Бессильны были бы иначе,

Но ты и слышащей и зрячей

Прошла сквозь чащу мертвых лир,

И Тютчев говорит впервые:

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые.

Здесь сказано главное: трагическая судьба Ахматовой была судьбой всего русского народа.

Этой же теме посвящена книга, которую Вы, уважаемые читатели, держите в руках, написанная выдающейся польской поэтессой и эссеисткой Анной Пивковской. Мне посчастливилось перевести эту книгу, и я хотел бы сказать несколько слов о ней и ее авторе.

Впервые со стихами Пивковской я познакомился в редакции журнала «Зешиты литерацке» в Варшаве, главный редактор которого Барбара Торуньчик одаривала меня иногда книгами для перевода. Среди толстой кипы книг, выпущенных издательством (нам бы такое издательство!) я выбрал две, в том числе последний сборник стихов Анны Пивковской «Зеркалка» (2012). Стихи привлекли меня ясной классической формой, точностью формулировок и тонкостью выражения, прекрасным языком. Поразило бережное отношение автора к ритму и рифме, резко отличающее ее стихи от стихов многих польских поэтов, пишущих в основном верлибры. В предисловии к своему раннему сборнику «Этюдник» (1989) Пивковская выразила свое поэтическое кредо в таких словах: «Рифма и ритм образуют внутреннюю своеобразную музыку стиха, а всякая музыкальность приводит к тому, что его эмоциональное воздействие усиливается, открывает новые области для воображения. Пробуждает их не только словом, определяющим понятия, но своей мелодичностью воздействует также и на область чувств, недоступную для слова. Благодаря музыке слово приобретает магическую силу, поэтому всегда так охотно принимается поющаяся поэзия, поэтому так часто встречаются поющие поэты. И жаль было бы лишать сегодняшнюю поэзию даже тени той музыкальной гармонии, которую еще древние философы понимали как выражение всеобщей гармонии космоса».

Несколько стихотворений из «Зеркалки» я перевел для интернет – журнала «Дом польский»[1]. Завязалась переписка. Очная встреча с Пивковской состоялась в 2016 году в Кракове на Фестивале Шимборской, где Анна выступала с сольным авторским вечером. Гостью из Варшавы встречали очень тепло, большой зал в старинном доме «Под Баранами» (в подвале которого размещается знаменитое кабаре) был переполнен – стихи ее принимались очень хорошо. Я уже знал, что помимо девяти сборников стихов, Анна была автором двух книг эссе об Ахматовой: «Ахматова, то есть женщина» (2003) и «Ахматова, то есть Россия» (2015). Первая книга включала некоторые факты биографии поэтессы и путевые впечатления от многих поездок автора в Россию «по ахматовским местам», вторая, значительно расширенная по сравнению с первой, давала представление уже обо всей биографии Ахматовой, об ее окружении и о тех местах, где ей суждено было побывать, на фоне трагической истории России ХХ века. Обе книги получили литературные награды «Польская премьера в Варшаве».

Главная особенность книги Пивковской об Ахматовой – это то, что она написана поэтом, причем таким, эстетические установки которого близки к русской классической поэзии. В недавнем интервью для польского интернет – журнала[2] она признается: «важнейшей для меня поэтической книгой была принесенная однажды моему отцу антология „Пять поэтов“ (Блок, Ахматова, Пастернак, Маяковский и Есенин). Любовь к этой книге быстро привела меня к стихам Цветаевой и Мандельштама». А отец Анны – искусствовед Владимир Пивковский – много лет был хранителем Музея в Неборове, и ее детство прошло в радзивилловском замке, наполненном предметами искусства, в атмосфере встреч с выдающимися людьми, искусствоведами, художниками и поэтами, приходяшими в музей. Константы Ильдефонс Галчинский, вдохновленный неборовским парком, написал поэму «Ниобея» об одной из музейных античных скульптур, хранящихся в замке. Поэзия Галчинского и Броневского, хранивших старые поэтические традиции, не была чужда и молодой Пивковской. Новый толчок в развитии ее поэзии дало знакомство со стихами Бродского, которые поэт любил читать вслух. Примат звука над содержанием, провозглашаемый Бродским, как нельзя более отвечал ее устремлениям. Она напишет: «почти год я носила с собой томик Иосифа Бродского, перепачканный, зачитанный, еще перед присуждением поэту литературной Нобелевской премии». В данной книге имя Бродского часто будет встречаться читателям, являясь для Пивковской как бы точкой отсчета в ее литературных оценках.

