Юн Чжан

Джон Холлидей

Неизвестный Мао

Предисловие

Книга о Мао Цзэдуне, которую Вы, уважаемый читатель, держите в руках, во многом уникальна. Впервые опубликованная в 2005 г., она уже прочно вошла в число мировых бестселлеров. Ее читает и обсуждает общественно-политическая и интеллектуальная элита государств Восточной Азии, Европы и Соединенных Штатов, ее переводят на десятки языков, она занимает верхнюю строчку в мировых рейтингов продаж. Перед Вами — первое русское издание этой книги.

Рассказанная в контексте драматической истории Китая, биография Мао беспрецедентна как по объему привлеченной к ее написанию историографической и источниковой базы, так и по числу содержащихся в ней больших и малых исторических открытий, позволяющих по-новому осмыслить деятельность великого диктатора и его влияние на исторические судьбы китайского народа. Авторами этого исследования стали гражданка Соединенного Королевства и китаянка по происхождению Юн Чжан, известная своим бестселлером «Дикие лебеди» (вышедшем в 40 странах 10-миллионным тиражом), и супруг англичанин Джон Холлидей, в прошлом — старший научный сотрудник Королевского колледжа Лондона. Созданию этой фундаментальной книги они посвятили более десяти лет упорного и кропотливого труда. Их брак оказался еще и счастливым творческим союзом. Изучив поистине необъятную литературу как на китайском, так и на европейских языках, Юн Чжан и Джон Холлидей смогли синтезировать представления о Мао, сложившиеся на Западе, со взглядами на его фигуру, присущими самим китайцам, создав в результате весьма убедительный — и зловещий — портрет Великого кормчего.

Документальную основу повествования составили материалы архивов Тайваня (где хранятся документы гоминьдановского Китая вывезенные Чан Кайши в 1949 г. во время эвакуации с материка) также США, Великобритании, Японии, Германии, Италии, Албании, Швейцарии и ряда других стран. Использовались и архивы Китайской Народной Республики; однако, поскольку официальный Пекин не приветствовал создание неподцензурной биографии основателя КНР, могущей представить его в невыгодном свете, авторы не сочли возможным раскрывать имена своих китайских помощников и архивные фонды, которые последним удалось изучить. Джон Холлидей весьма плодотворно поработал и в документохранилищах России: Архиве внешней политики РФ и Российском государственном архиве социально-политической истории (бывшем Центральном партийном архиве при ЦК КПСС, где, в частности, находятся фонды Коминтерна). Кроме того, он получил доступ к ряду документов, хранящихся в Архиве Президента РФ.

Впечатляет более чем внушительный список из почти 400 интервью (примерно 200 — с гражданами КНР и более 170 — с представителями почти 40 государств мира), благодаря которым Юн Чжан и Джон Холлидей сумели привлечь к написанию биографии огромный пласт «устной истории», собрать интереснейшие свидетельства людей, лично знавших Мао. В самом Китае им удалось побеседовать с некоторыми его родственниками, в том числе родной дочерью Ли На и снохой Лю Сыци, старинными друзьями и коллегами периода 1910–1920-х гг., рядом лиц из ближайшего окружения председателя (подруги, секретари, телохранители, врачи), вдовой Лю Шаоци — Ван Гуанмэй, родственниками других соратников Мао — Линь Бяо, Дэн Сяопина, Е Цзяньина и т. д., а также десятками людей, приближенных к высшим эшелонам власти маоистского Китая или же ставших участниками крупных исторических событий той эпохи. В числе зарубежных государственных деятелей, поделившихся своими воспоминаниями, — правитель Маньчжурии в 1928–1931 гг., легендарный маршал Чжан Сюэлян (скончавшийся в 2001 г. на Гавайях в возрасте ста лет), духовный лидер Тибета далай-лама, президент социалистической Албании Р. Алия, премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю, президенты США Дж. Буш-старший и Дж. Форд, Государственный секретарь США Г. Киссинджер, директора ЦРУ Р. Хелмс, Дж. Шлезингер и У. Колби, глава военной разведки Японии в годы Второй мировой войны С. Арису, супруга диктатора Филиппин Имельда Маркос и многие другие. В России авторы книги взяли интервью у целого ряда политиков, занимавшихся Китаем и встречавшихся с Мао, в частности у заместителя министра иностранных дел СССР М. С. Капицы, главного экономического советника СССР в Пекине в 1950-х гг. И. В. Архипова, советского посла в Китае в 1959–1965 гг. С. В. Червоненко, послов СССР и России в Пекине О. А. Трояновского и И. А. Рогачева, а также у ведущих отечественных ученых-китаеведов С. Л. Тихвинского, А. М. Дедовского, Р. А. Мировицкой, А. М. Григорьева, Л. П. Делюсина, Б. Т. Кулика, К. В. Шевелева и других.

В результате свет увидел эпический труд, в котором по-новому раскрыты практически все значимые эпизоды драматичной, полной головокружительных поворотов жизни и карьеры Мао Цзэдуна — человека, о котором, помимо официальных сведений и сотворенного пропагандой героического образа, до сих пор, в сущности, известно не так уж много. Хотя авторы и стремились придерживаться строгих рамок научно-исторического исследования, собранный и изученный ими материал настолько сенсационен, что не сможет оставить равнодушным даже читателя далекого от большой политики, а в профессиональной среде неминуемо вызовет жаркие споры. Сознавая это, Юн Чжан и Джон Холлидей снабдили книгу исключительно подробным и фундированным научно-справочным аппаратом (частично вошедшим и в российское издание), который призван подтвердить обоснованность представленных ими ранее неизвестных фактов, а также предлагаемых оценок и выводов.

Как заметил однажды поэт, «в политике кто гений, тот злодей». К Мао Цзэдуну это высказывание относится как ни к кому другому. Со страниц книги он предстает как великий разрушитель, жестокий и безжалостный тиран, сила которого в исключительном коварстве, непревзойденном мастерстве интриги, способности хладнокровно манипулировать людьми во имя достижения собственных целей. Уже в 1917 г. в одном из первых своих произведений 24-летний Мао писал: «Страна… должна быть разрушена, а затем построена заново… Люди, подобные мне, жаждут ее разрушения… Эта теория годится не только для Китая, но и для всего человечества… ибо на обломках старой вселенной будет создана новая. Разве это не лучший выход!» Нигилистический взгляд на мир, сформулированный молодым юношей еще до знакомства с азами марксизма, во многом определил сущность его будущего мировоззрения.

В 1921 г., бросив журналистику и преподавание в школе, Мао избрал судьбу профессионального революционера, создававшего с нуля Компартию Китая и жившего на деньги, поступавшие из Москвы. Роль Советского Союза и Коминтерна в китайской революции — захватывающая и все еще недостаточно изученная тема. Как показывается в книге, на всем протяжении своего почти 30-летнего пути к вершинам власти Мао Цзэдун неизменно делал ставку на помощь и поддержку СССР — финансовую, политическую, военную, без которой, по его убеждению, китайские коммунисты не имели бы никаких шансов на успех. При этом он отнюдь не был марионеткой Москвы, скорее наоборот — успешно использовал Советский Союз в своих интересах и умел добиться того, чтобы с ним считались (как позднее заметит в его адрес Сталин: «Очень строптивый, но победитель»).

1920-е и 1930-е гг. остаются, пожалуй, наиболее темным и мифологизированным периодом в жизни Мао. В книге последовательно развенчивается созданный после победы революции его пропагандистский образ народного вождя, стремящегося освободить китайское крестьянство от рабства и эксплуатации. Напротив, возглавляемые Мао части Красной армии обычно вели себя по отношению к крестьянскому населению как завоеватели, выгребая все продовольствие и оставляя его буквально без средств к существованию. В главах, посвященных этому времени, читатель может найти довольно много малоизвестных сюжетов — начиная с легенды о восстании «Осеннего урожая» 1927 г., которое якобы и превратило Мао в популярного крестьянского вожака, до жутких подробностей репрессивной кампании против вымышленной «Антибольшевистской лиги», позволившей ему установить диктаторский режим на контролируемых коммунистами территориях провинции Цзянси.

7 ноября 1931 г., в день 14-й годовщины Октябрьской революции, в Китае была провозглашена первая Советская республика — государство, состоявшее из отдельных районов, разбросанных по нескольким центральным и юго-восточным провинциям. Его руководителем стал Мао Цзэдун. В тот памятный день один из приближенных впервые почтительно назвал его председателем. Спустя годы под этим титулом его узнает весь мир.

Судьба коммунистической республики оказалась трагичной. За четыре года боев против армии Гоминьдана, беспрерывных жестоких чисток и голода здесь погибло, по подсчетам авторов книги, до 20 процентов населения. Первое государство Мао «управлялось с помощью террора и охранялось, как тюрьма». Местные жители были вынуждены проводить на митингах не меньше пяти дней в месяц (по замечанию председателя, «это был для них хороший отдых»), а самоубийства стали настолько массовым явлением, что власти были вынуждены развернуть специальную кампанию под лозунгом: «Самоубийство — позор для революционера».

В октябре 1934 г. китайская Красная армия оставила занимаемые ею районы и выступила в Великий поход — пеший переход протяженностью на многие тысячи километров в северо-западную провинцию Шэньси. Юн Чжан и Джон Холлидей предлагают совершенно новый взгляд на это событие, которое они считают одним из величайших мифов XX века. Они доказывают, что беспримерные трудности перехода были во многом искусственно спровоцированы тайной борьбой за власть между Мао и его соперником Чжан Готао, в то время как главный враг коммунистов Чан Кайши, напротив, по существу позволил коммунистам уйти, порой даже оставляя им запасы продовольствия. Таким способом лидер Гоминьдана рассчитывал обменять сохранение ядра КПК на своего единственного сына Цзян Цзинго, который, выехав на учебу в СССР в 1925 г., удерживался там фактически на положении заложника. Даже легендарный переход красноармейцев через узкий мост Дадухэ под шквальным пулеметным огнем оказывается, по утверждению биографов Мао, чистой выдумкой. Чтобы доказать это, они не только воспользовались архивными документами, но и беседовали с людьми, имевшими отношение к данному эпизоду, и даже посетили место, где он произошел. Вопреки распространенным представлениям, Мао не разделял тяготы перехода с остальными, и большую часть пути его несли на носилках. «И что же я делал? — говорил он впоследствии. — Я читал! Я много читал!» Результат Великого похода стал именно таким, каким его задумал Мао Цзэдун: он вознес его к единоличному лидерству в Компартии Китая.

Авторы предлагают и собственную версию знаменитого «Сианьского инцидента» — ареста Чан Кайши Чжан Сюэляном в декабре 1936 г. Они приводят доказательства того, что только личное вмешательство Сталина спасло лидера Гоминьдана от неминуемой гибели, в то время как Мао, вопреки инструкциям Москвы, прилагал все силы к тому, чтобы уничтожить своего заклятого врага. Небесспорный, но заслуживающий серьезного обсуждения взгляд представлен в книге и в отношении начавшейся летом 1937 г. японо-китайской войны. В ней утверждается, что непосредственным поводом к войне послужила хитроумная провокация высокопоставленного агента КПК в армии Гоминьдана Чжан Чжичжуна, в результате которой эпизодические японо-китайские столкновения переросли в кровопролитные бои. Вторжение Японии в Китай не только резко снижало вероятность ее агрессии против СССР, но и ослабляло режим Гоминьдана, тем самым расчищая для Мао путь к власти в общенациональном масштабе. Как отмечается в книге, в последние годы жизни председатель не раз благодарил японцев «за помощь». Когда однажды визитеры из Токио стали просить у него прощения за агрессию, он вполне серьезно заявил: «Я предпочел бы сказать спасибо вашим военачальникам»; если бы они не захватили большую часть Китая, «мы бы по-прежнему сидели в горах». Сами коммунисты практически не участвовали в боевых действиях против японской армии, предпочитая копить силы для предстоявшей решающей схватки с Гоминьданом. В книге содержатся сенсационные подробности «военных лет» жизни Мао (1937–1945) — в частности, неизвестные факты об организованном им массовом производстве опиума в контролируемом коммунистами Яньане (сам Мао называл эту операцию «революционной опиумной войной»), а также новые сведения об изощренной репрессивной кампании «по исправлению стиля», позволившей посредством террора и доносительства «усовершенствовать» авторитарные методы управления, которые затем будут распространены на весь Китай. Именно в Яньане, подчеркивают авторы, высшее руководство партии в марте 1943 г. приняло до сих пор остающееся секретным постановление, дававшее Мао Цзэдуну абсолютную власть в КПК — право принимать «окончательные решения по всем вопросам». Тогда же зародился и культ его личности, достигший впоследствии фантастических размеров.

Значительное внимание в монографии уделено гражданской войне 1946–1949 гг., итогом которой стала победа коммунистической партии над Гоминьданом. И вновь биографы Мао выдвигают собственные смелые версии, объясняющие фантастическое «везение» китайских коммунистов, которым удалось победить многократно превосходившего их противника. Они приводят данные, свидетельствующие о том, что советская помощь КПК была в те годы гораздо масштабнее, чем это принято считать. При этом они весьма критически высказываются о политике США, не раз удерживавших правительство Гоминьдана оттого, чтобы нанести решительное поражение китайской Красной армии. Да и сам Чан Кайши, не сумевший обуздать всепроникающую коррупцию и очистить государственный аппарат от многочисленной коммунистической агентуры, несет большую долю вины за поражение националистов. По замечанию авторов, «позволив своим личным чувствам и привязанностям влиять на принятие политических и военных решений, он проиграл Китай человеку, начисто лишенному этих слабостей».

1 октября 1949 г. на пекинской площади Тяньаньмынь Мао Цзэдун торжественно провозгласил создание Китайской Народной Республики. Он достиг, казалось бы, невозможного: стал самодержавным правителем огромной страны с населением 550 млн человек. К этому времени тоталитарная модель государственной власти уже была им тщательно продумана и отработана; она существенно отличалась от советской модели и безусловно превосходила ее по части жестокости и произвола (достаточно указать на описываемые в книге массовые публичные казни, на которые сгонялись миллионы людей и которые регулярно проводились на протяжении всего маоистского правления — вещь, немыслимая в Советском Союзе). Однако председателю потребовалось еще немало времени и сил для того, чтобы воплотить свои замыслы в жизнь.

Величайшей авантюрой Мао Цзэдуна стал так называемый «большой скачок» конца 1950-х гг. — провальная кампания лихорадочной индустриализации. По его личной инициативе повсеместно развернулось строительство десятков тысяч примитивных доменных печей, благодаря которым Китай должен был «догнать и перегнать Великобританию» по выплавке стали (с Соединенными Штатами соревновался «старший брат» — Советский Союз). В деревнях создавались «народные коммуны» — китайская аналогия колхозов, в которых «обобществлялось» все крестьянское имущество, вплоть до сковородок и печных горшков. Абсурдность происходящего подчеркивала кампания по полному уничтожению воробьев, «пожирающих слишком много зерна» (впоследствии их пришлось завозить из СССР). Огромное количество продуктов вывозилось за рубеж с тем, чтобы взамен импортировать промышленное оборудование, в основном для военных целей. Прямым следствием этой пагубной политики стал невиданный в новейшей истории человечества голод, от которого, по подсчетам авторов, умерло почти 38 млн человек (из них 22 млн человек в 1960 г.). В книге приводятся страшные свидетельства этого бедствия, о котором до сих пор известно крайне мало. Вместе с тем «большой скачок» имел и свой скрытый смысл — Мао рассматривал его как средство привести народ к полному повиновению и превратить Китай в сверхдержаву, избавившись от опеки СССР.

Главы книги, посвященные советско-китайским отношениям, наверняка вызовут особый интерес российских читателей. В них, например, содержатся увлекательные подробности визита Мао Цзэдуна в Москву в конце 1949 — начале 1950 г., рассказывается о его непростых взаимоотношениях со Сталиным и его ключевой роли в развязывании истребительной корейской войны. Отдельно хотелось бы остановиться на хрущевском периоде, когда отношения между СССР и КНР совершили крутой поворот от беспрецедентно тесного союзничества к острой идеологической полемике и политическому противоборству. Говоря о сотрудничестве двух держав в ядерной области, биографы Мао подчеркивают: именно Советскому Союзу маоистский Китай, практически не имевший передовой индустриальной и научно-технологической базы, обязан столь быстрому созданию атомной бомбы (она была испытана в 1964 г.). Советское руководство, возглавляемое Н. С. Хрущевым, фактически подарило атомную бомбу стремительно выходящему из-под его контроля китайскому лидеру. Это важнейшее обстоятельство пока еще недостаточно осмыслено российской общественностью и исторической наукой, а отечественные архивы стыдливо скрывают под грифом секретности его детали. Почему в Кремле упрямо отказывались понимать, с кем имеют дело? Ведь уже спустя несколько недель после подписания в октябре 1957 г. секретного соглашения о передаче бомбы Мао Цзэдун ясно дал понять, что он не только не выступает против ядерной войны, но и приветствует ее. «Давайте прикинем, — заявил он в речи на Московском международном совещании коммунистических партий, — сколько людей может погибнуть, если разразится война. Сейчас в мире живут 2,7 млрд людей. Погибнуть может одна треть или даже чуть больше, возможно половина… Я бы сказал, принимая даже самый худший вариант: пусть половина погибнет, а половина останется в живых, но империализм будет стерт с лица земли, и весь мир станет социалистическим». Советским руководителям Мао сообщил, что они могут не волноваться — Китай готов вести ядерную войну в одиночку и, более того, принять на себя ядерный удар США, «пусть даже значительная часть народа погибнет». Но, несмотря на эти и другие шокирующие заявления, советская бомба все же была передана в Пекин, после чего Великий кормчий немедленно открыл против СССР новый фронт холодной войны.

Длившаяся около трех десятилетий и стоившая обеим странам огромных материальных и политических издержек советско-китайская конфронтация ныне изрядно подзабыта. А между тем она, как отмечается в книге, не только помогла Мао полностью изолировать китайское общество от любого советского влияния, потенциально угрожавшего его власти, но и позволила ему приступить к постепенному «наведению мостов» в отношениях с Соединенными Штатами. Биографы китайского лидера весьма скептически отзываются о геополитических играх на китайском направлении, которые вели президент США Р. Никсон и его помощник по национальной безопасности и госсекретарь Г. Киссинджер. Соблазненная крайним антисоветизмом Пекина, американская администрация в начале 1970-х гг. была готова пойти на сближение с ним, закрыв глаза на все «эксцессы» маоистского режима. В книге содержится немало выразительных подробностей на этот счет. «Мы рассказываем вам о наших беседах с русскими, — доверительно говорил Киссинджер Мао Цзэдуну, — но мы не говорим русским о наших беседах с вами». По указанию Никсона китайской стороне было передано огромное количество разведывательной информации, касающейся СССР.

«Мы должны править миром!» — провозгласил Мао в узком кругу еще в 1950-х гг. Однако все попытки Пекина насадить маоистские режимы в ряде азиатских и африканских стран, предпринятые в 1960-х — начале 1970-х гг., оказались безуспешными. Проповедуемая им идеология, несмотря на успех у некоторых западных интеллектуалов, оказалась слишком узконациональной и не смогла превратить Китай в некую «третью силу» — лидера развивающегося мира, на равных соперничавшего как с СССР, так и с США. В конце жизни и сам Мао был вынужден признать, что его глобальные амбиции потерпели крах: если Китай и мог быть признан мировым лидером, то только по критерию бедности населения. Впрочем, самого председателя такое положение дел никогда не смущало. «Говорят, что бедность — это плохо, — заметил он однажды. — На самом деле бедность — это хорошо. Чем беднее народ, тем он революционнее». К моменту смерти Мао в 1976 г. годовой доход на душу населения в Китае был ниже, чем в нищем Сомали, а калорий потреблялось меньше, чем при власти Гоминьдана в 1930 г.

Кульминацией политической карьеры Мао Цзэдуна явилась «культурная революция» — беспрецедентная по своему размаху, жестокости, идеологической нетерпимости и числу погубленных жизней репрессивная кампания, призванная завершить строительство пирамиды тоталитарной власти. В эти годы достиг апогея и культ личности Великого кормчего. Китайцам промывали мозги, ежедневно внушая им: «Отец и мать близки вам, но ближе всех — председатель Мао». Юн Чжан и Джон Холлидей воссоздали впечатляющую картину китайского «большого террора»: якобы стихийных бесчинств хунвейбинов, ставших идеальным прикрытием для тщательно спланированных властями массовых политических репрессий и беспощадных расправ Мао Цзэдуна со своими противниками внутри КПК. В посвященных «культурной революции» главах они убедительно и подробно рассказывают о трагической судьбе человека номер два в КНР Лю Шаоци, о таинственном «деле» министра обороны Линь Бяо и заговоре его сына по прозвищу Тигр с целью убийства Мао. Откровением для многих станут и вскрытые авторами масштабы уничтожения в те годы китайского культурного наследия — миллионов книг, картин, предметов старины. В одном Пекине были снесены более двух третей исторических памятников. Публично подстрекая хунвейбинов «уничтожать старую культуру», Мао стремился к созданию примитивного, бездуховного общества, безропотно подчиняющегося его приказам. В десятилетие «культурной революции» занятия в большинстве школ и вузов были прекращены, старые учебники уничтожены, а многие учителя уволены или осуждены; нормальное образование для молодежи оказалось недоступным.

В последние годы жизни власть Мао, сраженного тяжелым недугом, заметно пошатнулась. В недрах созданного им режима сформировалась влиятельная оппозиция во главе с Дэн Сяопином, а смертельно больной председатель оказался не в силах этому помешать. Однако феноменальная бдительность и умение угадывать потенциальные опасности все же позволили ему умереть в своей постели. 9 сентября 1976 г. 82-летний Мао скончался.

Юн Чжан и Джон Холлидей оценивают число убитых и погибших от голода людей в ходе борьбы КПК за власть и последующих 27 лет правления Мао в астрономическую цифру 70 млн человек. Одна эта цифра является беспощадным приговором Мао Цзэдуну как государственному деятелю, а также созданной им идеологии маоизма — вульгаризированной и китаизированной версии марксизма. С тех пор Китай прошел огромный путь «демаоизации». Культ личности Великого кормчего отошел в прошлое, «культурная революция» официально и решительно осуждена, а современная политическая и экономическая ситуация в КНР разительно отличается от той, которая сложилась к 1976 г. Однако официальный Пекин по-прежнему придерживается положительных оценок жизни и деятельности Мао. Сохраняет силу формулировка, одобренная ЦК КПК по инициативе Дэн Сяопина в 1980 г.: в своей политике председатель был на 70 процентов прав и лишь на 30 процентов ошибался (что соответствует образному китайскому выражению «был скорее хорош, чем плох»).

В Пекине ясно отдают себе отчет в том, какое тяжелое наследие оставил покойный основатель КНР. Однако выход из положения здесь видят не в том, чтобы подвергнуть его разгромной, пусть даже и справедливой, критике (что могло бы подорвать легитимность власти КПК, неотъемлемой частью которой является миф о Мао). Вместо этого сочтено за благо придать деятельность Мао забвению. Характерно, что в экспериментальном школьном учебнике, поступившем в школы Шанхая к 1 сентября 2006 г., рассказ о всем социалистическом периоде уместился в одной короткой главе, а имя Мао упоминается лишь один раз — в параграфе, где описываются траурные мероприятия по случаю смерти главы государства. Так в системе образования события политической истории страны в XX в. уступают место национальным традициям, экономике и культуре. Компартия считает, что народу лучше смотреть в будущее, нежели спорить о прошлом. Что ж, наверное, это сугубо китайский подход к разрешению острых проблем. Неудивительно, что и книга «Неизвестный Мао» сегодня запрещена к продаже в КНР — чтобы не вызвать ненужного брожения умов.

В Европе и Соединенных Штатах биография Мао собрала немало восторженных откликов. Британская «Дейли мейл» относит ее к «тем немногим книгам, которым дано изменить взгляд на историю», а по мнению немецкой «Вельт», ее появление в Китае «было бы равносильно землетрясению». Однако слышны и голоса скептиков. Левые интеллектуалы смущены тем, что нарисованный авторами портрет явно противоречит их представлениям о покойном лидере КНР как о «романтике революции» и философе-идеалисте, занятом «поисками эгалитарного достоинства». В свою очередь, консервативные круги тоже находят этот образ «недостаточно сбалансированным»; ведь в деятельности Мао, по их мнению, были и «положительные моменты» — он, например, успешно противостоял Советскому Союзу в 1960-х — первой половине 1970-х гг., фактически являясь союзником Запада в холодной войне. Появление подобных разноречивых оценок вполне объяснимо — слишком многим привычным стереотипам, да и пресловутым правилам политкорректности бросают вызов биографы Мао. Бесспорно одно — это очень честная и очень захватывающая книга. Она читается на одном дыхании и не оставляет равнодушным никого из тех, кто ее однажды открыл.

А. Ю. Сидоров,

доцент кафедры международных отношений и внешней политики России МГИМО (Университета МИД РФ)

Часть первая

Безразличный сторонник

Глава 1

На пике перехода: от прошлого к настоящему

(1893–1911 гг.; возраст 1–17 лет)

Мао Цзэдун, на протяжении десятилетий имевший неограниченную власть над жизнью четверти мирового населения, несет ответственность более чем за 70 миллионов смертей в мирное время. И ни один другой диктатор XX столетия с ним в этом не сравнится.

Мао появился на свет 26 декабря 1893 года в крестьянской семье, в деревне Шаошань, провинция Хунань, в самом сердце Китая. Более пятисот лет жили в этой долине его предки.

Это был мир первозданной красоты. Хунань — область с умеренным, влажным климатом. Ее окутанные туманом холмы были заселены еще в эпоху неолита. В лесах росло более 300 видов деревьев, включая клен, камфорное дерево, метасеквойю и редкое дерево гинкго. Под сенью лесов скрывались тигры, леопарды и кабаны, что еще бродят по холмам (последний тигр был убит в 1957 году). Эти холмы, не пересекаемые дорогами и судоходными реками, надежно ограждали долину от внешнего мира. Даже в начале XX века весть о столь важном событии, как смерть императора, последовавшая в 1908 году, не нарушила покой долины, и Мао узнал об этом лишь два года спустя, когда покинул Шаошань.

Буддизм пришел сюда еще при династии Тан (618–906 гг. н. э.); тогда же там были возведены буддистские храмы, действовавшие и при юном Мао.

Деревня Шаошань невелика, ее размеры всего около 5 на 3,5 километра. 600 семей, живших в долине, выращивали рис, чай и бамбук, впрягали в ярмо буйволов, чтобы вспахать рисовые плантации. Вся жизнь состояла из этих древних занятий. Отец Мао, Ичан, родился в 1870 году. Когда мальчику исполнилось десять, его обручили с тринадцатилетней девочкой из деревни, расположенной в 10 километрах, за перевалом Отдыхающего Тигра, где, бывало, тигры нежились на солнце. В те годы такое расстояние между деревнями считалось огромным. Люди, проживающие в этих деревнях, говорили на разных диалектах, почти не понимая друг друга. Будучи маленькой девочкой, мать Мао не получила имени. Она была седьмой девочкой, родившейся в клане Вэнь и потому звалась просто — Седьмая Сестра Вэнь. Согласно древнему обычаю, ее ноги были особым образом изуродованы[1], чтобы их можно было назвать «трехдюймовыми золотыми лилиями», в те времена это считалось идеалом красоты.

Ее помолвка с Ичаном — отцом Мао происходила согласно ритуалам, освященным веками. Организовали помолвку родители детей, исходя из практических соображений: могила одного из дедушек девочки находилась в Шаошани, о ней нужно было заботиться, регулярно совершая положенные ритуалы, поэтому иметь там родственника было полезно. Седьмая Сестра Вэнь переехала в дом Мао после помолвки, а поженились они в 1885 году, когда ей исполнилось восемнадцать, а Ичану пятнадцать.

Вскоре после свадьбы Ичан вступил в армию, чтобы иметь возможность выплатить семейные долги. Через несколько лет ему это удалось. Китайские крестьяне были не рабами, а свободными фермерами, и поступление на военную службу по финансовым причинам было общепринятой практикой. К счастью для Ичана, ему не пришлось участвовать в военных действиях, зато он повидал мир и приобрел некоторые деловые качества. В отличие от большинства крестьян Ичан умел читать и писать, достаточно хорошо, чтобы вести счета. По возвращении в родную деревню он стал выращивать свиней и обрабатывал рис, превращая его в высококачественный продукт, который выгодно сбывал на рынке в ближайшем городе. Со временем Ичан не только выкупил землю, заложенную отцом, но и прикупил новую и превратился в одного из самых зажиточных людей деревни.

Несмотря на обеспеченность, Ичан до конца своих дней не чурался тяжелого труда и исповедовал бережливость.

Ичану с семьей было выделено шесть комнат в родительском доме с соломенной крышей. Со временем Ичан заменит солому черепицей (это было главное усовершенствование), но оставит земляной пол и стены. Окна представляли собой квадратные отверстия с деревянными решетками (стекла по тем временам были роскошью). На ночь окна закрывались деревянными щитами (температура едва ли когда-нибудь опускалась ниже нуля). Обстановка в доме была простой: деревянные кровати, деревянные столы и лавки. В одной из этих комнат, под бледно-голубым домотканым хлопковым одеялом и синей москитной сеткой родился Мао.

Мао был третьим сыном в семье, единственным, кто не умер в младенчестве. Его мать-буддистка с утра до ночи молила Будду защитить ее сына. Мао дали имя, состоящее из двух частей, — Цзэ-дун. Цзэ, означающее «сиять», было родовым именем поколений семьи Мао, как о том записано было в хронике клана, которую начали вести еще в XVIII веке. Дун означает «Восток». Следовательно, полное имя Мао означает «Сияющий на Востоке». Когда в семье родились еще два мальчика, в 1896 и 1905 годы, они получили имена Цзэминь (минь означает «люди») и Цзэтань (тань, возможно, происходит от названия города Сянтань).

Эти имена отражали древнее стремление китайских крестьян даровать своим сыновьям благополучную жизнь и ожидание того, что они оправдают чаяния родителей. Образованный человек мог достичь высокого положения, а под образованием на протяжении столетий понималось изучение конфуцианских классиков. Превосходное знание их трудов позволяло юноше из любой семьи пройти императорские экзамены и стать мандарином — начальная ступень на пути к посту премьер-министра. Пост чиновника являлся синонимом успеха, и имена, данные Мао и его братьям, выражали возлагаемые на них надежды.

Но великое имя было также тягостным бременем и потенциальным вызовом судьбе, поэтому большинство детей звали скромными уменьшительными именами. Мао звали «Мальчиком из камня» — Ши сань я-цзы. Для этого второго крещения мать привела Мао к высокой скале. Скала эта считалась чудесной, поскольку из нее бил родник. После того как Мао совершил необходимое количество поклонов, он стал считаться усыновленным скалой. Мао был в восторге от своего имени и продолжал использовать его, когда повзрослел. В 1959 году, когда он вернулся в Шаошань и в первый — а также и последний — раз встретился со своими односельчанами в качестве верховного лидера Китая, перед тем, как приступить к обеду, он с улыбкой спросил: «Что ж, все здесь, кроме моей Каменной Матери. Может, подождем ее?»

Мао любил свою родную мать так глубоко, как никого другого. Она была мягкой и терпимой женщиной, которая, как вспоминал Мао, никогда не повышала на него голос. От нее Мао унаследовал округлое лицо, чувственные губы и самообладание. На протяжении всей жизни Мао переполняли эмоции, когда он говорил о своей матери.

Следуя примеру матери, маленький Мао стал буддистом. Годы спустя он говорил своим приближенным: «Я поклонялся своей матери… Куда бы она ни пошла, я следовал за ней… в храме сжигали благовония и бумажные деньги, отбивали поклоны Будде… Оттого, что моя мать верила в Будду, верил в него и я». Однако в подростковом возрасте Мао отказался от буддизма.

Детство Мао было беззаботным. До восьми лет он жил в семье матери, у Вэнь, в их деревне, поскольку его мать предпочитала жить со своей собственной семьей. Бабушка со стороны матери души не чаяла во внуке. Два его дяди и их жены относились к Мао как к собственному сыну. Один из дядьев стал его приемным отцом (китайский эквивалент крестного отца). Мао выполнял легкую работу по хозяйству — собирал корм для свиней, пас буйволов в зарослях у пруда, под сенью бананов. Впоследствии он с нежностью вспоминал это идиллическое время. Пока его тетя пряла и шила при свете масляной лампы, Мао учился читать.

Он вернулся в Шаошань лишь весной 1902 года, когда ему исполнилось восемь лет, чтобы получить образование — обучение на дому у наставника. Конфуцианские груды, составлявшие основную часть курса обучения, были недоступны пониманию детей, и их следовало заучивать наизусть. По счастью, Мао обладал исключительной памятью и благодаря этому хорошо учился. В памяти своих соучеников он остался прилежным мальчиком, которому удавалось не только повторять наизусть вслух, но и писать по памяти эти трудные тексты. Кроме того, Мао познакомился с китайским языком и историей, обучался каллиграфии, начал учиться писать хорошую прозу и слагать стихи, поскольку писание стихов было основной слагаемой конфуцианского образования. Чтение стало его страстью. Обычно крестьяне ложились спать с закатом солнца, экономя масло для ламп, но Мао читал глубоко за полночь при свете масляной лампы, стоявшей рядом с лавкой, возле москитной сетки. Годы спустя, когда он стал верховным правителем Китая, половина его огромной кровати была завалена грудами книг — трудами китайских классиков. Он любил уснащать свои речи и произведения историческими ссылками. Но стихи его утратили своеобразие.

Мао часто конфликтовал с наставниками. В возрасте десяти лет он сбежал из своей первой школы, жалуясь на излишнюю придирчивость учителя. Его «попросили оставить» по меньшей мере три школы по причине его упрямства и непослушания. Мать смотрела на это снисходительно, но отец был недоволен, и частая смена учителей была источником напряженности между отцом и сыном. Ичан платил за образование Мао, надеясь, что сын, по крайней мере, сможет вести семейные счета, но Мао это занятие было не по душе. Всю свою жизнь он питал нелюбовь к цифрам и был безнадежен в экономике. Не питал он особой любви и к тяжелому физическому труду. Он оставил его сразу, как только закончилась его крестьянская жизнь.

Ичан не мог позволить Мао лениться. Проводя все время за работой, отец ожидал от сына того же и колотил его, когда тот отказывался повиноваться. Мао ненавидел отца. В 1968 году, развернув широкомасштабную кампанию против своих политических противников, он заявил их мучителям, что хотел бы обойтись с отцом столь же жестоко: «Мой отец был плохим человеком. Если бы он был сейчас жив, ему следовало бы сделать «самолет». Это было мучительное положение, когда руки человека выкручены за спиной, а голова опущена вниз.

Мао не был бессловесной жертвой своего отца. Он давал ему отпор и часто выходил победителем. Мальчик, бывало, говорил отцу, что поскольку тот старше, то должен выполнять больше физического труда, чем он, его сын, — немыслимо дерзкий выпад по китайским стандартам. Однажды, по словам Мао, отец и сын поругались в присутствии гостей. «Мой отец бранил меня перед ними, называя ленивым и никчемным. Это разозлило меня. Я обозвал его и выскочил из дома… Отец… погнался за мной, проклиная и веля вернуться. Я добежал до берега пруда и стал угрожать, что прыгну в воду, если он приблизится ко мне… Отец вынужден был отступить». Однажды, рассказывая эту историю, Мао рассмеялся и добавил: «Старики, как мой отец, страшатся потерять сыновей. В этом заключалась его слабость. Я ударил по самому слабому месту и победил!»

Единственным оружием, которым обладал отец Мао, были деньги. После того как в 1907 году Мао изгнал четвертый наставник, отец перестал платить за обучение скна и тринадцатилетний мальчик вынужден был весь день посвящать крестьянскому труду. Однако вскоре он нашел способ избавиться от тяжелой работы и вернуться в мир книг. Мчан стремился женить сына в надежде, что тот наконец остепенится и станет вести себя более ответственно. Его племянница по возрасту как раз подходила на роль жены, она была четырьмя годами старше Мао, который согласился с планами отца и после свадьбы вернулся к учебе.

Брак был заключен в 1908 году, когда Мао было четырнадцать, а его невесте восемнадцать. Фамилия ее семьи была Ло. Собственного имени у девочки не было, ее звали просто Женщина Ло. Мао упоминает ее лишь однажды, в беседе с американским журналистом Эдгаром Сноу, которая состоялась в 1936 году. Мао преувеличил разницу в их возрасте: «Когда мне было четырнадцать, родители женили меня на девушке двадцати лет. Но я никогда не жил с ней… Я не считал ее своей женой… и почти не думал о ней». Мао не упомянул, что его жена скончалась в 1910 году, прожив в браке с Мао чуть больше года.

Ранний брак превратил Мао в яростного противника договорных союзов. Девять лет спустя он написал взволнованную статью, направленную против подобной практики: «В западных семьях родители признают за детьми право на свободу воли. Нов Китае приказы родителей противоречат желаниям детей… Это своего рода «косвенное насилие». Китайские родители постоянно творят насилие над своими детьми…»

После смерти жены шестнадцатилетний вдовец решил покинуть Шаошань. Отец хотел отдать его в обучение на рисовый склад в уездном городе, но Мао нацелился на современную школу, находившуюся в двадцати пяти километрах. Он узнал об отмене императорских экзаменов. Вместо этого были созданы современные школы, в которых изучали науку, всемирную историю и географию, а также иностранные языки. Именно эти школы открыли для многих крестьян двери в мир.

В конце XIX века Китай взял курс на социальные преобразования. Маньчжурская династия Цин, правившая страной с 1644 года, переживала переход от прошлого к современному. Перемены ускорились серией ужасных поражений, начиная с проигрыша Британии в «опиумной войне» 1839–1842 годов, когда европейцы постучались в закрытую дверь Китая. Почти все, от правящей династии Цин до мыслящих людей, соглашались, что, если страна хочет выжить, она должна измениться. Было проведено множество фундаментальных реформ. Целью одной из таких реформ было внедрение совершенно новой образовательной системы. Началось строительство железных дорог. Приоритет отдавался развитию современной промышленности и торговли. Получили право на существование политические организации. Впервые в истории страны стали выходить газеты. Студентов посылали за границу для изучения наук, а мандаринов — для изучения демократии и парламентских систем. В 1908 году двор объявил о переходе за девять лет к конституционной монархии.

Провинция Мао, Хунань, в которой проживало около 30 миллионов человек, стала одним из самых либеральных регионов Китая. Несмотря на свою природную закрытость, она была связана судоходными реками с побережьем, а в 1904 году столица провинции, город Чанша, стала «открытым» торговым портом. В провинцию хлынули иностранные торговцы и миссионеры, принося с собой дух Запада и его институты. К тому времени, как Мао услышал о современных школах, их насчитывалось уже около сотни — больше, чем в любом другом регионе Китая, многие из этих школ были женскими.

Одно из таких учебных заведений находилось недалеко от Восточного холма, в деревне уезда Вэнь, где жила семья его матери. Плата за обучение и жилье была довольно высокой, но по просьбе Мао Вэнь и другие родственники обратились к его отцу, который внес плату за пять месяцев. Жена одного из его кузенов Вэнь заменила старую голубую домотканую противомоскитную сетку Мао на белую муслиновую, машинной выработки, чтобы соответствовать современной школе.

Школа на многое открыла Мао глаза. Уроки включали в себя физическую подготовку, музыку и английский язык, а среди материалов для чтения были краткие биографии Наполеона, Веллингтона, Петра Великого, Руссо и Линкольна. Мао впервые услышал об Америке и Европе и увидел человека, побывавшего за границей: это был учитель, получивший образование в Японии, ученики прозвали его Поддельным иностранным дьяволом. Десятилетия спустя Мао все еще помнил японскую песенку, которой научил его наставник и которая прославляла ошеломляющую победу Японии над Россией в 1905 году.

Мао пробыл в Восточном холме всего несколько месяцев, но этого оказалось достаточно, чтобы ему подвернулась новая благоприятная возможность. В столице провинции, Чанша, находилась школа, созданная специально для молодежи из уезда Вэнь. Мао убедил учителя записать его в эту школу, хотя, строго говоря, он и не был из этого уезда. Весной 1911 года Мао прибыл в Чанша, чувствуя, по его собственным словам, «чрезвычайное волнение». Так в семнадцать лет он навсегда распрощался с жизнью крестьянина.

Позднее Мао говорил, что, когда он был мальчиком, в Шаошани его арестовали, подозревая в сочувствии к бедным крестьянам. Свидетельств этому нет. Мао говорил, что большое впечатление на него произвел некий Пэн Жерновщик, которого арестовали и обезглавили, как предводителя местного крестьянского восстания. Однако самые тщательные исследования партийных историков, стремившихся отыскать следы этого героя, были безрезультатны.

Нет никаких признаков того, что Мао использовал свое крестьянское происхождение, равно как и того, что им двигало чувство несправедливости. В документе того времени, дневнике профессора Ян Чанизи, учителя Мао, поддатой 5 апреля 1915 года записано: «Мой студент Мао Цзэдун сказал, что… его клан… состоит в основном из крестьян и что для них не составляет труда разбогатеть» (курсив наш. — Дж. X., Ю. Чж.). Мао не выказывал к крестьянам особой симпатии.

До конца 1925 года, когда ему было чуть за тридцать, и пять лет спустя, уже став коммунистом, в своих известных трудах и речах Мао лишь несколько раз упомянул крестьян. О них говорится в письме от августа 1917 года, но упоминание это лишено симпатии. Мао говорил, что «был поражен» тем, как военачальник по имени Цзэн Гофань подавил крупнейший в истории Китая крестьянский бунт, Тайпинское восстание 1850–1864 годов. Два года спустя, в июле 1919 года, Мао написал сочинение о людях разного общественного положения, где упоминание о крестьянах было неизбежно, но круг рассматриваемых в сочинении проблем был общим, а тон нейтральным. Примечательным было всякое отсутствие эмоций, когда Мао упоминал крестьян, по сравнению со страстью, звучавшей в его голосе, когда он говорил о студентах, чью жизнь он назвал «морем горечи». Обширный список для изучения, который Мао составил в сентябре того года, включал не менее 71 пункта, и только один заголовок (десятый) касался труда. Единственный из 15 подзаголовков, где упоминались крестьяне, звучал как «вопрос трудящихся крестьян, вмешивающихся в политику». С конца 1920 года, после выхода на коммунистическую орбиту, Мао начал использовать выражения вроде «рабочие и крестьяне» и «пролетариат». Но это были всего лишь фразы, часть обязательной терминологии.

Десятилетия спустя Мао говорил о том, как в юности, живя в Шаошани, он заботился о голодающих людях. Документального подтверждения этого заявления нет. В 1921 году, когда свирепствовал голод, Мао был в Чанша. Его друг записал в своем дневнике: «Здесь много попрошаек — должно быть, больше ста за день… Большинство… выглядят как скелеты, обтянутые желтой кожей, кажется, их свалит с ног даже легкое дуновение ветра», «Я слышал, что многие люди, пришедшие сюда… ища спасения от голода, свирепствующего в их областях, умерли… что те, кто отдавал доски [для гробов]… уже не могут делать этого». В записках Мао, относящихся к тому времени, нет упоминания о голоде, как нет признаков того, что он вообще думал об этом.

Крестьянское происхождение Мао не сподвигло его на улучшение положения китайских крестьян.

Глава 2

Рождение коммуниста

(1911–1920 гг.; возраст 17–26 лет)

Мао приехал в Чанша весной 1911 года, накануне Республиканской революции, положившей конец более чем двухтысячелетнему императорскому правлению. Хотя десять лет спустя Чанша показался британскому философу Бертрану Расселу «средневековым городишком» с «узкими улочками… где проехать могут только паланкины да рикши», столицы провинции не просто коснулись новые веяния, в ней бурлила республиканская деятельность.

Двор Цин обещал конституционную монархию, но республиканцы стремились совершенно избавить страну от династии. Для них правление Цин было «иностранным» господством, поскольку правители Цин не принадлежали к хань, этнической группе, составлявшей основную массу (94 процента) населения страны. Республиканцы воодушевляли народ при помощи газет и журналов, что появились в Китае за минувшее десятилетие, а также при помощи совершенно новой практики публичных дискуссий в обществе, которое доселе было почти полностью закрытым. Они создавали организации и инициировали несколько вооруженных восстаний, закончившихся провалом.

Мао быстро подхватил новые веяния из газет, которые читал теперь впервые, в возрасте семнадцати лет, и к которым потом он питал пристрастие всю жизнь. Он написал свой первый, несколько путаный, политический очерк, выражавший республиканские взгляды, и повесил его на стену школы. Как и многие студенты его школы, Мао обрезал свою косичку, которая но традиции Ции была символом подданства императорскому правлению. Сговорившись с другом, он подстерег дюжину других студентов и насильно остриг ножницами их косички.

В то лето, очень жаркое и влажное, как всегда в Чанша, студенты горячо спорили о том, как бы свергнуть императора с трона. Однажды, в разгар страстной дискуссии, молодой человек неожиданно порвал свое длинное школьное одеяние, бросил его на землю и крикнул: «Давайте устроим военные учения и будем готовы к войне [против императора]!»

В октябре вооруженное восстание в соседней провинции Хубэй возвестило о начале Республиканской революции. Династия Цин, правившая Китаем более 260 лет, была свергнута, а 1 января 1912 года была провозглашена республика. В следующем месяце малолетний император, Пу И, отрекся от престола.

Юань Шикай, китайский военный деятель, стал президентом, сменив на этом посту временного президента Сунь Ятсена. Провинции находились под контролем армии, верной Юаню. После смерти Юаня в 1916 году правительство в Пекине ослабло, власть перешла к главам провинций, превратившимся в полунезависимых правителей. В течение следующего десятилетия они вели войны, нарушавшие мирную жизнь в районах сражений. Но были люди, которых эти войны не затронули. Фактически свободно управляемая неоперившаяся республика открывала путь наверх разного рода карьеристам. Перед молодым Мао открывался широчайший выбор: промышленность, торговля, юриспруденция, администрация, образование, журналистика, культура, военное поприще. Сначала он записался в одну из республиканских армий, но через несколько месяцев оставил военную службу, почувствовав отвращение к муштре и обязанностям вроде доставки воды на кухню. Эту обязанность вместо Мао выполнял нанятый им торговец водой. Мао решил вернуться в школу и стал просматривать множество объявлений в газетах (эти объявления, красочные и многословные, были внове для Китая). Его внимание привлекли шесть учреждений, включая полицейское училище, юридическое училище и даже школу, специализирующуюся на подготовке специалистов по мыловарению. Он выбрал общую среднюю школу и проучился там полгода, прежде чем скука заставила его покинуть это заведение. Мао решил заняться самообразованием в провинциальной библиотеке.

Наконец-то он нашел то, что ему было по душе. Целыми днями он просиживая в библиотеке, поглощая новые книги, среди которых были переводы произведений западных авторов. Позднее он говорил, что уподобился буйволу, попавшему в огород и поедавшему все, что там росло. Чтение освободило его ум от традиционных ограничений.

Тем временем отец угрожал лишить сына наследства, если тот не выберет себе приличную школу, поэтому Мао поступил в педагогическое училище. Там не взималась плата за обучение, а питание и жилье обходились дешево, как и в других подобных училищах в те дни. Эти условия были частью усилий Китая по поддержке образования.

Это было весной 1913 года, Мао исполнилось девятнадцать лет. Училище проповедовало широту взглядов, характерную для того времени. Даже само здание было построено в европейском стиле, с романскими арками и широким многоколонным портиком. Поэтому здание училища называли ян-лоу — Иностранное здание. В классных комнатах были деревянные полы и застекленные окна. Студенты были открыты для всего нового, в училище поощрялось свободомыслие, студенты могли создавать учебные группы. Они выпускали статьи об анархизме, национализме и марксизме, в течение некоторого времени в аудитории висел портрет Маркса. Слово «социализм» уже было известно Мао из газет. Теперь его лексикон пополнился словом «коммунизм». Это действительно был период «Пусть расцветают сто цветов» — фраза Мао, которую тот сказал позже, уже будучи у власти, не дав, впрочем, и крупицы той свободы, которой он сам наслаждался в юности.

Мао не был нелюдимым. Как и другие студенты по всему миру, он и его друзья долго и горячо спорили. Училище располагалось рядом с Сян, крупнейшей рекой в Хунани. Купание в Сян вдохновило Мао в 1917 году на написание довольно цветистых стихов. По вечерам друзья отправлялись в долгие прогулки вдоль берега реки, наслаждаясь видом джонок, скользящих мимо Апельсинового острова, засаженного апельсиновыми деревьями. Летними вечерами они забирались на холм за школой и сидели там, споря до глубокой ночи, на траве, в которой стрекотали сверчки и мерцали светляки, игнорируя призывы горна, певшего отбой.

Мао и его друзья путешествовали. Они пользовались тем, что в стране царила полная свобода передвижения, не было нужды в удостоверениях личности. За время летних каникул 1917 года Мао с другом месяц бродили по деревням, зарабатывая на пищу и приют тем, что выполняли каллиграфические надписи на входных дверях крестьянских домов. В другой раз Мао с двумя товарищами по учебе отправился вдоль только что построенной железной дороги. Когда зашло солнце, они постучались в двери монастыря, стоявшего на холме, над рекой Сян. Монахи разрешили им переночевать в монастыре. После ужина друзья стали беседовать в ночной тиши. Один из них был так очарован прелестью тихой ночи, что сказал, будто не прочь стать монахом.

В этом и других разговорах Мао презрительно высказывался о китайцах. «По природе своей люди в этой стране инертны, — говорил он, — они лицемерны, довольны рабским положением и полны предрассудков». Образованные люди того времени часто высказывали подобные суждения, спрашивая себя, отчего же иностранные державы так легко одержали верх над Китаем и почему страна так медленно вливается в современный мир. Но дальнейшие слова Мао были необычно агрессивны. «Г-н Мао также предложил за один присест сжечь все собрания прозы и поэзии, оставшиеся после династий Тан и Сун», — записал друг Мао в своем дневнике.

Это первый известный случай, когда Мао затронул тему, определившую его будущее правление, — разрушение китайской культуры. Когда он впервые заговорил об этом в залитом лунным светом монастыре, слова его не прозвучали так уж странно. В то время беспрецедентной личной и духовной свободы, в момент кульминации свободы в Китае, подвергалось сомнению все, что ранее считалось незыблемым, а то, что считалось неверным, становилось правым. Была ли польза в существовании страны? Института семьи? Брака? Частной собственности? Ничто не казалось чрезмерным или шокирующим, говорить можно было все.

* * *

В такой обстановке формировались взгляды Мао на мораль. Зимой 1917/18 года, все еще студент, двадцатичетырехлетний Мао написал обширные комментарии к книге «Этическая система», написанной малоизвестным немецким философом конца XIX века Фридрихом Паульсеном. В заметках Мао отразил главные черты своего характера, остававшиеся неизменными на протяжении шестидесятилетий его жизни и определившие его правление.

Во главе моральной концепции Мао стоял он сам, его «я» превалировало надо всем прочим: «Я не согласен с теми, кто считает, что мораль состоит в том, чтобы мотивом всех поступков было принесение пользы другим. Степень нравственности нельзя определять по отношению к другим… Люди, подобные мне, хотят… удовлетворить свое сердце в полной мере, и, стремясь к этому, мы автоматически создаем ценные моральные кодексы. Разумеется, в мире существуют другие люди и предметы, но существуют они только для меня».

Мао не признавал ограничений ответственности и долга. «Такие люди, как я, в долгу лишь перед самим собой; мы ничего не должны другим». «Я ответствен лишь за ту действительность, которую я знаю, — писал Мао, — больше ни за что я отвечать не должен. Я ничего не знаю о прошлом, я ничего не знаю о будущем. Они не имеют ничего общего с моей подлинной сущностью». Он открыто отвергает любую ответственность перед будущими поколениями. «Некоторые твердят об ответственности перед историей. Я не верю в это. Я забочусь лишь о своем развитии… Я руководствуюсь только своими желаниями. Я не несу ни перед кем ответственности».

Мао верил только в то, из чего он мог извлечь личную выгоду. Доброе имя после смерти, говорил он, «не доставит мне никакой радости, ибо оно принадлежит будущему, а не той действительности, в которой я существую». «Люди, подобные мне, не заботятся о том, чтобы что-то оставить грядущим поколениям». Мао не заботило, что он оставит после себя.

Он утверждал, что совесть может проваливать ко всем чертям, если она идет вразрез с его желаниями: «Две эти сущности должны быть единым целым. В основе всех наших действий… лежит желание и совесть. Если она мудра, то всем поддерживает его. Порой… совесть ограничивает желания, подобные перееданию или неумеренности в сексе. Но задача совести — ограничение, а не противодействие. Ограничения служат прекрасным дополнением к желанию».

Поскольку совесть всегда подразумевает заботу о других людях, а не ставит во главу угла гедонизм, Мао отвергал концепцию. Он придерживался такой точки зрения: «Не думаю, что эти заповеди [«не убий», «не укради», «не клевещи»] имеют что-то общее с совестью. Полагаю, они придуманы из эгоизма в целях самосохранения». Исходить следует из «чистого расчета для себя самого, а вовсе не из послушания показным этическим кодексам или так называемому чувству ответственности…».

Абсолютное себялюбие и безответственность — вот сущность мировоззрения Мао.

Эти качества, по его мнению, должны быть присущи «великим героям», к которым он причислял и себя. Об этой элите он говорил: «Все, что находится вне их природы — ограничения и запреты, — должно быть отметено великой силой их натуры… Отдаваясь своим желаниям, Великие Герои становятся могущественными, неистовыми и непобедимыми. Их сила подобна урагану, поднимающемуся из теснины ущелья, подобна сексуальному маньяку, охотящемуся на жертву… их не остановить».

Другой главной составляющей его характера, о которой говорит Мао, была радость, которую он испытывал во время потрясений и разрушения. «Великие войны, — писал он, — будут вестись, пока существуют небесная твердь и земля, они никогда не угаснут… Идеальный мир, где царит Всеобщее равенство и Гармония [да тун, конфуцианское идеальное общество], — это ошибка». Это было не суждение пессимиста, а выражение затаенных мыслей. «Долгий мир, — заявлял он, — невыносим человеческим существам, в мирное время следует провоцировать волнения… Обратимся к истории. Разве не восхищаемся мы более всего войнами, когда драмы разворачиваются одна за другой… поэтому так интересно читать о войнах. В периоды мира и процветания мы скучаем… Человеческая натура питает пристрастие к неожиданным быстрым переменам».

Мао не проводил различий между чтением о волнующих событиях и проживании катаклизмов. Он игнорировал тот факт, что для подавляющего большинства людей война означала страдания.

Столь же бесцеремонно он выражал свое мнение о смерти: «Человеческие существа наделены любопытством. Отчего мы должны иначе относиться к смерти? Разве не хотим мы испытать на себе странные вещи? Смерть — это самая странная вещь, которую вам никогда не испытать на себе, покуда вы живы… Некоторые страшатся смерти, ибо перемена наступает слишком стремительно. Но я думаю, что это самая замечательная вещь: где еще в мире мы можем отыскать столь фантастическую и радикальную перемену?»

Используя в своей речи это царское «мы», Мао продолжает: «Мы любим плыть по морю треволнений. Переход от жизни к смерти есть величайшее из переживаний. Разве оно не великолепно!» Это сначала может показаться нереальным, но, когда позднее десятки миллионов китайцев умирали от голода, Мао заявил приближенным, что смерть людей не имеет значения и даже что смерть следует воспевать. Как всегда, он при этом имел в виду других, а не себя. На протяжении всей жизни он стремился найти способы отсрочить свою смерть, делая все, чтобы обеспечить себе безопасность и первоклассное медицинское обслуживание.

Когда встал вопрос «Как нам обустроить [Китай]?», Мао основной акцент поставил на разрушении: «Страна должна быть… разрушена, а Затем построена заново». Эту идею он считал подходящей не только для Китая, а и для всего остального мира и даже для Вселенной: «Эта теория годится для страны, народа, всего человечества… Применима она и к Вселенной… Люди, подобные мне, ратуют за разрушение, ибо на обломках старой Вселенной будет создана новая. Разве это не лучший выход!»

Подобные взгляды, высказанные в возрасте двадцати четырех лет, составляли сущность мировоззрения Мао на протяжении всей его жизни. В 1918 году у него было мало перспектив воплотить свои теории в жизнь, и они не оказали большого воздействия на единомышленников, хотя Мао умел производить впечатление. В своем дневнике 5 апреля 1915 года его учитель, профессор Ян Чанцзи, записал: «Мой студент Мао Цзэдун сказал, что… его… отец был крестьянином, а теперь превратился в торговца… И, несмотря на это, он [Мао] такая выдающаяся личность. Его трудно не заметить… Крестьянская среда часто порождает необычайно талантливых людей, я старался поддержать его…» Но Мао не выказывал качеств лидера. Другой его преподаватель сказал позднее, что в школе «Мао не демонстрировал особых талантов к руководству». Мао попытался организовать нечто вроде клуба и повесил соответствующее объявление, но интерес к этой затее проявило всего несколько человек, и проект провалился. Когда в апреле 1918 года дюжина друзей создала общество «Новый народ», его лидером избрали не Мао.

После окончания педагогического училища, в июне 1918 года, Мао трудно было найти работу. В то время молодые выпускники обычно стремились за границу для продолжения обучения. Те, кому семьи не могли оказать финансовую поддержку, как в случае с Мао, могли отправиться во Францию по программе, предусматривающей совмещение учебы и работы. Франции, потерявшей так много молодежи во время Первой мировой войны, нужна была рабочая сила (одной из обязанностей китайских рабочих был сбор тел погибших на полях сражений).

Некоторые товарищи Мао поехали во Францию. Мао не последовал их примеру. Его не привлекала перспектива физического труда. Возможно, сыграл свою роль и другой фактор — необходимость учить французский язык. У Мао не было способности к языкам, он всю жизнь говорил лишь на своем местном диалекте, не используя даже путунхуа («общий язык»), который его собственный режим возвел в ранг официального. В 1920 году, когда популярны были поездки в Россию, Мао подумывал о том, чтобы поехать в Россию (своей подруге он сказал: «Меня переполняет счастье и надежда» при мысли об этом), но понимание того, что придется учить русский, пугало его. Он пытался выучить язык, беря уроки у русского эмигранта (и агента) Сергея Полевого. Но по словам Полевого, другие ученики дразнили Мао, поскольку тот никак не мог выучить даже алфавит, и разозленный Мао бросил уроки. В отличие от своих радикальных современников, включая большинство будущих китайских коммунистических лидеров, Мао не побывал ни во Франции, ни в России.

Вместо этого, окончив училище, Мао занял немного денег и отправился в Пекин, чтобы попытать там удачу. В 1918 году Пекин был одним из красивейших городов мира, где перед величественными дворцами по улицам неспешно шли верблюды. Императорские сады, близ которых поселился Мао, только что открылись для публики. Когда настала зима, Мао и его друзья, все южане, редко видевшие снег или лед, дивились на замерзшие озера, окруженные плакучими ивами, отягощенными сосульками.

Но жизнь в столице была нелегкой. Неограниченная свобода и возможности, принесенные в Китай модернизацией, мало что изменили в материальном положении народа, и большая часть населения оставалась за чертой бедности. Мао и семь его товарищей ютились в трех крошечных комнатках. Четверо теснились на одной нагретой кирпичной лежанке, укрывались одним одеялом. Пространство было так мало, что, когда один хотел повернуться, он должен был будить остальных. На восьмерых было всего два пальто, на улицу выходили по очереди. Библиотека отапливалась, и по вечерам Мао отправлялся туда читать.

Мао никого не знал в Пекине. На некоторое время он нашел работу младшего библиотекаря и зарабатывал 8 юаней в месяц — прожиточный минимум. Одной из его обязанностей было записывать имена тех, кто приходил почитать газеты. Среди этих людей были выдающиеся мыслители, но они не обращали на Мао никакого внимания. Он чувствовал себя униженным и таил на них злобу. Позже он жаловался, что «большинство из них не обращались со мной как с человеческим существом». Не прошло и шести месяцев со дня приезда в столицу, как он вынужден был покинуть ее, заняв деньги на дорогу домой. Он вернулся в Чанша в апреле 1919 года через Шанхай, откуда проводил друзей, отъезжавших во Францию. Он увидел со стороны интеллектуальную и политическую жизнь больших городов, а теперь вынужден был мириться со скромной должностью учителя истории на полставки в начальной школе в своей родной провинции.

Мао нельзя было назвать образцовым преподавателем. Он был неопрятен и, казалось, никогда не менял одежду. Его ученики запомнили взъерошенные волосы Мао, его дырявые носки, разваливающиеся самодельные ботинки. Но по крайней мере, элементарные правила поведения он соблюдал. Два года спустя, когда он преподавал в другом учебном заведении, ученики жаловались на то, что он часто являлся обнаженным выше пояса. В ответ на просьбы одеться более прилично Мао резко отвечал: «Ничего ужасного, если я полуобнажен. Скажите спасибо, что я не прихожу в чем мать родила».

Мао вернулся в Чанша в решающий исторический момент. В то время в Китае существовало несколько анклавов, контролируемых иностранными державами. Эти анклавы находились вне китайской юрисдикции, под охраной иностранных канонерок, готовых защитить эмигрантов. Пробудившееся общественное мнение Китая потребовало вернуть стране эти анклавы, по существу являвшиеся миниколониями. И все же Парижская мирная конференция 1919 года, созванная для выработки мирных договоров после Первой мировой войны, на которой присутствовала и китайская делегация, разрешила Японии остаться в провинции Шаньдун, отвоеванной японцами у Германии во время войны. Это решение разожгло национальные чувства. 4 мая 1919 года, впервые в истории Китая, в Пекине состоялась демонстрация, участники которой обвиняли правительство в «продажности» и протестовали против пребывания японцев в Китае. Движение протеста прокатилось по всей стране. В городах сжигались японские товары, громились продававшие их магазины. Многие китайцы были разочарованы тем, что республиканское правительство не сумело заключить с иностранными державами более выгодную сделку, чем его предшественник — династия Цин. Назревала необходимость радикальных перемен.

В городе Чанша, представлявшем такой интерес для иностранцев, что Япония, Соединенные Штаты и Британия открыли там свои консульства, был создан боевой студенческий союз, в который входили и преподаватели. Мао активно участвовал в работе союза, будучи редактором его журнала «Река Сян». В первом номере он заявил о своих радикальных взглядах: «Теперь мы должны подвергать сомнению то, в чем прежде сомневаться не осмеливались, применять методы, которые прежде использовать не решались». Бюджет журнала был чрезвычайно скудным: Мао не только приходилось самому писать большую часть статей в удушающей жаре, в то время как тучи клопов сновали по груде трудов китайских классиков, служивших Мао подушкой, он еще и сам продавал журнал на улице. Издано было пять номеров.

Мао продолжал писать статьи и для других журналов. Среди них было десять очерков, посвященных женщинам и семье. Мао защищал независимость женщин, свободный выбор в браке и равенство с мужчинами — распространенные взгляды среди радикалов. Эти излияния, судя по всему, были следствием смерти горячо любимой матери, последовавшей 5 октября 1919 года. Он посылал ей лекарства для лечения дифтерии, устроил так, чтобы она приехала лечиться в Чанша. Тогда, весной того года, была сделана первая и последняя фотография пятидесятидвухлетней матери Мао с ее тремя сыновьями, запечатлевшая весь ее узкий мирок. На лице Мао — выражение твердой решимости и отчужденности. В отличие от своих братьев, одетых по-фермерски и выглядящих как неотесанные крестьяне, Мао в своем длиннополом одеянии, традиционном облачении ученых и знати, выглядит по-настоящему элегантно.

Мать питала к Мао безграничную любовь и во всем потакала ему; его отношение к матери было сложной комбинацией сильных чувств и эгоизма. Позже он рассказал одному из своих приближенных такую историю: «Когда моя мать лежала при смерти, я сказал ей, что не вынесу ее агонии. Я хотел сохранить в своей памяти ее прекрасный образ и потому сказал ей, что хотел бы покинуть ее на некоторое время. Моя мать была человеком понимающим, и она согласилась со мной. Поэтому я навсегда запомнил ее здоровой и красивой». У смертного одра матери единственным человеком, о котором думал Мао, был он сам, а не его мать, поэтому он не колеблясь сказал ей то, что хотел.

Неудивительно, что с умирающим отцом Мао обошелся куда холоднее. Ичан скончался от брюшного тифа 23 января 1920 года. Перед смертью он захотел увидеть старшего сына, но Мао так и не пришел и не выказал печали по случаю кончины отца.

В статье «О независимости женщин», написанной 21 ноября 1919 года, вскоре после смерти матери, Мао заявлял, что «женщины могут выполнять физическую работу наравне с мужчинами. Справедливо, однако, что они не могут делать эту работу, когда вынашивают детей». Таким образом, его ответ на «независимость женщин» был таков: «Прежде чем выйти замуж, женщины должны быть готовы… прокормить себя». Он сказал даже, что «женщины должны сами приготовить все необходимое для родов». Очевидно, как мужчина, Мао не желал заботиться о женщинах. Он не хотел никакой ответственности. Более того, его настойчивое утверждение, что женщины могут трудиться наравне с мужчинами, противоречащее очевидности, показывало, что к женщинам он нежности не испытывал. Когда Мао пришел к власти, главным в его подходе к проблеме женщин стало принуждение их к тяжелому физическому труду. В 1951 году он сочинил свое первое посвящение для Женского дня, которое гласило: «Объединяйтесь, чтобы внести свой вклад в производство…»

В конце 1919 года радикально настроенные студенты и преподаватели в Хунани развернули кампанию, нацеленную на свержение губернатора провинции по имени Чжан Цзинъяо. В составе делегации Мао отправился в Пекин, чтобы оказать воздействие на центральное правительство. Он писал петиции и памфлеты на алтаре тибетского храма, где остановился. Хотя делегации не удалось достичь своей цели, Мао, как ведущий хунаньский радикал, сумел встретиться с некоторыми известными личностями, включая Ху Ши, выдающегося либерала, и Ли Дачжао, видного марксиста.

На обратном пути, пролегающем через Шанхай, Мао ждала встреча, которой суждено было изменить его жизнь. В июне 1920 года он посетил профессора Чэнь Дусю, в то время видного мыслителя-марксиста, принимавшего активное участие в создании Коммунистической партии Китая (КПК). Мао написал длинную статью, в которой назвал Чэнь Дусю «яркой звездой в интеллектуальном мире». Сорокалетний Чэнь был бесспорным лидером китайских марксистов, убежденным сторонником марксизма, харизматичной личностью с взрывоопасным характером.

Идея создания партии не принадлежала ни профессору, и вообще — ни одному китайцу. Она зародилась в Москве. В 1919 году по инициативе РКП(б) был создан Коммунистический интернационал (Коминтерн), призванный распространять по всему миру революционные идеи и оказывать влияние на политику в интересах Москвы. В августе 1919 года Москва запустила в действие крупномасштабную секретную программу, нацеленную на ведение подрывной деятельности в Китае. На протяжении тридцати лет в Китай отправлялись деньги, люди и вооружение, кульминацией же стал приход к власти коммунистов под руководством Мао в 1949 году — самый продолжительный триумф Советской России во внешней политике.

В январе 1920 года большевики захватили Центральную Сибирь и установили наземную связь с Китаем. В апреле Коминтерн направил туда своего представителя, Григория Войтинского. В мае Коминтерн основал в Шанхае свой центр с прицелом, как докладывал другой агент в Москву, на «создание китайской партии». Войти некий и предложил профессору Чэню создать коммунистическую партию. В июне Войтинский докладывал, что Чэня избрали генеральным секретарем партии (то есть ее главой) и тот вошел в контакт с «революционерами в разных городах».

Как раз в этот момент Мао появился на пороге профессора Чэня. Он стал свидетелем рождения КПК. Мао не стал одним из ее основателей. Ему, судя по всему, не сказали, что партия уже почти создана. Все восемь основателей партии были видными марксистами, а Мао даже не сказал, что он верил в марксизм. Партия была создана в августе, после того как Мао покинул Шанхай[2].

Не участвуя в создании партии, Мао тем не менее был довольно близок к ее основателям. Профессор Чэнь поручил ему открыть в Чанша книжный магазин, который мог бы распространять партийную литературу. Профессор как раз создавал свой влиятельный ежемесячный журнал «Новая молодежь», голос партии. В июльском выпуске содержались восхваления в адрес Ленина и советского правительства. С осени журнал стал финансироваться Коминтерном.

В обязанности Мао входило распространение «Новой молодежи» и других коммунистических изданий (а также продажа других книг и журналов). Не являясь убежденным коммунистом, Мао все же был радикалом. Кроме того, он любил книги и работа пришлась ему по душе. Вскоре после своего возвращения в Чанша он разместил написанное им самим объявление об открытии книжного магазина. Объявление это было довольно эксцентричным: «В целом мире не найти новой культуры. Лишь в России, на берегах Арктического океана расцвел хрупкий цветок новой культуры». Книжный магазин немедленно заказал 165 экземпляров июльского выпуска «Новой молодежи», это был его самый крупный заказ. Кроме того, было заказано 130 экземпляров «Трудового мира», нового партийного журнала для рабочих. Большая часть других журналов, распространяемых магазином, была радикальной и прорусской.

Мао вовсе не рисковал головой, участвуя в прокоммунистической деятельности, это не было преступлением. Коммунистическая партия становилась все более известной. В Чанша было основано Русское учебное общество, во главе которого встал не кто иной, как глава уезда. Популярностью Россия была в значительной степени обязана обманным действиям правительства большевиков, — оно заявило, что отказывается от царских привилегий и территории в Китае, хотя фактически сохранило их. Контролируемая Россией территория занимала более 1012 квадратных километров, являясь крупнейшей иностранной концессией в стране.

Поначалу во главе магазина стоял Мао, но он вскоре нашел товарища, которому и поручил управление. В этот период проявилась важная черта характера Мао — у него был дар к делегированию обязанностей и он умел выбирать людей для их выполнения. Себе Мао оставил должность «особого порученца», он собирал пожертвования у состоятельных людей, имел дело с издателями, библиотеками, университетами и ведущими мыслителями по всей стране. Профессор Чэнь и ряд известных людей считались гарантами магазина, что значительно повысило статус Мао и помогло ему занять почетный пост директора начальной школы, прикрепленной к его прежнему училищу.

Нет документальных свидетельств тому, что в этот период Мао вступил в партию, хотя к ноябрю, благодаря своему книжному магазину, он считался «одним из нас». Когда Москва решила создать в Хунани организацию под названием Союз социалистической молодежи как питомник потенциальных членов партии, работа эта была поручена Мао. В следующем месяце, в письме друзьям, пребывавшим во Франции, он заявил, что «глубоко согласен» с идеей «использования русской модели для реформирования Китая и остального мира». Именно тогда Мао впервые выразил свои коммунистические убеждения.

* * *

Накануне двадцать седьмого дня рождения Мао вступил в коммунистическую партию — не вследствие идеалистического путешествия или движимый страстной верой, а потому, что сумел оказаться в нужное время в нужном месте и получил работу, отвечающую складу его характера. Мао прекрасно вписался в расширяющуюся организацию.

Его лучший друг в то время, Сяоюй, считал, что цена русского пути слишком велика, и написал из Франции то, что чувствовал сам и другие: «Мы не считаем, что следует жертвовать малой частью людей во имя блага большинства. Мы голосуем за умеренную революцию, переворот через образование, за благополучие для всех… Мы считаем марксистские революции, революции в русском стиле, морально ошибочными…»

Мао резюмировал мнение друзей как «использование мирных средств во имя всеобщего счастья». Он спорил с этой точкой зрения не с идеалистических позиций, но обращаясь к реализму: «У меня два замечания… все эго хорошо в теории, но на практике выполнено быть не может». «Идеалы важны, — говорил Мао, — но реальность еще важнее».

Мао не был пламенным борцом за идею. Это отсутствие глубокой приверженности идее вылилось в необычные и нетрадиционные взаимоотношения Мао и его партии, даже когда он стал у ее руля.

Глава 3

Безразличный сторонник

(1920–1925 гг.; возраст 26–31 год)

Одновременно со вступлением в коммунистическую партию Мао завязал отношения с дочерью своего бывшего преподавателя Ян Чанцзи. Ян Кайхуэй, которая была моложе Мао на восемь лет, стала его второй женой.

Она родилась в 1901 году в идиллическом местечке близ Чанша. Хрупкую, впечатлительную девочку воспитывала мать, происходившая из семьи ученых, а отец провел одиннадцать лет за границей, изучая этику, логику и философию. Вернувшись в Чанша весной 1913 года, он принес с собой европейские традиции, по его желанию дочь и студенты обедали вместе с ним, что было неслыханно в те дни. Красивая, изящная, с мечтательным взглядом, эта девушка вскружила голову многим молодым людям.

Интеллект Мао произвел большое впечатление на ее отца, и тот снабдил Мао рекомендациями к влиятельным людям. «Говорю вам совершенно серьезно, — писал одному из таких людей Ян Чанцзи, — эти двое [Мао и еще один студент, Цай Хэсэнь] — таланты, каких редко встретишь в Китае, у них большое будущее… вам следует уделить им самое серьезное внимание». Став профессором Пекинского университета в 1918 году, Ян Чанцзи пригласил Мао остановиться у него во время первого — и безрезультатного — визита в Пекин. Кайхуэй тогда было семнадцать лет, и Мао сильно увлекся ею, но девушка не ответила ему взаимностью. Годы спустя она писала: «Когда мне было лет семнадцать-восемнадцать, у меня сформировался собственный взгляд на брак. Я была против любого брака, устроенного в соответствии с ритуалами. Я также думала, что сознательное стремление обрести любовь лишает шанса встретить любовь истинную, священную, невероятную, высочайшую и непревзойденную!.. Вот слова, которые лучше всего выражают мои мысли: «Если не можешь обладать совершенством, лучше не иметь ничего».

В январе 1920 года умер отец Ян Кайхуэй. Мао был в Пекине, это была его вторая поездка, и он много времени проводил с семьей Ян. Именно тогда она полюбила его. Она писала:

«Отец умер! Мой любимый отец умер! Конечно, я очень опечалена. Но я чувствую, что смерть принесла ему облегчение, это умеряет мое горе.

Я не думала, что мне так повезет. У меня есть любимый человек. Я действительно люблю его всей душой. Я полюбила его после того, как многое узнала о нем, прочла его статьи и дневники… Но, даже любя его, я не выдавала своих чувств. Я была убеждена, что любовь находится в руках природы и я не должна самонадеянно требовать и добиваться ее…»

Ян демонстрировала сдержанность. Вскоре они расстались — Ян сопровождала гроб с телом отца в Чанша, где после похорон поступила в миссионерскую школу. Разлука лишь усилила ее чувства. Позднее она вспоминала: «Он написал мне множество писем, рассказывая о своей любви. Я все никак не могла поверить, что мне выпала такая удача. Если бы друг, знавший о его [Мао] чувствах, не рассказал мне о них, о том, что Мао несчастен из-за меня, я бы, наверное, на всю жизнь осталась одна. С того дня, когда я узнала об его истинных чувствах, у меня появилось новое ощущение. Я чувствовала, что живу не только для своей матери, но и для него… Я представляла себе, что, если бы однажды он умер и мать моя тоже покинула меня, я последовала бы за ним и умерла бы с ним!»

Когда позже в тот год Мао вернулся в Чанша, он и Ян сблизились. Мао жил при школе, где занимал пост директора, и Кайхуэй навещала его там. Но она никогда не оставалась на ночь. Они не были женаты, а на дворе стоял 1920 год, когда женщина и помыслить не могла о совместной жизни вне брака. Да и Мао не хотел связывать себя. 26 ноября в письме к другу он сердито писал: «По-моему, для всех мужчин и женщин брачные узы — это «союз насилия»… Я не собираюсь вступать в этот союз». Он предлагал создать «Союз сопротивления браку», говоря: «Даже если никто больше не присоединится ко мне, я создам свой собственный союз из одного человека».

Однажды ночью, когда Ян ушла, Мао не мог заснуть и написал стихи, начинавшиеся с таких строк:

Печаль, примостившаяся на моей подушке, каков твой образ?

Ты волнуешься, как волны в реках и морях.

Как длинна ночь, как темно небо, когда же наступит рассвет?

Беспокойный, я сидел, накинув одежду на плечи, в прохладе.

Когда наконец рассвело, лишь зола осталась от сотен моих мыслей…

Не без помощи этих стихов Мао удалось уговорить Кайхуэй остаться на ночь. Стены были сделаны из тонких досок, и некоторые жильцы пожаловались на парочку, предававшуюся страстной любви. Один из соседей Мао напомнил ему правило, согласно которому женам учителей запрещено было ночевать в школе. Но Мао был директором школы: он изменил правило и создал прецедент. Теперь супруги преподавателей могли оставаться в школах.

Для Кайхуэй остаться с Мао означало отдать ему всю себя. «Моя сила воли давно сдалась, — писала она, — и я позволила себе жить в любви. Я пришла к выводу: «Пусть Небо рухнет и Земля уйдет из-под ног! Пусть это будет конец!» Какой смысл был бы в моей жизни, если бы я не жила для матери и для него? Так я жила жизнью любви…»

Чувства Мао не были соразмерны с чувствами Кайхуэй, он продолжал встречаться с другими женщинами, в особенности со вдовствующей учительницей по имени Сиюн, которая была младше его на три года. Она оказывала Мао большую помощь, собирая средства для книжного магазина, поскольку некоторые из ее учеников были из богатых семей. Она и Мао путешествовали как пара.

Когда Кайхуэй узнала об этом, она была потрясена: «И вот однажды словно бомба взорвалась у меня над головой. По моей хрупкой жизни нанесли сокрушительный удар, который почти уничтожил ее!» Но она простила Мао. «Впрочем, таковы были мои чувства, когда я впервые услышала об этом. В конце концов, он не обычный человек. Она [Сиюн] любила его так страстно, что отдала бы ради него все. Он тоже любил ее, но он никогда бы не предал меня, и в конечном счете он действительно не предал меня». Судя по всему, Мао объяснил свою измену тем, что не был уверен в любви Кайхуэй. Она предпочла поверить ему: «…теперь крышки с его сердца и с моего сердца сняты. Я увидела его сердце, а он увидел мое. (Мы оба горды, я даже больше, и в то время, пока я делала все, чтобы он не заглянул в мое сердце и не увидел там любовь к нему, он начал сомневаться во мне, думая, что я не люблю его. Из-за своей гордости он не выдавал своих чувств. Только теперь мы по-настоящему поняли друг друга.) Мы стали ближе, чем когда-либо».

Кайхуэй переехала к Мао, а в конце 1920 года они поженились. В то время радикалы сторонились древних брачных ритуалов, скреплявших брак, а новая система регистрации еще не использовалась, так что не было даже формального свидетельства.

По случаю своего замужества Кайхуэй ушла из миссионерской школы. Увлечения Мао не стали достоянием прошлого, вскоре после свадьбы он завязал отношения сразу с двумя женщинами. Близкий друг Мао рассказал нам об этом, выводя пальцем на столе слово «бучжэнь», «неверный». Одной из подруг Мао была кузина Кайхуэй. Когда Кайхуэй стало известно об их связи, она, не сдержавшись, ударила кузину, но Кайхуэй не любила устраивать сцены и осталась верной Мао. Позже она со смирением писала: «Я узнала много всего и постепенно начала понимать его. Не только его, но человеческую натуру в целом. Человек, лишенный физических недостатков, обладает двумя особенностями. Одна — это сексуальное влечение, другая — эмоциональная потребность в любви. Мое отношение таково — пусть будет таким, каков он есть».

Кайхуэй вовсе не была традиционной китайской супругой, которой предписано было терпимо относиться к супружеской неверности мужа. Фактически она была феминисткой и позднее даже написала очерк, посвященный правам женщин: «Женщины — это человеческие существа, такие же, как мужчины… Сестры! Мы должны бороться за равенство мужчин и женщин и не должны позволять относиться к себе как к вещи».

В то время, когда Мао вступил во второй брак, Москва активизировала развертывание подрывной деятельности в Китае. Москва инициировала секретные учения китайской армии в Сибири и рассматривала возможность вооруженного вторжения в Китай, как до того предприняла неудачную попытку вторгнуться в Польшу. Одновременно создавалась крупнейшая разведывательная сеть в мире. В Шанхае уже был центр ИНО[3], другие ключевые города, включая Кантон и, разумеется, Пекин, наводнили многочисленные агенты, как гражданские, так и военные.

3 июня 1921 года прибыли новые высокопоставленные представители Москвы, оба скрывали свои фамилии под псевдонимами. Это были русский военный разведчик Никольский и голландец Маринг, занимавшийся агитацией и пропагандой в Голландской Восточной Индии. Эти два агента порекомендовали членам КПК в Шанхае созвать съезд, чтобы узаконить партию. В семь регионов страны, с которыми были налажены контакты, полетели письма с просьбой прислать по два делегата. К каждому письму прилагалось по 200 юаней на дорогу до Шанхая. Одно из таких приглашений и деньги получил Мао в Чанша. Две сотни юаней почти равнялись его учительской зарплате за два года — сумма куда большая, чем требовалось для поездки. Это была первая из известных сумм, полученных Мао из Москвы.

В качестве своего спутника Мао выбрал сорокапятилетнего товарища по имени Хэ Шухэн. Вечером 29 июня они в непогоду тайно отплыли из Чанша на маленьком пароходике, не позволив друзьям проводить их. Хотя в стране не было закона, запрещающего коммунистическую деятельность, у них были причины затаиться — то, во что они ввязались, требовало соблюдения конспирации — заговор с целью создания организации, финансируемой из-за рубежа, для противозаконного захвата власти.

I съезд КПК открылся в Шанхае 23 июля 1921 года. На нем присутствовало 13 человек — журналисты, студенты или учителя, представлявшие 57 коммунистов в основном тех же профессий. На съезде не было ни одного рабочего. Отсутствовали также два самых выдающихся члена партии — профессора Ли Дачжао и Чэнь Дусю, несмотря на то что последний был избран руководителем партии. Вели заседание съезда два эмиссара Москвы.

Высокий усатый Маринг произнес вступительную речь на английском языке, переводчиком выступал один из делегатов. Судя по всему, участникам съезда больше запомнилась продолжительность речи — несколько часов, — чем ее содержание. В то время длинные речи были в Китае редкостью. Никольского запомнили как человека, произнесшего короткую речь.

Присутствие иностранцев и осуществляемый ими надзор немедленно стали предметом разногласий. Председателем съезда был выбран Чжан Готао (позднее он стал главным соперником Мао), поскольку он бывал в России и имел связи с иностранцами. Один из делегатов вспоминал, что Готао в какой-то момент предложил отменить резолюцию, принятую накануне. «Я заспорил с ним: как же можно отменять решение, принятое съездом? Он ответил, что таково было предложение русских представителей. Я сильно разозлился: «Тогда нам не нужны никакие съезды, нам достаточно приказов от русских». Но протестовал он напрасно. Другой делегат высказал предложение — перед тем, как действовать в соответствии с русскими планами, проверить, насколько результативен большевизм. Он предложил направить одну делегацию в Россию, а другую — в Германию. Это предложение встревожило московских посланцев и было своевременно отвергнуто.

Мао говорил мало и остался почти незамеченным. По сравнению с делегатами из больших городов он выглядел провинциалом, одетый в традиционное хлопковое платье и черные хлопковые туфли, а не в европейский костюм, одежду многих молодых сторонников прогресса. Он не стремился произвести впечатление и удовлетворился тем, что внимательно слушал.

Встреча началась в доме, расположенном на французской территории, а полиция этих анклавов, называемых «концессиями», была чрезвычайно бдительной в отношении коммунистической деятельности.