Интересна форма, избранная автором для рассказа о жизни и творчестве Ахматовой. Книге предпослан эпиграф с такими словами поэтессы: «Человеческая память устроена так, что она, как прожектор, освещает отдельные моменты, оставляя вокруг неодолимый мрак. При великолепной памяти можно и должно что – то забывать…» В книге Анны Пивковской содержится около тридцати главок, представляющих собой самостоятельные эссе, которые, подобно фонарям, высвечивают отдельные эпизоды жизни Ахматовой, либо места, где она бывала, либо ее спутников. Автор переходит от фонаря к фонарю, не всегда соблюдая при этом хронологическую последовательность, так же как экскурсовод во время экскурсии по городу движется от одной остановки к другой, где рассказывает туристам о том, что они видят, не обязательно в хронологическом порядке. При этом неизбежны повторы, автор часто возвращается к тем или иным событиям, показывая их с разных сторон, а часть событий, возможно, оставляет при этом в тени.

Пивковскую называют «мастером исторического анекдота»: для каждой из своих «остановок» она умеет находить интересные подробности или детали, остающиеся в памяти читателей, будь то «яйцо для Мандельштама» или серо – розовая птичка зорянка в прогулке по павловскому парку, и умело включает в повествование эпизоды собственных посещений описываемых ею мест. Все это делает «экскурсию по жизни Ахматовой», предлагаемую Пивковской, увлекательной и запоминающейся. Книга, предназначавшаяся для польских читателей, не избалованных книгами об Ахматовой, я уверен, найдет своего читателя и в нашей стране.

В заключение я хотел бы остановиться – вместе с Анной Пивковской и нынешними читателями ее книги – в том месте царскосельского парка, где «над вечной струей» сидит бронзовая «Девушка с кувшином», воспетая и Пушкиным, и Ахматовой, и привести слова современного петербургского поэта Алексея Любегина, посвященные памяти Ахматовой:

Анне Ахматовой

Не кувшин, а урну погребальную

Девушка разбила ненароком.

И сидит на камушке, печальная,

И следит в молчаньи за потоком,

И в ее глазах – ни тени страха!..

Объясненье этому простое:

Ведь стихи Ахматовой из праха

Стали животворною водою.

Чистая, прозрачная такая!

И уже наслышавшись о чуде,

К урне той идут, не иссякая,

Люди,

люди,

люди,

люди,

люди…

Примечания

1

http://www.dompolski –j ournal.ru/articles/article/103/

2

https://web.archive.org/web/20131103035255/http://www.wywiady.w2e.pl/anna – piwkowska/

Content

Анна Пивковская
Ахматова, то есть Россия

Черный лебедь

Окно, прорубленное в Eвропу

Красная шаль Прасковьи

Великолепная, харизматичная, измученная

Антигона, любимица софокла

Девушка с разбитым кувшином

Поэтесса театрального жеста

Царскосельское детство

Ожерелья должны быть дикарскими

Кипарисовая шкатулка

Ритмы и звуки

Павловские прогулки

Переименованный город

Девушка и юноша из цеха поэтов

Яйцо для Мандельштама

В «Бродячей собаке»

Колдунья, взятая в жены

Дафнис и Хлоя

Перстень и крест

Время искупления?

Смерть Гумилева

Жена Лота

Поэт и царь

Клинопись страдания

Поэма без героя

«Птицы смерти в зените стоят. Кто идёт выручать Ленинград?»

Ташкентские страницы

Возвращение в призрачный Ленинград

Дидона и Эней

Костер Дидоны

Смертный букет нарциссов

Вместо эпилога (послесловие переводчика)

Примечания