Вечером 30 июля без приглашения явился незнакомец, и Маринг, заподозрив в нем полицейского шпика, велел делегатам покинуть дом. Китайские участники съезда перенесли заседание в маленький городок близ Шанхая — Цзясин, расположенный у озера, усыпанного водяными каштанами. Москвичи участия в этом последнем заседании не принимали, опасаясь привлечь внимание полиции.

Жена шанхайского делегата, которая была родом из этого приозерного городка, арендовала прогулочную яхту, где делегатов на полированном столе ждала еда, напитки и комплекты для игры в маджонг. Толстая резная деревянная ширма отделяла это внутреннее пространство от открытого, хотя и защищенного носа яхты, где спиной к ширме сидела жена делегата. Она рассказала нам, что, когда мимо яхты проплывали другие лодки, она стучала но ширме своим веером и внутри раздавался стук костей маджонга. Вскоре начался ливень, и яхта скрылась за его пеленой. В этой драматической обстановке была провозглашена Китайская коммунистическая партия, но съезд на этом не закончился, поскольку для окончательной выработки программы партии требовалось присутствие представителей из Москвы. Съезд даже не выпустил манифест или устав.

Делегатам было выдано по 50 юаней на обратную дорогу. Это позволило Мао с комфортом попутешествовать и увидеть достопримечательности Ханчжоу и Нанкина, где он встретился со своей подругой Сиюн[4].

Зависимость от Москвы и ее финансирования оставалась больным вопросом для большинства членов партии. Профессор Чэнь, приехавший в Шанхай в конце августа, чтобы занять пост генерального секретаря, сообщил своим товарищам: «Если мы принимаем от них деньги, значит, вынуждены выполнять их приказы». Он внес предложение, не встретившее одобрения: лучше будет, говорил Чэнь, если члены партии не будут полностью посвящать себя коммунистической деятельности, то есть не станут профессиональными революционерами. Напротив, каждый должен найти себе независимую работу и использовать ее для распространения идей революции.

Чэнь горячо спорил с Марингом по поводу предложения последнего сделать КПК секцией Коминтерна и, в особенности, выступал против того, чтобы Никольский контролировал все партийные заседания. «Разве обязательно контролировать нас? — кричал Чэнь. — Это просто бессмысленно!» Он часто по целым неделям отказывался встречаться с Марингом. Чэнь мог кричать, стучать ладонью по столу и даже кидаться чашками. Маринг называл его «вулканом». Часто, когда Чэнь взрывался, Маринг выходил покурить, ожидая, пока профессор успокоится.

Но без денег Москвы КПК не могла даже начать свою деятельность по изданию коммунистической литературы и организации рабочего движения. За девять месяцев (октябрь 1921 — июнь 1922 года) расходы партии составили 17 655 юаней, менее 6 процентов из которых было собрано в Китае, в то время как остальные 94 процента поступили от русских, о чем сам Чэнь докладывал в Москву. На самом деле в то время в Китае было много других коммунистических групп: в период с 1920 по 1922 год их насчитывалось по меньшей мере семь, причем в одном из таких союзов состояло 11 тысяч членов. Однако без финансовой поддержки из России все эти объединения развалились.

В отличие от Чэня у Мао не было никаких сомнений в отношении необходимости брать деньги у Москвы. Он был реалистом. Русские деньги изменили и его жизнь. После съезда он стал ежемесячно получать по 60–70 юаней от партии на нужды Хунаньского отделения. Вскоре эта сумма возросла до 100 юаней, а затем до 160–170. Эти крупные и регулярные поступления существенно изменили дело. Мао частенько оказывался на мели. Он трудился на двух работах — был директором школы и журналистом, и его страшила вероятность того, что его доходы зависели от этих двух профессий. В двух письмах, написанных другу в конце ноября 1920 года, Мао горько жаловался, говоря, что «жизнь, зависящая от использования рта и мозгов, жалка до крайности… Я часто отдыхаю всего три или четыре часа, работаю даже по ночам… Моя жизнь в самом деле очень тяжела».

Потом он говорил своим друзьям: «В будущем мне, вероятно, придется существовать на жалованье от этих двух работ. По-моему, работа, которая требует использования одних только мозгов, невероятно тяжела, поэтому я подумываю о том, чтобы овладеть профессией, требующей физического труда, вроде штопанья носков или выпекания хлеба». Поскольку Мао не был любителем физического труда, становилось ясно, что он был в отчаянии, зашел в тупик.

И вот теперь он получил прекрасное место субсидируемого профессионального революционера. Он бросил журналистику и даже ушел в отставку с поста директора школы. Теперьон, наконец, мог позволить себе вести то существование, о котором до той поры мог только мечтать. Вероятно, именно в этот период он выработал у себя привычку, оставшуюся с ним на всю жизнь, — спать допоздна и читать до глубокой ночи. Через два месяца после 1 съезда Мао восторженно писал своему старому другу Сяоюю: «Теперь большую часть времени я провожу заботясь о своем здоровье, я стал гораздо бодрее. Сейчас я очень счастлив, не только оттого, что мое здоровье крепнет, но и потому, что я не обременен работой или ответственностью. Я занят тем, что каждый день хорошо питаюсь, потворствуя своему желудку и улучшая здоровье. Кроме того, я читаю книги, которые хочу прочесть. Вот уж действительно «Ух ты, как здорово».

Есть досыта и читать всласть — вот как, по мнению Мао, должна была выглядеть хорошая жизнь.

В октябре 1921 года он начал семейную жизнь с Кайхуэй в месте, называемом Пруд с Прозрачной Водой, теперь у него был дом и достаточно денег, чтобы нанять прислугу.

Это было чудесное местечко, где река впадала в огромный пруд, постепенно становясь совершенно прозрачной, отсюда и название места. Дом Мао был традиционной постройкой, с черными деревянными балками и пестрыми кирпичными стенами. С одной стороны дом был обращен к полям, засаженным овощами, а с другой — к невысоким холмам.

Теоретически дом считался штаб-квартирой Хунаньского отделения партии. Одной из обязанностей Мао, как провинциального партийного лидера, была вербовка новых членов, но рвения он не проявлял. Когда в ноябре 1920 года его в первый раз попросили пополнить ряды Союза молодежи, он перепоручил эту работу кому-то еще, а сам отправился отдыхать со своей подругой Сиюн, заявив, что едет «изучать систему образования».

В отличие от большинства великих диктаторов — Ленина, Муссолини, Гитлера — Мао не вдохновлял пламенных последователей своими речами или идеологической притягательностью. Он попросту выбирал добровольных помощников из числа своих приближенных, людей, которые готовы были выполнять его приказы. Его первый новобранец, друг и управляющий книжным магазином И Лижун описывал, как вскоре после возвращения с 1 съезда Мао вызвал его из магазина. Облокотившись на бамбуковую изгородь, окружавшую двор, Мао сказал И Лижуну, что тот должен вступить в партию. И Лижун ответил, что слышал, будто во время русской революции погибли миллионы человек. Но, как рассказывал И, «Мао попросил меня вступить в партию, и я вступил». Так Мао основал свое первое отделение партии в Чанша. Ячейка состояла всего из трех человек: самого Мао, И Лижуна и товарища, сопровождавшего Мао на I съезд.

Затем в партию вступили члены семьи Мао — его жена и братья, за которыми он послал в деревню. Цзэминь вел семейное дело и ловко управлялся с деньгами. Он взял на себя заботу о финансах Мао. Мао вызвал из деревни в Чанша и других родственников, поручив им различную работу. Некоторые из них вступили в партию. Сторонников Мао вербовал, привлекая в основном членов своей семьи и друзей.

В действительности вто время молодежь Хунани активно интересовалась коммунизмом (включая человека, ставшего впоследствии вторым человеком после Мао и председателем КНР Китая, — Лю Шаоци), среди них были те, кто спустя несколько лет стали лидерами КПК. Но их привлек в партию не Мао, а пятидесятилетий марксист Хэ Миньфань — глава уезда Чанша. Миньфань финансировал членство Лю и других в Союзе социалистической молодежи в конце 1920 года, а также способствовал их поездке в Россию. Сам он не приехал на I съезд партии, поскольку приглашение было направлено Мао, чрезвычайно ревниво относившемуся к Хэ Миньфаню, в особенности из-за успеха того по привлечению в партию новых членов. Когда в 1922 году Лю Шаоци вернулся из Москвы, Мао пристал к нему, пытаясь выведать, как Миньфаню это удалось.

Став руководителем официального отделения КПК, Мао задумал устранить своего невольного соперника. Миньфань руководил общественным лекционным центром, располагавшимся в прекрасном здании — величественном клановом храме, носящем название Корабельная Гора. Заявив, что сооружение чрезвычайно необходимо для партийных нужд, Мао переехал туда вместе со своей группой и сделал жизнь Миньфаня настолько невыносимой, что тот покинул не только здание, но и партийное окружение. Год спустя Мао сказал Лю Шаоци, что Миньфань, наставник Лю, был «непослушным. Поэтому мы изгнали его из Корабельной Горы». Назвав «непослушным» человека гораздо старше себя, Мао показал себя с худшей стороны. Раньше он так себя не вел. Впервые встретив своего друга, либерала Сяоюя, Мао поклонился, демонстрируя уважение. Он был почтителен как с ровней, так и с вышестоящими лицами. Но, попробовав власть на вкус, он изменился[5]. Начиная с того времени Мао сближается только с теми людьми, кто не может составить ему конкуренцию, то есть в основном с людьми далекими от политики. Он не водил дружбу ни с кем из своих коллег по партии и редко общался с ними.

Устранение Миньфаня было первой битвой Мао из череды сражений за власть. Он одержал победу. При Мао не существовало комитета партии. Заседания были редки. Был лишь Мао, отдававший распоряжения, хотя он заботился о том, чтобы регулярно отчитываться перед Шанхаем, как требовалось.

Мао не уделял внимания и другой своей обязанности — организации рабочих союзов. К рабочим он испытывал не больше симпатии, чем к крестьянам. В письме к другу в ноябре 1920 года Мао, жалуясь на свои собственные условия жизни работника умственного труда, отмечал: «Думаю, что рабочие в Китае на самом деле не страдают от плохих условий жизни. Страдают лишь интеллектуалы».

В декабре 1921 года рабочие из Аньюаня, важного шахтерского центра, расположенного на границе провинций Хунань и Цзянси, попросили у коммунистов помощи, и Мао отправился на шахту — это был первый случай его общения с рабочими. Через несколько дней он покинул шахту, поручив практическую работу другому человеку. После этого короткого погружения в мрачный мир шахтеров он доложил в Шанхай, что «выбился из сил» с «организацией рабочих».

В провинции между тем были талантливые организаторы, в особенности два беспартийных товарища, основавшие Хунаньский рабочий союз и призвавшие в него более 3 тысяч из почти 7 тысяч рабочих Чанша. Эти двое были арестованы в январе 1922 года, возглавляя крупную забастовку. На рассвете их казнили — забили до смерти в полном соответствии с традициями. Это событие вызвало широкий общественный резонанс. Когда губернатора, отдавшего приказ о казни, спросили впоследствии, почему он не арестовал и Мао, тот ответил, что не считал Мао угрозой.

По причине крайне неэффективной организации рабочих и вербовки новых членов партии, в июле 1922 года Мао отстранили от участия в II съезде. Это было важнейшее заседание, поскольку именно на нем был принят партийный устав и одобрено присоединение к Коминтерну, что означало формальное одобрение прямого контроля Москвы.

Позднее Мао пытался объяснить свое отсутствие на съезде, заявляя, что «собирался на нем присутствовать», но «позабыл название места, где собирался съезд, не смог найти никого из товарищей и потому пропустил его». В действительности Мао знал в Шанхае многих партийцев и никак не мог случайно пропустить это официальное мероприятие. Его отсутствие на съезде означало, что он мог утратить свой пост партийного руководителя в Хунани. Через него перестали бы идти русские деньги, и он вынужден был бы выполнять распоряжения других. Эта перспектива побудила его к действиям: сначала, в апреле 1922 года, он посетил свинцово-цинковый рудник, а в мае вернулся в Аньюань, шахтерский центр. Он также возглавил ряд демонстраций и забастовок.

24 октября, когда Кайхуэй произвела на свет их первенца, сына, Мао не было рядом с ней, он участвовал в переговорах, представляя союз строителей. Он назвал сына Аньин: Ань — родовое имя, а ин означало «выдающаяся личность».

В конце мая, спустя год после своего назначения на пост руководителя отделения партии, Мао создал наконец Хунаньский партийный комитет. В нем состояло тридцать членов, большинство из которых не были рекрутированы Мао[6]. Впоследствии будущий председатель, Лю Шаоци, находясь при смерти, рассказал, как комитет работал при Мао. «Я участвовал во многих собраниях, которые проходили в доме председателя Мао, — писал он, — я мог лишь задавать вопросы, это была единственная возможность говорить. В конце председатель Мао всегда говорил, что… партия в Хунани уже имеет свое го лидера и свои особенности — отличные от партии в Шанхае». Лю насколько мог дал понять, что еще на заре своей партийной деятельности Мао демонстрировал свои диктаторские замашки.

Тем временем, пока Мао старался наладить отношения с центральной властью, ему выпал счастливый случай. В январе 1923 года большинство партийцев, работавших в Шанхае, с недовольством восприняли распоряжение Москвы сделать нечто странное, а именно присоединиться к другой политической партии, Национальной (также известной как Гоминьдан). Москве нужны были провинциальные коммунисты, которые поддержали бы ее позицию, и она нашла Мао.

Национальная партия Гоминьдан была образована в 1912 году путем объединения ряда республиканских групп. Ее лидером был Сунь Ятсен, в течение некоторого времени занимавший пост временного президента Китайской Республики, до того как власть перешла к военачальнику Юань Шикаю. С того времени Сунь Ятсен не оставлял попыток создать свою собственную армию и свергнуть пекинское правительство.

Эта цель привела Сунь Ятсена в объятия Москвы. Русские разделяли его стремление сместить пекинское правительство, сопротивлявшееся попыткам Москвы занять Внешнюю Монголию, бывшую в то время территорией Китая. КПК была пока слишком малочисленна, чтобы свалить пекинское правительство, поэтому московские посланцы, поискав среди провинциальных руководителей, обнаружили, что единственным, кто соглашался терпеть советское присутствие на своей территории, был Сунь.

Сунь обосновался в Кантоне, столице южной прибрежной провинции Гуандун. Он попросил русских помочь ему создать силу, способную завоевать Китай. В сентябре 1922 года он сказал русскому эмиссару, что хотел бы создать «военные силы, которые получали из России оружие и боеприпасы». В качестве ответной меры Сунь предложил Советской России не только занять территорию Внешней Монголии, но и занять крупную, богатую минеральными ресурсами провинцию Синьцзян на северо-западе Китая. Главный русский эмиссар, Адольф Иоффе, докладывал в ноябре, что Сунь «предлагает… чтобы одна наша дивизия заняла бы провинцию Синьцзян, в Вост[очном] Туркестане, где имеется только 4 тысячи кит[айских] солдат, и не может быть сопротивления». От своего имени он предложил русским двинуться из Синьцзяна и вторгнуться в самое сердце Китая, до Чэнду в Сычуани.

Но Суню были свойственны не только большие амбиции и никаких угрызений совести. Он руководил крупной партией, насчитывавшей тысячи членов, в его распоряжении также находилась территориальная база с главным морским портом в Кантоне. Так в начале января 1923 года Политбюро ЦК РКП(б) решило придерживаться «политики… направленной на всемерную поддержку партии Гоминьдан» денежными средствами «за счет резервного фонда Коминтерна». Решение было утверждено многообещающим деятелем — Сталиным, проявлявшим повышенный интерес к Китаю. Таким образом, как писал Иоффе Ленину, Сунь стал «наш[им] человеком]» (курсив оригинала). Сунь стоил «максимум 2 миллионов мексиканских долларов», около 2 миллионов золотых рублей. «Разве же все это не стоит каких-нибудь двух миллионов рублей», — говорил Иоффе.

Москве было известно, что Сунь руководствуется своими целями и использует Россию точно так же, как она использует его. Нужно было, чтобы непосредственно на месте кто-то, желательно КПК, следил, насколько верно Сунь следует линии, намеченной Москвой, и служит ее интересам. Вот почему Москва велела китайским коммунистам присоединиться к Гоминьдану (Национальной партии). На секретном заседании Сталин разъяснил: «Мы не можем открыто отдавать приказы отсюда, из Москвы. Мы будем делать это в конфиденциальном порядке, через Коммунистическую партию Китая и других товарищей…»

Москва хотела использовать КПК в качестве троянского коня, чтобы управлять более крупной Национальной партией, но все лидеры КПК, начиная с профессора Чэня, воспротивились слиянию с партией Суня, заявив, что тем самым отвергается коммунизм и что Сунь является очередным «лживым», «беспринципным» политиком, рвущимся к власти. Москве было заявлено, что финансирование Суня — это «бесцельная трата крови и пота России и, возможно, крови и пота мирового пролетариата».

Маринг, посланец Коминтерна, столкнулся с мятежом. Вот почему Мао был вызван в штаб-квартиру партии. Прагматичный Мао приветствовал стратегию Москвы. Он быстро присоединился к Гоминьдану. Более пламенный революционер, старый друг Мао Цай Хэсэнь сказал Коминтерну, что, когда Маринг выдвинул лозунг «Все для националистов», «единственным, кто поддержал его, был Мао».

Мао не верил в перспективы его крошечной партии, как и в распространение коммунизма. Он недвусмысленно заявил об этом на III съезде КПК в июне 1923 года. По его словам, создать коммунистический Китай можно лишь при помощи русского вторжения. Мао «был настроен так пессимистично потому, — говорил Маринг (председательствовавший на съезде), — что единственное спасение Китая, по его мнению, заключалось в русской интервенции». Мао убеждал съезд, «что революция в Китай должна прийти с севера, с русской армией». По сути, это и случилось двумя десятилетиями позже.

Поддержка московской линии выдвинула Мао в первые ряды партии, приблизив его к Марингу. Здесь он проявил себя, как никогда прежде, поскольку увидел для себя перспективы. Вильде, советский вице-консул в Шанхае, в своем докладе в Москву сказал о Мао и еще одном человеке: «бессомненно хорошие работники». Мао был назначен помощником руководителя партии профессора Чэня. Он отвечал за переписку, документы и ведение протоколов заседаний. Все письма партии должны были передаваться ему и Чэню. Подражая Чэню, Мао подписывался на английский манер: «Т.Т. Мао». Одним из первых шагов, предпринятых Мао и Чэнем, был запрос в Москву на дополнительное финансирование — «с этого момента фронт нашей работы расширяется».

Внедрив своих местных коммунистических агентов в Гоминьдан, Москва отправила в Китай высокопоставленного эмиссара, которому вменялось в обязанности контролировать КПК и националистов и координировать их действия. В августе 1923 года по рекомендации Сталина Михаил Бородин, харизматичный пропагандист, был назначен политическим советником Сунь Ятсена. Ветеран революционной борьбы в Америке, Мексике и Британии, Бородин был прекрасным оратором, обладавшим могучим голосом, энергичным организатором и проницательным стратегом (он первый рекомендовал китайским коммунистам переместиться ближе к русской границе, на северо-запад Китая, что они и сделали десятилетие спустя). Бородин, которого называли «грандиозным», излучал энергию, даже когда был болен.

Он реорганизовал националистов по русскому образу, окрестив их органы управления коммунистическими названиями, вроде отдела пропаганды. В январе 1924 года в Кантоне прошел I съезд Гоминьдана, в котором приняли участие Мао и многие другие китайские коммунисты. Крошечная КПК получила несоразмерное количество постов. Теперь Москва начала крупномасштабное финансирование националистов, но важнее было то, что русские снабжали деньгами и обучали армию и основали военную академию. Расположенная на живописном острове посреди Жемчужной реки в десяти километрах от Кантона, академия Вампу была создана по типу советских учебных заведений. Здесь работали русские советники, а также многие коммунистические преподаватели и студенты. Самолеты и артиллерия доставлялись из Советской России, и именно благодаря обученной русскими армии, поддерживаемой в полевых условиях когортами русских советников, националисты сумели существенно расширить свою базу.

Мао теперь стал одним из активистов Гоминьдана, одним из шестнадцати заместителей ее руководства, Центрального исполнительного комитета. Оставшуюся часть года он проработал в основном в отделении партии в Шанхае. С помощью Мао было образовано Хунаньское отделение Гоминьдана, ставшее одним из крупнейших.

Мао даже стал реже посещать заседания своей собственной партии. Его активная работа в пользу националистов вызвала критику со стороны его товарищей коммунистов. Его старый и более идейный друг Цай позднее жаловался Коминтерну, что в Хунани «наша организация потеряла почти все политическое значение. Все политические вопросы разрешались в провинциальном комитете Гоминьдана, а не в провинциальном комитете компартии». Другой преданный коммунистической партии трудовой организатор соглашался: «В то время Мао Цзэдун был против классового самостоятельного рабочего профдвижения».

Кроме того, Мао неожиданно столкнулся с пренебрежением со стороны московских эмиссаров, поскольку его покровитель, Маринг, в предыдущем октябре покинул Китай. Хотя Мао был в хороших отношениях с Бородиным, он пытался защититься от ревнителей идеологической чистоты. По распоряжению Москвы китайские коммунисты, внедряясь в ряды националистов, должны были сохранять свою индивидуальность и независимость, но идеологически нечуткий Мао не мог провести разделительную линию между партиями. 30 марта 1924 года один из этих идеологических эмиссаров, Сергей Далин, писал Войтинскому: «Если бы вы только слышали, что говорит секретарь ЦК [Центрального комитета] Мао (несомненно, ставленник Маринга), у вас бы волосы встали дыбом: он заявил, например, что [Национальная партия] была и остается партией пролетарской, а потому должна быть признана Коминтерном как одна из его составляющих… И эта личность представляла партию в Союзе социалистической молодежи… Я написал в ЦК партии, прося назначить другого представителя».

Мао сместили с поста. Критики называли его «оппортунистом» и «правым». Мао вывели из Центрального комитета и даже не пригласили на следующий съезд КПК, запланированный на январь 1925 года[7]. Здоровье Мао было подорвано, он похудел и выглядел плохо. Тогдашний его сосед по дому и крллега рассказал нам, что у Мао «были проблемы с головой… Он был поглощен своими делами». Нервное состояние Мао отражалось на работе его кишечника, который иногда опорожнялся лишь раз в неделю. Его мучили запоры, он постоянно думал об испражнении. Мысли об этом преследовали его всю жизнь.

В конце 1924 года Мао вытеснили из Шанхая. Он вернулся в Хунань, но не на партийную должность. Единственным местом, куда он мог прийти, была его родная деревня Шаошань, куда он и прибыл 6 февраля 1925 года, нагруженный 50 килограммами книг. По его словам, он поехал «выздоравливать». Жизнь Мао была связана с коммунистической партией более четырех лет — за эти годы случались и взлеты, и падения. Лишенный идеологического чутья и рвения, в возрасте тридцати одного года Мао вернулся в отчий дом. Неудачи, постигшие его в первые годы членства в КПК, все еще тщательно замалчиваются. Мао не желал, чтобы стало известно о его неэффективной работе на партийном посту, или о его чрезмерной приверженности Гоминьдану (которая впоследствии стала одним из главных противников коммунистов), или о том, что он плохо разбирался в идеологии.

Глава 4

Взлеты и падения в Национальной партии

(1925–1927 гг.; возраст 31–33 года)

Мао прожил в родном доме в Шаошани восемь месяцев. Он и два его брата унаследовали этот дом и солидный участок земли от своих родителей. Присматривали за собственностью родственники. Братья работали в Чанша, в партии, куда их привел Мао. Теперь они оба вернулись с ним домой. В Чанша, в 50 километрах от дома Мао хунаньские коммунисты организовывали забастовки, демонстрации и митинги, но Мао в них не участвовал. Он сидел дома, проводя большую часть времени за игрой в карты.

Однако он не терял надежды вернуться в политику — на высокий пост. В марте 1925 года скончался лидер националистов Сунь Ятсен. Его преемником стал человек, которого Мао знал и с которым был в хороших отношениях, — Ван Цзинвэй. Годом раньше Ван работал с Мао в Шанхае, где эти двое хорошо поладили.

Родившийся в 1883 году, Ван был на десять лет старше Мао. Харизматичный и красноречивый оратор, он вдобавок обладал внешностью кинозвезды. Ван играл активную роль в деятельности республиканцев, направленной против династии Цин, а когда в октябре 1911 года грянула революция, он находился в тюрьме, приговоренный к пожизненному заключению за неоднократные покушения на высокопоставленных чиновников маньчжурского двора, включая регента. Покинув тюрьму после свержения династии, Ван стал одним из лидеров Гоминьдана. Он находился рядом с Сунь Ятсеном в его последние дни и засвидетельствовал завещание Суня, которое стало сильной рекомендацией в пользу преемничества. Что более важно, Ван получил благословение от Бородина, высокопоставленного русского советника. Располагая более чем тысячей агентов в стане националистов, Москва теперь была хозяйкой Кантона, все больше походившего на советский город, украшенный красными флагами и лозунгами. По улицам Кантона сновали машины, в которых восседали русские, а на подножках автомобилей красовались китайские телохранители. Жемчужную реку бороздили советские грузовые суда. За закрытыми дверями, у накрытых красными полотнищами столов, под взглядом Ленина заседали комиссары, допрашивая «смутьянов» и верша суд.

Когда умер Сунь, Мао отрядил своего брата Цзэминя в Кантон, чтобы тот на месте проверил, каковы шансы Мао. За Цзэминем последовал другой брат, Цзэтань. К июню выяснилось, что новым лидером националистов стал Ван, и Мао стал усиленно работать над своей репутацией, организуя в своей области местные отделения партии. Большая их часть создавалась для националистов, не для коммунистов. Отстраненный от руководства КПК, Мао теперь решил испытать удачу с националистами.

Приоритетом националистической программы был «антиимпериализм». Свою главную задачу партия видела в защите китайских интересов и борьбе с иностранными силами. Это и стало предметом деятельности Мао, несмотря на то что он был весьма далек от нужд крестьянства. Неудивительно, что реакция на это была равнодушной. 29 июля один из соратников Мао записал в дневнике: «Явился только один товарищ, другие не пришли. Поэтому заседание не состоялось». Через несколько дней: «Встреча провалилась, потому что пришло всего несколько человек». Однажды ночью он и Мао вынуждены были обходить дома, чтобы собрать людей, поэтому заседание началось очень поздно и закончилось лишь ночью, в 1 час 15 минут. Мао сказал, что отправляется домой, поскольку «страдает от неврастении, сегодня он много говорил. Он сказал, что не сможет спать здесь… Мы прошагали 2 или 3 ли [1–1,5 км] и выбились из сил. Мы были совершенно измотаны и провели ночь у ручья».

Мао не стал организовывать никаких крестьянских выступлений в стиле «бедные против богатых». Отчасти потому, что считал это бессмысленным. Ранее, 18 января 1924 года, он сказал Бородину и другим коммунистам:

«…пока мы не можем организовать безземельных крестьян, борясь против крупных землевладельцев, мы непременно потерпим поражение. [В некоторых областях коммунисты] сначала организовали безграмотных крестьян, а потом руководили ими в борьбе против более зажиточных, более крупных землевладельцев. А что получилось? Наша организация сразу нарушается, закрывается, и все эти крестьяне не только не сознают, что мы боремся за их интересы, а даже ненавидят нас, говоря: «Если бы мы не организовались, никакого бедствия, никакого несчастья не было бы».

Поэтому, пока мы не уверены, что имеем сильную ячейку в деревне, пока в течение долгого периода не проведем агитации, мы не можем решаться на радикальный шаг против более богатых землевладельцев».

Мао был прагматиком. Коммунист по имени Ван Сяньцзун из родной провинции Мао объединял бедных крестьян с целью улучшения их положения в то время, когда Мао был в Шаошани. Местная полиция обвинила его в бандитизме, арестовала, пытала, а затем казнила.

Мао мудро решил воздержаться от любой подобной опасной и бесполезной деятельности, но хунаньские власти по-прежнему смотрели на него с подозрением, считая Мао главным радикалом. Тем летом в стране разразилась засуха и, как часто случалось в прошлом, бедные крестьяне силой останавливали богачей, вывозивших зерно в города для продажи. Мао Цзэдуна подозревали в подстрекательстве к этим волнениям. В провинциальной столице прошло несколько крупных антиимпериалистических демонстраций. 30 мая 1925 года произошел инцидент в Шанхае — британская полиция убила десять протестующих в британском поселении. Хотя Мао и не принимал участия в демонстрациях в Чанша и тихо жил в родной деревне, в десятках километров от города, его по-прежнему считали зачинщиком беспорядков. Упоминание об этом встречается в документах правительства США. Американское консульство в Чанша направило в Вашингтон доклад президента Йельского общества в Китае относительно «большевистских волнений» в Чанша 15 июня. В докладе говорилось, что губернатор провинции Хунань «получил список с именами двадцати подстрекателей, включая Мао Цзэдуна, который в провинции считается ведущим коммунистическим пропагандистом». Имя Мао было неизвестно даже необыкновенно хорошо информированному американцу.

В конце августа 1925 года был выдан ордер на арест. Мао, то и дело наезжавший в Кантон, решил, что настало время скрыться. Он отбыл в паланкине и сперва направился в Чанша, велев носильщикам на все вопросы относительно пассажира отвечать, что это доктор. Через несколько дней в Шаошань наведалась полиция, разыскивавшая Мао. Не обнаружив его в деревне, полицейские взяли деньги и ушли восвояси. Семью Мао они не потревожили.

Накануне своего отъезда из Чанша Мао вышел прогуляться вдоль берега реки Сян и написал стихи, в которых смотрел в будущее:

Орлы парят в вышине,

Рыба плавает в мелководном русле.

Под суровым небом десять тысяч созданий борются,

чтобы навязать свою волю.

Тронутый этой беспредельностью,

Я спрашиваю безграничную землю:

Кто в конце концов станет твоим хозяином?

Чутье не подвело Мао. Не прошло и двух недель со дня его приезда в Кантон в сентябре 1925 года, как руководитель националистов предложил ему целый ряд ключевых постов. Мао стал заместителем Ван Цзинвэя, руководителем отдела пропаганды и редактором нового журнала националистов — «Политического еженедельника». Чтобы подчеркнуть свою значимость, Мао вошел в число пяти членов контрольного комитета и принял участие во 11 съезде Гоминьдана, состоявшемся в январе 1926 года, на котором зачитал один из главных докладов. Роль Вана в возвышении Мао усердно замалчивалась Пекином, тем более что в 1940-х годах Ван возглавлял прояпонское марионеточное правительство.

На огромную работоспособность, которой Мао отличался в Кантоне, в значительной степени повлияло то, что он как раз в тот период открыл для себя снотворное. Прежде он страдал от острой бессонницы, из-за которой постоянно пребывал в состоянии нервного истощения. Теперь он был свободен. Позже он поставил изобретателя снотворного в один ряд с Марксом.

В ноябре 1925 года, работая на националистов, Мао впервые проявил интерес к проблеме китайского крестьянства. В анкете, которую он заполнял, Мао заявил, что «постоянно уделяет самое пристальное внимание» этим десяткам миллионов. 1 декабря он опубликовал обширную статью о крестьянах в журнале националистов, а месяц спустя написал еще одну, для первого выпуска националистического журнала «Китайские крестьяне». Этот новый интерес Мао не произрастал из личной склонности; он основывался на срочном распоряжении, поступившем в октябре из Москвы. Согласно этому распоряжению националисты и коммунисты должны были сделать крестьянский вопрос приоритетным. Националисты сразу отреагировали на этот призыв.

Именно по настоянию русских КПК стала уделять внимание крестьянству. Еще в мае 1923 года Москва называла «крестьянский вопрос» «центром всей нашей политики» и приказывала китайским революционерам «организовать крестьянскую земельную революцию для свержения пережитков феодализма». Это означало разделение китайских крестьян на разные классы в зависимости от их благосостояния и разжигание вражды к состоятельным людям. В тот период Мао прохладно относился к этой инициативе, и, когда о его возражениях стало известно в Москве, он лишился одного из своих постов. Мнение Мао, как Далин писал Войтинскому в марте 1924 года, было таково: «В отношении крестьянского вопроса следует оставить классовую линию, поскольку проведение работы среди бедного крестьянства нецелесообразно, напротив, необходимо налаживать связи с землевладельцами и шеньши [мелкопоместным дворянством]…»

Но теперь Мао чутко следил за сменой ветра, хотя и имел неприятности от русских из-за идеологической фразеологии. В своих статьях Мао пытался применить коммунистический «классовый анализ» к крестьянству, относя тех, кто владел небольшими участками земли, к «мелкой буржуазии», а батраков причисляя к «пролетариату». Журнал советников Гоминьдана из СССР — «Кантон» обрушился на Мао с гневной критикой. В России журнал попал в руки самого высокопоставленного круга читателей, — первым в списке распространения журнала, который приблизительно состоял из сорока имен, значился Сталин. Критик Волин, русский эксперт по крестьянскому вопросу, обвинил Мао в том, что тот подверг анализу крестьянство так, словно крестьяне жили в капиталистическом обществе, в то время как Китай находился всего лишь на этапе феодализма: «…резко бросается в глаза одна крупнейшая ошибка. Ошибка… что китайское общество рассматривается тов. Мао Цзэдуном как общество развитого капиталистического строя». Статья Мао была названа «ненаучной», «путаной» и «чрезвычайно схематичной». Даже приведенные в статье цифры, по словам Волина, были далеки от истины: согласно Мао, численность населения в Китае составляла 400 миллионов человек, в то время как перепись 1922 года показала, что в действительности в стране проживало 463 миллиона.

К счастью для Мао, Гоминьдан не требовал придерживаться столь высоких стандартов теоретической правильности. В феврале 1926 года покровитель Мао Ван Цзинвэй выдвинул его в Комитет крестьянского движения при Гоминьдане, а также назначил руководителем Института крестьянского движения, основанного двумя годами ранее на русские средства.

Только теперь, когда ему исполнилось тридцать два года, Мао — которого до сего времени некоторые считают борцом за права беднейших крестьян — почувствовал некоторый интерес к этой проблеме. При Мао Институт крестьянского движения выпускал агитаторов, которые отправлялись в деревни, поднимали бедных на борьбу с богатыми и создавали крестьянские союзы. Особенно успешной их деятельность в провинции Хунань стала после июля, когда провинцию оккупировала армия Гоминьдана. Националисты двинулись маршем на север от Кантона (этот поход получил название Северная экспедиция), чтобы свергнуть пекинское правительство. Провинция Хунань стала первым пунктом на двухтысячекилометровом пути.

Армию Гоминьдана сопровождали русские советники. Кроме того, в Чанша только что открылось советское консульство, а центр ОГПУ, действовавший в городе, имел второй по величине бюджет среди четырнадцати центров в Китае после Шанхая. Позже, в том же году американский миссионер писал домой из Чанша: «Теперь у нас есть русский консул. Он здесь вовсе не затем, чтобы представлять интересы России… это очевидно… зачем он прибыл сюда… Китай дорого заплатит за его гениальное присутствие…» Под жестким контролем русских новые национальные руководители в Хунани благословили и профинансировали крестьянские союзы, и к концу года они появились в большинстве деревень провинции, в которой проживало около 30 миллионов человек. Социальный порядок был перевернут вверх дном.

В этот период на протяжении более десяти лет милитаристы вели войны. С того момента, когда в 1912 году страна стала республикой, в Китае сменилось более сорока правительств. Но милитаристы всегда заверяли, что социальная структура будет сохранена и для гражданского населения жизнь будет идти как раньше, если оно не попадет под перекрестный огонь. Теперь же, поскольку националисты следовали инструкциям из Москвы, нацеленным на совершение революции в советском стиле, социальный порядок был впервые нарушен.

Волна насилия ширилась, бедные крестьяне отбирали у сравнительно зажиточных пищу и деньги и мстили. Активизировались головорезы и садисты. К декабрю 1926 года в провинции Хунань царил беспредел. В качестве лидера крестьянского движения Мао был призван в свою родную провинцию для наведения порядка.

Город Чанша, куда вернулся Мао, сильно изменился. Жертвы хаоса разгуливали в шутовских колпаках (европейское изобретение), символизировавших их унижение. Дети носились по улицам, распевая «Долой [империализм] и смерть милитаристам» — гимн Национальной революции, напеваемый на мотив «Братца Жака».

20 декабря 1926 года около 300 человек пришли в театр Чанша, чтобы послушать Мао, рядом с которым на сцене стоял русский пропагандист Борис Фрейер (как чуть ли не каждый агент России в Китае, он впоследствии исчез в сталинских чистках). Мао не был оратором. Его речь продолжалась около двух часов и была скучной, однообразной, но умеренной. «Еще не время свергать землевладельцев, — говорил Мао. — Мы должны идти им на уступки». В настоящее время «нам следует лишь уменьшить арендную плату и процентные ставки, увеличив заработок наемных рабочих». Цитируя Мао, утверждавшего, что «мы не собираемся брать землю немедленно», Фрейер сказал контролирующему органу русских, Дальневосточному бюро, что речь Мао в целом была «прекрасной», но слишком сдержанной.

Хотя Мао не затронул проблему насилия, общий подход его не был воинствующим. Вскоре после этого Мао отправился в инспекционную поездку по провинции Хунань. К концу поездки, продлившейся тридцать два дня, он претерпел драматическую перемену. Мао сам говорил, что до поездки придерживался умеренной линии и «только после того, как я провел в Хунани более тридцати дней, я совершенно изменил свое отношение». В действительности случилось то, что Мао открыл в себе любовь к кровожадным убийствам. Это внутреннее наслаждение, граничащее с садизмом, вполне согласовывалось и даже превосходило его тягу к ленинскому насилию. Не через теорию Мао пришел к насилию. Склонность к жестокости коренилась в его натуре и оказала сильное влияние на его будущие методы правления.

В своем отчете о поездке Мао писал, что руководители местных крестьянских союзов главным образом были «головорезами», активистами из числа беднейших и буйных, наиболее презираемых крестьян. Теперь власть была у них в руках. Они почувствовали себя «хозяевами, и крестьянские союзы превратились под их руководством в нечто ужасающее», — писал Мао. Своих жертв они выбирали произвольно. «Они измыслили фразу: «Всякий, кто владеет землей, — тиран, а все мелкие дворяне — негодяи». Они «валят с ног землевладельцев и вытирают о них ноги… они топчут и валяются на господских кроватях. Всякий раз, когда им приходит охота, они без разбора хватают людей, напяливают им на голову шутовские колпаки и водят по улицам. Они потворствуют любым прихотям… и в действительности породили террор в сельской местности».

Мао видел, что головорезы любят играть со своими жертвами, всячески унижая их, о чем он писал с одобрением: «На голову [жертвы] водружается высокий бумажный колпак с надписью — тиран-землевладелец такой-то или дворянин такой-то. Затем человека тащат на веревке [как животное], а за ним следует огромная толпа… Это наказание больше всего страшит [жертв]. После такого унижения человеческая личность ломается навсегда…»

Особенно нравилась Мао тягостная неизвестность и страдания: «Крестьянский союз отличается умом. Они схватили негодяя и объявили, что они собираются [с ним сделать]… Потом они решили отложить наказание… Жертва не знала, когда ее подвергнут экзекуции, поэтому каждый день человек испытывал страдания и ни на минуту не находил себе покоя».

Больше всего Мао очаровало одно оружие — со-бяо, обоюдоострый нож с длинной, как у копья, рукоятью: «При виде его все тираны и дворяне дрожат. Хунаньские революционные власти должны… удостовериться, что такое оружие есть у каждого молодого и зрелого мужчины. Его следует [пускать в ход] без ограничений».

Мао слышал и видел много примеров проявления жестокости, и ему это нравилось. В отчете, написанном позднее, в марте 1927 года, он сказал, что ощущал «экстаз, который прежде не испытывал». Его описания зверств источают возбуждение. «Это великолепно! Это великолепно!» — ликовал он.

Мао рассказывали, как людей забивали до смерти. Однажды его спросили, как поступить, впервые от одного его слова зависела жизнь и смерть людей, Мао ответил: «Одного или двоих забить до смерти — никакой разницы». Вскоре после его визита в деревне разгорелась драка, во время которой был жестоко убит еще один человек, выступавший против Крестьянского союза.

До прибытия Мао лидеры крестьянского движения в Хунани предпринимали попытки укротить насилие и взяли под стражу тех, кто был повинен в зверствах. Мао распорядился отпустить задержанных. Революция — это не званый обед, укорял он местные власти, ей присуща жестокость. «В каждом необходимо насаждать… власть террора». Хунаньские крестьянские лидеры вняли словам Мао.

Мао так и не поднял вопрос, который больше всего волновал крестьян, — о переделе земли. Возникла срочная необходимость в руководстве, поскольку некоторые крестьянские союзы уже начали свой собственный передел, сдвигая межевые знаки и сжигая договоры об аренде земли. Выдвигалось много разных предложений. Мао молчал. Вот все, что он сказал 12 апреля 1927 года на заседании Национального земельного комитета, обсуждавшего эту проблему: «Конфискация земель сведется к неуплате арендной платы. Нет необходимости в чем-то еще».

Мао приводила в восхищение жестокость, подрывавшая социальный порядок. Эта его склонность привлекла к себе внимание Москвы, прекрасно вписываясь в советскую модель социальной революции. Мао стал публиковаться в журнале Коминтерна, где был помещен его «Хунаньский отчет» (хотя и без имени автора). Мао показал, что, несмотря на свои идеологические шатания, его инстинкты были инстинктами ленинца. Другие коммунисты — в особенности партийный лидер профессор Чэнь, который пришел в бешенство, услышав о зверствах банд головорезов, и потребовал обуздать их, — определенно не являлись коммунистами советского толка. Теперь, спустя почти два года после изгнания, КПК вновь приняла Мао в руководящие ряды. В апреле 1927 года его восстановили в Центральном комитете, хотя и кандидатом без права голоса.

В то время Мао жил в городе Ухань на реке Янцзы, почти в 300 километрах к северо-востоку от Чанша. Он переехал сюда из Кантона вместе со штаб-квартирой националистов, поскольку армия Гоминьдана продвигалась на север. Теперь еще более известный среди националистов как руководитель крестьянского движения, он усилил работу по обучению сельских агитаторов, чтобы те могли проводить его основанную на жестокости политику в новых областях, занятых армией. Один текст, выбранный Мао для обучения своих подопечных, повествовал об активистах Крестьянского союза, обсуждающих методы борьбы с их жертвами. Автор восторженно приветствовал наказания, в особенности такое страшное, как это: «Если те «заупрямятся», мы перережем им сухожилия на лодыжках и отсечем уши». «Я слушал с таким увлечением, словно пребывал в пьяном оцепенении или трансе. Внезапно я очнулся от криков «Прекрасно!» и, в свою очередь, не мог не воскликнуть «Прекрасно!». Это повествование очень напоминало собственный отчет Мао, как по стилю, так и по языку, вероятно, он и являлся его автором.

По мере того как под надсмотром Мао насилие набирало обороты, армия Гоминьдана начала выступать против советской модели, которую партия взяла за образец. Большая часть солдат была из Хунани, и офицеры, происходившие из относительно зажиточных семей, узнали, что их родители и другие родственники были арестованы и замучены. Но пострадали не только обеспеченные люди, рядовые тоже попали под удар. В июне профессор Чэнь докладывал Коминтерну: «Даже та горсть монет, что рядовые солдаты посылали домой, была конфискована», войска «охватили волнения», они видели, что результатом их борьбы стала катастрофа для их собственных семей.

Многие члены Гоминьдана были недовольны своими лидерами, следовавшими указаниям Москвы с самого начала, когда в начале 1920-х годов Сунь Ятсен подчинился русским. Их раздражение достигло своей кульминации после II съезда Гоминьдана, который прошел в январе 1926 года. В ходе съезда уступавшая националистам в масштабах КПК (насчитывавшая менее 10 тысяч членов) подмяла под себя Национальную партию, в которой состояло несколько сот тысяч членов. При Ван Цзинвэе треть из 256 делегатов представляла коммунистическую партию. Другая треть стояла на левых позициях, и среди этих левых было немало тайных коммунистов. Москва внедрила в ряды националистов не только троянского коня — КПК, но и большое количество своих агентов. Теперь, спустя более года, массовое насилие, поощряемое их партией, привело многих националистов к расколу с Москвой и китайскими коммунистами.

Конфликт быстро достиг критической стадии. 6 апреля 1927 года пекинские власти совершили налет на здания, принадлежавшие русским, и захватили множество документов, из которых следовало, что Москва осуществляла в стране подрывную деятельность, направленную на свержение пекинского правительства и замещение его марионеточной властью. Из документов также стало известно о существовании тайных связей между Советским Союзом и китайскими коммунистами. По сути, один из видных лидеров КПК — Ли Дачжао и около шестидесяти китайских коммунистов были арестованы на русской территории, где они проживали. Ли вскоре был казнен через удушение.

Эти налеты, равно как и обнаруженные в результате документы, стали достоянием широкой общественности. Доказательства широкомасштабной советской подрывной деятельности шокировали китайское общественное мнение и вызвали серьезную озабоченность у западных держав. Националисты должны были принять решительные меры и отмежеваться от русских и КПК; в противном случае они рисковали тем, что их обвинят в заговоре с целью превращения Китая в марионетку СССР. В таком случае многие националисты покинули бы партию, осужденную общественным мнением, а западные державы лишь укрепились бы в своей решимости оказать полную поддержку пекинскому режиму. В этот момент главнокомандующий армией Гоминьдана Чан Кайши начал действовать. 12 апреля 1927 года он отдал приказ «очистить» Гоминьдан от коммунистического влияния. Он составил список из 197 коммунистов, возглавляемый Бородиным и включающий имя Мао Цзэдуна.

* * *

Чан Кайши родился в семье торговца солью на восточном побережье провинции Чжэцзян в 1887 году, на шесть лет раньше Мао. Позднее ставший известным за границами Китая как «генералиссимус», он был профессиональным военным и на публике представал флегматичным и сухим. Чан Кайши обучался в Японии, а в 1923 году в качестве начальника штаба национальной армии возглавлял делегацию, посетившую Советскую Россию. В то время русские считали, что он «принадлежит к левому крылу Гоминьдана» и «очень близок к нам», но после своего трехмесячного визита Чан Кайши перешел на антисоветские позиции, особенно в отношении классовой борьбы: он решительно возражал против стремления Москвы разделить китайское общество на классы и заставить их бороться друг с другом.

Но, вернувшись в Китай, Чан и словом не обмолвился относительно своих истинных взглядов. Напротив, он дал понять Бородину, что «настроен к нам чрезвычайно дружески и полон энтузиазма». Чан скрывал истинное положение вещей по одной простой причине — националисты зависели от советской военной поддержки, необходимой для завоевания Китая. Однако Чан, который тем временем стал номером два в Гоминьдане, втайне готовил почву для разрыва и в марте 1926 года уже сместил нескольких коммунистов с ключевых постов. Это вызвало у русских желание избавиться от Чана. По словам одного из агентов Москвы в Кантоне, идея заключалась в том, чтобы «выиграть время и подготовить ликвидацию этого генерала [Чана]». В начале 1927 года Бородин издал секретный приказ арестовать Чана, но план этот не осуществился.

В тот самый момент, когда пекинское правительство опубликовало документы, касавшиеся русской подрывной деятельности, Чан нанес удар. 12 апреля 1927 года он издал распоряжение, которое сводилось к следующему: арестовать коммунистов. Сначала он направился в Шанхай, где находилась штаб-квартира КПК. Коммунисты встретили его вооруженными пикетами. Чан принял меры к их разоружению. Он заручился содействием бандитов, которые должны были ввязаться в драку с пикетчиками. Таким образом, его армия получала предлог конфисковать оружие. Коммунистические узлы сопротивления были атакованы, многие профсоюзные лидеры арестованы, некоторые убиты. Войска Чана открыли пулеметный огонь по организованному позже маршу протеста. В течение нескольких дней коммунисты потеряли более 300 человек. Чан уничтожил коммунистов как организованную силу, способную вести общественную работу в Шанхае, хотя лидеры КПК остались невредимы. Удивительно, но в Шанхае даже в самый разгар чистки продолжал работу партийный центр, перешедший на нелегальное положение. На протяжении пяти или шести последующих лет слово «Шанхай» было синонимом руководства КПК (в этом смысле используем его и мы).

После того как Чан Кайши начал истреблять коммунистов в Шанхае, лидер националистов, Ван Цзинвэй, находившийся в Ухане, в 600 километрах в глубь страны, порвал с КПК и подчинился Чану. С того дня Чан Кайши возглавил Гоминьдан. Он построил режим, просуществовавший в Китае двадцать два года. В 1949 году, изгнанные Мао, сторонники Чан Кайши переместились на Тайвань.

В момент подготовки раскола националистов и коммунистов Мао столкнулся с проблемой выбора. Ван ценил его больше, чем товарищи по коммунистической партии и русские, в Гоминьдане он поднялся выше, чем в КПК. Должен ли он принять сторону Вана? Позже он говорил об этом периоде своей жизни: «Я чувствовал себя несчастным и в течение некоторого времени не знал, что делать». В смятенном состоянии ума он однажды вошел в прекрасный павильон на берегу реки Янцзы в Ухане. Павильон Желтого Журавля, построенный в 223 году нашей эры, был местной достопримечательностью. По легенде, именно здесь однажды человек подманил к себе желтого журавля, летевшего вдоль Янцзы, улетел на его спине в Небесный дворец и больше не возвращался. Желтый Журавль стал символом того, что ушло навсегда. Эта была подходящая метафора для всего, что Мао построил для себя в Гоминьдане. День был хмурым, шел проливной дождь. Мао стоял у резной балюстрады павильона, глядя на безбрежные воды Янцзы, «стесненные», как он написал в стихах, с двух сторон Змеиной горой и Черепашьей горой. Теперь же казалось, что поток воды с небес делает реку безграничной. Мао размышлял о стоявшем перед ним выборе. Совершая традиционное возлияние, он вылил напиток в поток и закончил свои стихи такой строчкой: «Прилив моего сердца устремляется ввысь с могучими волнами!»

Мао попытался удержать Вана на стороне коммунистов, отступившись от головорезов из крестьянских союзов, которыми прежде так восхищался. Теперь он сделал их козлами отпущения. 13 июня Ван Цзинвэй заявил другим уханьским лидерам: «Лишь после доклада товарища Мао Цзэдуна мы осознали, что крестьянские союзы контролируются бандитами. Им ничего не известно о националистах и коммунистах, они хорошо знакомы лишь с убийствами и поджогами». Тщетно Мао пытался переложить ответственность на других. Его наставник из Гоминьдана уже строил планы раскола с коммунистами, обвинял их во всех провинциальных зверствах. Будучи наиболее видным пропагандистом насилия, Мао вынужден был распрощаться с Ваном и националистами. Его имя уже значилось в черном списке. Но, даже не говоря об этом, остаться с Ваном означало превратиться в умеренного партийца, уважающего социальный порядок. К этому Мао не был готов, только не теперь, когда после поездки по деревням провинции Хунань он открыл в себе склонность к насилию. Еще почти десять лет назад, будучи двадцатичетырехлетним юношей, он выразил свою тягу к жестокости и радикальным социальным переменам: «Страна должна быть… разрушена, а затем построена заново… Люди, подобные мне, жаждут ее разрушения…» Советская модель полностью соответствовала его ожиданиям.

Впервые Мао вынужден был рисковать головой. Двумя годами ранее, находясь под угрозой ареста, он сумел нанять паланкин и покинуть Чанша. Теперь совершить побег было куда сложнее. Нигде нельзя было чувствовать себя в полной безопасности. Начались казни коммунистов. 4 июля 1927 года был арестован, а затем обезглавлен старший сын профессора Чэня. К концу года, после того как коммунисты сами запустили машину насилия и отняли многие жизни, погибли десятки тысяч коммунистов. Любой, заподозренный в причастности к коммунистической партии, мог быть арестован и казнен. Многие погибли, но не отреклись от своей веры, они выкрикивали лозунги, другие пели «Интернационал». Газеты приветствовали массовые экзекуции безжалостными заголовками.

Мао впервые вынужден был заботиться о личной безопасности. Он решил использовать в своих интересах КПК и русских. Это решение, принятое летом 1927 года, когда ему было тридцать три года, знаменовало собой политическое пришествие Мао.

Часть вторая

Великий Поход к верховенству в партии

Глава 5

Захват Красной армии и смена власти в бандитских землях

(1927–1928 гг.; возраст 33–34 года)

К тому времени, когда в апреле 1927 года Чан Кайши порвал с коммунистами, Сталин прочно укрепился в роли кремлевского лидера и лично диктовал государственную политику в отношении Китая. На раскол, произведенный Чаном, Сталин отреагировал приказом, в котором КПК рекомендовалось незамедлительно сформировать армию и захватить часть территории, имея в виду стратегическую цель завоевания всего Китая силой оружия.

Приведение коммунистов к власти в Китае военным путем было мечтой Москвы с самого образования в 1919 году Коминтерна. Пока ведущей силой в Китае оставались националисты, стратегия Москвы состояла в том, чтобы китайские коммунисты выполняли задачу по проникновению в вооруженные силы националистов и разлагали их изнутри. Когда же произошел раскол, Сталин отдал приказ коммунистам вывести из-под контроля националистов те части, в которых удалось добиться достаточного для этого влияния, и «сформировать еще новые».

Сталин послал в Китай своего верного грузинского друга, Бесо Ломинадзе. Ян Берзин, глава Разведупра СССР, писал наркому по военным и морским делам Клименту Ворошилову, возглавлявшему в Москве Китайскую комиссию Политбюро, что теперь главное для Советской России — чтобы в Китае была создана Красная армия. Россия выстроила мощную систему скрытой поддержки китайских коммунистов, включая штат военных советников. Людьми советской военной разведки были полны все крупные китайские города — они обеспечивали поставки оружия, денег и медикаментов, не говоря уж о разведданных, которые оказывались подчас просто жизненно необходимы для КПК. Для руководства военными операциями партии Москва присылала советников самого высокого ранга, одновременно с этим массово обучая военные кадры самих китайских коммунистов на российской территории.

По первоначальному плану, разработанному в Москве, военным подразделениям армии Гоминьдана, перешедшим на сторону коммунистов, предстояло сосредоточиться на южном побережье, чтобы получить там полномасштабное снабжение оружием из России и устроить военную базу. Одновременно с этим был отдан приказ поднять с целью захвата власти крестьянские восстания в провинции Хунань и трех соседних, где существовали военизированные крестьянские организации.

Мао согласился с таким стратегическим подходом. 7 августа 1927 года на чрезвычайном собрании руководства партии, проходившем под председательством Ломинадзе, он бросил свою ставшую впоследствии крылатой во всем мире фразу «Винтовка рождает власть». Но у Мао между тем появился и свой личный план — завладеть и «винтовкой», и партией. Он решил создать собственную армию, отхватить кусок территории и разговаривать оттуда как с Москвой, так и с Шанхаем с позиций силы. Наличие собственного «удельного княжества» стало бы для него гарантией физического выживания. Конечно, Мао продолжал бы оставаться вместе с партией, так как связи партии с Россией представляли для него единственный шанс стать кем-то большим, чем просто обычный бандит.

Ломинадзе сместил с поста главы партии профессора Чэня и сделал его козлом отпущения, возложив на профессора всю ответственность за раскол с националистами. Место Чэня занял молодой партиец по имени Цюй Цюбай, главным достоинством которого была близость к русским. Мао же был перемещен из Центрального комитета в Политбюро, оставаясь по-прежнему на второстепенной должности.

Именно в этот период Мао предпринял ряд шагов, которые вознесут его за четыре года на вершину коммунистической иерархии. Летом 1927 года под его командованием не было ни одного вооруженного человека и никаких военных постов он не занимал; так что ему оставалось только захватить власть над подразделениями, созданными другими коммунистами.

Костяк китайской Красной армии, вырванной из армии Гоминьдана, составил на тот момент 20 тысяч бойцов, сконцентрированных в городе Наньчан, столице провинции Цзянси, и его окрестностях, в 250 километрах юго-восточнее Уханя и в 300 километрах восточнее Чанша. Мао к этим войскам не имел никакого отношения. 1 августа 1927 года по указаниям Москвы в них вспыхнул мятеж. Главным организатором бунта был Чжоу Эньлай, партиец, которого решено было сделать ответственным за армию, и действовал он под непосредственным руководством русского военного советника Куманина[8]. Мятежные части направились прямиком в Сватоу (Шаньтоу), что в 600 километрах южнее, на берегу океана, куда русские должны были подвезти оружие.

Мао сразу же решил прибрать к рукам эти подразделения. Путь их следования на побережье пролегал через юг Хунани. В начале августа 1927 года Мао предложил КПК поднять крестьянское восстание на юге Хунани для образования, как он выразился, «большой красной базы», которая объединяла бы как минимум пять провинций. На самом деле Мао совершенно не собирался организовывать никаких восстаний. Он никогда не организовывал восстаний и сам не верил в то, что это возможно. (Предыдущие крестьянские волнения в Хунани прошли под покровительством самого правительства, в ту пору еще радикального.) Так что предложение это выдвигалось только как ширма для последовавшей за ним просьбы выделить ему в помощь значительную часть мятежных сил, проходящих через провинцию. В Шанхае этого не поняли и одобрили план Мао.

Встреча лидеров Хунаньского восстания перед началом активных действий была назначена на 15 августа в российском консульстве в Чанша. Однако Мао туда не явился, хотя и находился в пригороде. Поскольку Мао отводилась в организации мятежа ведущая роль, то собрание перенесли на следующий день, но он опять не пришел. В итоге Мао появился в консульстве только 18 августа, и то в поисках убежища. В ответ на возмущение разгневанных товарищей он приносил извинения под тем предлогом, что занимался «разведкой в крестьянской среде».

Истинную причину своей задержки Мао оглашать не стал — он хотел подождать и убедиться, что войска действительно вышли на марш и их маршрут будет проходить через юг провинции Хунань, то есть нужно ли предстоящее восстание самому Мао.

Марш мятежных частей нельзя было назвать удачным. Через три дня после выступления из Наньчана треть из них уже дезертировала; из оставшихся многие умерли, напившись грязной воды с рисовых полей на тридцатиградусной жаре. Выжившие ухитрились растерять половину вооружения. Тающее войско думало только о том, как бы выжить да добраться до побережья, и ни о каких рейдах помощи Мао по ходу движения и говорить было нечего.

Поэтому, добравшись в конце концов до своих товарищей в российском консульстве, Мао потребовал отменить запланированное восстание на юге провинции Хунань, хотя это и была целиком его идея. Вместо этого он предложил «уменьшить масштаб выступления» и захватить столицу провинции — город Чанша.

Цель нового плана Мао оставалась прежней — получить в свое распоряжение часть вооруженных сил. Дело в том, что единственные вооруженные силы коммунистов в пределах досягаемости на тот момент находились в окрестностях Чанша. Их было три группы — крестьянские активисты с оружием, отбитым у полиции, безработные шахтеры и охранники шахт с закрывшихся разработок в Аньюане, а также одно армейское подразделение, направлявшееся навстречу основным силам наньчанских мятежников. В целом во всех трех группах насчитывалось несколько тысяч человек. Отстаивая необходимость захвата Чанша, Мао подразумевал, что все эти силы примут участие в боевых действиях и попадут таким образом под его руководство.

Идея оказалась успешной. Предложение Мао идти на Чанша было принято, и он получил желанную власть путем назначения на должность главы фронтового комитета. Таким образом, Мао стал местным представителем партии, то есть человеком, принимающим окончательные решения при отсутствии представителя более высокого уровня власти. Военного образования у Мао не было, но он очень постарался получить это место, выказывая всяческий энтузиазм по поводу приказов Москвы перед двоими русскими на встрече. Мао заявил: «Последний приказ Коминтерна — по поводу поднятия восстаний — это блестящее решение! Услышав о нем, я подпрыгнул от радости триста раз!»

Получив свою должность, Мао в первую очередь постарался не дать войскам на самом деле добраться до Чанша, а вместо этого заставить их сосредоточиться там, откуда ему легче будет их увести. Такое место должно было находиться достаточно далеко от Чанша, чтобы туда сложно было добраться как другим представителям партии, так и русским. Связи с этими частями по телефону или радио не было.

31 августа 1927 года Мао покинул российское консульство, сказав, что ему пора к своим войскам. Но на самом деле он отправился совсем не туда. Он поехал в город Вэньцзяши, что в 100 километрах восточнее Чанша, и остался там. В день начала боевых действий, 11 сентября, Мао так и сидел в Вэньцзяши, не примкнув ни к одному из отрядов. А уже 14 сентября, когда войска еще не успели ни подойти к Чанша, ни потерпеть каких-либо серьезных поражений, он вдруг приказал им прекратить продвижение к Чанша и повернуть вместо этого к нему. В результате партийная организация в Чанша была вынуждена 15 сентября отменить весь план восстания. Майер, секретарь российского консульства, назвал это отступление «отъявленным предательством и трусостью». Москва назвала восстание «посмешищем». Кажется, никто так и не понял, что все изначально было задумано только для того, чтобы Мао получил в свое распоряжение вооруженные части.

В историографии этот сюжет называется восстание «Осеннего урожая» и описывается как крестьянское восстание, поднятое Мао. Это один из важнейших моментов создания мифа о Мао как о «крестьянском лидере» и один из главных обманов, затеянных Мао, сумевшему искусно навешать лапшу на уши американцу Эдгару Сноу, который выступал от его имени. Мало того, что восстание это не было по сути своей крестьянским, так еще и Мао не имел к нему никакого отношения[9] — более того, он намеренно саботировал восстание.

Зато свое он получил — командование вооруженными силами численностью примерно 1500 человек. К югу от Вэньцзяши простирались горы Цзинганьшань — традиционно бандитская территория. Мао решил, что там и должна располагаться его база. Отсутствие хороших дорог делало большую часть горных районов Китая недоступными для властей. А конкретно у этой территории имелось еще одно преимущество — она находилась на границе двух провинций, а значит — на периферии каждой отдельно взятой из них.

У Мао имелись связи с одним из известных местных преступников, Юань Вэньцаем. Юань и его партнер, Ван Цзо, имели армию численностью в 500 человек и хозяйничали на большей части территории одной из двух провинций, Нинган, с населением в 130 тысяч человек. Существовали они за счет сбора податей с местного населения.

Мао понимал, что командиры «украденных» им подразделений вряд ли послушно пойдут на бандитскую территорию без прямых указаний партии. Поэтому в Вэньцзяши он сначала нашел своих старых знакомых и заручился их поддержкой, а уже потом, 19 сентября, созвал Совет командиров. Своих помощников Мао переодел прислугой, которой положено было подавать сигареты и чай, так чтобы они могли беспрепятственно присутствовать на собрании. Спор разгорелся жаркий: главный командир частей настаивал на том, чтобы вернуться к прежнему плану и выступить в сторону Чанша. Но Мао оказался в данной ситуации единственным представителем партии (все остальные, как и русские, оказались на тот момент слишком далеко), и он одержал верх. Армия выступила по направлению к горам Цзинганьшань. Мао был сначала настолько незнаком солдатам, что его чуть было не затолкали в общую колонну нести винтовки.

Мао был одет как деревенский школьный учитель — в длинном синем халате, с домотканым хлопчатобумажным шарфом вокруг шеи. Всю дорогу он общался с солдатами, проверяя их состояние и пересчитывая их количество — «как будто пересчитывал семейные драгоценности», вспоминал позже один из участников.

Когда Мао первый раз объявил солдатам, что теперь они будут «хозяевами гор» — то есть бандитами, — те были ошеломлены. Не для этого они вступили в ряды коммунистов-революционеров. Но Мао, говоря от имени партии, пояснил — им предстоит быть не просто бандитами, а «особыми бандитами» — частью международного революционного движения. Аргументировал свое решение Мао требованиями ситуации:

— Даже с бандитами правительству никогда не удавалось покончить, так что же говорить о нас!

Однако все же в целом речь его произвела на солдат угнетающее впечатление. Они были истощены, среди войска свирепствовали малярия, дизентерия и загноение ног. На любых остановках над солдатами сгущалась их собственная вонь, почувствовать которую можно было и за пару километров. Истощенные и раненые падали на траву, многие — чтобы больше уже никогда не подняться. Массовый характер приобрело дезертирство. Понимая, что он не в состоянии удержать никого силой, Мао разрешил всем желающим покинуть армию, правда, без оружия. Среди воспользовавшихся этой возможностью оказались и двое старших командиров. Они отправились в Шанхай, но позже оба перешли на сторону националистов. К моменту достижения бандитских земель у Мао осталось только человек 600 — за пару недель он растерял больше половины войска. Остались по большей части те, кому некуда было деваться. Они и стали тем ядром, вокруг которого впоследствии сформировалась армия Мао, — как он сам потом скажет, «той искрой, которая разожгла степной пожар».

Прибыв в начале октября 1927 года на бандитскую территорию, Мао первым делом нанес визит Юаню, взяв с собой всего несколько человек, чтобы не возбуждать у хозяина тревоги. Юань устроил неподалеку засаду, опасаясь, что Мао приведете собой войска, но, увидев, что угрозы нет, велел забить свинью и устроить пир в честь гостя. Два вожака уселись пить чай, грызть арахис и дынные семечки.

Мао объяснил прибытие своих войск временной остановкой на пути к побережью на встречу с наньчанскими мятежниками. Ему удалось добиться своей цели — Юань не возражал против того, чтобы люди Мао немного побыли на его территории, добывая себе средства к пропитанию грабежом. Условлено было, что бандиты будут их контролировать.

Однако к февралю 1928 года уже Мао стал хозяином положения. Последним шагом к этому стало взятие людьми Мао столицы провинции Нинган 18 февраля и изгнание оттуда правительственных войск — по бандитским масштабам очень значительная победа. В этой битве Мао впервые участвовал в качестве командующего — он наблюдал за происходящим в бинокль с противоположной горы.

Три дня спустя, 21 октября, Мао организовал масштабное, с участием тысяч людей, собрание в честь своей победы. На празднике был торжественно убит глава провинции, захваченный в плен накануне. Вот как описывает эти события очевидец (рассказ довольно осторожен, так как записан уже при коммунистическом режиме): «…В землю воткнули деревянную рогатину, к которой был привязан Чан Кайян [глава провинции]. Вся площадь была окружена веревками, растянутыми между деревянными шестами; на веревках висели лозунги. Люди вонзали в него копья — «собяо» — и так его убили… Комиссар Мао выступал на протяжении всего праздника». Мао уже и раньше высказывал предпочтение этому оружию, «собяо», а теперь у него на глазах эти копья унесли жизнь главы провинции.

С появлением Мао публичные казни на празднествах стали атрибутом местной жизни, и он демонстрировал склонность к медленному умерщвлению жертв. На одном из празднеств в 1928 году, посвященном удачному разбойничьему рейду во время китайского Нового года, Мао написал трехстишие на листах красной бумаги. Эти листы висели на деревянных колоннах по обе стороны сцены:

Смотрите, как сегодня мы убиваем плохих землевладельцев.

Вам не страшно?

Ножи клацают друг о друга.

Так обратился Мао к собравшимся, а на сцене в это время по описанному рецепту действительно убивали местного землевладельца, Го Вэйцзяня.

Публичные казни, безусловно, придумал не Мао. Но именно он осовременил эту отвратительную традицию, введя ее в качестве элемента массовых собраний и таким образом вынудив большую часть населения волей-неволей становиться свидетелями убийства. Людей силой сгоняли в толпу и заставляли наблюдать за кровавым и мучительным преданием смерти и слушать крики казнимых. Глубоко в сердцах собравшихся поселялся страх.

Состязаться с таким террором прежним бандитам было не под силу. Юань и Цзо подчинились Мао и вошли вместе со своими людьми в состав его войска в качестве одного из полков. Мао оказался куда большим бандитом, чем они сами.

Добравшись до бандитской территории, Мао выслал курьера в Чанша, в штаб партии. Контакт был установлен в течение нескольких дней, в октябре 1927 года, к тому времени, как в Шанхай поступили доклады о событиях, связанных с восстанием «Осеннего урожая». Выплыл наружу факт того, что Мао отменил все предприятие и сбежал вместе с войсками без разрешения. Мао вместе с остальными фигурантами дела вызвали в Шанхай для объяснений, но Мао проигнорировал вызов и, как следствие, 14 ноября был смещен со всех партийных постов.

Партия всерьез решила избавиться от него. 31 декабря из Шанхая в Хунань пришла депеша о том, что Центр постановил: «Армия, возглавляемая товарищем Мао Цзэдуном… совершила чрезвычайно серьезные политические ошибки. Центр приказывает [вам] отправить туда товарища высокого ранга с постановлением [об исключении Мао]… созвать совещание армейских товарищей… и реформировать партийную организацию на месте». Ясно понимая, что от Мао можно ждать неприятностей, руководство добавило: «Представителем партии для данной цели следует назначить храброго и хитрого товарища».

Личного магнетизма Мао явно недоставало, и знамя партии было необходимо ему как воздух. Он понял одно: никто из его людей не должен узнать о принятом Центром решении.

Неделю спустя после того, как пришел приказ из Шанхая, весь Хунаньский комитет был с подозрительной легкостью арестован националистами. Люди Мао так и не узнали, что партия лишила его мандата. Лишь в марте 1928 года в стане Мао появился первый посланник партии с известием о лишении местного владыки партийной власти. Однако и тут Мао сумел перехитрить партию — он создал у эмиссара впечатление, что лично объявить о смещении Мао достаточно лишь горстке предварительно отобранных лакеев последнего, и тут же притворился, что покорно сдает бразды партийного правления одному из своих подчиненных, по сути марионетке. Себе же Мао присвоил новое звание — командир дивизии, с которым и продолжил далее контролировать положение дел.

Бандитские земли оказались идеальной базой, еды здесь было вдоволь. Горы, хоть и невысокие, всего 995 метров, были круты и представляли собой прекрасное убежище. Обрывы чередовались там с густыми еловыми и бамбуковыми лесами, постоянно покрытыми туманом, кишащими обезьянами, дикими кабанами, тиграми и всевозможными ядовитыми змеями. Этот край легко было оборонять, но не менее легко было и бежать оттуда в случае необходимости по тайным проходам, ведущим в обе провинции, узким тропинкам, покрытым буйной растительностью, так что чужие никогда не смогли бы их найти. В общем, горная местность представляла собой рай для бандитов.

Мао и его бандиты существовали за счет разбойничьих набегов на соседние провинции, а иногда и на более удаленные территории. Сами бандиты именовали свои вылазки гордым названием «да тухао» — «сокрушение тиранов земли». На самом деле грабили всех без разбора. Мао учил своих солдат: «Если народ не понимает, кто такие «тираны земли», объясняйте, что это денежные, богатые люди». Слово «богатые» можно было понимать как угодно — зачастую таковыми признавали обладателей дюжины литров растительного масла или нескольких кур. «Сокрушение» трактовалось не менее вольно, означая где грабеж, а где и убийство.

Эти набеги получили широкое освещение в прессе, и именно здесь Мао обрел свой авторитет крупного, независимого бандитского вожака.

У местных жителей его бандитская деятельность особой поддержки не получила. Один из красных солдат вспоминал позже, как трудно было уговорить население выдать местных богатеев, или присоединиться к грабежу, или даже просто принять участие в дележе награбленного. Другой так описывает произошедшее одной из тех ночей: «Обычно мы окружали дом тирана земли, сначала ловили его самого, а потом принимались за конфискацию имущества. Но в этот раз стоило нам только вломиться, как внезапно зазвучали гонги… и появилось несколько сотен врагов [деревенских жителей]… Они взяли в плен около сорока наших людей и заперли их в местном святилище… Их связывали и избивали, женщины топтали их ногами. Потом на них поставили бочки с зерном, а сверху еще придавили большими камнями. Их подвергли жестоким пыткам…»

Мао прикрывался идеологическими мотивами — борьбой с классами эксплуататоров, но тот факт, что организуемые им набеги ничем не отличались от бандитских налетов, был постоянной причиной недовольства в рядах бойцов, особенно командиров. В декабре 1927 года верховный командующий Чэнь Хао попытался во время одной из разбойничьих экспедиций увести войска. Мао тут же бросился на место событий вместе с отрядом своих сторонников, арестовал Чэня и впоследствии показательно казнил перед строем. Мао чуть было не потерял армию: всего несколько месяцев спустя после того, как он овладел войском, все старшие офицеры сбежали от него.

Уступая пожеланиям солдат принимать участие в разработке набегов, Мао создал солдатские комитеты, а одновременно с этим систему тайных партийных ячеек, которые подчинялись только самому Мао, как партийному лидеру. Даже офицеры, занимавшие высшие командные должности, не знали, кто является партийцем, а кто нет. Таким образом, Мао стал использовать не только коммунистические лозунги, но и коммунистическую систему управления и контроля.

Однако, несмотря на все это, хватка его оставалась далеко не железной, и сам он особой популярности не приобрел, а значит — не ослаблял бдительности в отношении личной безопасности. Именно тогда он впервые начал строить свою грозную, хоть и подчас невидимую, систему. Для начала он набрал около сотни человек личной охраны, и это количество постоянно росло. Он выбрал несколько домов в разных частях бандитской территории и снабдил их всем необходимым. У каждого дома имелся потайной выход, например дыра в стене — ход, ведущий в горы. И позже, во времена Великого похода, Мао останавливался только в тех домах, где был потайной выход для безопасного бегства.

Мао жил стильно. Одна из его резиденций, Восьмиугольный павильон, была особенно примечательна с архитектурной точки зрения. Потолок просторной главной части, открывающейся в широкий двор на берегу реки, состоял из трех слоев восьмиугольных деревянных панелей, сходящихся по спирали к небольшой стеклянной крыше. Раньше этот дом принадлежал местному врачу, которому теперь пришлось переселиться в угол двора, но дозволено было продолжать практику — ведь у самого Мао постоянно что-нибудь болело.

Еще один из домов Мао, расположенный в крупном городе Лунши, тоже принадлежал раньше врачу и тоже был великолепен. Его странная красота отражала былое процветание города. Этот огромный дом наполовину представлял собой европейскую каменную виллу, с изящной крытой галереей над рядом римских арок, а наполовину — кирпично-деревянный китайский дом, с рядами загнутых кверху карнизов и окон с искусными решетками. Из одной части в другую вела изысканная восьмиугольная дверь.

Настоящим штабом Мао в Лунши был роскошный двухэтажный дом, занимавший 2 тысячи квадратных метров земли, где когда-то, до появления Мао, размещалась лучшая школа трех провинций. Весь верхний этаж здания был с трех сторон открыт, и оттуда открывался вид на реку и облака. Так было сделано для того, чтобы в жаркие летние дни учеников мог обдувать ветерок. Заняв это здание, Мао положил начало новой традиции. С тех пор, где бы он ни появлялся, обосновывался всегда в школах, местных храмах или католических церквях (в удаленных сельских районах Китая обычно это были самые прочные здания). Это были не только самые лучшие здания, но и единственные достаточно вместительные для проведения собраний. Разумеется, все школьные занятия на этом прекращались.

За весь пятнадцатимесячный период своего пребывания на бандитской территории Мао лишь трижды поднимался в горы, общим сроком менее чем на месяц. Да и то особыми лишениями эти походы отмечены не были. Когда он ездил на встречу с бандитским вожаком Цзо, то размещался в прекрасном белом доме, ранее принадлежавшем кантонскому лесоторговцу. Мао щедро развлекали, в его честь закалывали сзиней и баранов.

Очертания той жизни, которую Мао будет вести впоследствии, придя к власти, уже начали вырисовываться. У него появилась личная прислуга, включая управляющего, повара, помощника повара, в обязанности которого входило снабжение Мао водой, конюха, ухаживавшего за лошадкой своего хозяина, и секретарей. Задачей одного из мальчиков на побегушках было снабжение Мао сигаретами определенной марки из Лунши. В обязанности другого входил сбор книг и газет во время очередного грабительского набега.

Практически сразу же, устроившись на бандитских землях, Мао приобрел себе и жену — третью по счету. На тот момент, когда она познакомилась с Мао, Гуйюань только что исполнилось восемнадцать лет. Это была симпатичная молодая женщина, большеглазая, с высокими скулами, миндалевидным лицом и гибкой фигуркой. Она родилась в богатом уезде Юнсинь, и родители, владельцы чайной, назвали ее Гуйюань (гуй — османтус, юань — круглый), потому что она родилась осенним вечером, когда круглая луна сияла над цветущим османтусом. Она ходила в миссионерскую школу, которую держали две дамы из Финляндии, но попытки воспитать из нее леди не вызывали у девушки восторга. Ее беспокойному темпераменту никак не подходил традиционно предписанный женщине замкнутый уклад жизни — ее манил широкий мир, мир наслаждений и действий. Поэтому, когда летом 1926 года в ее город вошла армия Северного похода, она вступила в коммунистическую партию. Вскоре она уже выступала с публичными речами, приветствуя войска. В возрасте всего шестнадцати лет она была назначена главой женского отделения нового правительства по всей провинции и начала с того, что обрезала волосы — в то время это было поступком шокирующим и поистине революционным.

Год спустя, после разрыва с Чан Кайши коммунисты и активисты вынуждены были скрываться. В их числе были родители и младшая сестра Гуйюань, успевшие тоже вступить в партию. Старший брат девушки, тоже коммунист, попал в тюрьму вместе с многими другими, но благодаря дружбе с бандитом Юанем ему устроили побег. Гуйюань, как и брат, бежала вместе с разбойниками и вскоре тесно подружилась с женой Юаня. Цзо, второй бандитский вожак, у которого на тот момент было уже три жены, подарил ей маузер.

Когда появился Мао, Юань приставил девушку к нему в качестве переводчика. Мао не знал местного диалекта и так никогда его и не выучил. Так что, как и в последующих своих путешествиях, с местным населением он общался через переводчика.

Мао сразу же принялся ухаживать за девушкой, и к началу 1928 года они «поженились» — безо всяких формальных церемоний, если не считать пиршества, устроенного женой Юаня. Прошло всего четыре месяца с того момента, как в августе 1927 года Мао бросил Кайхуэй, мать троих его сыновей. За весь этот период он написал ей всего одно письмо, упомянув, что у него болит нога. После новой женитьбы он и думать забыл о предыдущей семье.

В отличие от безумно любившей Мао Кайхуэй Гуйюань шла за него замуж с неохотой. У красивой женщины среди множества мужчин было достаточно поклонников, и тридцатичетырехлетнего Мао она считала «староватым» и «недостойным» ее, как поведала по секрету подруге. В частности, ухаживал за ней и младший брат Мао, Цзэтань, проворный красавец. «У моего брата уже есть жена, — говорил он. — Будь лучше со мной». Однако она все же выбрала старшего Мао, поскольку, по позднейшему собственному признанию, «нуждалась в политической защите в таком окружении».

В обществе, состоящем из множества сексуально неудовлетворенных мужчин и крайне небольшого количества женщин, отношения Мао с Гуйюань сразу же вызвали массу слухов. Мао соблюдал осторожность и избегал появления на публике в обществе Гуйюань. Когда они вдвоем проходили мимо дома, где разместили раненых солдат, он просил Гуйюань идти поодаль.

К концу первого года их совместной жизни Гуйюань решила расстаться с Мао. Она призналась одной из подруг, что женитьба на Мао оказалась ошибкой и «большой жертвой» с ее стороны. Когда в январе 1929 года Мао решил покинуть бандитские земли, она безуспешно попыталась остаться. Гуйюань явно хотела бросить не только Мао; водоворот событий захлестнул ее еще подростком, и теперь ей настолько хотелось вырваться из него, что она готова была рискнуть даже тем, чтобы попасть в плен к врагам красных. Но Мао приказал взять ее с собой «любой ценой». Всю дорогу она плакала и падала с лошади, пока охранники Мао не привязали ее к седлу.

* * *

Отношения Мао с партией возобновились в апреле 1928 года, когда на его территорию прибыло в поисках убежища крупное воинское соединение красных — около тысячи человек из числа выживших наньчанских мятежников, на которых бандитский вожак положил глаз с самого начала. Их армия была разбита, поскольку русские не доставили на побережье обещанного оружия. Командовал остатками войска сорокаоднолетний офицер по имени Чжу Дэ, бывший профессиональный солдат в звании бригадира, практически ветеран среди двадцатилетних, по большей части красных солдат. В возрасте тридцати с небольшим лет он уехал в Германию, вступил в партию и отправился в Россию на обучение военному делу. Это был бодрый, энергичный человек, прирожденный солдат; он легко спускался до уровня рядовых, ел вместе с ними и шел маршем вместе с ними, нес, как и все, винтовку и скатку и был одет в обычные соломенные сандалии и бамбуковую шляпу. Его всегда можно было увидеть в первых рядах.

Мао давно мечтал обладать наньчанскими мятежными частями и, прибыв на бандитскую территорию, сразу же прислал Чжу письмо с предложением присоединиться к нему, но Чжу его отверг, как верный партиец, получив в канун нового, 1928 года соответствующее письмо из Шанхая. Из-за бестолковой тактики Москвы и чрезмерной жестокости восстание провалилось. Согласно свидетельствам современников, среди повстанцев господствовала политика «перебить всех классовых врагов до единого и сжечь их дома» и лозунги «Жги, жги, жги! Убей, убей, убей!». Любой, кто не выражал активного желания убивать и жечь, клеймился, как «цепной пес помещиков, заслуживающий смерти».

В соответствии с этой политикой люди Чжу полностью стерли с лица земли два города, Чэньчжоу и Лэйян[10]. В результате началось действительно народное восстание — уже против коммунистов. Однажды, на собрании, проводимом с целью убедить крестьян побольше жечь и убивать, крестьяне возмутились и убили самих коммунистических агитаторов. В каждой деревне, в каждом городе, где вели свою деятельность люди Чжу, вспыхивали восстания против красных. Крестьяне убивали рядовых членов партии, срывали с шеи предписанные им красные платки и повязывали белые в знак сочувствия националистам.

Натиск армии Гоминьдана усилился, и Чжу пришлось отступать, а с ним потянулись и тысячи мирных жителей — семьям активистов, вдоволь поубивавших и посжигавших, деваться было теперь некуда. Именно этого и добивались в Москве — чтобы крестьяне натворили таких поступков, после которых возврата к прежней жизни уже не будет. В партии провозглашалось: «Существует только один способ вовлечь их в революцию: использование красного террора, который заставит их творить такое, после чего путей к компромиссу с помещиками и буржуазией уже не останется». Один из жителей Лэйяна вспоминал позже: «Я подавлял [то есть убивал] контрреволюционеров, так что больше мирно жить было уже нельзя. Оставалось только идти до конца… Я собственными руками сжег собственный дом и ушел [с Чжу]».

После того как все, кто мог, ушли, заработал механизм кровавой мести, унесший еще больше жизней — в частности, жизнь молодой женщины по прозвищу Сестра Хризантема, нашедшей приют в доме матери Мао. Она вслед за Мао вступила в партию и вышла замуж за коммуниста; у них родился ребенок. Кажется, они с мужем не одобряли проведения красными массовых убийств и не принимали в них участия, но после того, как армия Чжу оставила Лэйян, ее мужа все равно казнили, а голову его выставили в деревянной клетке на городской стене. Саму же Сестру Хризантему арестовали. Она хотела отречься от коммунистических убеждений, но ей не позволили. В письме родственнику она рассказывала, что ее заставляют «переносить такие страдания, о существовании которых я не догадывалась» и что она жаждет умереть: «Я мечтаю умереть, лишь бы не продолжались эти муки… Покинуть этот мир было бы желанным облегчением. Мой бедный [ребенок], мне так больно думать о нем. У меня было столько планов о том, как воспитать его. Мне и в голову не могло прийти, что так случится… Пусть ребенок не винит меня…» Позже Сестру Хризантему казнили.

Чжу пришел к Мао как побежденный, и Мао теперь мог гордиться тем, что спас крупнейшее подразделение коммунистической армии, в то время как остальные красные базы сдавались одна за другой. Самая знаменитая коммунистическая база на южном побережье — Хайлуфынский советский район, пала в конце декабря 1928 года. За два месяца своего существования это место, прозванное «маленькой Москвой» (там имелась даже своя «Красная площадь» с воротами, скопированными с кремлевских), превратилось усилиями кровожадного местного лидера Пэн Бая[11] в место бойни. Вырезано было более 10 тысяч человек; «реакционные деревни сравнивались с землей».

Во всех этих областях убивали и жгли гораздо больше, чем это делал Мао. Мао ведь не был фанатиком. Он мог удержать своих людей от сожжения католических церквей (которые часто представляли собой лучшие строения в сельской местности) и других хороших домов, чтобы сохранить эти здания для себя. Убийства, конечно, были ему на пользу, но он смотрел, чтобы их масштаб не переходил той границы, после которой возникнет угроза более широким политическим интересам самого Мао.

К тому времени, как Чжу Дэ добрался до Мао, из Москвы стали поступать приказы прекратить «беспорядочные и бессмысленные погромы и убийства». В Шанхае распорядились убивать более адресно, как, собственно, и делал Мао. Он оказался умен и дальновиден — и благодаря этому вернулся в игру, снова попав в милость к партии, да и к Сталину. Даже непокорность Мао партийной дисциплине в данном отношении предстала преимуществом: Сталину необходим был победитель, инициативный человек, а не просто слепой исполнитель.

Способность Москвы управлять событиями в Китае, и без того поставленная под удар изменением политического курса Чан Кайши весной 1927 года, ослабела еще больше, после того как российских дипломатов поймали за руку в момент организации восстания в Кантоне (так называемая Кантонская коммуна) в декабре 1927 года. Несколько российских дипломатических миссий, включая миссию в Чанша, были закрыты, и Москва во многих местах потеряла возможность дипломатического прикрытия своих предприятий.

Когда Чжу Дэ прибыл к Мао 2 мая 1928 года, тот написал письмо в Шанхай, где потребовал вернуть ему партийный мандат, а также сформировать Чрезвычайный комитет с собой во главе. Не дожидаясь ответа, он сразу же созвал собрание для празднования союза Мао и Чжу и объявления, что отныне Мао будет комиссаром, а Чжу — командиром соединения, которое позже будет известно как «Красная армия Чжу и Мао». После этого Мао провел «партийный съезд», делегаты которого были назначены им самим, и учредил Чрезвычайный комитет с собой во главе.

Теперь Мао особенно нужен был партийный мандат. Чжу привел с собой 4 тысячи солдат — а у Мао было чуть более тысячи. Кроме того, половина людей Чжу были опытными, обстрелянными воинами. Поэтому единственным способом для Мао сохранить свою власть оставалось получение партийного мандата. Для придания себе уверенности Мао отправился встречать Чжу с пистолетом на боку — это был один из немногих случаев, когда Мао видели с оружием. Впрочем, довольно быстро он вернул пистолет охраннику. Мао верил в силу оружия, но сам не был воином.

Ожидая подтверждения своих полномочий из Шанхая, Мао стал вести себя как подобает партийцу: выполнять партийные приказы, принимать инспекторов из партии и регулярно писать длинные отчеты. До сих пор он не интересовался, сколько на его территории членов партии, и инспектору давал расплывчатые — и преувеличенные — ответы: в этом районе — «более ста», в том — «более тысячи». Начали свою работу партийные комитеты.

Кроме того, теперь Мао взялся и за передел земли (центральный пункт коммунистической программы). Раньше его это не интересовало, поскольку не имело никакого отношения к основному занятию Мао — грабежам.

А письмо из Шанхая о том, что Мао требует партийный пост, отправили в Москву. Сталин получил его 26 июня 1928 года — как раз в то время под Москвой тайно проходил VI съезд КПК. Тот факт, что впервые иностранная партия проводила свой съезд в России, свидетельствует о чрезвычайном значении, которое Сталин придавал Китаю, как и то, что СССР полностью организовал и оплатил дорогу и размещение более ста делегатов из Китая.

Глава Коминтерна Николай Бухарин донес до собравшихся линию Сталина посредством вступительного слова, продлившегося девять утомительных часов. Мао среди собравшихся не было. Он уже принял к тому времени золотое правило тирана, которого придерживался до конца дней: не покидать логова без крайней необходимости.

Вопрос о Мао стоял на повестке конгресса. Чжоу Эньлай, ключевая фигура съезда, заявил в своем военном докладе, что войска Мао имеют «отчасти бандитский характер», имея в виду, что Мао не всегда четко следовал линии партии. Однако в целом Москва благоволила Мао, и на съезде его упоминали в основном как боевого вождя. Получилось, что именно он оказался человеком, лучше всех выполнившим задание Кремля, а оно заключалось, как сказал сам Сталин партийным лидерам Китая 9 июня, в том, чтобы создать Красную армию. В России каждый делегат съезда прошел военное обучение и были составлены подробные военные планы. Сталин, старый опытный грабитель банков, лично участвовал в финансировании этой деятельности через грандиозные подставные операции.

И Мао подошел Сталину. У него имелась база, имелась армия, и это был старый партиец. Более того, из всех китайских коммунистов он оказался самой выдающейся личностью, пусть и необычной. Как Сталин позже скажет югославам, это был непослушный, но победитель. И каким бы непослушным Мао ни был, он нуждался в партии и нуждался в Москве, что делало его вполне управляемым.

Требования Мао были полностью выполнены. К ноябрю 1928 года его уведомили о том, что ему поручается руководство армией Чжу и Мао, а также территорией как самого бандитского края, так и прилегающей. Это был ключевой момент возвышения Мао — он отстоял свою позицию и перед партией, и перед Москвой.

Глава 6

Мао подчиняет себе командира Красной армии

(1928–1930 гг.; возраст 34–36 лет)

Подтверждение своих полномочий главы армии Чжу и Мао последний получил из Шанхая в ноябре 1928 года и сразу же стал строить планы того, как покинуть бандитскую территорию вместе с армией и получить в свое подчинение новые области и новые воинские части. Кроме того, уходить все равно надо было, потому что на бандитский край готовилось крупномасштабное наступление. Чан Кайши разгромил пекинское правительство и, учредив столицу в Нанкине, контролировал теперь большую часть страны. Теперь армия Чан Кайши направлялась к Мао. 14 января 1929 года Мао выступил в путь. С ним отправились и основные силы армии Чжу и Мао, численностью в 3 тысячи человек, и сам Чжу Дэ, которого Шанхай назначил военным командиром армии.

Мао оставлял после себя опустошение. Первый опыт руководства базой показал, что единственной экономической стратегией Мао был грабеж, мало чем отличающийся от политики «руби и жги». Вот что писал в Шанхай один из партийных инспекторов: «До прихода Красной армии… здесь царила атмосфера счастья и мирного существования. Крестьяне… вели вполне обеспеченную жизнь… С приходом Красной армии положение вещей разительно изменилось. Ввиду того, что единственный доход Красной армии представляли собой награбленные ценности, ввиду того, что каждый мелкий буржуа, богатый крестьянин или мелкий торговец расценивался как враг, и ввиду того, что после масштабных разрушительных действий выводу экономики из кризиса не уделялось никакого внимания, территория на данный момент полностью разорена».

Люди Мао буквально обескровили области, занятые ими, и местные жители больше не хотели их терпеть. Покидая местность, Мао не взял с собой ни раненых, ни коммунистов из числа гражданских. Тем, кого взяли в плен правительственные войска, еще повезло — их всего лишь расстреляли из пулеметов. Тем же, кто попадал в руки местного ополчения, вспарывали животы, их сжигали заживо и медленно резали на куски. Таким образом были убиты сотни людей.

Доклады партийного комитета, который на данной местности был подпольно оставлен, в Шанхай свидетельствуют о том, что Мао настолько восстановил против себя местное население, что действия националистов, «сжигающих дома и убивающих лидеров ячеек, не вызывают особенной ненависти у местного населения по отношению к реакционерам». Народ в массовом порядке переходил в лагерь врага — очень много оказалось таких, кто, как писалось в докладе, «лишь при нашей, красной власти боялся вести себя реакционно». Дальше доклад гласил: «Выйдя же из-под нашего контроля, люди массово перебегают к националистам». В докладе вина за этот процесс возлагалась на местное население и утверждалось, что «оно всегда было неблагонадежным».

У настоящих бандитов, которые были в большинстве своем местными жителями и никуда бежать не собирались, дела обстояли получше. Большая часть из них выжили — в том числе и оба главаря, Юань и Цзо. Однако смерть все же настигла их годом позже, в марте 1930 года, от рук вернувшихся коммунистов. Москва приказала КПК проявлять вероломство по отношению к бандитам — сначала использовать их, а потом убить. «Союз с бандитами и подобными им группами является возможным только перед началом восстания, — писалось в одной из резолюций. — После чего их необходимо разоружить и жестоко подавить… Их лидеров следует рассматривать как лидеров контрреволюции, даже если они способствовали восстанию. Всех этих лидеров необходимо ликвидировать».

Последователи Юаня и Цзо бежали в горы и превратились в ярых антикоммунистов. Посланная вдогонку красная бригада докладывала, что «местное население отталкивает нас и делает все, чтобы укрыть [бандитов]». Местные уже пожили и при бандитах, и при коммунистах и понимали, чья власть хуже.

По пути из бандитского края Мао шел бодро, отпуская шуточки своему окружению. И у него были причины веселиться. Принятие Шанхаем и Москвой его требований свидетельствовало о том, что все идет по плану. На самом деле именно в то время, в январе 1929 года, в Москве глава Разведупра Ян Берзин и ответственный за Китай аппаратчик Сталина Павел Миф проводили встречу, посвященную обсуждению возможности оказания советской Красной армией «реальной помощи Чжу — Мао», за действиями которых Москва внимательно следила. Это первый известный случай, когда Москва готовила прямую военную помощь именно Мао и Чжу, которых теперь именовали не иначе как «самыми замечательными коммунистами».

Правительственные войска дышали им в спину, и армии Мао приходилось вступать с ними в постоянные стычки. В одной из таких стычек жена Чжу Дэ попала в плен. Позже ее казнили, выставив ее голову на столбе в Чанша. И именно в этот несчастливый для Чжу момент Мао полностью захватил власть. Через две недели после начала отступления с бандитской территории Мао упразднил занимаемую Чжу должность главного военного командира и сосредоточил всю власть в своих руках. Чжу, занятый ведением боевых действий с националистами, ничем не ответил Мао — у него не было таких способностей использовать кризисы в свою пользу.

Мао не стал информировать Шанхай о произведенных им изменениях в управленческой структуре армии. Вместо этого он написал восторженную депешу о том, как ему приятно выполнять приказы партии. Он писал: «Как следует продвигаться Красной армии? Мы жаждем указаний. Дайте же их, укажите нам путь!» или «Резолюции VI съезда абсолютно верны. Мы принимаем их, прыгая от радости». Мао стремился задобрить Шанхай, понимая, что к тому моменту, когда они узнают о его поведении в отношении Чжу Дэ, необходимо, чтобы они были хорошо расположены к Мао.

А Чжу все медлил, не разглашая самоуправства Мао. Он не рвался к власти и не имел склонности к интригам. А поскольку переписка с Шанхаем находилась в компетенции партийного вождя, то писать самому означало бы объявить войну Мао.

В марте 1928 года Мао снова повезло, на сей раз в отношении националистов. Несмотря на то что центральное правительство существовало уже почти год, у Чан Кайши все еще оставались в нем влиятельные противники, и вот некоторые из них развернули против него войну. Войска, висевшие на хвосте у Мао, пришлось бросить на борьбу с мятежниками. Мао радостно известил Шанхай о том, что противник, подобравшись на расстояние полукилометра к его арьергарду, «внезапно повернул обратно и открыл ему путь».

Мао к тому времени добрался уже до провинции Фуцзянь на юго-восточном побережье и взял там город Тинчжоу — большой, но слабозащищенный. Город этот, расположенный на судоходной реке, кишащей торговыми судами, был очень богат и имел широкие международные связи. В нем большие, европейского типа здания соседствовали с украшенными базарами, где продавали товары со всей Южной Азии. Мао стал наполнять сундуки награбленным у богачей. «У нас нет проблем со снабжением, — писал он в Шанхай, — а боевой дух крайне высок».

Солдаты впервые получили военную форму — с той же фабрики, что шила ее прежде для националистов. До сих пор солдаты Красной армии носили что придется, порой даже женскую одежду или облачение католических священников. (Один из итальянских священников особенно переживал по поводу того, что красные солдаты отобрали его фашистскую рубашку.) Военная форма красных была такой же, как и у националистов, только с красной звездой на головном уборе и красными знаками различия.

Командир обороны города, бригадир Го, был по приказу Мао взят в плен живым и позже убит. Состоялось собрание, на котором его тело было повешено вниз головой на каштане возле помоста, с которого Мао произносил свою речь. Затем тело пронесли по улицам. В знак того, что старые порядки упраздняются, Мао снес здание городского управления.

Свой штаб он разместил в великолепной, стилизованной под старину вилле с видом на реку. Однако уже в мае положение Мао пошатнулось в связи с тем, что из Шанхая прибыл Лю Аньгун, назначенный человеком номер три в армии Чжу и Мао. Лю Аньгун только что прибыл из России после курса военного обучения. Его привело в ужас и то, как Мао поступил с Чжу, и то, как он управлял армией. Он обвинил Мао в захвате власти, в диктаторских замашках и «формировании собственной системы и неподчинении руководству».

Мао больше не мог скрывать совершенный им переворот. 1 июня 1929 года, почти четыре месяца спустя после того, как Чжу был вышвырнут им из власти, Мао написал в Шанхай, что «армия приняла решение временно упразднить должность Чжу в свете особой ситуации». Он очень постарался представить это событие как незначительное, обозначив его номером 10 в длинном докладе из 14 пунктов. В остальном доклад был выдержан в очень послушном, даже льстивом, тоне и насыщен словами о том, как Мао жаждет указаний партии. «Прошу вас… учредите специальную службу связи» для прямого сообщения с Шанхаем, и далее: «Для первоначального финансирования службы у нас имеется опиума на 10 тысяч юаней». Мао готов был применить любые средства, даже деньги, вырученные от продажи наркотиков, лишь бы заручиться поддержкой Шанхая в захвате власти в армии.

Получив поддержку в лице Аньгуна и передышку в боях против националистов, Чжу Дэ готов был к противостоянию с Мао. Большая часть армии поддерживала его. Мао был крайне непопулярной личностью — официальный отчет в Шанхай гласил: «Массы в целом недовольны Мао», «Многие товарищи разочарованы в нем», «его считают диктатором», «У него дурной нрав, ему нравится издеваться над людьми». Для поддержания равновесия Чжу там тоже порицали, но за гораздо более невинные вещи: «бахвальство», например, или то, что он «закатывает штаны до колен и становится похож на хулигана, лишенного всякого достоинства».

Тогда среди коммунистов еще приняты были демократические процедуры, все вопросы открыто обсуждались, и решения принимались голосованием. Представители партии в армии встретились 22 июня 1928 года и по результатам голосования решили сместить Мао с должности партийного руководителя и восстановить Чжу в положении военачальника. Мао позже напишет, что чувствовал себя в этот период «очень одиноко». Перед голосованием он даже угрожал: «У меня есть собственный отряд, я буду сражаться!» Но реально сделать он ничего не смог — все сочувствующие ему были разоружены еще до собрания.

Потеряв власть над армией, Мао стал думать, что же обрести взамен. Он решил стать главным в завоеванной провинции Фуцзянь возле юго-восточного побережья и сформировать в ней новые, собственные красные части. Это был самый богатый край из всех, что находились в руках у коммунистов, население его составляло около четверти миллиона. Мао заявил новому руководству армии, что раз его сместили, то он пойдет «работать с местными жителями». Никто не понял, что это заявление было лишь прикрытием Мао для того, чтобы явиться без «приглашения», встать во главе местных коммунистов и занять руководящий пост в их организации.

Мао покинул штаб на носилках (паланкине), в сопровождении жены и нескольких верных последователей. Один из них вспоминал впоследствии: «Когда мы уходили… у нас конфисковали лошадей, так что шествие наше выглядело довольно уныло». Упавшая духом группа направилась в Цзяоян, где Мао с помощью близкого друга удалось созвать съезд. База там была создана, в частности, благодаря армии Чжу и Мао, так что у Мао оставалось некоторое влияние, хотя Шанхай доверил местную партийную власть не ему, а Фуцзяньскому комитету. Мао собирался использовать этот съезд для того, чтобы внедрить товарищей, покинувших армию вместе с ним, на руководящие посты.

К 10 июля в Цзяояне собралось около пятидесяти местных делегатов, которым сообщили, что съезд начнется на следующий день. Вместо этого Мао отослал их на целую неделю с целью, как он позже напишет, «проведения всестороннего изучения обстановки». Когда же съезд наконец открылся, Мао сказался больным и снова отложил встречу. Как позже проговорился его секретарь, на самом деле Мао не был болен. В докладе же между тем сообщалось, что съезд «затянулся», «работа ведется вяло», «процесс идет уже двадцать дней», а правительственные войска между тем подходят все ближе. Поэтому в том же докладе далее говорилось, что «получены новости о том, что подходят войска [националистов]… поэтому фронтовой комитет… изменил планы… и съезд… закрывается».

Делегаты уехали, так и не проголосовав по поводу кандидатов на ключевые должности. Как только все разъехались, Мао раздал эти должности своим приспешникам, выдав это за решение съезда. Один из его людей стал таким образом фактическим главой местных сил Красной армии. Все товарищи Мао были хунаньцами и даже разговаривать на местном диалекте не умели.

Когда местные красные поняли, что Мао украл у них власть над их собственной областью, они пришли в ярость. На следующий год они собирались восстать против Мао, что толкнуло его на кровавую чистку.

Еще не успел закончиться съезд, как стало уже ясно, что кандидаты боятся и не любят Мао. В докладе говорится, что в его присутствии «делегаты говорили мало», зато когда он уходил, «начиналось бурное обсуждение, и положение сразу исправлялось». У Мао не было мандата над этим гражданским партийным отделением. Власть над ним принадлежала только комитету провинции Фуцзянь. Делегаты выразили желание, чтобы на съезде присутствовал кто-нибудь из этого органа, чтобы защитить их от Мао. Однако, как гласило заключение, «наш курьер был арестован, наш доклад утерян, так что никого из комитета провинции не оказалось рядом… чтобы присматривать за ходом съезда». В заключение не говорится, возникли ли подозрения в нечестной игре, но это было не в первый раз, когда при принятии критических для Мао решений «вдруг» обрывалась связь.

Обретя власть над новой территорией, Мао принялся за борьбу с Чжу Дэ. Он нашел себе союзника в лице сотрудника штаба Чжу по имени Линь Бяо, одиночки и бродяги чуть старше двадцати лет. Мао опекал его с того момента, когда за год до описываемых событий Линь попал на бандитскую территорию.

Линь Бяо обладал тремя качествами, которые привлекли внимание Мао. У него был военный талант. Линь с детства хотел быть военным, и ему очень нравилось учиться в военной академии гоминьдановцев Вампу. Он хорошо разбирался в военной стратегии и доказал свои способности в бою.

Второй особенностью была его беспринципность. В отличие от многих других офицеров высшего командного звена он не проходил обучения в Советском Союзе и коммунистическая дисциплина была ему чужда. Многим было известно, что он утаивал награбленное, в том числе золотые кольца, и подхватил где-то гонорею.

Третьим же качеством, самым полезным для Мао, было то, что Линь затаил злобу на Чжу, своего командира, за выговоры и разносы, которых чрезмерная гордость Линя вытерпеть не могла.

Как только Линь прибыл в город, Мао сразу же пошел на контакт и постарался завоевать его дружбу. Ему удалось подкупить сердце молодого военачальника тем, что Мао оказал ему небывалую честь, пригласив выступить с лекцией перед своими войсками. С этого момента начинаются особые отношения между Мао и Линем. Много десятилетий спустя Мао пригласит его на должность министра обороны и назначит вторым после себя человеком в военном командовании. В этой истории долгих дружеских отношений Мао никогда не упускал случая польстить тщеславию Линя и предоставить ему возможность пренебрегать законами: взамен он всегда мог рассчитывать на содействие.

Первый раз эти отношения проявили себя в конце июля 1929 года, когда националисты перешли в наступление. Чжу, как главный военный командир, разработал план битвы, по которому все части должны были выйти на соединение 2 августа. Но в назначенный день войска, находившиеся под командованием Линя, не подошли. Он остался на месте, вместе с Мао и фуцзяньской частью, власть над которой Мао только что захватил. Под совместным командованием этой пары оказалось около половины всех вооруженных сил красных, насчитывавших тогда около 6 тысяч человек, так что Чжу пришлось довольствоваться лишь второй половиной. Несмотря на это, ему все равно удавалось справляться.

Но раз половина армии отказалась выполнять приказ Чжу, эффективность его командования оказалась под вопросом. Местные партийцы и красноармейцы обратили взор на Шанхай в надежде, что оттуда придет решение проблемы.

В тот момент решения партии в Шанхае определял Чжоу Эньлай. Формальный глава партии, генеральный секретарь Сян Чжунфа, портовый рабочий, был лишь марионеткой, назначенной на свою должность исключительно благодаря пролетарскому происхождению. Но если копнуть поглубже, то на самом деле все решали указания из Москвы, авторами которых были по большей части даже не русские, а европейские коммунисты. Непосредственное руководство осуществляли немец Герхард Эйслер (будущий глава советской разведки в США) и поляк по фамилии Рыльский. Эти двое контролировали как партийный бюджет до мельчайших подробностей, так и все сообщение с Москвой. Они принимали все политические решения и оценивали результаты. Московские советники контролировали ведение военных операций. Китайские коллеги называли их «мао-зи», «волосатые», поскольку у них на теле было гораздо больше волос, чем у китайцев. В разговорах китайцев между собой часто слышалось «волосатый немец», «волосатый поляк», «волосатый американец». Был еще какой-то «волосатый горбун» — видимо, европеец сутулого телосложения. «Волосатые» оглашали свои приказы через Чжоу Эньлая, который позже четверть века прослужит премьер-министром у Мао. Чжоу не был хитрым дипломатом, это был жесткий аппаратчик, верный раб своих коммунистических воззрений. Он всю жизнь преданно служил партии, не имея более никаких личных убеждений.

Чжоу впервые столкнулся с коммунизмом в Японии, куда прибыл в 1917 году девятнадцатилетним студентом, как только разразилась большевистская революция. Свой выбор он сделал во время обучения в Западной Европе, вступив в Китайскую коммунистическую партию в 1921 году во Франции. Он ревностно верил в свои идеалы и вел аскетический образ жизни. Красавец, любимец женщин, он и сам был неравнодушен к противоположному полу. Впервые прибыв во Францию, он не уставал поражаться красоте местных женщин. «Какие красивые девушки!.. Женщины здесь [в Париже] так привлекательны!» — писал он другу домой. Вскоре у него появилась сексуальная подружка, которую он очень любил, но, переметнувшись в красную веру, он поступил так же, как и множество других фанатиков: выбрал жену не по любви, а по совпадению убеждений.

Много лет спустя, в редком порыве откровенности, Чжоу рассказал племяннице о том, как он выбрал себе жену. Он упомянул о женщине, в которую был влюблен, и добавил: «Когда я принял решение посвятить всю свою жизнь революции, я понял, что она не годится мне в спутники». Чжоу нужна была жена, которая разделяла бы его преданность делу. «И я выбрал твою тетю, — продолжил он, — и написал ей письмо. Наши отношения начались с переписки». Так он женился, без любви, в возрасте двадцати семи лет, на двадцатиоднолетней фанатичке по имени Дэн Инчао, достаточно бледной и неуклюжей женщине.

Упорный, неутомимый, неподвластный даже простуде, Чжоу стал хорошим администратором и прекрасным организатором. На него обратили внимание в Москве и поручили ему важнейшую задачу создания Китайской коммунистической армии. В 1924 году его отправили обратно в Китай, где он вскоре стал директором политического отделения военной академии Вампу, основанной русскими базы обучения офицеров-националистов. Тайной задачей Чжоу было воспитание из офицеров высшего звена коммунистических агентов, которые перешли бы в нужный момент на сторону красных вместе с вверенными им частями. Так и произошло в августе 1927 года, когда после разрыва Чан Кайши с коммунистами Чжоу организовал Наньчанское восстание. К тому времени, как войска мятежников были разгромлены на южном побережье, Чжоу подхватил малярию и не переставая кричал в бреду: «Заряжай! Заряжай!» Товарищи погрузили его в лодку и увезли в Гонконг. В море штормило, и им пришлось привязаться веревками, чтобы волны не смыли их за борт.

После этого Чжоу перебрался в Шанхай, где с начала 1928 года занимался рутинной партийной деятельностью. Как вспоминают соратники, он гениально работал в условиях строгой конспирации. Летом Чжоу побывал в России и перед началом VI съезда общался со Сталиным. На съезде он играл ведущую роль, выступив не менее чем с тремя ключевыми докладами и выполняя роль секретаря съезда. У него было много работы — именно Чжоу основал под руководством Москвы китайскую службу госбезопасности и управлял ее «эскадроном смерти». Но основной задачей Чжоу оставалось создание Красной армии.

В числе качеств, делавших Чжоу идеальным аппаратчиком, можно назвать его дисциплинированность и неуклонную преданность линии Москвы, доходившую до рабского подобострастия. От своих хозяев он готов был вытерпеть любые наказания. Позже, став уже премьер-министром при Мао, он постоянно готов был унижаться, причем выражал эту готовность в столь неуместной форме, что слушатели смущенно ежились. Но страсть к уничижительной самокритике возникла у него еще задолго до этого. «Я… хотел бы, чтобы вся партия заметила и заклеймила мои ошибки», — говорил он в 1930 году, призывая подвергнуть свои «тяжелые систематические ошибки» критике в партийной прессе. На одном из собраний, где присутствовал Чжоу, некий немецкий эмиссар Москвы произнес, видимо заметив мазохистские черты в характере китайца: «Что же касается товарища Эньлая, то ему, конечно, стоит надавать по заднице. Но мы не должны отталкивать его. Мы должны изменить его… и посмотрим, исправит ли он свои ошибки». Чжоу проглотил все это молча.

Чжоу никогда не рвался стать первым. Он не умел создавать программы — ему всегда нужны были чьи-нибудь приказы. Он мог быть и многоречивым. Один из людей, работавших под его началом в 1920-х годах, вспоминал: «Начав говорить, он уже не мог остановиться. Он говорил понятно, но не блестяще… Он разговаривал с нами как с первоклашками». Чжоу мог говорить по семь-восемь часов подряд, утомляя при этом своих слушателей до такой степени, что они засыпали.

Верность Чжоу вкупе с его несомненными талантами стала главной причиной, по которой Москва выбрала его на роль партийного лидера с 1928 года, поэтому именно ему и поручено было разобраться в конфликтной ситуации, возникшей в армии Чжу и Мао. По указке Москвы 21 августа 1929 года он написал в армию письмо, где содержалась полная поддержка Мао, а вся критика в его адрес отвергалась. Чжоу настаивал на том, что Мао «совершенно непатриархален» и отмена должности Чжу Дэ была уместной. Аньгун, эмиссар партии, выступивший против Мао, был отозван и вскоре убит в бою.

Хоть Мао и нарушил все законы, Шанхай встал на его сторону. Мао своевольничал, но он оставался победителем. Его амбиции говорили о жажде власти, такой необходимой для завоевания Китая, особенно в столь тяжелой ситуации, когда вооруженные силы коммунистов исчислялись всего лишь тысячами, а на стороне националистов были миллионы.

Кроме того, в тот момент в пользу Мао сыграли еще два фактора. На 2 тысячи километров севернее его расположения русские держали под контролем Китайско-Восточную железную дорогу в Маньчжурии, соединявшую Сибирь с Владивостоком через полторы тысячи километров китайской территории. Таким образом, Москва унаследовала от царского режима крупнейшую иностранную собственность в Китае, с территорией более тысячи квадратных километров. Поначалу коммунистическая Россия обещала отказаться от своих заграничных привилегий, но так этого и не сделала[12], и летом 1929 года китайцы захватили дорогу.

Москва сформировала специальную Дальневосточную армию во главе с бывшим главным военным советником Чан Кайши маршалом Блюхером и подготовилась к вторжению в Маньчжурию. Сталин также поставил на обсуждение вопрос об организации восстания в Маньчжурии, а также захвате Харбина, крупнейшего города Северной Маньчжурии, и намеревался учредить «революционную власть». С характерной для него жестокостью, одну из задач Сталин упомянул как маловажную, в скобках: «(погромить помещиков…)» В ноябре 1929 года русские войска начали вторжение и на 125 километров углубились на территорию Маньчжурии.

Москва хотела от китайских коммунистов, чтобы они организовали военно-диверсионное давление. КПК получила приказ «мобилизовать все силы партии и населения для готовности защищать Советский Союз с оружием в руках». Именно в контексте защиты государственных интересов России бросок Мао приобрел особую важность. В письме Чжоу, утверждавшем правоту Мао, указывалось: «Вашей первой и важнейшей задачей является расширение территории ваших партизанских действий… и рост Красной армии…» 9 октября на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) в присутствии Сталина «районы Мао Цзэдуна» (без упоминания имени Чжу) были названы важнейшей областью расширения партизанской войны в связи с железнодорожным кризисом в Маньчжурии.

Была у Москвы и еще одна причина выделить Мао — и связана она была с Троцким, «несчастьем» Сталина, которого он только что изгнал из страны. У Троцкого в Китае имелись немногочисленные, но преданные последователи, и профессор Чэнь Дусю, бывший лидер КПК, которого за два года до описываемых событий сделали козлом отпущения, обвинив в разрыве с Чан Кайши, кажется, тоже склонялся к троцкизму. Кроме того, Чэнь выступал и против поддержки Китайской компартией России в ее борьбе за железную дорогу, заявляя, что «такие действия только убеждают народ, что мы танцуем под звон рублей».

Сталин беспокоился, что Чэнь поддержит троцкизм своим личным авторитетом, а агенты Москвы в Шанхае предупреждали, что Мао, бывший когда-то учеником Чэня, может примкнуть к нему сейчас.

По всем перечисленным причинам русские сделали ставку на Мао и стали оказывать ему поддержку всеми средствами. В течение критических месяцев Маньчжурского кризиса в главном печатном органе ВКП(б), «Правде», было опубликовано не менее четырех статей о Мао, где он именовался уже не иначе как высшим советским званием «вождь» (как и Сталин), чего не удостаивался доселе ни один китайский коммунист, включая номинальных вышестоящих руководителей Мао, таких как генеральный секретарь ЦК КПК.

Когда инструкции Чжоу, предписывающие вернуть Мао на должность, дошли до Чжу Дэ и его товарищей, они подчинились приказу Шанхая и переслали письмо Мао. Сам Мао в тот момент расположился в живописной деревушке не так далеко от города, в изящной двухэтажной вилле с пальмой во дворе. Он наслаждался жизнью, съедая каждый день по килограмму мяса в супе и по целому цыпленку и запивая все это огромным количеством молока (что редкость для китайца). Он мог бы описать свое положение на тот момент по собственной шкале ценностей так: «Я могу много есть и много гадить».

Письмо привело Мао в восторг. Нарушение им партийных законов и саботаж по отношению к товарищам не просто были ему прощены, но, более того, признаны действием заслуживающим награды! Торжествуя, он задержался в деревне еще на месяц, в ожидании, пока давление из Шанхая не вынудит Чжу Дэ прийти к нему на поклон.

В то время при Мао находилась жена и пара слуг. Он не разговаривал с женщинами о политике, предпочитая развлекаться с ними. После обеда обе пары отправлялись на мостик наслаждаться сумерками над заросшим водорослями ручьем. С наступлением темноты крестьяне зажигали на берегу сосновые факелы. На свет собирались косяки рыб, и крестьяне ловили их сетями, а то и голыми руками. Рыбные головы были самым любимым блюдом Мао — считалось, что они стимулируют работу мозга. Днем он сидел у окна и читал вслух по-английски с сильным хунаньским акцентом, развлекая друзей. Это непонятное занятие не имело своей целью добиться какого-то прогресса в изучении языка, Мао просто так развлекался.

Чжу Дэ с товарищами «писали снова и снова, упрашивая товарища Мао вернуться», как они оправдывались перед не скрывающим своего беспокойства Шанхаем. Но Мао ничем не удавалось выманить вплоть до конца ноября, когда Чжу прислал за ним официальный эскорт в знак капитуляции.

28 ноября 1929 года Мао написал письмо в Шанхай, порадовавшее Чжоу Эньлая своим «крайне положительным» настроем и заявлением о том, что Мао «полностью принимает указания Центра». Но главный акт почтения Мао приберег для Москвы. Он предал своего старого учителя профессора Чэня, назвав его «контрреволюционером» и предложив осуществить по нему «пропагандистский удар». В частности, важное место уделялось в предполагаемом «ударе» разоблачению троцкизма. В войсках ежедневно проводились беседы на тему «вооруженной поддержки Советского Союза».

Сломив Чжу, Мао тем не менее продолжал использовать его как подставного лидера, и армия продолжала называться армией Чжу и Мао. Таким образом Мао успокаивал и Москву, и Шанхай, так как оба Центра настойчиво призывали к «единению», а заодно и эксплуатировал популярность Чжу в войске. Впоследствии еще полвека Чжу выполнял функцию подставного лидера при Мао, пока в 1976 году оба они не умерли с интервалом в несколько недель.

Лишь изредка Чжу давал выход гневу и обиде. В феврале 1931 года он проворчал в присутствии военных командиров, что ему приходится «быть игрушкой в руках Мао, не имея никакой реальной власти». Об этих словах сразу же сообщили в Москву, но русские даже пальцем не погрозили Мао.

Восстановление Мао на посту командира было объявлено на большом собрании армейских делегатов, съехавшихся в город Гутянь в декабре 1929 года. Во избежание недовольства Мао пошел на хитрость.

Он знал, что солдаты ненавидят практику казни дезертиров. Согласно докладу того времени, направленному в Шанхай, «каждый раз перед тем, как частям выступать, казнили по нескольку человек дезертиров, а трупы их размещали вдоль дороги в назидание остальным». В частности, это свидетельствует о том, что удержать людей в Красной армии было непросто, что бы там ни говорили широко растиражированные утверждения. На самом деле даже казни не очень помогали, так как в дальнейшем тот же доклад гласит: «Но остановить дезертирство нам все равно не удается».

В Гутяне Мао приложил очень много усилий к тому, чтобы была принята резолюция, отменяющая эту практику. Этот шаг весьма способствовал росту его популярности среди солдат. Однако несколько месяцев спустя, когда резолюции, принятые в Гутяне, стали распространяться по частям, пункта об отмене казней дезертиров там уже не было. Мао уже достаточно укрепил свое положение, и популистский пункт был устранен — дезертиров продолжали казнить, как и прежде.

Настроив гутяньских делегатов положительно по отношению к себе за счет демонстративной терпимости к вопросу о дезертирстве, Мао мог перейти к своей действительной цели — добиться, чтобы были приняты резолюции, стирающие все барьеры между ним и абсолютной властью. В первую очередь речь идет о руководстве профессиональных военных. Мао профессиональным военным не был, а Чжу — был. Поэтому Мао пришлось изобрести абсолютно «советский» уничижительный ярлык — «чисто военная точка зрения», для того чтобы не придавать слишком большого значения военному профессионализму Чжу. Более того, Мао не забыл, что именно благодаря процедуре свободного голосования его карьера чуть было не прервалась, он заклеймил эту процедуру, как «ультрадемократическую», и добился ее отмены.

Мао любил комфорт, а Чжу жил как простой солдат. В армии к привилегиям относились крайне настороженно, поскольку хмногие вступили в ее ряды именно ради того духа равенства, который обещала партия. Стремясь предупредить все нападки на него по этому поводу, Мао придумал для подобных оппонентов еще один ярлык — «абсолютный эгалитаризм», где слово «абсолютный» было вставлено лишь для пущей жесткости. Именно с этих пор наличие привилегий официально стало неотъемлемой частью китайской коммунистической системы.

В начале 1930 года Мао, которому только что исполнилось тридцать шесть лет, мог с удовлетворением оценивать свои успехи. Партия поставила его руководить самой крупной Красной армией за пределами СССР, и это после того, как он нарушил все правила! Москва и Шанхай явно стараются подкупить его, а значит, он зачем-то им нужен. Из этого положения надо было постараться извлечь как можно больше.

«Куда же я теперь?» — бормотал себе под нос стихотворение Мао, двигаясь верхом на коне по лесным тропам. Ответ на этот вопрос для него самого уже был однозначно решен — навстречу новым завоеваниям конечно же.

Глава 7

Цена завоеваний — смерть второй жены

(1927–1930 гг.; возраст 33–36 лет)

После того как Чан Кайши в 1928 году учредил в Нанкине национальное правительство, номинальная власть которого распространялась на весь Китай, он приступил к объединению многочисленных вооруженных формирований, подчинявшихся главам провинций, в единую национальную армию под собственным командованием. Местные военачальники приняли такое начинание в штыки и объединились в союз с целью противостоять Чан Кайши. В результате к 1930 году с обеих сторон насчитывалось по нескольку сотен тысяч солдат. Междоусобица военачальников стала для КПК шансом расширить собственную территорию и увеличить свою армию.

Москва начала обдумывать формирование в Китае коммунистического государства. В марте 1930 года Чжоу Эньлай уехал в Москву с подробным докладом на тему китайской Красной армии, где говорилось, что численность ее составляет 67 тысяч человек в составе 13 вооруженных формирований (называвшихся армиями), занимающих территорию 8 провинций. Самой известной из этих тринадцати была армия Чжу и Мао, численность которой составляла около четверти от общей численности красных войск — благодаря наличию большой территории ее личный состав удалось увеличить до 15 тысяч человек. Главным фактором развития коммунистической армии был контроль над территорией, где можно было бы проводить призыв.

Пока Чжоу Эньлай был в отъезде, главным в Шанхае оставался хунаньский товарищ и бывший подчиненный Мао Ли Лисань. Это был импульсивный активист и страстный сторонник дальнейшего расширения, авторитетный трудовой организатор. Под его руководством был разработан крайне амбициозный план захвата большой территории, включающей такие крупные города, как Наньчан и Чанша, и формирование красного правительства в сердце Китая — в Ухане, на реке Янцзы. Мао было поручено взять Наньчан, столицу Цзянси.

Мао был реалистом. Он понимал, что даже в условиях междоусобной войны среди националистов у Красной армии нет шансов захватить и удержать крупные города. Поэтому сначала он воспринял свою задачу без энтузиазма, но уже через несколько дней воспрянул духом.

В успех предприятия он по-прежнему не верил, но зато увидел возможность использовать планы Шанхая в собственных целях — а именно прибрать к рукам второе по величине подразделение в Красной армии, которое возглавлял Пэн Дэхуай.

Пэн был на пять лет моложе Мао и родился тоже в провинции Хунань, в одной из деревень родного района Мао. Впоследствии он станет первым министром обороны коммунистического Китая и одним из самых смелых и жестких критиков Мао — за что и заплатит долгой и мучительной смертью.

У Пэна были очень выразительные глаза и рот, казалось выражавшие вечную печаль. Он заботился о бедных и обиженных. Его детство, в отличие от детства большинства китайских коммунистов, прошло в бедности, что оставило неизгладимый отпечаток на его личности. После смерти матери Пэна его младший брат, которому исполнилось на тот момент всего восемь месяцев, умер от голода. Десятилетия спустя Пэн писал о своем детстве так: «В разгар зимы, когда другие люди надевали теплую одежду и обувь, мы с братьями ходили как дикари — в соломенных сандалиях на босу ногу и одежде из пальмовых листьев. Когда мне исполнилось десять лет, нам было вообще нечего есть. На Новый год, когда в домах богачей запускали фейерверки, у моей семьи не было ни единого зерна риса. И мы с братом впервые отправились просить милостыню».

Пэн описывал, как падал в голодные обмороки во время походов за милостыней. На следующий день он из гордости отказался идти попрошайничать, и вместо него младших братьев, самому маленькому из которых было три года, повела, ковыляя, бабушка, которой было в ту пору уже за семьдесят. По воспоминаниям Пэна, когда он смотрел, как они уходили по снегу, «острые ножи врезались в его сердце», и он отправился в горы, нарубил там дров и продал их за маленькую пачку соли. Рис, добытый милостыней, он вечером есть отказался, и вся семья плакала.

Когда Пэну исполнилось пятнадцать, лето выдалось засушливым, и вся деревня голодала. Пэн принял участие в попытке заставить богатого помещика поделиться рисом — он залез на крышу зернохранилища и снял черепицу, чтобы все могли видеть, что рис, которого, по словам помещика, у него не было, на самом деле лежит на месте. После этого полиция стала разыскивать Пэна, и ему пришлось бежать. В 1916 году он вступил в хунаньскую армию и вскоре стал офицером. Местные сановники иногда приглашали его на банкеты, где гостей развлекали совсем молоденькие девочки. Одна тринадцатилетняя девочка рассказала Пэну, что сутенер избил ее за то, что она отказывалась спать с офицерами. Пэн выкупил ей свободу и больше на банкеты не ходил. В коммунизме он увидел, по собственным словам, «шанс для бедных».

В 1928 году, вскоре после Нового года, Пэн тайно вступил в партию. В июле того же года он взбунтовался против националистов и увел с собой 800 человек. Партия приказала ему связаться с Мао, который в тот момент располагался неподалеку, на бандитской территории. Пэн прибыл туда в декабре 1928 года, как раз когда Мао готовился к отходу. Мао нужно было, чтобы кто-нибудь остался контролировать территорию вместо него, поскольку именно наличие базы было его основным активом.

Так что именно Пэна Мао заставил оборонять местность от наступающих правительственных войск — надо сказать, это было довольно рискованной задачей. После того как прибыла многочисленная правительственная армия, солдатам Пэна пришлось пробиваться из окружения по глубокому снегу, карабкаясь по отвесным скалам и проползая тропками, которыми до тех пор пользовались только дикие животные.

С тех пор Мао так и продолжал обращаться с Пэном как со своим подчиненным, а Пэн не возражал. Однако официальной санкции Шанхая такие отношения не получили, и мандат, выданный Мао, распространялся только на армию Чжу и Мао. В начале 1930 года, когда Москва и Шанхай занялись реорганизацией Красной армии в процессе подготовки к провозглашению коммунистического государства, армия Пэна, выросшая к тому времени до 15 тысяч человек — не меньше, чем было у Мао, — была объявлена независимой от последнего. Люди Пэна были прекрасными солдатами, патриотами своей армии. Партийный инспектор отчитывался перед Шанхаем, что в армии Пэна «высочайший боевой дух. Войска блестяще выполняют приказы, в них соблюдается строгая дисциплина, царит чувство товарищества, солдаты храбры… и всецело преданы лично Пэн Дэхуаю. Раненые, по выписке из тыловых госпиталей, всегда настаивают, чтобы их вернули именно в армию [Пэна]… Отсюда почти не дезертируют».

Мао определенно решил обрести власть над Пэном и его ударной силой. Именно поэтому он вдруг преисполнился желанием напасть на Наньчан. Именно там, а не южнее, где проходит граница между Цзянси и Фуцзянью, он оказался бы на сотни километров ближе к Пэну, совсем рядом. Мао тайно решил соединиться с армией Пэна и встать во главе объединенных сил.

Итак, Мао выступил на север, прикрываясь приказом партии идти на Наньчан. Но, добравшись в конце июля 1930 года до окраин Наньчана, он произвел по городу всего несколько выстрелов и повернул на Чанша, только что, 25 июля, занятый Пэном.

Чанша оказался единственной столицей провинции, которую красным удалось занять. Пэн удерживал его в течение одиннадцати дней, в течение которых разместил свой штаб в здании Американского библейского института и провозгласил там коммунистическое правительство. Военные успехи Пэна встревожили западные столицы, в первую очередь Вашингтон, который только тогда обратил внимание на китайских коммунистов, как на влиятельную политическую силу. Одной из причин тому, в частности, была смерть в бою матроса 1-го класса Сэмюэля Элкина, первого военнослужащего США, убитого в сражении с китайскими коммунистами. Он погиб 4 июля в ходе артиллерийского обстрела войсками Пэна американского корабля «Гуам» на реке Сян. Именно орудийный обстрел с кораблей четырех иностранных держав, в первую очередь — американского корабля «Палое», сыграл решающую роль в том, что 6 августа Пэну все же пришлось покинуть город.

В середине августа Пэн неожиданно получил письмо, извещающее его о том, что к нему «на помощь» движется Мао. Одновременно с этим 19 августа Мао пишет в Шанхай, сообщая, что вынужден отказаться от атаки Наньчана ввиду острой необходимости идти на выручку Пэну, причем утверждалось, что у Пэна большие проблемы — «он несет значительные потери». Пэн сухо ответил Мао, что никаких проблем у него нет и никакая помощь ему не требуется, но Мао не так-то просто было сбить с цели — в ответ он вежливо попросил самого Пэна прийти ему на помощь в атаке на расположенный между ними город Юнхэ в 100 километрах к востоку от Чанша.

Когда встреча двух подразделений состоялась 23 августа 1930 года, Мао объявил об официальном слиянии армий в одну, под его собственным командованием. Пэну же была оставлена лишь должность помощника военного командира в подчинении у ЧжуДэ. Перед Шанхаем и Москвой Мао попытался замаскировать свои действия тем, что якобы слияние армий было необходимо для повторной атаки Чанша — против чего возражали и Пэн и ЧжуДэ, понимая, что шансов на успех у такого предприятия нет, поскольку эффект внезапности, позволивший Пэну один раз уже занять город, утерян.

Но Мао продолжал настаивать, убеждая Шанхай, что объединенная таким образом армия легко сможет «занять Чанша… за ним — Ухань… что послужит толчком к всекитайскому восстанию». Мао очень старался ввести Шанхай в заблуждение, уверяя, что захват Уханя неминуем, а вместе с ним и учреждение коммунистического правительства. «Пожалуйста, пусть Центр отдаст приказ захватить Ухань, — писал Мао в своей привычно подхалимской манере, — и начать подготовку к формированию правительства…» На самом деле Мао, конечно, не собирался и близко подходить ни к какому Уханю.

Понимал Мао, что и Чанша ему не взять. Однако, в целях укрепления власти над армией Пэна, приказ о штурме Чанша все же был отдан. В результате, как гласил доклад в Москву, имели место «тяжелые потери». Естественно, несли эти потери в первую очередь подразделения Пэна, поскольку свои части непосредственно на штурм Чанша Мао не бросал, в то время как Пэн честно выполнял приказ. Гайлис, начальник второго отдела Разведупра, находясь в Китае, писал в Москву, что Мао просто «смотрел».

Три недели спустя Мао решил снять осаду города, но при этом настоял на том, чтобы армия Пэна отправилась вместе с ним. Офицеры Пэна воспротивились такому решению, и некоторые попытались увести свои подразделения (китайская Красная армия, как и все остальные китайские армии того времени, сильно отличалась от современных армий, где приказы принято выполнять без обсуждения). Мао устроил им кровавую бойню.

Осада Чанша, разумеется, попала на первые полосы всех газет, и Мао в очередной раз упрочил свою репутацию. В день начала осады, 23 августа 1930 года, он провозгласил Всекитайский революционный комитет, как орган, в подчинении которого должны находиться все коммунистические армии, правительства и партийные отделения, а себя назначил председателем этого комитета. Мао позаботился о том, чтобы известить о провозглашении комитета всю прессу.

За два месяца до того, 25 июня, Мао уже выпустил два пресс-релиза, где огласил свою новую должность. Ни одна газета их не опубликовала, а реакцией Шанхая было назначение на должность председателя номинального генерального секретаря ЦК КПК Сян Чжунфа. Теперь же Мао снова занялся самозванством, через голову Сян Чжунфа и вопреки решению Шанхая.

И опять он не понес за это никакого наказания. Новой советской республике, которую Москва решила учредить в Китае, требовались жадные до власти лидеры, а Мао был самым жадным из всех. 20 сентября он был восстановлен в своей должности кандидата в члены Политбюро, что открыло ему дорогу к занятию высших постов в будущей коммунистической республике. Москва отказалась от идеи провозглашения такой республики в Ухане и приказала, чтобы она была провозглашена на «самой большой уверенно контролируемой Красной армией территории» — то есть в коммунистической Цзянси[13].

Вина за поражение и тяжелые потери, понесенные в ходе осады Чанша, была возложена на импульсивного Ли Лисаня. Он заявил русским, что послать войска на помощь китайским красным силам — их «интернациональный долг». Во время прошлогоднего вторжения русских в Маньчжурию он охотно призывал китайских красных «защищать Советский Союз с оружием в руках». Сейчас же он заявил, что пришло время Москве ответить взаимностью, чем рассердил Сталина, который решил, что Лисань хочет таким образом втянуть его в войну с Японией. Вдобавок гнев Сталина на Лисаня был вызван еще и тем, что последний утверждал, что аннексированная Советской Россией у Китая Внешняя Монголия должна стать частью советского Китая. 25 августа Коминтерн обвинил Лисаня во «враждебности к большевизму и враждебности к Коминтерну», и в октябре пришло письмо, вызывавшее его в Москву. Там Сталин сделал его козлом отпущения за все промахи и неоднократно призывал его к самокритике[14]. Так Лисань и вошел во все учебники как виновник всех потерь и неудач красных в начале 30-х годов. В списке тех потерь важнейшее место занимают потери, понесенные при осаде Чанша, которые на самом деле полностью на совести единолично принявшего решение об этой операции Мао.

Стремление Мао к власти принесло несчастье и его семье. В 1930 году, когда Мао осадил Чанша, его бывшая жена Кайхуэй с тремя сыновьями по-прежнему жила на окраине этого города. Ровно три года назад Мао бросил их, отправившись якобы на поднятие восстания «Осеннего урожая», а фактически — на захват своего первого вооруженного формирования. Не прошло и четырех месяцев, как у него уже была другая жена.

Хоть правителем Чанша и был ярый антикоммунист, генерал Хэ Цзянь, Кайхуэй не трогали, поскольку она сама коммунистической деятельностью не занималась. Даже после того, как Пэн Дэхуай взял Чанша и чуть не убил самого генерала, на судьбе Кайхуэй это не отразилось. Но когда вернулся сам Мао и подверг город длительной осаде, генерал не выдержал. Кайхуэй была арестована вместе со своим старшим сыном Аньином вдень, когда ему исполнилось восемь лет, 24 октября. Ей предложили свободу в обмен на публичное отречение от Мао и развод. Она отвергла это предложение, и хмурым утром 14 ноября 1930 года ее казнили. На следующий день хунаньская «Миньго жибао» вышла с заголовком «Вчера казнена жена Мао Цзэдуна — все аплодируют и кричат от восторга». Казнь была выражением враждебности не к самой Кайхуэй, а к Мао.

Когда Кайхуэй, в длинном синем халате, вывели во двор штаба армии, она не показала ни единого признака страха. Там стоял стол с кисточкой, красными чернилами и объявлением с ее именем. Задав женщине несколько вопросов, судья сделал на объявлении отметку кисточкой, обмакнув ее в красные чернила, и бросил его на пол. Это было равносильно подписанию смертного приговора. Двое палачей стащили с нее халат, который по традиции доставался им. Одному из них повезло — он нашел в кармане 2,5 юаня, завернутые в носовой платок.

Так она встретила смерть — зимним днем, в тонкой кофточке, в возрасте двадцати девяти лет. Когда ее должны были вести по улицам, связанную веревками, как всегда поступали с приговоренными к смерти, один из офицеров нанял для нее рикшу, а по обеим сторонам рядом с повозкой бежали солдаты. Место казни находилось за одними из городских ворот, среди могил других казненных, чьи тела некому оказалось забрать, чтобы похоронить. Расстреляв ее, солдаты расстрельной команды сняли с трупа башмаки и забросили их как можно дальше — по народным поверьям, иначе их стал бы преследовать дух убитой.

Стоило солдатам сесть обедать в казарме, как им сообщили, что Кайхуэй жива, и семерым из них пришлось вернуться и добить ее. В агонии пальцы женщины впились глубоко в землю.

Тело ее родственники забрали в свою деревню и похоронили на семейном кладбище. Мальчика же освободили, и в начале 1931 года брат Мао Цзэминь переправил всех троих детей в Шанхай, в тайный детский сад КПК.

Узнав о смерти Кайхуэй, Мао написал, якобы глубоко скорбя: «Смерть Кайхуэй не окупят и сотни моих смертей!» Часто, особенно ближе к старости, он вспоминал о ней как о «единственной любви всей его жизни». Он так и не узнал, что, как бы Кайхуэй ни любила его самого, она не могла принять ни его идеологии, ни творимых им убийств.

В те годы, когда Мао уже покинул ее, Кайхуэй написала восемь писем размышлений о своей любви к нему и о коммунизме, местами — всепрощающих, местами — укоризненных. Семь из них были обнаружены в 1982 году в трещинах в стенах, а восьмое — под балкой рядом с ее спальней во время ремонта в 1990 году. Она обернула письма в провощенную бумагу, чтобы уберечь от сырости. Мао их никогда не читал, и большая часть этих текстов до сих пор держится в тайне — настолько в тайне, что даже родственникам Мао разрешили увидеть не все.

Из этих текстов ясно, как тяжело Кайхуэй страдала от ухода Мао, каким жестоким ударом для нее было его бессердечие по отношению к ней и детям и как она полностью утратила веру в коммунизм.

Самая ранняя часть этих записей — стихотворение «Размышления», датируемое октябрем 1928 года. К тому моменту за год отсутствия Мао написал всего одно письмо, где упомянул, что у него болит нога. В июне, когда в те края, где находился Мао, отправился инспектор КПК, которого Кайхуэй выдавала за двоюродного брата, она передала через него мужу горшочек квашеной фасоли с красным перцем, любимое блюдо Мао. Но ответа не было. Холодным днем Кайхуэй скучала по Мао:

Кончается день, поднимается северный ветер.

Холод пронизывает мясо и кости.

При мыслях о моем далеком

Спокойствие покидает меня.

Зажила ли твоя нога?

Есть ли у тебя теплая одежда?

Кто позаботится о тебе, когда ты спишь один?

Так ли тебе одиноко и грустно, как мне?

Писем все нет.

Некому ответить на мои вопросы.

Как бы я хотела иметь крылья,

Чтобы улететь к нему.

Но я не могу его увидеть,

И печаль моя бесконечна…

В следующем отрывке, написанном «двоюродному брату» в марте 1929 года, но помеченном «Не отправлено», раскрывается ее одиночество и потребность в поддержке.

«Я сжалась в комок в углу мира, мне страшно и одиноко. Я все время ищу опору. Ты занимаешь место в моем сердце, как и Жэньсю, находящийся здесь, — вы бок о бок стоите в сердце моем! Я часто молюсь: «Только бы эти люди не потерялись!» Кажется, я уже видела бога смерти — какое у него злое и жестокое лицо! Когда я говорю о смерти — я не боюсь ее, скорее, я ее приветствую. Но моя мать и мои дети — как мне их жаль! Мысли о них ранят меня и позавчера не давали мне спать всю ночь».

Беспокоясь о детях и ясно сознавая, что на Мао полагаться нельзя, Кайхуэй писала своему «двоюродному брату»: «Я приняла решение доверить их — детей — тебе. В финансовом отношении, пока жив их дядя [видимо, Цзэминь, брат Мао], он их не бросит; дядя действительно очень любит их. Но если они потеряют и мать и отца, то любви дяди будет недостаточно. Для того чтобы они росли как будто теплой весной и чтобы их не тронули свирепые грозы, им нужна и твоя любовь, и любовь многих других. Мое письмо похоже на завещание, и ты можешь решить, что я схожу с ума. Я сама не знаю почему, но у меня такое ощущение, что веревка нависла над моей головой, как ядовитая змея, посланница Смерти. И я не могу не готовиться…»

Предчувствия появились у Кайхуэй, когда 7-го числа того же месяца в хунаньской «Миньго жибао» было напечатано о том, что казнена жена Чжу Дэ, а голова ее выставлена на улице в Чанша. В газете было две статьи, и авторы обеих утверждали, что вид отрубленной головы вселяет в них радость. В апреле Кайхуэй записала некоторые из своих соображений под заголовком «Чувствую скорбь, читая о радости по поводу отрубленной головы в Хунани». Она хотела послать этот текст в газету, но так и не послала.

«Жена Чжу Дэ, скорее всего, была коммунисткой. [Отсутствующие в оригинале слова.] Возможно, даже занимала какую-то партийную должность. Если это так, то, возможно, казнь ее и была оправданна. [Вычеркнутые слова.] И все же ее убили не за собственные преступления. И те, кому нравится вид ее отрубленной головы, радуются ему не из-за ее личных преступлений. Мне вспоминаются истории о том, как в раннем маньчжурском периоде за преступление одного человека вырезали всех его родственников вплоть до девятого колена. Мои представления о том, что убийцы могли оказаться просто втянутыми в процесс убийства, и высказывать-то бессмысленно. Убийства радуют столько людей, что даже в газетах и журналах появляются хвалебные статьи на эту тему. Значит, мои представления о том, что к убийству склонны лишь немногие злобные люди, оказываются не соответствующими реальности. Таков дух нашего времени…

Я слаба, я боюсь быть убитой и боюсь убийств, как таковых. Я не соответствую требованиям времени. Я не могу смотреть на отрубленную голову, грудь мою теснит печаль… Мне казалось, что современное человечество, и китайцы в частности, достаточно цивилизованно для того, чтобы отменить смертную казнь вообще! Я никогда не ожидала собственными глазами увидеть, как возродится обычай убивать за преступление одного человека всех его родственников до девятого колена — а именно к этому сводится казнь жены Чжу Дэ, — а отрубленная голова превращается в желанное многими зрелище, как будто это предмет искусства».

Отмена пыток и смертной казни действительно была популярной идеей в начале столетия, и этот пункт был упомянут в программе Коммунистической партии Китая, принятой в 1923 году.

Конечно, Кайхуэй читала в газетах и об убийствах, творимых самим Мао. Его войска всегда именовались «бандами», которые «сжигали, убивали, грабили и похищали людей»[15]. Писалось в газетах и о том, что Мао вытеснили с бандитских земель и что «у окруженной с трех сторон армии Чжу и Мао нет ни единого шанса на спасение».

Кайхуэй продолжала любить Мао и больше всего хотела, чтобы он все бросил и вернулся домой. 16 мая 1929 года в стихотворении, помеченном «Двоюродному брату — не отослано», она написала восемь мучительных строк, умоляющих Мао вернуться:

Мой любимый, дорогой!

Пожалуйста, скажи ему: вернись, вернись!

Я вижу, как старое сердце [видимо, имеется в виду ее мать] сжигает огонь.

Пожалуйста, вернись! Вернись!

Грусть расставания, печаль и одиночество становятся все тяжелее.

Как я хочу, чтобы ты принес домой новости!

Это сердце, как сравнить его со сгоранием на огне?

[Неясность в оригинале.]

Пожалуйста, вернись! Вернись!

Вскоре после этого пришло письмо от «двоюродного брата», извещающее ее, что Мао отправляется в Шанхай (партия приказала ему прибыть туда 7 февраля 1929 года). Это означало, что они могут увидеться, и Кайхуэй пришла в восторг. Следующее письмо «двоюродному брату» она начала словами: «Получила твое письмо. Как я счастлива!» Она мечтала:

«Если финансовое положение позволит, мне надо выбраться отсюда и несколько лет поучиться… Я хочу выбраться отсюда и найти работу… Я действительно очень спешу учиться… Иначе мне останется только боль пустоты и никакой опоры.

То письмо, похожее на завещание, я так и не послала. Только бы ты смог наконец вернуться домой — это все, на что я смею надеяться».

Затем ее мысли вновь обратились к Мао, к возможности для него не ехать в Шанхай и к беспокойству о его безопасности в том случае, если он все-таки поедет: «Может быть, он может не ехать в Шанхай? Я бы хотела, чтобы он не ехал, я за него боюсь. О боже! Лучше я на этом остановлюсь…»

Она начала писать письмо Мао, но передумала. Остался только заголовок «Моему любимому — не отослано», а все остальное было разорвано. Вместо этого она изложила на бумаге всю историю своей жизни, закончив повествование 20 июня 1929 года. Понятно, что это был такой способ рассказать Мао о себе, о своих мыслях и ощущениях. Из этих мемуаров понятно две вещи: что она безумно любила Мао и что была совершенно не способна терпеть насилие и жестокость. Причем последняя тема занимала больше места в ее сознании, поскольку рассказ как ею начинается, так ею же и заканчивается.

Она вспоминает, что уже в возрасте шести лет стала воспринимать мир как обитель скорби:

«Я родилась очень слабой и теряла сознание при попытках заплакать… В то время я любила животных… Каждую ночь перед сном передо мной представали ужасные сцены убийства цыплят, свиней и умирающих людей. Как больно было все это переживать! Я до сих пор помню эти чувства. Я никогда не могла понять ни своего брата, ни многих других детей. Как они могли ловить мышей и стрекоз и обращаться с ними так, как будто они не способны чувствовать боль?

Если бы не сочувствие к моей матери — к той боли, которую она испытала бы от лицезрения моей смерти, — я не стала бы дальше жить.

Хотела бы я веровать!

Мои симпатии всегда были на стороне людей низших сословий. Я ненавидела тех, кто носит роскошные одежды, кто думает только о собственном удовольствии. Летом я выглядела также, как люди низших сословий, носила мешковатое платье из грубой хлопчатобумажной ткани. Так я выглядела в семнадцать и восемнадцать лет…»

Она писала о том, как влюбилась в Мао, как преданно любила его, как узнавала о его изменах и прощала их (эти страницы приводятся в главе 3). Но в конце становится ясно, что она подумывала о том, чтобы разорвать и с ним, и с той идеологией, с которой он ее познакомил: «Теперь у меня новые намерения. Моей иссушенной жизни необходима вода и подкормка в виде знаний… Возможно, однажды я крикну: мои прошлые идеи были заблуждением!»

Заканчиваются ее мемуары словами: «О! Убей, убей, убей — это все, что я сейчас слышу! Почему люди столь жестоки? Почему столь злы? Почему?! Я не могу этого понять. [Вычеркнутые слова.] Мне нужна вера! Мне нужна вера! Дайте мне веру!»

Коммунизм привлек Кайхуэй из-за ее симпатий к угнетенным. Мольба о «вере» безошибочно говорит о том, что прежнюю веру, веру в коммунизм, она утратила. Она не обвиняет в этом Мао, нет — его она по-прежнему любит. Но она хочет, чтобы он знал, как сильно она ненавидит убийства — и ненавидела их с детства.

Свое жизнеописание она изложила в первую очередь для Мао в надежде встретиться с ним в Шанхае. Но со временем стало ясно, что этого не произойдет и что он старательно избегает появления в городе. И Кайхуэй спрятала все написанное, двенадцать страниц, между кирпичами в стене.

В полном отчаянии писала она последний текст 28 января 1928 года, за два дня до китайского Нового года — традиционного праздника воссоединения семей. На четырех страницах Кайхуэй описала все, через что прошла за два с половиной года после ухода Мао. Начала она с воспоминаний о своих чувствах того периода, когда он только что ушел[16].

Я уже много дней не сплю.

Я просто не могу спать. Я схожу с ума.

Прошло уже столько дней, а он не пишет. Я жду день за днем.

Слезы…

Мне нельзя быть такой несчастной. Дети несчастны вместе со мной, и мама тоже.

Кажется, я могу быть опять беременной.

На самом деле — мне так одиноко, эти страдания делают меня несчастной.

Я хочу бежать отсюда. Но с детьми — как мне это сделать?

На пятидесятый день, утром, я получила это бесценное письмо.

Даже если он умрет, мои слезы обольют его тело.

Месяц, за ним другой, полгода, год — и вот три года.

Он бросил меня. Прошлое встает у меня перед глазами — одна сцена за другой; и будущее тоже.

Наверное, он меня бросил. Ему очень повезло, что я люблю его. Я действительно так сильно его люблю!

Нет, он не мог меня бросить. У него наверняка были серьезные причины не писать мне…

Отцовская любовь — загадка. Скучает ли он по детям? Я не могу его понять.

Это грустно, но это и хорошо, потому что теперь я могу быть независимой личностью.

Я хочу целовать его тысячу раз, его глаза, его рот, его щеки, его шею, его голову. Это мой мужчина. Он принадлежит мне. Полагаться можно только на Материнскую Любовь. Я думаю о своей маме…

Вчера я упомянула о нем брату. Я старалась выглядеть в норме, но слезы полились сами собой, я даже не понимаю как. Если бы только я могла забыть его. Но его прекрасный образ!

Его прекрасный образ! Я вижу его расплывчато — как будто он смотрит на меня с печалью. Я написала двоюродному брату: «Кто бы ни передал ему мое письмо, а мне — его ответ, станет моим спасителем». О боже, я не могу прекратить беспокоиться о нем.

Главное, чтобы у него все было хорошо, а мне он будет при этом принадлежать или нет — дело второстепенное. Храни его Небо. Сегодня день его рождения. Я не могу забыть его. Поэтому я потихоньку купила еды и приготовила лапши [это особое блюдо, специально для дней рождения, поскольку длинная лапша символизирует длинную жизнь]. Мама тоже помнит этот день. Всю ночь в постели я думала грустные мысли. Я слышала, что он заболел от чрезмерной работы… Меня рядом нет, и он сам не заботится о себе. Он может утомить себя до смерти. А с его самочувствием работать сейчас нельзя. Он истощает свой мозг. Помоги мне, Небо. Мне надо усердно-усердно работать. Если мне удастся зарабатывать больше 60 юаней в месяц, я смогу позвать его обратно и попросить больше не работать. Тогда, при его таланте и его уме, он добьется бессмертного успеха. Еще одна ночь без сна.

Я больше так не могу, я поеду к нему.

Дети, бедные мои дети — они удерживают меня.

Тяжелый груз лежит на моем сердце: половина — это он, вторая половина — это дети. Я не могу бросить ни его, ни их. Хочется плакать. Действительно хочется плакать.

Как я ни стараюсь, не могу прекратить любить его. Просто не могу… Чувства — странная вещь. Сань Чуньхэ так меня любит, а я на него даже не смотрю.

Как я люблю его [Мао]! Небеса, дайте мне верный ответ!

Вскоре после написания этих душераздирающих строк ее «двоюродный брат» был арестован и казнен. Его похоронили за ее домом.

Несколько месяцев спустя казнили и ее. Во время боев за Чанша Мао не только не попытался отбить ее и детей, но даже не предупредил их. А ведь ему ничего не стоило их спасти — ее дом находился по пути к городу, и Мао пробыл там три недели. Но он и пальцем не пошевелил.

Глава 8

Кровавые чистки проторили дорогу «Председателю Мао»

(1929–1931 гг.; возраст 35–37 лет)

Через два с половиной года после ухода с бандитских земель в начале 1929-го Мао стал полновластным командиром двух крупнейших коммунистических армий — армии Чжу и Мао и армии Пэн Дэхуая, а также важнейшего Советского района в Фуцзяни. Но он давно уже присматривался еще к одной большой коммунистической армии, расположенной в Цзянси — провинции между Фуцзянью и Хунанью.

Коммунистические силы в Цзянси, под командованием харизматичного и сравнительно умеренного лидера по имени Ли Вэньлинь, сумели занять хорошие позиции. Когда Мао впервые прибыл туда прямо с бандитской территории в феврале 1929 года, его встретили очень тепло. Тогда Мао пробыл здесь недолго — националисты гнались за ним по пятам, — но, как обычно, успел объявить себя главным и, уходя, оставил главой области Дунгу, Центрального советского района в Цзянси, своего младшего брата Цзэтаня. Ни первое, ни второе действие не было завизировано в Шанхае, и местные остались от этих решений не в восторге. Но спорить не стали, поскольку Мао все равно уже уходил.

Мао ожидал, что брат захватит для него всю власть, но агрессивности и жажды власти, присущих Мао, Цзэтаню явно недоставало. Партийный инспектор писал, что он «работает как больной малярией — то с жаром, то с холодком… как-то по-детски, и боится принимать решения». Так что три месяца спустя Мао прислал своего хунаньского товарища, Лю Шици, с полномочиями руководить братом.

Лю отобрал у Цзэтаня не только должность, но и подругу, на которой женился сам. Женщина, о которой идет речь, Хэ И, приходилась сестрой жене Мао, Гуйюань, так что Лю стал шурином Мао. Как и Мао, он имел, по свидетельству товарищей, «дурной нрав и дурной язык», столь же много напора и столь же мало сомнений. К тому времени, как в феврале 1930 года Мао вернулся в коммунистические районы в Цзянси с целью укрепить там позиции, Лю уже сосредоточил в своих руках несколько руководящих должностей.

Мао вернулся потому, что теперь под его командованием находилось достаточно солдат, чтобы захватить власть в Цзянси силой, но вместо этого он снова прибег к мошенничеству. Сначала он объявил о проведении в местечке под названием Питоу так называемого «совместного съезда», на котором предполагалось собрать представителей всех коммунистических сил Цзянси. Затем в последний момент Мао сдвинул сроки проведения съезда — первоначально было объявлено, что съезд начнется 10 февраля, а теперь он перенес дату его открытия на 6 февраля, так что к тому моменту, как прибыли основные делегаты, включая многих местных руководителей, выступавших против узурпации власти Лю, съезд уже завершился.

В результате «совместный съезд» в Питоу стал просто внутрисемейным междусобойчиком двух шуринов, результатами которого стало провозглашение Мао верховным правителем коммунистических районов в Цзянси, Лю — его наместником, а действительный коммунистический лидер в Цзянси, Ли Вэньлинь, был смещен на второстепенную конторскую должность.

Большинство коммунистов в Цзянси не согласились с такими решениями, и Мао пришлось прибегнуть к террору, чтобы заставить всех замолчать. В Питоу он отдал приказ о публичной казни четырех известных местных коммунистов, по обвинению в «контрреволюционной деятельности». Это были первые коммунисты, убитые Мао, чьи имена дошли до нас.

Мао со своим шурином Лю использовали казни и для запугивания потенциальных дезертиров. Один из инспекторов партии писал в докладе, что Лю постоянно «оскорблял всех, кого хотел… угрожая фразами вроде «Я прикажу тебя расстрелять!». Самым популярным обвинением было слово, широко употреблявшееся с теми же целями и в сталинской России, — «кулак», то есть богатый крестьянин. Мао заявил, что в Цзянси «партийная организация на всех уровнях пригрела помещиков и кулаков», на том основании, что большая часть партийных коммунистических лидеров в Цзянси были родом из преуспевающих крестьянских семей. Собственно, и семья самого Мао была вполне «кулацкой».

Китайские коммунисты и до того убивали друг друга, но прежде это всегда было лишь сведением личных или клановых счетов под прикрытием идеологических лозунгов[17]. Мао же стал убивать ради дальнейшего удовлетворения своих амбиций.

Набирая силу в Цзянси, Мао изо всех сил старался не привлекать внимания Шанхая, который ведь так и не выдал ему мандата на руководство коммунистами в Цзянси. Напротив, Шанхай особо подчеркнул статус Красной армии Цзянси, как отдельной от армии Чжу и Мао, и назначил туда командиром человека по имени Цай Шэньси.

По прибытии Цая в Цзянси Мао не пустил его на должность, самолично поставив во главе армии вместо вновь прибывшего своего шурина Лю. Это удалось скрыть от Шанхая, поскольку в тот момент с Цзянси не было ни телефонной, ни телеграфной, ни радиосвязи. Связь осуществлялась только через курьеров, для которых преодоление расстояния от Шанхая до базы и обратно занимало несколько недель. Есть основания считать, что он вместе с шурином Лю убил несговорчивого партийного инспектора по имени Цзян Ханьбо, а затем подделал от его имени доклад в Шанхай, восхваляющий линию Мао.

Мао решил просто поставить Шанхай перед фактом. До сих пор он писал в Центр регулярные подобострастные письма, теперь же полностью прекратил это делать и не реагировал на неоднократные вызовы в Шанхай. Чтобы его не трогали, он даже распустил слух о собственной смерти от болезни. Поскольку Мао был уже известным «бандитским вожаком», то известие о его смерти опубликовала вся пресса националистов, что как нельзя лучше соответствовало замыслу Мао.

Этой дезинформационной кампании сопутствовал успех. 20 марта в Москве в бюллетене Коминтерна «Инпрекор» появился некролог в черной рамочке: «Из Китая поступило извещение о том, что товарищ Мао ЦзэДун… основатель Красной армии, умер в районе Фуцзяни от продолжительной болезни легких».

И вдруг через две недели после этого и Москва, и Шанхай вдруг обнаружили, что Мао не только жив и брыкается, но и успел подмять под себя армию Цзянси. 3 апреля 1930 года Центр разослал по всем коммунистическим армиям циркуляр, предписывающий не подчиняться никому, кроме Шанхая. В циркуляре содержалось порицание действий Мао (имя которого, впрочем, не упоминалось) за захват власти над армией Цзянси без достаточных полномочий от Центра.

Когда этот документ добрался до Цзянси, в мае местные коммунисты восстали против Мао. В некоторых районах удалось поднять даже крестьянские восстания против режима Мао и Лю. Дело в том, что до прибытия Мао коммунисты в Цзянси уделяли много внимания таким вещам, как производство и уровень жизни, даже построили фабрику по производству сельскохозяйственных орудий и домашней утвари. Лю и Мао подвергли эти программы критике, обозвали «конструктивизмом», и Лю добавил, что «в интересах борьбы снижение производства является неизбежным». Крестьяне, лишенные возможности поднять производительность труда и изнуренные налогами (которые, по словам Лю, они «платили, прыгая от радости»), восставали район за районом с лозунгами вроде «Дайте нам спокойно жить и спокойно работать!». Лю безжалостно подавил все мятежи: «Арестовывать любого, кто похож на мятежника или возмутителя спокойствия! — приказывал он. — Никакие родственные или дружеские чувства не должны мешать вам! Вы должны докладывать властям о каждом неподобающем поступке любого человека, чтобы виновные были схвачены и наказаны».

Лю Шици заявил, что во главе мятежей стоят «антибольшевистские элементы, оказавшиеся на должностях секретарей партии». «Антибольшевиками» именовали себя приверженцы давно исчезнувшего к тому времени национального течения, которое Лю выгодно было считать действующим, чтобы списывать на него все местные беспорядки. За месяц были убиты тысячи крестьян и коммунистов.

Наконец-то коммунистам в Цзянси выпала редкая возможность. В начале августа 1930 года Мао со своей армией был в сотнях километров оттуда, под Чанша, куда отправился для контроля над армией Пэн Дэхуая. Коммунисты в Цзянси во главе со своим прежним лидером Ли Вэньлинем не могли упустить этот шанс, провели собрание и сместили Лю с должности. Собрание бурно обвиняло Лю, а через Лю — и Мао в том, что тот «думает только о власти», «захватил должность военачальника» и «подвергает партию великой опасности», как позже сам Лю признавался Шанхаю. Кроме того, в вину Лю ставили «слишком массовые» убийства товарищей и развязывание «обширного красного террора».

Местные коммунисты потребовали от Шанхая исключить Лю из партии. Инстинкта убийцы ни у кого из них не было, и они отпустили Лю в Шанхай, где он получил назначение в другой Советский район. Однако его хозяин, Чжан Готао, оказался не менее кровожадным человеком, чем сам Мао, и вскоре затеял собственную кровавую чистку, в число жертв которой попал и Лю. Золовка Мао, Хэ И, вернулась после этого к брату Мао Цзэтаню.

С отставкой Лю Мао остался без своего человека в Цзянси. Покончив с осадой Чанша, он вернулся в Цзянси, чтобы вернуть себе власть — и чтобы отомстить. По дороге, 14 октября, он поспешил очернить коммунистов в Цзянси в глазах Шанхая: «Вся [местная] партия находится под влиянием кулаков… и полна антибольшевиков… Без тщательной чистки от кулаков и антибольшевиков… спасти партию не удастся».

Именно в это время Мао узнал, что Москва собирается сделать ему окончательное предложение и назначить его на должность главы будущего государства. Агрессивное рвение к власти получило высшую награду. Теперь, имея благословение Москвы, Мао преисполнился намерения провести крупномасштабную чистку, чтобы избавиться от любой оппозиции, а в ходе ее развязать такой красный террор, чтобы никто и думать больше не смел о том, чтобы противоречить Мао.

У Шанхая на тот момент не было возможностей приструнить его, поскольку в середине ноября там вспыхнула жаркая борьба среди самого руководства, вызванная стараниями некоего малоизвестного человека по имени Ван Мин, которому в последующие годы предстояло возглавить оппозицию Мао.

* * *

В конце ноября 1930 года Мао начал расправу. Он приказал всем войскам собраться в центре коммунистической территории, откуда сложно было скрыться. Там он объявил о раскрытии заговора антибольшевистского корпуса во главе с Пэн Дэхуаем и назвал заговорщиками всех, кто отказывался признать власть Мао. Начались аресты и казни. Один из палачей в своих неопубликованных мемуарах описывает пытки офицера, пытавшегося выйти из-под власти Мао: «Спина его была вся в ранах, похожих на рыбью чешую».

Остались у Мао счеты и в армии Чжу и Мао, откуда его год назад изгнали путем голосования. Многие офицеры относились к Мао неприязненно, примером чего может служить, в частности, письмо офицера по имени Лю Ди в Шанхай от 11 января 1931 года: «Я никогда не доверял Мао… [после одной из битв] я встречал много офицеров из различных армейских подразделений… они выглядели расстроенными и находились в угнетенном состоянии. Все жаловались, что их не предупредили, что для работы в коммунистической партии необходимо владеть навыками подхалимажа и что овчинка не стоит выделки. Я разделяю эти чувства и вижу, что партия день ото дня теряет большевистский дух…» Мао обвиняли в «преступном бросании за решетку товарищей» и называли его «злобным заговорщиком» — 20 декабря 1930 года он сам свидетельствовал об этом в Шанхае.

Для осуществления чистки Мао использовал своего приятеля Ли Шаоцю, о котором товарищи отзывались как о человеке «порочном и грязном». Один из партийных инспекторов писал о нем: «В армии Ли не любят за то, что перед боем он — сама храбрость, когда надо заводить солдат перед атакой, но, как только начинается бой, он превращается в труса». Люди, работающие под его руководством, умоляли партию «уволить и наказать его».

Сначала Ли арестовал лишь нескольких человек, после чего заставил их под пытками назвать имена других; за этим последовали новые аресты, опять пытки — так изобличались все новые и новые недоброжелатели Мао. Один из старших офицеров вспоминал впоследствии, что люди Ли просто «приходили и заявляли: «Среди вас есть антибольшевики», после чего называлось несколько имен… без приведения каких-либо доказательств вины этих людей… Под пытками их заставляли признаться [в своем антибольшевизме], а заодно и назвать еще с десяток имен. Названных тоже арестовывали и подвергали пыткам, и они называли уже другие имена…».

Сам Мао 20 декабря тоже написал в Шанхай письмо, где утверждалось, что за месяц «в рядах Красной армии было разоблачено более 4400 антибольшевиков». Большинство из них были казнены — и всех пытали, чего Мао и не отрицал. Но утверждал при этом, что если человек начинает лжесвидетельствовать, не в силах выдержать пыток, то он все равно виновен. «Разве верный революционер станет оговаривать своих товарищей под какими бы то ни было пытками?» — писал Мао.

Закрутив гайки в армии, Мао переключил внимание на коммунистов в Цзянси. 3 декабря он вручил Ли список своих врагов и послал его в Футянь, где жили лидеры Цзянси. Августовское собрание, на котором было принято решение об изгнании Лю, Мао заклеймил, как «антибольшевистское собрание», устроенное «против Мао Цзэдуна». Ли было приказано «подавить их» и «перебить их по всем округам и районам». «Если где-то отказываются арестовывать и убивать, значит, партией и правительством там управляют антибольшевики, и их можно смело схватить, чтобы разделаться с ними» [«сюньбань», что означает пытки и/или ликвидацию].

Ли прибыл в Футянь 7 декабря, арестовал всех, кто числился в списке Мао, и пытал их всю ночь. Одна из пыток называлась «пехотные мины», она заключалась в мучительном медленном дроблении большого пальца. Популярна была также пытка медленным прижиганием жертвы горящим тампоном. Особенную жестокость Ли проявил по отношению к женам лидеров Цзянси. Их раздевали догола, и, как гласит поданный сразу же после описываемых событий протест, «тела, особенно половые органы, прижигали горящим тампоном, а груди изрезали маленьким ножом».

В результате таких зверств вспыхнул бунт, первый бунт, открыто направленный именно против Мао. Во главе мятежников встал уже упомянутый Лю Ди, тоже хунанец, знавший Мао уже много лет. Ранее Мао хотел привлечь земляка на свою сторону, чтобы тот помог ему управлять армией Цзянси. По поручению Мао 9 декабря Ли вызвал Лю Ди к себе, где сначала предъявил ему обвинение в антибольшевизме, а затем пообещал отпустить, если тот согласится сотрудничать.

Лю Ди объяснил происходящее в письме в Шанхай сразу же после восстания. Он видел, как палачи устраивают пирушки с «выпивкой, мясом и ветчиной», устлав при этом пол своими жертвами, слышал, как Ли «бодро и весело» хвастается успехами в пытках и как остальные ему подражают. Уходя, Ли бросил фразу о том, что «главное тут не в антибольшевизме, а в политике». «Я твердо уверен, что антибольшевизм здесь вообще ни при чем, — писал Лю. — Это наверняка Мао Цзэдун играет в свои игры и прислал своего цепного пса Ли Шаоцю, чтобы тот истребил товарищей из Цзянси».

Лю Ди решил остановить Мао, но ему пришлось идти на уловки. «Если бы я стал действовать по-коммунистически прямо, меня ждала бы верная смерть. Так что я подавил свои чувства и на диалекте Чанша (чтобы подчеркнуть свое происхождение не из Цзянси) заявил Ли: «Я давний слуга вашей чести… Я изо всех сил буду стараться выполнять ваши политические поручения». Он поклялся также и в верности Мао. «После этих слов, — пишет Ди дальше, — отношение ко мне резко изменилось… Мне велели подождать в маленькой комнатке по соседству…» Там, лежа в постели и слушая всю ночь крики пытаемых товарищей из соседней комнаты, Лю Ди обдумывал дальнейшие действия.

На следующее утро он еще больше рассыпался в лести перед Ли, и тот наконец отпустил его, приказав вернуться и «немедленно разделаться со всеми антибольшевиками в своем полку». По возвращении Лю Ди рассказал своим товарищам-офицерам обо всем, что видел и слышал, и заручился их поддержкой. Утром 12 декабря он собрал войско, напал на тюрьму в Футяне и освободил всех заключенных. По природе своей Ди не был убийцей и всех сподвижников Мао, включая Ли, отпустил. Впрочем, Ли все равно вскоре убили из личной мести.

Ночью весь Футянь был увешан плакатами «Долой Мао Цзэдуна!», и на следующее утро состоялось собрание против Мао. В тот же день жители Цзянси покинули город и переправились через реку Гань, чтобы оказаться вне досягаемости Мао. Они разослали циркуляр с таким описанием Мао: «Он хитер, коварен, самолюбив и склонен к самовозвышению. Своим товарищам он раздает приказы направо и налево, угрожает им обвинениями в преступлениях, запугивает их. Крайне редко он проводит обсуждения партийных дел… Когда бы он ни высказывал свое мнение, все обязаны с ним соглашаться, на несогласных он обрушивает всю мощь партийной организации или выдумывает другие способы превратить жизнь в кошмар… Политические обвинения Мао всегда использовал для давления на товарищей. Он привык использовать всех… в личных целях. В целом его нельзя назвать не только партийным лидером, но и… большевиком».

По их утверждению, Мао стремился стать «императором от партии».

Однако присутствовавший на собрании представитель Шанхая запретил им публично критиковать Мао, поскольку тот является «фигурой международного масштаба». Приказ был тут же выполнен, и мятежники решили доверить свою судьбу Шанхаю. «Мы должны известить Центр о злых планах Мао Цзэдуна и об истреблении партийной организации Цзянси — и пусть Центр решает его судьбу», — объявили офицеры солдатам.

Делегатами в Шанхай были назначены люди из числа подвергшихся пыткам Мао. Они могли предъявить партийному руководству неопровержимые доказательства — шрамы на собственном теле. Кроме того, они настаивали на том, что Мао «не выполняет [неоднократно повторяемых руководством] указаний. Он… проигнорировал полномочия эмиссаров Центра и намеренно создавал им затруднения… Из Центра приходило несколько писем о переводе Мао Цзэдуна, но он все их просто проигнорировал».

Однако и эмиссары Москвы, и шанхайское руководство во главе с Чжоу Эньлаем встали на сторону Мао, хотя и знали, что выдвигаемые против него обвинения справедливы, и собственными глазами видели следы пыток. Чжоу даже сам заявил представителю Москвы, поляку Рыльскому, что «аресты и пытки членов нашей партии… действительно имели место». Но в условиях сталинизма инициатор массовых чисток всегда прав[18], ведь Москве нужны были самые жесткие люди.

Показания жертв против Мао Шанхай отослал ему самому — что было воспринято Мао как знак того, что ему разрешается наказать их как заблагорассудится. На этих душераздирающих докладах стояли пометки паучьим почерком: «После перевода [на русский] отослать Мао». Или просто: «Отослать Мао». Эти слова вывела рука главы организационного департамента, Кан Шэна. Тощий усатый человечек в очках с золотой оправой, знаток и любитель китайского искусства и эротики, он таким же взглядом ценителя рассматривал и боль, причиняемую пытками, он предавал несчастных жертв в руки Мао — на верную смерть.

Получив поддержку из Шанхая, Мао предал Лю Ди и его товарищей-повстанцев «суду» и казни. Перед смертью их провели по всей коммунистической территории в назидание местным. На просмотр казни согнали представителей всей базы.

Как гласил второй тайный доклад, красные в Цзянси были полностью разгромлены. «Вся работа прекратилась — шло избиение антибольшевиков». «Каждый жил в страхе… В худшем случае для возбуждения подозрений в антибольшевизме достаточно было просто поговорить о чем-то вдвоем… Всех, кто не лютовал в преследовании антибольшевиков, самих объявляли антибольшевиками…» Отвратительнейшие пытки стали обычным делом: «Их изобрели огромное множество… под странными названиями вроде… «Кресло наслаждений», «Питье жаб» или «Обезьяна держится за веревку». Некоторым в задний проход загоняли докрасна раскаленный шомпол… В одном только округе Победы существовало около 120 видов пыток». Вот одна из таких пыток, с больной фантазией названная «Ангел играет на цитре»: через половой член пытаемого пропускали проволоку и цепляли ее ему же на ухо, а палач дергал за проволоку. Существовали и кошмарные способы казни: «Во всех округах, — гласил доклад, — имеются случаи вспарывания животов или вырезания сердец».

Всего в Цзянси были убиты десятки тысяч человек. Согласно составленному по свежим следам секретному докладу, только в одной армии было убито около 10 тысяч человек — около четверти всего личного состава, находившегося в то время под командованием Мао. Это была первая настолько крупномасштабная партийная чистка, и произошла она задолго до великих сталинских чисток. Многие подробности этого очень важного для становления маоизма эпизода до сих пор скрываются. Личная ответственность Мао за произошедшее, как и мотивы его непомерной жестокости, остается табу.

Происходящее распространилось и на близлежащую Фуцзянь, где местные коммунисты тоже восстали против Мао, голосованием изгнав его последователей в июле 1930 года, когда его самого вместе с армией не было поблизости. Теперь же и здесь было казнено множество людей: точное число тех, чьи имена известны и кто был впоследствии оправдан, — 6352 человека. В одном из округов жертв прогоняли перед казнью по улицам, проткнув им мошонку ржавой проволокой. Глава Советского района в Фуцзяни в ужасе бежал при первой же возможности — когда его послали в Гонконг на закупку медикаментов. И это лишь один из множества высших коммунистических чиновников, поспешивших бежать, — можно назвать в их числе и приемного сына Пэн Дэхуая.

Восстав против Мао, коммунисты Цзянси обратились за помощью к Чжу Дэ и Пэну. «Товарищи! — писали они. — Неужели наша партия так и останется во мраке?» Ни тот ни другой Мао не любили. Однажды, перебрав рисового вина, Чжу заметил своему старому другу: «Много старых товарищей… убили во время чистки. Ты знаешь, кто за этим стоит». Друг понял, что имеется в виду Мао, и отметил этот факт в своих мемуарах. Там же он цитирует слова Чжу: «Фуцзяньский инцидент целиком и полностью вызван проводимым Мао избиением антибольшевиков. Столько товарищей погибло!..» Чжу «выглядел очень грустным». Но тем не менее и он, и Пэн остались на стороне Мао. Ведь Мао поддержали Шанхай и Москва, и встать на сторону красных Цзянси означало порвать с партией. Мао проделал всю необходимую подготовительную работу, чтобы упрятать и Чжу, и Пэна за решетку. Он уже приступил к чистке штаба Чжу Дэ и казнил двоих из пяти его адъютантов. Для Мао ничего не стоило вынудить кого-нибудь из арестованных указать на Чжу — и на Пэна тоже. Шефу военной разведки России в Китае уже поступило донесение о том, что Пэн «наверняка замешан» в антибольшевизме.

Мао шантажировал своих командиров не только судом. Он добился того, чтобы повязать их кровью, приказав Чжу принять участие в трибунале, приговорившем Лю Ди к смерти.

Чжу и Пэн не выступили против Мао еще по одной причине: к тому времени, в декабре 1930 года, Чан Кайши покончил с раскольниками из числа националистов и вовсю готовил карательный поход против коммунистов. Чжу и Пэн переживали за Красную армию и боялись, что раскол окончательно ее разрушит. Они относились к армии по-хозяйски, в отличие от Мао, который не прекращал чистку ни теперь, ни в ходе наступления Чана в 1931 году — стоило генералиссимусу чуть ослабить натиск, как Мао удваивал ярость в борьбе с внутренним врагом, несмотря на то что казнимые им люди только что сражались с Чаном на фронте.

В своей безжалостности Мао разработал и эффективную политику борьбы против Чана — «заманить противника поглубже на территорию, контролируемую коммунистами, и нанести удар, когда тот выдохнется». Мао утверждал, что националисты не знают местности и это станет козырем красных. Дорог было мало, и националистам приходилось полагаться на местное снабжение, а сохраняя власть над населением, красные могли оставить противника без воды и пищи. По плану Мао местным жителям следовало закопать пищу и утварь, завалить колодцы камнями и уйти в горы, чтобы армии Чана не осталось ни воды, ни пищи, ни работников, ни проводников. В результате воплощения такой стратегии весь Советский район превращался в поле боя и все население подвергалось неимоверным тяготам.

С Мао мало кто согласился из лидеров красных, но стратегия оказалась действенной. Один из командиров националистов позже вспоминал, что повсюду «людей видно не было, дома были вычищены, как будто потопом, в них не было ни пищи, ни котелков, ни горшков. Мы не могли получить никакой военной информации». Чан писал в дневнике: «Уничтожить бандитов [коммунистов] оказывается труднее, чем победить в войне, поскольку они сражаются на своей территории и могут повелевать местным населением как хотят».

Однако победу красным обеспечила все же не жестокая стратегия Мао. На самом деле исход дела определила помощь русских, хотя этот факт и продолжает оставаться практически неизвестным. В Советском Союзе была учреждена группа военных советников высшего ранга для разработки стратегии, а в Шанхае — военный комитет, состоящий из русских и прочих (в первую очередь немецких) советников. Огромную важность имели сведения советской военной разведки, сеть агентов которой в Китае составляла более ста агентов, по большей части китайцев, работавших в штабах националистов в районах рядом с расположением Красной армии. Их основной задачей было предоставление информации китайским коммунистам. В начале 1930 года Москва отправила в Шанхай одного из своих старших офицеров, полунемца-полурусского Рихарда Зорге[19]. Главным достижением Зорге было то, что он смог проникнуть в группу немецких военных советников в штабе разведки Чана, где путем работы с недовольной женой одного из советников, Штёльцнера, сумел выкрасть коды гоминьдановцев, включая те, что использовались при переговорах Генерального штаба с полевыми подразделениями. Информация русских разведчиков принесла Мао неоценимую пользу. Были у КПК и собственные агенты в сердце разведки гоминьдановцев. Один из них, Цянь Чжуанфэй, пробился в доверенные секретари к шефу разведки гоминьдановцев У.Т. Сюю и сыграл важную роль в победе Мао.

Разветвленные разведывательные сети обеспечивали Мао точной информацией обо всех передвижениях армии Чана. 30 декабря 1930 года, через две недели после начала экспедиции, под началом Мао находилось 40 тысяч солдат и гражданских лиц, затаившихся в ожидании девятитысячного войска националистов. За день до того Мао точно узнал, какого именно противника ему ждать и когда именно. Мао с рассвета сидел на далекой горе, пока туман окутывал горы, а затем наблюдал за происходящим среди кленовых листьев, часть которых все еще краснела на деревьях, а часть — уже покоилась на мерзлой земле. Наконец, при свете дня, торжествующие крики снизу провозгласили победу. Большинство солдат националистов просто подняли руки вверх, а их командир был взят в плен. Затем этого генерала продемонстрировали на массовом собрании, к которому обращался Мао. Умело руководимая толпа закричала: «Отрубить ему голову! Сожрать его мясо!» Пленному тут же отсекли голову и, прибив к двери, отправили по реке с маленьким белым флагом, на котором было написано, что это «подарок» его командованию.

Этот разгром положил конец первой экспедиции Чана, в ходе которого Красная армия получила и оружие, и пленных, и радио, и обученных радистов. Авторитет Мао возрос. Мало кто знал о важной роли, которую сыграли в этой победе русская разведка, русские деньги, медикаменты и оружие (Мао просил даже химическое оружие).

В апреле 1931 года войска националистов отправились во второй карательный поход. И снова наткнулись на тактику «заманивания неприятеля в глубь коммунистической территории», и снова Москва оказала критически важную помощь как разведывательными данными, так и материальной частью, включая доставленный из Гонконга двусторонний радиопередатчик и обученных в России радистов. Теперь Мао мог перехватывать радиопереговоры неприятеля.

Но в начале июля 1931 года уже сам Чан Кайши повел в третий поход огромную трехсоттысячную армию. Он изменил тактику таким образом, что Мао стало гораздо сложнее использовать разведданные для организации засад. Кроме того, на этот раз генералиссимус имел десятикратное превосходство в живой силе, и его войска могли оставаться и оккупировать территории, куда их «заманили». Красной армии оказалось некуда возвращаться. За два месяца территория коммунистической базы сократилась до нескольких десятков квадратных километров, и Мао оказался на грани разгрома.

Но Чан не добил противника. Помощь Мао пришла оттуда, откуда никто не ждал, — со стороны фашистской Японии.

В 1931 году японцы вторглись на северо-восток Китая, в Маньчжурию. Перед лицом двух угроз с разных концов огромной страны Чан решил сначала все же покончить с внутренним врагом, с красными, а затем уже воевать с японцами. Но Япония сама форсировала процесс. 18 сентября Чан ступил на борт корабля, направлявшегося из Нанкина в Цзянси, чтобы подтолкнуть процесс уничтожения сжавшейся базы Мао. А в десять часов вечера того же дня японцы вторглись в Маньчжурию, начав тем самым Вторую мировую войну на Дальнем Востоке. Командир войск националистов в Маньчжурии, Чжан Сюэлян по прозвищу Юный маршал, не стал сражаться. Шестьдесят лет спустя он пояснил нам свое решение: сопротивление было бы бесполезным. «У нас не было ни единого шанса победить, — говорил он. — Мы могли бы вести только беспорядочную партизанскую войну… По качеству китайскую армию и сравнивать нельзя было с японской… Японская армия была действительно блестящей. «Непротивление» оставалось для нас единственной реальной стратегией».

На следующий день, 19 сентября, к тому времени, как Чан Кайши прибыл в Цзянси, японцы уже заняли столицу Маньчжурии, Шэньян (он же Мукден), и другие крупные города, и 20-го генералу пришлось броситься обратно в Нанкин, чтобы справиться с кризисом. Он не стал объявлять Японии войну, рассудив, как и Юный маршал, что вооруженное сопротивление окажется бесполезным в свете безоговорочного военного превосходства японцев. Чан решил использовать огромную территорию, людские ресурсы и особенности ландшафта Китая для того, чтобы выиграть время; ведь понятно было, что японцам не под силу оккупировать весь Китай целиком. Теперь Чан надеялся на вмешательство со стороны Лиги Наций. В его стратегические планы входили модернизация армии, восстановление экономики и только потом — война с Японией, в которой у него уже будут реальные шансы на победу.

Чан писал в дневнике: «Это несчастье может оказаться подарком судьбы, если только поможет объединить страну». В Нанкине тут же было принято решение «приостановить план… по уничтожению коммунистов» и предложить им объединение в «единый фронт» против японцев. Однако КПК с презрением отвергла это предложение, назвав «крайне причудливыми фантазиями» представления о том, что коммунисты могут вступить в какой-либо «единый фронт». Коммунисты считали своими главными врагами не японцев, а националистов, что явствует и из их лозунгов: с националистами призывалось «покончить», а «японским империалистам» — всего лишь «сопротивляться». Центральной задачей партии было «с оружием в руках защищать Советский Союз» (исходя из предположения Москвы о том, что вторжение японцев в Маньчжурию было только подготовкой к нападению на Советский Союз).

С тех пор история была полностью переписана, и весь мир считает, что КПК была патриотичнее, чем националисты, активнее рвалась в бой с Японией и именно от нее исходила инициатива образования единого фронта. Все это неправда.

Когда возникла идея единого фронта против Японии, Чан отвел войска из зоны боевых действий в Цзянси. Коммунисты тут же воспользовались моментом, восстановили свои владения в прежних границах и провозгласили собственную республику.

Это произошло 7 ноября 1931 года, в четырнадцатую годовщину революции в России. Пусть и не признанное никем в мире, даже хозяевами из Советского Союза, это было единственное коммунистическое государство за пределами советского блока, который состоял тогда только из СССР и Монголии.

Китайская советская республика состояла из нескольких советских районов, разбросанных по всей стране, в провинциях Цзянси, Фуцзянь, Хунань, Хубэй, Хэнань, Аньхой и Чжэцзян. Территория этого государства занимала самое большее 150–160 тысяч квадратных километров, с населением более 10 миллионов[20]. На момент основания республики самым крупным ее анклавом был Центральный советский район, регион под управлением Мао, куда входили Юго-Восточная Цзянси и Западная Фуцзянь, с территорией около 50 тысяч квадратных километров и населением 3–5 миллионов человек. Более года назад Москва уже указала на эту территорию как на место для размещения красного правительства со столицей в городе Жуйцзинь.

Москва же назначила Мао главой этого государства, с совершенно некитайской должностью — председатель Центрального исполнительного комитета. Он же стал, по совместительству, и премьер-министром, и председателем органа под названием Народный комитет. Вечером того дня, когда Мао был провозглашен на свои должности, к нему пришел товарищ. Этот человек лично пытал Ли Вэньлиня, лидера красных Цзянси, которого Мао ненавидел больше всех, и затем рассказывал Мао подробности. Теперь он явился с поздравлениями. «Мао чжу-си» — «председатель Мао», — обратился вошедший.

— А ты быстро учишься, — ответил Мао. — Ты первый.

И действительно, этот палач оказался первым, кто обратился к Мао словами, под которыми его будет знать весь мир: «председатель Мао».

Глава 9

Мао и первое Советское государство

(1931–1934 гг.; возраст 37–40 лет)

Жуйцзинь, столица новой Советской республики, находился на юго-востоке Цзянси, посреди красноземной долины, с трех сторон окруженной горами. От контролируемой националистами столицы провинции, Наньчана, его отделяли 300 километров бездорожья, а от крупного красного города Тинчжоу на границе с Фуцзянью, связанного с внешним миром рекой, — всего 40 километров. Благодаря субтропическому климату почва здесь была плодородной. Тут росли такие необычные гигантские деревья, как камфорное дерево, или баньян, чьи старые узловатые корни поднимаются над землей, а молодые корни свисают с верхушки.

Штаб коммунистического правительства находился за городом, в большом пятисотлетием клановом святилище, имевшем достаточно просторный зал, чтобы туда могли собраться на неизбежно проводимые собрания сотни людей. Там, где раньше стоял клановый алтарь, теперь была воздвигнута трибуна. На ней были укреплены вырезанные по дереву портреты Маркса и Ленина, а между ними — красное знамя с золотой звездой, серпом и молотом. На красном сукне, которым была покрыта трибуна, было вышито золотой нитью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Рядом, уже серебром, было вышито: «Классовая борьба». Внизу, вдоль обеих стен зала, ширмами были отгорожены пятнадцать кабинетов новой государственной администрации. Названия должностей напрямую переводились с русского и по-китайски звучали очень непривычно, например «народный комиссар внутренних дел».

За храмом огромная площадь была очищена от деревьев и всего остального для любимого занятия коммунистов — проведения массовых собраний. Позже на этой площади воздвигли памятники. С одной стороны ее был построен кирпично-деревянный помост для проведения военных парадов в советском стиле. С другой — башня в честь погибших воинов Красной армии (названных «мучениками»), в виде огромной пули, из которой торчат многочисленные пулеобразные камни. По бокам от него построили еще два памятника, один — в виде павильона, второй — в виде крепости, и назвали их в честь двух погибших красных командиров.

В целом получался прообраз будущей площади Тяньаньмынь в коммунистическом Пекине, хотя в Жуйцзине памятники были куда более красочными и живыми, чем та тяжелая архитектура, которая обезобразила Тяньаньмынь.

Неподалеку, глубоко в лесу, коммунисты построили замаскированную аудиторию вместимостью в 2 тысячи человек, превосходная акустика которой вполне компенсировала отсутствие микрофонов. Форма аудитории была восьмиугольной, как фуражки у красноармейцев. Фасад ее напоминал европейский храм, только окна его были закрыты ставнями, через которые изнутри можно было смотреть наружу, но не наоборот. Над центральными воротами висела огромная красная звезда, в середине которой выпирал глобус, закрепленный с помощью серпа и молота. Рядом с аудиторией располагалось бомбоубежище на тысячу человек, две входных двери куда располагались непосредственно за трибуной, чтобы лидеры успели попасть в него первыми.

Сами лидеры жили в доме, принадлежавшем ранее самому богатому человеку в деревне и располагавшемся бок о бок с превращенным в правительственное здание храмом. Мао выбрал себе лучшую квартиру, угловую в задней части здания, с видом на храм из окна. Окно было проделано специально для Мао, поскольку предыдущий хозяин дома из уважения к храму не имел в доме ни одного окна, которое смотрело бы на него. Кроме этого, Мао положил кирпичи поверх деревянного пола, чтобы в доме не водились крысы.

Территория, примыкавшая к резиденции лидеров, была занята домами охраны и прислуги, а также такими ценностями, как распределительный щит, хранилище золота и радиостанция. За исключением нескольких местных жителей, оставленных в качестве обслуги, все остальные были изгнаны, и вся территория стала закрытой от доступа снаружи. Никто из партийных боссов не умел разговаривать на местном диалекте, большинство из них даже не пытались его учить, поэтому для редкого общения с местными им требовались переводчики. Чаще же все функции связи возлагались на сотрудников из числа местных жителей. Такой стиль поведения напоминал оккупацию.

7 ноября 1931 года в Жуйцзине состоялся большой праздник в честь основания Советской республики. В тот вечер десятки тысяч местных жителей согнали на парад с бамбуковыми факелами и фонариками в виде серпов и молотов. Свет пронизывал ночь, и это было удивительное зрелище. Были и барабаны, и фейерверки, и ряженые, один из которых, с пометкой «Британский империалист», гнал перед собой двух закованных в кандалы пленников, на которых было написано «Индия» и «Ирландия». В бомбоубежище работал генератор, и производимое им электричество светилось в электрических лампочках, которые висели на проводах, растянутых между столбами. Их свет падал на бесчисленные разноцветные знамена и лозунги, развешанные на тех же проводах, и на огромные красно-бело-черные плакаты на стенах. Мао и прочие лидеры стояли на возвышении, хлопали в ладоши и выкрикивали лозунги проходящей мимо них процессии. Так Мао впервые вкусил настоящей славы, предшественницы того триумфа, который он испытает, когда около миллиона человек будут славить его на площади Тяньаньмынь.

Но пока имелось важное отличие: в Жуйцзине Мао еще не был самым главным. Хоть Москва и сделала его председателем ЦИК и премьер-министром, диктатором она его не назначала. Наоборот, Москва окружила его своими верными людьми. Во главе армии стоял Чжу Дэ, назначенный главой Военного совета. Чжу проходил в России военное обучение, русские хорошо знали его и могли быть уверенными в его верности. Сперва Москва прочила Мао и на эту должность, но затем передумала. В итоге Мао лишь вошел в состав Совета наряду с другими четырнадцатью рядовыми его членами.

Но что еще важнее — у Мао был и непосредственный, лично присутствующий китайский начальник — Чжоу Эньлай, прибывший в декабре 1931 года, через месяц после провозглашения нового режима, из Шанхая, чтобы занять должность руководителя партии. В коммунистической системе руководитель партии является высшим руководителем, превыше главы государства. С прибытием Чжоу центр партийной власти сместился в Жуйцзинь, а Шанхай превратился в промежуточный пункт для связи с Россией. Через Шанхай была установлена надежная радиосвязь между Жуйцзинем и Москвой благодаря стараниям молодого человека по имени Бо Гу[21]. Связь с Москвой контролировал не Мао, а Чжоу Эньлай. Именно Чжоу установил в Жуйцзине сталинистский режим. Не Мао принадлежала главная роль в учреждении и действиях советского Жуйцзиня.

Чжоу был прирожденным организатором, под его руководством общество превращалось во всеобщую, всеохватную машину. Он искусно создал огромный бюрократический аппарат, в задачу которого входило не только управление базой, но и привлечение населения к выполнению приказов партии. В каждой деревне учреждались десятки комитетов — «комитет по призыву в армию», «комитет по земле», «комитет по конфискациям», «комитет по регистрации», «комитет по комендантскому часу» и так далее. Людей привлекали к членству в организациях с шести лет, когда их приписывали к «детским корпусам». По достижении пятнадцатилетия их автоматически переводили в «юношеские бригады», а всех взрослых, кроме стариков и калек, записывали в «красную армию самообороны». Таким образом, все население было поставлено под ружье, создавалась система всеобщего контроля.

Для Мао наблюдение за этим процессом стало открытием. Раньше он всегда правил по-бандитски, не придавая порядку особого значения, но все преимущества увиденного подхода он понял очень быстро. Обретя в конце концов власть над всей страной, он распространил на нее эту тоталитарную механистическую схему, выведя страну на такой уровень единообразия, какой и не снился ни в Жуйцзине, ни в сталинской России. Мао пользовался услугами Чжоу до самой смерти последнего.

Еще в 1928 году Чжоу под наблюдением Москвы учредил китайскую службу госбезопасности. Вместе со своими помощниками он внедрил эту систему в Жуйцзине, и в дальнейшем существование этого государства поддерживалось за счет террора. Если Мао использовал террор как средство установления личной власти, то Чжоу с помощью террора усиливал власть коммунистов. Мао привлекал к чисткам циничных и жадных головорезов, действовавших из соображений личной выгоды; у Чжоу же работали профессионалы, обученные в Советском Союзе.

Прибыв в конце 1931 года в Жуйцзинь, Чжоу осудил методы, чистки Мао, как не совсем верные. Мао «полагался только на пытки и признания» и «вызывал у народа ужас». Чжоу реабилитировал некоторых жертв. Вот как вспоминает об этом один из непосредственных участников: «Чиновник достал тетрадь и начал зачитывать имена. Те, чьи имена были названы, получили приказ выйти во внутренний двор, где их ждала вооруженная охрана. Звучали десятки имен… Мое тоже назвали. От страха я весь вспотел. Затем нас стали по одному допрашивать и по одному оправдывать. Очень быстро всех отпустили, а признания в виновности сожгли прямо там же…»

Но уже через несколько месяцев Чжоу стал закручивать гайки. Даже за такой короткий период относительного послабления успели зародиться диссидентские настроения. Чиновник, отвечавший у Чжоу за безопасность, заметил: «Контрреволюционеры перестали бояться чисток… и поднимают голову». Как только люди решили, что не будет больше ни арестов, ни убийств, они стали объединяться для неповиновения коммунистическим приказам. Быстро стало ясно, что без убийств режиму не продержаться, и казни возобновились. Красное государство рассматривало население только как источник четырех вещей — денег, пищи, труда и солдат, необходимых для войны и завоевания всего Китая.

На коммунистической территории находилось большое богатство — крупнейшее в мире месторождение вольфрама, крайне ценного стратегического сырья, ранее разрабатываемое иностранным консорциумом. Красный режим в 1932 году возобновил разработку шахт. Добываемый силами солдат и подневольных рабочих, вольфрам продавался на юг, кантонским военачальникам, которые, будучи белыми, тем не менее не поддерживали Чана и были жадны до денег. Теоретически коммунистическая территория находилась в экономической блокаде, но торговля с кантонцами процветала, причем даже тогда, когда они вели бои с Красной армией. В обмен на вольфрам поступало все — соль, хлопок, медикаменты, даже оружие. Торговыми операциями заведовал брат Мао Цзэминь, глава Государственного банка.

Несмотря на прибыльную торговлю вольфрамом и другими экспортными товарами, режим никогда не ослаблял политику выжимания всех соков из местного населения. Да, крестьяне получили землю, и платить за нее теперь не приходилось, но в целом их положение ухудшилось. Раньше у большинства была хоть какая-то собственность, наряду с необходимой для выживания; теперь же под различными предлогами забрали все. Людей вынуждали к покупке облигаций «займа на ведение революционной войны». Для того чтобы купить их, женщинам приходилось обрезать волосы и продавать серебряные шпильки, а у кого были семейные драгоценности — и их тоже. Сам факт того, что семейные драгоценности с докоммунистических времен оставались у многих, говорит о том, что раньше людям жилось лучше. После покупки облигаций проводились кампании по запугиванию купивших, чтобы они вернули облигации добровольно, без какой-либо платы. В результате, по свидетельству современников, облигации коммунистов стали для народа более тяжким бременем, чем налоги националистов.

То же самое и с продуктами. Уже заплативших зерновой налог крестьян заставляли далее еще и ссудить зерна государству, под лозунгами вроде «Революционные массы, сдавайте зерно в долг Красной армии!». Понятно, что и продуктовый «долг» никто никогда не возвращал. А ведь это было уже необходимое крестьянам для выживания зерно. Мао просто приказывал им урезать и без того скудный рацион.

Большинство трудоспособных мужчин призывали либо в армию, либо в трудовые отряды. За три года коммунистического правления в деревнях почти не осталось мужчин в возрасте от тринадцати до пятидесяти лет.

Основная физическая работа легла на женщин. Традиционно женщины выполняли в полях лишь наиболее легкие работы, поскольку их перевязанные и искалеченные ноги делали тяжелый труд невыполнимым. Теперь же, несмотря ни на что, именно им приходилось выполнять основные сельскохозяйственные, да и все прочие работы, необходимые Красной армии, — таскать тяжести, ухаживать за ранеными, стирать и латать одежду, шить обувь — причем материал надо было покупать на собственные деньги, что являлось немалой дополнительной финансовой нагрузкой. Мао, с юности уверенный, что женщины могут выполнять ту же работу, что и мужчины, очень активно отстаивал такую политику. Один из его декретов гласил: «Полностью полагайтесь на женщин в вопросе сельскохозяйственных работ».

О благополучии местных жителей вообще не шло никакой речи (что бы там ни говорил Мао своему американскому представителю Эдгару Сноу). В некоторых деревнях крестьянам не давали ни одного дня отдыха. Вместо выходных они получали митинги — действенное средство управлять народом для коммунистов. Мао отмечал: «В среднем каждый житель проводит на митингах около пяти дней в месяц. Это для них хороший отдых».

В области здравоохранения ситуация тоже не улучшилась. В Тинчжоу находилась бывшая британская миссионерская больница, где лечили простых людей. Мао увидел ее, и она ему понравилась; по его приказу больница была разобрана и переведена в Жуйцзинь, для потребностей партийной элиты. Сам Мао очень беспокоился о здоровье, путешествовал с собственной кружкой и пил только из нее везде, где ему предлагали чаю. Однажды он остановился в деревне под названием Песчаный Островок, где неоткуда было взять питьевой воды, кроме как из застойного пруда. Ради того, чтобы быть уверенным в безопасности воды, Мао велел вырыть колодец — в результате жители деревни впервые стали пить чистую воду. После этого в расположении всех контор коммунистов стали рыть колодцы, но о массовом обеспечении чистой водой местных жителей никто так и не позаботился.

Мао уверял Сноу, что в результате образовательной деятельности коммунистов в некоторых областях уровень грамотности возрос до «небывалого в сельском Китае на протяжении веков». На самом деле при коммунистах образование было сведено до уровня начальных школ, так называемых «школ Ленина», где детей учили читать и писать до того уровня, который позволял им понимать пропагандистские материалы. Средние школы по большей части закрыли, а их здания передали государству для размещения управленческих структур или проведения собраний. Детей использовали как часовых и объединяли в «отряды запугивания», для того чтобы с их помощью загонять людей в армию или возвращать дезертиров. Подросткам иногда доверяли роль палачей при казнях «классовых врагов».

Важным вкладом Мао в деятельность Советской республики было начало в феврале 1933 года кампании по выжиманию еще больших ресурсов из населения. Он приказал рядовым членам партии выявить «скрытых помещиков и кулаков». Поскольку красные уже несколько лет охотились на этих «классовых врагов», то поверить, что кто-то из них до сих пор остался невыявленным, было сложно.

Мао не был фанатиком и на поиск врагов бросился не в идеологическом рвении. Он ставил перед собой вполне практическую задачу — найти подходящую цель для поражения, создать таких врагов, которых можно было бы «законно», согласно коммунистической доктрине, лишить собственности и уморить непосильным трудом — словами самого Мао, «заставить выполнять неограниченные принудительные трудовые задачи». Параллельно таким же образом решалась и задача запугивания всего остального населения, чтобы ни у кого и мыслей не возникло о неподчинении.

Мао приказывал своим людям «конфисковывать все до последней мелочи» утех, кого назначили жертвами. Порой целые семьи лишались таким образом крова, и им приходилось ночевать в коровниках, «нюпэн». Именно тогда жалкие лачуги, куда внезапно переселяли несчастных, получили это название. Тридцать лет спустя, во время «культурной революции», этот термин широко применялся и для обозначения арестов, хотя в этот раз людей запирали уже не в сельскохозяйственных постройках, а в таких помещениях, как туалеты, школьные классы или кинотеатры.

В результате этих кампаний Мао государство получило десятки тысяч рабов, но вот казна при этом выиграла немного, поскольку брать с крестьян было уже, как правило, нечего. В докладах указывалось, что лишь два из двенадцати округов могли вообще предоставить хоть какие-то «штрафы» и «пожертвования», общая сумма которых явно не дотягивала до поставленной Мао цели.

Состояние жертв хорошо описывает офицер Красной армии по имени Гун Чу в своем рассказе о том, как он проезжал местечко Гун под Жуйцзинем, где жили люди с такой же фамилией, как и у него, что означало наличие общих предков.

«Я зашел в большое бунгало, покрытое черной черепицей… Меня поразила царившая там атмосфера печали и запустения. Мебели не было вообще, лишь один сломанный стол и скамейка. Внутри сидели две женщины средних лет и одна старуха, с ними — трое маленьких детей голодного вида, в лохмотьях. При виде меня с четырьмя вооруженными охранниками их охватила паника…»

Затем они услышали имя Гун Чу и, «встав передо мной на колени, стали умолять меня спасти им жизнь».

«Рыдая, старуха сказала: «Мой старик читал книги [это означает, что семья была преуспевающей], и два моих сына — тоже. У нас было более 10 мю земли, и два наших сына пахали ее… Мой старик и два наших сына — всех их арестовали… избили и повесили, а с нас потребовали 250 юаней. Мы смогли набрать только 120 юаней и отдали вдобавок все драгоценности женщин… Но… тело моего старика все еще висит там, где его казнили, и тела двоих наших сыновей тоже… Сейчас же от нас требуют заплатить еще 500 юаней, угрожая иначе арестовать нас всех вшестером. Командир! Нам нечего есть, так где же мы возьмем 500 юаней? Прошу вас, вспомните о наших общих предках, замолвите за нас слово!»

Женщина сообщила Гун Чу, что ее муж хотел отправиться на его поиски. Но власти «…не давали нам и шагу сделать из деревни. Сегодня само Небо открыло глаза и привело вас в нашу семью. Командир, пожалуйста, спасите нас!» С этими словами старуха стала безостановочно биться головой о землю. Обе невестки и дети тоже плакали».

Гун Чу пообещал помочь, но так ничего и не сделал: он знал, что вмешайся он, и станет только хуже. За несколько месяцев до того он уже попытался в подобной ситуации помочь одному врачу, так мстительные местные красные дождались, пока Гун Чу уедет, и тут же «убили врача и конфисковали его аптеку. Жена врача с детьми стали нищими». Именно ряд подобных событий и подтолкнул Гун Чу к тому, чтобы разочароваться в коммунизме и бежать при первой же возможности[22].

Мао проявил изобретательность и в деле пополнения Красной армии «добровольцами». Когда у одной из сотрудниц стали наблюдаться трудности в вербовке солдат, Мао приказал ей «в течение трех дней найти всех контрреволюционеров». Она нашла их, и эти люди в страхе перед репрессивной машиной государства тут же вступили в армию. В одном из районов ответственный за призыв по имени Цай Дуньсун так и не обеспечил достаточного числа рекрутов. Тогда Мао вызвал его к себе и стал допрашивать, скорее всего — пытать, поскольку Цай «сознался» в формировании «антикоммунистических бригад». Было проведено массовое собрание, на котором Мао огласил признание, и Цая вместе с рядом других людей казнили прямо на месте. Сотрудник, работавший вместе с Цаем, вспоминает, что после такого урока «меньше чем за полмесяца я завербовал 150 человек».

* * *

Первая Советская республика в Китае управлялась с помощью террора и охранялась, как тюрьма. Для того чтобы выйти из деревни, требовался пропуск, дороги охраняли вездесущие часовые. Одним из тех, кто получил шанс выбраться, был некий управляющий строительством государственных памятников, имевший доступ к деньгам. Он взял 246,5 юаня — вполне достаточную сумму для того, чтобы купить пропуск; но не успел он и шагу сделать за пределы деревни, как его арестовали. Позже, с помощью двух высокопоставленных сотрудников, брата одного из которых казнили по обвинению в антибольшевизме, ему удалось выбраться и из тюрьмы, но его опять поймали, подвергли фиктивному суду в присутствии нескольких сотен человек и казнили. Современники вспоминают, что казнили не только любого, кто «хотел перебежать к белым», но и «если заключенный сбегал, казнили тюремщика».

В таком мире, похожем на тюрьму, самоубийства стали нередки — это была первая волна того потока самоубийств, который захлестнет страну при Мао. Уровень самоубийств, в том числе среди чиновников, оказался столь ошеломительным, что режиму пришлось публично обратить внимание на это явление, выпустив лозунг «Самоубийство — позор для революционера».

Даже любимец Мао, высокопоставленный офицер Ян Юэбинь, отчаялся настолько, что перебежал к националистам и выдал им расположение домов лидеров партии. Националисты тут же нанесли по этим домам бомбовый удар, и лидерам партии пришлось в массовом порядке спасаться бегством.

Чем ближе к границе Советской республики жил человек, тем больше у него было шансов спастись. Некоторые из рядовых членов партии, разочаровавшись, организовывали массовые побеги. Любого рядового сотрудника, в отношении благонадежности которого возникали хоть малейшие подозрения, тут же переводили из приграничных областей в центр. Многие дожидались наступления националистов и тогда перебегали. В последние дни Советской республики, когда националисты усилили натиск, восставали целые деревни, нанося удары по отступающей Красной армии с единственным оружием, которое оставалось у крестьян, — ножами и копьями, поскольку все огнестрельное оружие режим давно конфисковал.

Государство в ответ становилось еще беспощаднее и не оставляло людям ни малейшего шанса. В худшие дни даже обычное человеческое общение могло стать поводом для смертной казни. «Никому не разрешалось оставлять гостей на ночь, — вспоминают ветераны. — Если какая-нибудь семья осмеливалась сделать это, убивали и семью, и гостя».

Жуйцзиньская база, территория первой Советской республики, состояла из больших частей провинций Цзянси и Фуцзянь. С года основания коммунистического государства, 1931, до года, когда красные покинули край, 1935, эти две провинции понесли самые тяжелые людские потери. Население Цзянси уменьшилось более чем на полмиллиона — на 20 процентов. Потери Фуцзяни были примерно такими же. С учетом, что убежать удавалось мало кому, это означает, что на Жуйцзиньской базе всего погибло около 700 тысяч человек. Большая часть из них были либо убиты, как «классовые краги», либо уморены непосильным трудом, либо совершили самоубийство, либо иным образом стали жертвами режима[23]. Причем эта цифра — 700 тысяч — не учитывает количество смертей в тех областях, которые лишь ненадолго попадали под красную оккупацию, как и огромное число смертей на пяти других революционных базах на территории Китая, управлявшихся тоже из Жуйцзиня.

Много лет спустя местные жители будут показывать туристам массовые захоронения и вымершие деревни. Люди, жившие при первом коммунистическом режиме Китая, не могли его принять. Когда в конце 1949 года, сразу же после освобождения, в эту область прибыл первый офицер российской разведки, недавно назначенный партийный лидер сообщил ему, что в Цзянси нет ни одного члена КПК.

Глава 10

От смутьяна до номинального главы

(1931–1934 гг.; возраст 37–40 лет)

Когда Мао возглавлял Китайскую советскую республику, он фактически потерял прежний абсолютный контроль над регионом, и особенно над Красной армией. Главнокомандующим армией Москва назначила Чжу Дэ. Более того, как партийный секретарь, Чжоу Эньлай стал персоной номер один. Мао отказался подчиниться принципу коллективного руководства и предпринял попытки устрашения. Соратники не поддались и обвинили Мао во всех грехах, даже в том, что он придерживается «кулацкого курса»; этим обвинением сам Мао пользовался, посылая на смерть многих красных из провинции Цзянси. Теперь же он столкнулся с каменной стеной. На заседании после прибытия Чжоу Мао занял председательское место и повел себя так, словно все еще оставался главным. Однако соратники вмешались, сместили самозванца и председателем заседания избрали Чжоу. Очень скоро Мао попросился в «отпуск по болезни», который ему с радостью предоставили, и в конце января 1932 года он в мрачном настроении покинул Жуйцзинь.

Мао отправился в буддийский храм, затерявшийся на Дунхуа, одной из многих гигантских скал, возвышавшихся над равниной вокруг Жуйцзиня. Среди метасеквой, кипарисов, сосен и гладких черных камней скрывался древний храм. Здесь Мао и поселился с женой Гуйюань и отрядом охранников. Храм был большим и гулким. Влажный земляной пол порос мхом. За стенами монастырской кельи зимний ветер срывал листья с деревьев, дождевая вода просачивалась в щели каменной вымостки внутреннего двора, принося еще больше сырости. В общем, очень унылая обстановка.

Мао привез с собой обитые железом ящики, полные документов, газетных вырезок, заметок и стихов личного сочинения. В солнечную погоду охранники вытаскивали ящики во внутренний двор, ставили друг на друга, и Мао, сидя на самодельной скамеечке, читал и перечитывал их содержимое и размышлял, как вернуть утерянную власть.

Он все еще ежедневно получал важнейшие документы и любимые газеты, как националистические, так и коммунистические. Именно в газетах он заметил прекрасный шанс, вполне вероятно подстроенный им самим. Между 15 и 21 февраля 1932 года в главной газете националистов появилось «публичное покаяние», подписанное псевдонимом, который тогда носил Чжоу Эньлай. В «покаянии» Чжоу отрекался от коммунизма и осуждал коммунистическую партию, в особенности за раболепство перед Москвой. Отделение КПК в Шанхае изо всех сил пыталось отразить удар: распространяло листовки и старалось разместить в газетах объяснения о том, что «покаяние» сфабриковано.

Хотя фальсификация не вызывала сомнений, имя Чжоу было замарано, а его власть подточена. Мао поспешил воспользоваться моментом. Будучи реалистом, он понимал, что сместить Чжоу не удастся, и решил добиться от Чжоу поддержки в ограничении власти Чжу Дэ и возвращения себе контроля над армией.

В начале марта Мао пригласили на кризисное совещание, проходившее в 125 километрах к западу от Жуйцзиня, в окрестностях города Ганьчжоу, который Красная армия тщетно пыталась захватить. Получив приглашение, Мао, несмотря на сильный ливень, поспешил к месту встречи. Гуйюань уговаривала его подождать, пока ливень закончится, но Мао настоял на немедленном отъезде и тут же промок до нитки. Всю ночь он мчался верхом на лошади и, прибыв на совещание, бросился критиковать военное командование. Большинство собравшихся лидеров не испытывало желания выслушивать его нотации, и никто не предложил восстановить его в должности командующего армией.

Однако Мао не отступился и, оставшись с армией, принялся приводить свой план в действие. Красные вскоре были вынуждены прекратить осаду Ганьчжоу и большинством голосов решили пробиваться на запад, чтобы соединиться с красными частями, окруженными на границе провинций Цзянси и Хунань. Мао настаивал на противоположном направлении и не желал уступать, поэтому принять окончательное решение должен был Чжоу Эньлай, как лидер партии. Чжоу решил одобрить оба плана, но в направлении, избранном большинством, послал лишь треть армии, а остальных отправил туда, куда хотел Мао. Таким образом Чжоу практически вернул Мао контроль над двумя третями армии вопреки мнению большей части руководства.

Наиболее правдоподобно это экстраординарное решение объясняется предчувствиями Чжоу; он понимал, что безопаснее, пожалуй даже, крайне важно умиротворять Мао. Чжоу знал об угрозе Мао сфабриковать улики участия Пэн Дэхуая и Чжу Дэ (и еще одного партийного лидера, противодействовавшего Мао, Сян Ина) в АБ[24]. Мао глазом не моргнув уничтожил тысячи преданных людей, вставших на его пути, и был вполне способен лично сфабриковать «публичное покаяние». Он имел склонность манипулировать прессой, например создавать слухи о собственной смерти. И почему вдруг сфальсифицированное «покаяние» появилось именно в тот момент, когда Чжоу занял место Мао и стал первым человеком в Советской республике? Чжоу не мог позволить себе нажить такого страшного врага, как Мао.

Возникший в то время страх Чжоу перед Мао так никогда и не покидал его. Мао неоднократно угрожал тем «покаянием» до самой смерти Чжоу более чем четыре десятилетия спустя.

Мао объявил Чжоу и военному руководству, что собирается на северо-восток, но, выйдя в поход, вдруг изменил направление и повел свои две трети армии к юго-восточному побережью. Чжоу он проинформировал, только зайдя так далеко, что бесполезно уже было запрещать ему дальнейшее продвижение. Позже соратники Мао заклеймили этот поход, как вмешательство, «задержавшее исполнение наших планов».

В этом маневре Мао помогал его старый сообщник Линь Бяо, объединившийся с ним ради свержения Чжу Дэ. Линь был главным командиром соединения, переданного Мао. 20 апреля это соединение захватило процветающий город Чжанчжоу у самого побережья, намеченный Мао по личным мотивам.

Одним из мотивов было желание приобрести международную известность, а Чжанчжоу был хорошо связан с внешним миром. Не забывая об освещении этого события в газетах, Мао въехал в город на белом коне. В костюме а-ля Сунь Ятсен и в тропическом шлеме он выглядел значительным, что было для него нехарактерно. Армия маршировала четырьмя колоннами, трубачи дули в трубы. Мао послал соратникам посвященные ему и лично им собранные газетные вырезки, где его подвиги расписывались так: «Красная армия в Чжанчжоу; все побережье потрясено; более 100 тысяч бежали»; «28 иностранных канонерок собираются в Амое». Мао прекрасно понимал, что чем выше его престиж, тем любезнее будет с ним Москва. Действительно, когда год спустя озлобленные соратники попытались избавиться от него, Москва их обуздала, сославшись именно на этот случай. Представитель русских в Шанхае, немец Артур Эверт, уверил их, что поспешил напомнить в Жуйцзинь: «Мао Цзэдун — уже широко известный лидер… И поэтому мы выразили протест против смещения Мао…»

Однако главная причина похода Мао в Чжанчжоу состояла в личном обогащении. В Цзянси он вернулся с многочисленными ящиками, на которых огромными буквами было написано: «Вручить Мао Цзэдуну лично». Этими ящиками заполнили целый грузовик, а когда дорога закончилась, их тащили носильщики. Говорили, что в ящиках — книги, купленные или награбленные Мао, и в некоторых действительно были книги. Однако во многих лежали золото, серебро и драгоценности. Носильщики тайно подняли ящики на вершину горы, сложили в пещере под охраной двух доверенных телохранителей и вход в пещеру запечатали. Руководил акцией брат Мао — Цзэминь, и, кроме немногих ее участников, никто, включая партийное руководство, не знал о перевозке ценностей. Мао подстраховался на случай выхода из партии и ссоры с Москвой.

В мае 1932 года, пока Мао тянул время в Чжанчжоу, Чан Кайши готовился к своему новому, четвертому по счету, карательному походу, собрав для этой цели полумиллионную армию. Создание Советской республики убедило его в том, что коммунисты не станут объединяться с ним для борьбы с Японией. 28 января того же года Япония напала на Шанхай, главный промышленный и торговый центр Китая, расположенный в тысяче километров от Маньчжурии. На этот раз китайские войска сопротивлялись, неся огромные потери. Поскольку военные цели Японии в Шанхайском регионе на этом этапе были ограниченны, Лига Наций смогла выступить посредником в переговорах по прекращению огня. В течение всего кризиса, продлившегося до конца апреля, красные целеустремленно расширяли собственную территорию[25]. После разрешения кризиса Чан Кайши реанимировал курс на достижение «первым делом внутренней стабильности» и снова стал усиленно готовиться к нападению на советские районы.

Получив эту секретную информацию, руководство КПК телеграфировало Мао приказ немедленно вернуть армию на революционную базу. Мао ответил, что не верит в возможности Чан Кайши «осуществить такое же наступление, как его прошлогодний, третий поход», и назвал «мнение и военную стратегию партии абсолютно неверными». Почти месяц он отказывался покинуть Чжанчжоу, пока наконец Чан Кайши не озвучил свои намерения публично, чем доказал неправоту Мао.

29 мая Мао пришлось вернуться в коммунистическую провинцию Цзянси. Из-за того, что он завел войска в мешок, десятки тысяч солдат вынуждены были маршировать на палящей жаре более трехсот километров; многие заболели и умерли. По пути им также пришлось сражаться с дополнительным врагом — кантонцами, которые прежде избегали стычек с красными. Кантонцы вроде бы занимали независимую позицию по отношению к Чан Кайши, но на самом деле замышляли против него заговор. Однако набег Мао на Чжанчжоу встревожил их, ведь город находился всего лишь в 80 километрах от их собственной провинции, и близкая угроза побудила их к действию. Близ города Сюэкоу Красной армии пришлось принять один из немногих действительно жестоких боев, понеся необычайно высокие потери. Отчаяннее других красных солдат сражались недавние повстанцы из армии Гоминьдана; они вступили в сражение обнаженными до пояса, размахивая гигантскими ножами[26].

Несмотря на понесенные Красной армией огромные потери и испытанные солдатами лишения, Мао даже не упрекнули, и он снова стал агрессивно требовать назначения на высший пост в армии — пост главного политического комиссара. Безусловно, его воодушевляло невероятно снисходительное отношение к нему Москвы. Пока Мао прохлаждался в Чжанчжоу, партийное руководство, включая Чжоу Эньлая, послало в Москву коллективную телеграмму, назвав в ней действия Мао «абсолютно противоположными инструкциям К.И. [Коминтерна]» и «стопроцентно правым оппортунизмом». Однако Москва ответила, что необходимо любой ценой удерживать Мао на политической арене и поддерживать его репутацию и статус. Было ясно, что Москва считает Мао незаменимым; Кремль постоянно демонстрировал особое расположение к нему, коим не одаривал ни одного другого лидера. Если бы дело дошло до открытого столкновения, Москва, скорее всего, поддержала бы Мао.

25 июля Чжоу посоветовал удовлетворить требования Мао, «дабы облегчить управление войсками на фронте». Коллеги хотели поручить эту работу Чжоу, но тот взмолился: «Если вы назначите Чжоу главным политическим комиссаром… председатель правительства [Мао] останется не у дел… Это крайне опасно…» 8 августа Мао был назначен главным политическим комиссаром армии.

Мао вновь получил контроль над армией, однако разногласия с коллегами только усугубились. Летом 1932 года Чан Кайши сосредоточился на наступлениях на две подвластные красным территории севернее Цзянси. Подчиняясь инструкциям из Москвы, партия приказала всем своим армиям скоординировать действия для помощи этим районам. Мао должен был подвести свою армию поближе к двум подвергшимся нападению базам и отвлечь на себя вражеские силы, предприняв атаки на города. Некоторое время Мао выполнял поставленную задачу, но, когда ситуация обострилась, отказался продолжать сражения. Несмотря на срочные телеграммы с мольбами о помощи, он, по существу, самоустранился на месяц, пока Чан выбивал красных из этих двух баз.

Следующей целью Чана стала провинция Цзянси. Москва избрала, как наилучшую в данном случае стратегию, лобовой ответный удар, и опять Мао не согласился, настаивая на том, что гораздо выгоднее рассредоточить коммунистические силы и выждать. Мао не верил, что Красная армия сможет нанести поражение во много раз превосходящим ее по численности войскам Чан Кайши, и, по-видимому, надеялся на помощь Москвы.

Тем временем Москва и Нанкин вели переговоры о восстановлении дипломатических отношений, прерванных Москвой в 1929 году, когда Китай попытался перехватить контроль над Китайско-Восточной железной дорогой в Маньчжурии. Мао, похоже, рассчитывал на то, что Чан Кайши в качестве жеста доброй воли по отношению к Москве оставит китайских коммунистов в покое.

Соратники Мао считали тактику пассивного выжидания «чрезвычайно опасной». Мао не уступил ни на йоту. По словам Чжоу, «время от времени он приводил одни и те же аргументы, и мы не знали, что делать».

В начале октября пришлось созвать чрезвычайное совещание, превратившееся в открытое противостояние с Мао. Все высшее руководство революционной базы — восемь человек — собралось в городе Нинду на совещание под председательством Чжоу. Гнев, выплеснутый на Мао, проявлялся в формулировках, которыми участники описывали ситуацию; по их мнению, они «увязли во внутриполитической борьбе и должны прекратить уступать Мао и умиротворять его», что было намеком на мягкое обращение Чжоу с Мао.

Мао обвинили в «неуважении к партийному руководству, отсутствии общего представления об организации», другими словами, в неповиновении. Тон обвинений был бы еще резче, если бы не Чжоу, который, как выразились его соратники, «не представил четкой и однозначной критики ошибок Цзэдуна, а, скорее, попытался приукрасить и оправдать его действия». Лидеры, оставшиеся в Шанхае, особенно Бо Гу, были так взбешены, что, не посоветовавшись с представителями Москвы (крайне необычный поступок, свидетельствовавший о степени их гнева), телеграммой потребовали от своих коллег в Нинду заклеймить действия Мао, как «нетерпимые», отстранить его от руководства армией и даже предположили, что его следует исключить из партии.

Чтобы Москва не успела вмешаться, Мао был смещен с армейского поста прямо на заседании в Нинду, хотя, принимая во внимание указание Москвы не портить репутацию Мао, войскам сообщили, что он «временно возвращается к должности председателя центрального правительства». Москве же доложили, что Мао ушел в тень «по болезни».

Во время совещания Мао дважды посылал в Шанхай телеграммы, в которых явно пытался призвать на подмогу Москву. Однако ему удалось вывести из терпения и Эверта, представителя Москвы в Шанхае. Эверт предпочел послать доклад в Москву не телеграфом, а курьером, и потому новости о смещении Мао попали в Москву лишь после окончания совещания. Эверту пришлось объяснять Москве, почему он не сумел отстоять Мао: «Решение… сместить Мао и подвергнуть его критике было принято «без предварительного согласования с нами». Эверт уверял, что сам с этим решением не согласен: «Подобные решения не следует принимать, не исчерпав всех других возможностей…» Хотя «нет никаких сомнений в том, что… Мао Цзэдун не прав… надо было попытаться по-дружески убедить его».

Москва приказала КПК: «Что касается ваших разногласий с товарищем Мао Цзэдуном, мы повторяем: постарайтесь по-товарищески склонить его к активным действиям. В настоящее время мы возражаем против отзыва Мао Цзэдуна из армии при условии, что он будет подчиняться дисциплине». 2 ноября Сталина попросили «как можно скорее» выразить личное мнение. Коллегам Мао пришлось объяснять, почему они изгнали Мао из армии. Москва раскритиковала оппонентов Мао и похвалила Чжоу за мягкость.

Поддержка русских пришла слишком поздно для Мао, поскольку он покинул Нинду 12 октября, а его пост армейского комиссара занял Чжоу. Мао так и не простил своих оппонентов в Нинду и всех их заставил поплатиться за нанесенные ему обиды, а некоторые заплатили с лихвой. Самую большую злобу Мао затаил на Чжоу, хотя тот старательно оберегал его интересы. Случилось это потому, что Чжоу в конце концов получил пост, принадлежавший Мао. Впоследствии Чжоу выступал с самобичеваниями более ста раз и энергичнее всего каялся за то, что произошло в Нинду. Сорок лет спустя, весной 1972 года, уже будучи премьер-министром, сразу после того, как ему поставили диагноз «рак мочевого пузыря», и в самый разгар чрезвычайно важных переговоров с США, Японией и многими другими странами (во время которых он произвел огромное впечатление на своих зарубежных собеседников), Чжоу заставили приносить одно унизительное извинение за другим группам высокопоставленных чиновников. Одна тема оставалась неизменной — Нинду.

Прекрасно сознавая свою значимость для Москвы, Мао решительно отказался отправиться в Жуйцзинь и приступить к работе. Вместо этого он поехал «поправлять здоровье» в Тинчжоу, где (до того, как Мао приказал перевести ее в Жуйцзинь) находилась бывшая миссионерская Евангельская больница, предоставлявшая лучшую медицинскую помощь во всем контролируемом красными регионе. Мао остановился в роскошном двухэтажном доме, который прежде принадлежал богатому христианину, а затем реквизировала красная элита. В доме, расположенном на лесистом холме и окруженном на обоих этажах просторными крытыми террасами из темного дерева, можно было укрыться в тени и прохладе, которые были идеальны для летней жары. А из прекрасного субтропического сада доносился изумительный аромат апельсиновых деревьев и шелест банановых листьев.

В этом изящном доме Мао устроил конкурирующую штаб-квартиру. Он вызвал туда различных своих сторонников и приказал, в случае наступления гоминьдановцев, не вступать в бой, не оказывать сопротивление, а эвакуировать передовые части. Самых близких приверженцев он поощрял относиться к приказам партии следующим образом: «Выполняйте их, если они вас устраивают, а в противном случае игнорируйте».

В январе 1933 года Во Гу, двадцатипятилетий руководитель шанхайского партийного отделения (по настоянию своих соратников только что свергнувший Мао в Нинду), прибыл на базу в Жуйцзине[27]. Во Гу был на четырнадцать лет моложе Мао и вступил в партию всего лишь семь лет назад. Он был очень умен и произвел на Эдгара Сноу впечатление человека «сообразительного, проницательного и, пожалуй, еще более гибкого, чем Чжоу Эньлай». Во Гу хорошо говорил по-русски и по-английски, знал методы Москвы, поскольку учился там три с половиной года (1926–1930). Кроме всего прочего, он был очень решительным, за что его высоко ценили товарищи, которым до смерти надоело слишком угодливое отношение Чжоу к Мао. Хотя Во Гу был гораздо моложе Чжоу и не столь опытен, большинство проголосовало за то, чтобы он сменил Чжоу на посту председателя партии, оставив последнему военное командование. Чжоу не стал сопротивляться, поскольку не стремился ни к личной власти, ни к самому высокому государственному посту. На самом деле он, пожалуй, предпочитал оставаться в чьей-то тени.

Во, разгневанный поведением Мао, решил действовать. Мешкать было нельзя, поскольку Чан Кайши мог вот-вот начать наступление на Жуйцзинь. К тому же Во регулярно получал множество жалоб на Мао. Пэн Дэхуай назвал Мао «мерзким типом», «оскорбившим» Чжу Дэ. «Мао любит провоцировать споры из-за пустяков, — сказал Пэн, — и действует очень грубо. Если ему не подчиняются, он безошибочно находит способы заставить подчиниться. Он понятия не имеет, как объединять руководящие кадры».

Однако у Во были связаны руки. Покидая Шанхай, агент Москвы Эверт напрямик заявил, что ему, несомненно, придется работать с Мао. Правда, этот приказ не распространялся на сторонников Мао, и Во пошел в атаку. Начиная с февраля 1933 года ряд приспешников Мао невысокого ранга, включая его брата Цзэтаня, подвергся критике в прессе. Лишь верхушка знала, что истинной целью был Мао, среди обыкновенных людей его репутация тщательно поддерживалась. Кроме того, Во не пользовался киллерскими методами Мао. Хотя в выражениях не стеснялись («разбить вдребезги», «безжалостная борьба»), обращались со сторонниками Мао не как с врагами, а как с допустившими ошибки товарищами и многим сохранили их важные посты.

Во Гу сумел очень успешно разорвать личную цепь командования, созданную Мао, и объединить партию для борьбы с Чан Кайши. Впервые Красная армия нанесла поражение отборным войскам генералиссимуса в боях, в которых участвовали десятки тысяч человек. Последний карательный поход Чана потерпел крах в марте 1933 года.

Во время этой четвертой кампании Чану пришлось сражаться с красными на фоне все углубляющегося национального кризиса. В феврале 1933 года японцы пробились из Маньчжурии за Великую Китайскую стену на север Китая и стали угрожать Пекину. В том же месяце японцы создали на северо-востоке марионеточное государство Маньчжоу-Го[28].

Жуйцзинь победил и в этой четвертой кампании благодаря колоссальной помощи Советского Союза, только что, в декабре 1932 года, восстановившего дипломатические отношения с Чан Кайши. Официальное восстановление отношений позволило России внедрить в Китай под дипломатическим и журналистским прикрытием больше офицеров разведки для помощи китайским коммунистам. Самую ценную и свежую информацию добывал и передавал китайской Красной армии российский военный атташе генерал-майор Эдуард Лепин, регулярно встречавшийся с Чан Кайши и высшими офицерами националистов. Лепин также выполнял роль связного между Красной армией Китая и группой военных советников КПК в Москве. Московские тайные военные советники в Китае также сыграли в войне не последнюю роль. Когда Мао позже встретился с одним из них, немецким коммунистом Отто Брауном (единственным, кто сумел пробраться в Жуйцзинь), то похвалил его. После «холодного официального приветствия, вспоминал Браун, — Мао признал успешным контрнаступление… зимой 1932/33 года. Он сказал, что знает о моих заслугах в достижении этого успеха…».

Самой заметной фигурой в китайской Красной армии во время четвертого похода был Чжоу Эньлай, и тот факт, что под его командованием красные одерживали беспрецедентные победы, сильно повысил его престиж и доверие к нему. Мао знал, что Москва ценит победителей, и военный триумф Чжоу вполне мог принести ему симпатии Москвы, тем более что Мао успел выступить против советской военной стратегии. В феврале 1933 года Мао вернулся в Жуйцзинь из «отпуска по болезни» и начал сотрудничать. Москва продолжала относиться к нему с исключительными заботой и вниманием, регулярно убеждая его коллег в том, что они «должны любой ценой включить Мао в работу… Что касается Мао Цзэдуна, вам следует проявлять максимальное терпение и примириться с ним…».

Мао снова принимал участие в заседаниях руководства и председательствовал там, где полагалось ему по должности. Его обо всем подробно информировали и вернули ему все полагающиеся элите привилегии. Однако Мао понимал, что у Москвы появились на его счет сомнения, о чем недвусмысленно свидетельствовали обвинения против его приспешников в красных газетах и его собственная поразительная изоляция. Почти никто не являлся к нему с визитами, и сторонники его избегали. Иногда, вспоминала его жена, никто, кроме семьи, по нескольку дней не обменивался с ним ни единым словом. Десятилетия спустя Мао скажет, что чувствовал себя так, словно его «сунули в бочку с мочой и несколько раз погрузили туда с головой, чтобы я как следует провонялся».

Еще один признак потери благосклонности Москвы появился в начале 1934 года, когда вместо «премьера» он получил более величественный пост главы государства. Главная обязанность премьера состояла в том, чтобы руководить правительством, чем Мао себя не утруждал, а партия хотела видеть на этом посту действительно работающего человека. Место Мао занял обучавшийся в России тридцатичетырехлетний честолюбец Ло Фу. Мао получил компенсацию: его ввели в состав Политбюро впервые с 1923 года, однако он не вошел в святая святых партии — Секретариат, не попав в одобренный Москвой список. Сказавшись больным, Мао бойкотировал партийный пленум, проводивший в жизнь эти решения. Еще одна «дипломатическая болезнь», заметил Бо Гу, но оставил Мао в покое.

Пресса КПК и Москвы продолжала освещать действия Мао и поддерживать его репутацию. Для населения Советского района и для внешнего мира, включая националистов, он все еще был «председателем». Однако с глазу на глаз Бо Гу сравнивал его с советским номинальным главой государства, которым являлся председатель ЦИК. «Старик Мао теперь будет точно как Калинин, — сказал он другу. — Ха-ха!»

Глава 11

Мао затевает великий поход

(1933–1934 гг.; возраст 39–40 лет)

В сентябре 1933 года Чан Кайши мобилизовал полумиллионную армию для еще одного, пятого по счету, «карательного похода» на базу Жуйцзинь. В мае 1933 года он заключил перемирие с японцами, неохотно согласившись оставить им — кроме Маньчжурии — части Северного Китая, что позволило ему направить все свои силы на борьбу с красными.

В предшествующие походу месяцы Чан строил надежные дороги для переброски войск и их снабжения. Обеспечив тылы, Чан смог сосредоточиться на Центральном советском районе. Армии медленно втягивались в оперативную революционную базу, останавливаясь через каждую пару километров и строя маленькие крепости на таком расстоянии, чтобы его можно было перекрыть пулеметным огнем. И вскоре красные оказались в тесном кольце бункеров. По словам Пэн Дэхуая, Чан «постепенно брал в тиски Советскую республику: тактика, подобная той, когда осушают пруд и затем достают рыбу».

Красная армия была в десять раз малочисленнее армии Чана и гораздо хуже вооружена. Более того, армия Чана, благодаря труду большой группы немецких военных советников, теперь была гораздо лучше обучена. В частности, генералиссимусу удалось воспользоваться услугами человека, сыгравшего решающую роль в тайном возрождении германской армии после Первой мировой войны, генерала Ганса фон Зекта. Москва же раскинула собственную «немецкую» сеть, чтобы помочь китайским красным противостоять советникам Чана. В качестве главного военного советника в Шанхай был послан немецкоговорящий военный эксперт Манфред Штерн (позже в испанской гражданской войне ставший известным как генерал Клебер). А в сентябре в Жуйцзинь отправили немца Отто Брауна, фактически ставшего командующим армией.

В Жуйцзине Браун обосновался в окруженном баррикадами районе, предназначенном для партийных лидеров, в соломенной хижине в центре рисовых полей. Как вспоминал Браун, «меня попросили в целях безопасности стараться не покидать помещение, поскольку я считался «иностранным дьяволом», и из-за постоянных воплей [националистов] о «русских агентах». Брауну дали китайское имя Ли Дэ, что означало «Ли-немец», и обеспечили «женой», «большой и очень сильной физически», ибо китайцы полагали, будто иностранцам для удовлетворения их сексуальных потребностей необходимы сильные женщины.

По утверждению госпожи Чжу Дэ (преемницы жены Чжу Дэ, казненной националистами), отражавшему слухи того времени, «ни одна из товарищей женского пола не желала выходить замуж за иностранца, не умевшего говорить по-китайски. Вот почему не сразу они [партия] могли найти подходящую партнершу». В конце концов остановились на красивой деревенской девушке, выданной замуж еще ребенком и по этой причине не влившейся в ряды революционеров. Однако, несмотря на давление высокопоставленных партийцев, девушка отказалась. «Несколько дней спустя она получила приказ: «Ли Дэ — товарищ высокого ранга, посланный на помощь китайской революции. Стать его женой — революционная необходимость. Организация решила, что ты должна выйти за него замуж». Девушка повиновалась крайне неохотно… отношения у них так и не наладились».

Во втором, устроенном без ее согласия, браке эта женщина родила Брауну сына. Мальчик родился темнокожим — по цвету ближе к китайцу, чем к белому, что сподвигло Мао на шутку: «Ну, этот ребенок опровергает теорию о превосходстве германской расы».

Самым близким Брауну человеком был Бо Гу, человек номер один в партии, прежде работавший с ним в Шанхае и общавшийся с ним по-русски. Они играли в карты с переводчиками и отправлялись на совместные конные прогулки. Чжоу Эньлай, как партиец номер два и высший военный командующий, также много виделся с Брауном. А вот с Мао Браун практически не имел никаких дел и встречался лишь на официальных мероприятиях, где Мао, по воспоминаниям Брауна, «сохранял торжественную сдержанность». Мао не говорил по-русски и держался с Брауном настороженно, видя в немце угрозу лично для себя.

К весне 1934 года войска Чан Кайши уже почти шесть месяцев находились на территории, контролируемой красными. Ни московские советники, ни кто-либо из лидеров КПК не знали, как бороться с опирающимися на бункеры войсками националистов с их подавляющим военным превосходством. Красные лидеры Жуйцзиня понимали, что дни базы сочтены, и начали планировать вывод войск. 25 марта 1934 года Москва послала в Жуйцзинь телеграмму, перехваченную британской разведкой. В телеграмме говорилось о страшном будущем базы, еще более страшном, чем, по-видимому, полагает КПК. Получив это известие, Бо Гу немедленно предпринял попытки к тому, чтобы убрать с дороги Мао. 27 марта Шанхай телеграфировал в Москву: Жуйцзинь «сообщает, что Мао Цзэдун болен уже в течение длительного времени и просит, чтобы его отправили в Москву». Однако Мао вовсе не болел. Бо Гу с соратниками, опасаясь новых непрятностей, просто хотели от него отделаться.

Просьба Жуйцзиня об эвакуации Мао была отклонена. 9 апреля Москва сообщила телеграммой о том, что «[возражает] против визита Мао», поскольку дорога пролегает через районы, контролируемые Гоминьданом, а это слишком опасно. «Его необходимо лечить в Советском районе, даже если это требует больших расходов. Только в случае полной невозможности вылечить его на месте и опасности смертельного исхода болезни мы можем дать согласие на его приезд в Москву».

Мао никоим образом не желал отправляться в изгнание. «Мое здоровье в полном порядке. Я никуда ехать не собираюсь», — возражал он Бо Гу, контролировавшему связь с Москвой. Однако Бо вскоре выступил с другим решением — оставить Мао оборонять укрепленный узел. Оставить главу государства на месте — отличный способ заявить, что Советская республика не погибла.

Никто не хотел оставаться. Многие из оставшихся погибли в боях либо были схвачены и казнены. Одним из них был Цзэтань, младший брат Мао; другим — друг Мао, приглашенный им на I съезд КПК, Хэ Шухэн; еще одним — бывший руководитель партии Цюй Цюбай. Среди выживших преобладало чувство негодования. Покидаемый заместитель Чэнь И был тяжело ранен в бедро шрапнелью. Он приказал на носилках отнести себя к Чжу Дэ и тщетно молил, чтобы его забрали. Два десятилетия спустя он с гневом вспоминал, как ему сообщили о принятом решении (что дает нам редкую возможность получить представление о том, как лидеры КПК оценивали словесные ухищрения своих коллег). «В ответ я услышал пустые слова: «Вы — старший офицер, поэтому нам следовало бы вынести вас на носилках. Однако, работая в Цзянси более десяти лет [точное соответствие оригиналу], вы завоевали авторитет и влияние… Теперь, когда Центр эвакуируется, мы не сможем смотреть массам в лицо, если не оставим вас здесь». Человеком, болтавшим этот вздор, был Чжоу Эньлай».

Мао понимал, что, если его оставят, он будет еще больше удален от партийного Центра и от армии — даже если случайно останется в живых. Ну нет, его противникам так легко от него не избавиться, уж он об этом позаботится. На тот момент Мао был полностью отлучен от военного командования, но, как председатель правительства, был сам себе хозяин и мог выбирать, что ему делать и где находиться. Следующие пол года он посвятил тому, чтобы Бо Гу и компания ни в коем случае не оставили его в безвыходном положении, когда покинут регион.

Поэтому Мао застолбил позицию на пути отступления. Первое место, где он расположился под открытым небом на Южном фронте, тогда рассматривалось как исходная точка эвакуации. Здесь коммунисты столкнулись с кантонским военачальником, который прежде вел с ними прибыльную торговлю вольфрамом и ненавидел Чан Кайши. В отличие от других фронтов, где националисты продвигались все глубже, здесь боев было немного. В конце апреля этот кантонский военачальник начал с красными переговоры о предоставлении коридора для вывода войск. Как только Мао узнал об этом, он неожиданно явился в штаб Южного фронта в Хуэйчане, находившийся прямо на главной дороге из Центрального советского района.

Местные лидеры понимали, что Мао не мог объяснить свое присутствие официальным делом, более того, у него было полно свободного времени. На досуге он бродил по горам и заходил без приглашения к командирам, удобно устраивался на их кроватях и болтал без умолку.

Он даже составлял программы подготовки для местных частей, иногда часами правя один и тот же документ.

В июле Мао уехал так же неожиданно, как и появился. Просто он узнал, что исходную точку перенесли к западу. Тогда же на разведку дороги был отправлен более чем восьмитысячный отряд, а Мао вернулся в Жуйцзинь. Месяц спустя, как только новый пункт эвакуации — Юйду, городок в 60 километрах к западу от Жуйцзиня, — был подтвержден, Мао вернулся в местную штаб-квартиру партии со свитой человек в двадцать пять, включая секретаря, врача, повара, конюха и отряд охранников. Штаб-квартира находилась в нескольких десятках метров от переправы, сразу же за аркой династии Сун, как раз и выбранной для прорыва. Мао самовольно поселился здесь, чтобы его непременно забрали вместе с основным отрядом, когда станет эвакуироваться высшее руководство.

Перед отъездом из Жуйцзиня Мао решил вручить партии два года назад припрятанные в пещере сокровища: золото, серебро и драгоценности. Передать их Бо Гу он поручил своему брату Цзэминю, управляющему банком. Скрывая свои ценности до последней минуты, Мао проявил потрясающее отсутствие преданности партии и Москве, чего Кремль мог бы ему и не простить. Мао успел нарушить множество правил, включая три основных принципа, кои сам же и сформулировал: всегда повиноваться приказам, не отбирать у населения ни иголки, ни нитки (то есть никаких несанкционированных грабежей) и, главное, отдавать партии всю добычу. «Приватизация» добычи была совершенно неприемлемой, поскольку демонстрировала его намерение отколоться от Москвы.

Оставлять ценности в пещере казалось бессмысленным из-за приближения националистов. Пришло время отдать их — за пропуск в эвакуацию. Партия отчаянно нуждалась в средствах для этого похода и просила Москву выслать побольше денег[29]. Мао вручил ценности и пообещал Бо Гу не нарушать дисциплину. Бо согласился взять Мао с собой. Пожалуй, у него не было особого выбора, так как Мао крепко обосновался в отправной точке.

В последнюю минуту относительно умеренный Сян Ин, секретарь ЦК КПК, «вице-президент» Китайской советской республики, был назначен руководителем остающихся. Сян был единственным в руководстве выходцем из рабочего класса и принял новое назначение без возражений, продемонстрировав редкую в его кругу способность к самопожертвованию. Однако он выразил серьезную озабоченность тем, что Мао покидает район вместе с руководством. Сян прекрасно изучил характер Мао на революционной базе, куда прибыл в 1931 году в разгар кровавой расправы Мао с коммунистами Цзянси, и был убежден в том, что в гонке за личной властью Мао не остановится ни перед чем. Сян безуспешно пытался спасти коммунистов в Цзянси. Мао воспылал ненавистью и заставил пытками добиваться от жертв доносов на Сяна. Как докладывал Коминтерну Чжоу Эньлай, «арестованные свидетельствовали о том, что [Сян Ин] принадлежал к АБ (антибольшевикам)». Впоследствии Александр Панюшкин, русский посол в Китае, прямо говорил, что Мао пытался избавиться от Сян Ина, заклеймив его «АБ»: «Только вмешательство Политбюро ЦК помешало Мао Цзэдуну расправиться с Сян Ином». В 1932 году в Нинду Сян больше всех настаивал на отлучении Мао от командования армией. Десять лет спустя неистовая ненависть Мао привела Сяна к смерти.

Сян решительно возражал против эвакуации Мао. Отто Браун вспоминал, что Сян «прозрачно намекал на террористические наклонности Мао Цзэдуна и преследование им лояльных партийных кадров в 1930 году. Он предупреждал, что не следует недооценивать серьезность фанатичной борьбы Мао с партийным руководством. Его [Мао] временная сдержанность обусловлена лишь тактическими соображениями. Он… воспользуется первой же представившейся возможностью захватить единоличный контроль над армией и партией». Однако Бо Гу, по свидетельству Брауна, сохранял оптимизм: «Он сказал, что обсудил это с Мао и уверен, что тот не собирается провоцировать кризис руководства…»

Мао действительно начал вести себя прилично. До июля, когда он расположился на Южном фронте, он при любой возможности критиковал инструкции руководства, приказывал офицерам не подчиняться им и издавал свои собственные приказы, противоречащие партийным. Когда один из приспешников Мао сказал ему, что его назначили куда-то земельным министром, Мао приказал ему отправиться совершенно в другое место и выполнять другую работу: «Вы не будете там министром земли и ресурсов. Отправляйтесь в округ Хуэйчан и занимайте пост председателя правительства».

Однако в сентябре 1934 года все изменилось. Когда Линь Бяо, привыкший к пренебрежительным отзывам Мао о руководстве, нанес ему визит, спутник Линя заметил, что Мао был «очень дисциплинирован» и вовсе не занимался «тайной своекорыстной деятельностью».

Когда находившийся в Юйду Мао точно узнал, что его берут с собой, он послал за женой. Поскольку дети идти не могли, их двухлетнего сына, Маленького Мао, пришлось оставить. Больше Мао никогда его не видел.

Маленький Мао родился в ноябре 1932 года и был вторым ребенком Мао и Гуйюань. Их первый ребенок, девочка, потерялась. Она родилась в июне 1929 года в городе Лунъянь в провинции Фуцзянь в прелестном домике. Когда Мао показали младенца, он произнес одно из характерных для него замечаний: «Эй, эта девочка умеет выбирать подходящее время: не появилась на свет, пока не нашла хорошее местечко!» Не прошло и месяца со дня ее рождения, как Гуйюань и Мао вынуждены были покинуть город, а ребенка оставили с местной кормилицей. Из-за деятельности Мао пара не появлялась в городе почти три года. Когда Гуйюань наконец вернулась, ей сказали, что девочка умерла, но мать не смогла в это поверить и после того, как коммунисты пришли к власти два десятка лет спустя, начала ее искать. Гуйюань, как одержимая, вела поиски десятилетиями до самой своей смерти в 1984 году.

Поскольку Гуйюань не могла взять Маленького Мао в эвакуацию, она доверила мальчика своей сестре, жене брата Мао, Цзэтаня. Эта супружеская пара, так же как брат и родители Гуйюань, оставалась, и Гуйюань горько рыдала, прощаясь с сыном. (Ее третий ребенок, сын, умер несколькими месяцами ранее, через пару дней после рождения.) Маленький Мао некоторое время оставался с кормилицей, а после того, как гоминьдановцы заняли коммунистическую территорию, Цзэтань тайно перевез его. В апреле 1935 года Цзэтань погиб в бою, не успев рассказать жене, где спрятал ребенка.

Когда Мао пришел к власти, Гуйюань, которая к тому времени уже не была его женой, отчаянно пыталась найти Маленького Мао, но тщетно. Ее сестра, чувствовавшая себя виноватой в потере доверенного ей ребенка, погибла в автокатастрофе в ноябре 1949 года, через несколько дней после того, как красные вновь заняли эту территорию, — она кое-что разузнала и отправилась проверить полученные сведения. В 1952 году был найден молодой человек, который, возможно, был тем самым Маленьким Мао. Брат Гуйюань вспоминал, как Гуйюань «бросилась опознавать его. Она главным образом проверяла две вещи: были ли у мальчика маслянистые уши и особый запах под мышками [необычный для китайцев]. Она была убеждена, что все эти характерные особенности ее дети унаследовали от Мао Цзэдуна. Обследовав юношу, она не сомневалась в том, что это ее Маленький Мао».

Однако многие другие женщины-коммунистки, которым пришлось бросить своих детей, ринулись на такие же поиски, и одна вдова-красноармейка уже опознала мальчика как своего сына. Партия присудила юношу той женщине. Брат Гуйюань отправился к Мао, которого до той поры не вовлекали в поиски, и показал ему фотографию юноши, намекая, что Гуйюань надеется на вмешательство Мао. Но Мао уклонился, сказав: «Мне неловко вмешиваться». К тому же он велел просителю подчиниться решению партии. Гуйюань не едалась if вела мучительное и трагическое сражение годами. Она и ее брат поддерживали связь с тем юношей до самой его смерти от рака печени в 70-х годах, даже помогли с его бракосочетанием[30].

Мао особенно не печалился, покидая Маленького Мао, и даже не попрощался с собственным сыном. Он скрывал свое горе. Гун Чжу, командир Красной армии в Юйду, оставил свидетельство о последних неделях перед отъездом Мао, когда Мао находился в его штабе. В начале сентября Гун изучал карту, когда «неожиданно вошел мой телохранитель и объявил: «Здесь председатель Мао!» Я побежал к воротам и увидел слезавших с коней Мао Цзэдуна и двух его телохранителей… Мао выглядел больным и усталым. Я спросил его: «Председателю нездоровится?» Он ответил: «Ты прав. Недавно я был очень болен, но, главное, я совсем пал духом…».

Мао сказал это так, словно они с Гуном — старые друзья: «Надеюсь, ты сможешь зайти поболтать как-нибудь вечером, если будет время»… Мао Цзэдун любил поговорить». Гун принял приглашение Мао, а когда приехала Гуйюань, она стала «готовить изумительные ужины. И мы все трое болтали, пили, курили, часто… до полуночи… По моим наблюдениям, кроме меня Мао никто больше не навещал… Он действительно казался покинутым и несчастным».

Однажды Гун купил к ужину курицу и несколько свиных ножек. Мао был «оживлен и много пил». Он жаловался на руководство, но больше так, как это бывает между старыми друзьями, не замышляя ничего дурного. Когда Гун заметил, что получил за что-то выговор, Мао «сказал, что не следовало соглашаться с выговором. Все, мол, из-за того, что Чжоу Эньлай слишком резок… Он также сказал, что [его враги в партии] хотели прибрать к рукам всю власть… Казалось, он глубоко обижен на них».

Выпивка погрузила Мао в меланхолию, и он стал вспоминать различные обрушившиеся на него кары. В одном месте, когда он жаловался то, что потерял главенство, «слезы потекли по его щекам, временами он кашлял, и тогда лицо его вытягивалось и желтело. В мерцающем свете масляной лампы он казался совершенно подавленным».

Ни крушение коммунистического государства, ни разлука с сыном не ранили Мао так сильно, как потеря личной власти.

Позже, когда все как будто уладилось, планы Мао чуть было не рухнули. За несколько дней до намеченного отъезда у него поднялась температура до 41 градуса по Цельсию, начались бред и лихорадка. Это был сезон малярии, и в Юйду роились такие густые тучи комаров, что они забивались людям в ноздри. Не помогал даже хинин. Мао должен был выздороветь, и выздороветь быстро, иначе он не смог бы уехать вместе с остальными. Это был вопрос жизни и смерти. Лучший врач в Центральном советском районе, Нельсон Фу, лечивший Мао в миссионерской больнице зимой 1932/33 года, примчался через весь Жуйцзинь и сумел-таки привести его в достаточно приличную форму, чтобы он смог путешествовать. И пациент, и врач знали, что Фу спас Мао жизнь и политическую карьеру.

Доктор Фу на десятилетия стал руководителем врачей Мао. В 1966 году во время устроенной Мао «большой чистки» он написал Мао письмо с напоминанием о том инциденте: «Я спас вам жизнь. Надеюсь, что сейчас вы сможете спасти мою». Врача, которому тогда было уже семьдесят два года, жестоко избили, переломали ему ребра и разбили голову. Нельзя сказать, что Мао и пальцем не пошевелил, но сделал это вынужденно, набросав в ответ несколько слов: «Этот человек… не совершил серьезных преступлений, может быть, его следует пощадить». Однако потом Мао прослышал, что Фу будто бы разговаривал с другими партийными лидерами о его (Мао) здоровье, то есть нарушил табу. Мао допустил, чтобы Фу бросили в тюрьму. Семидесятидвухлетний доктор не протянул и двух недель и умер на полу своей камеры.

* * *

Тем временем Красная армия, теснимая войсками Чан Кайши, с боями отступала, а подготовка к эвакуации все еще держалась в секрете. Эта мера была вынужденной, однако позволяла красным совершить стратегический переход на северо-запад, конечной целью которого было достижение контролируемых русскими границ и получение оружия. Операция позже стала известной как «воссоединение с Советским Союзом». Планировалась она годами. Еще в 1929 году глава военной разведки Берзин объяснил Зорге, что его задача — попытаться привести китайскую Красную армию к советской границе.

В июле 1934 года, как отвлекающий маневр, в противоположном направлении послали шеститысячный отряд. Его снабдили 1,6 миллиона листовок, занявшими 300 носилок, и величественно назвали «Авангардом Красной армии, направленным на север для борьбы с японцами»[31]. О передвижениях авангарда широко всех оповестили, и солдаты быстро поняли, что являются ложной целью, о чем не предупредили даже командиров. Люди были горько разочарованы, тем более что поставленная им задача была бессмысленной: такой маленький отряд вряд ли мог одурачить врага и увести его от Жуйцзиня. Отряд-приманка жестоко преследовался другими соединениями националистов и буквально через несколько месяцев был полностью уничтожен.

В подготовку к эвакуации входила проверка политической благонадежности предполагаемых эвакуируемых, которую проводил Чжоу Эньлай. Если человек признавался ненадежным, его казнили, и таких насчитывались тысячи. Среди убитых большинство составляли преподаватели военных школ, в основном набранные из пленных бывших офицеров-националистов. Казни происходили в заблокированной горной долине, где была вырыта огромная яма. Жертв убивали ножами и тела скидывали в яму. Когда эта яма заполнилась, обреченных заставляли выкапывать себе могилу, забивали ножами или хоронили заживо.

Кровавые убийства совершали сотрудники системы государственной безопасности. Многие из них к тому времени разочаровались в режиме и в свою очередь были убиты. Одним из разочаровавшихся был руководитель команды, охранявшей Военный совет. В хаосе отступления он сбежал и укрылся в горах. Однако власти арестовали его подружку, местную крестьянку, и нашли его убежище. После перестрелки он застрелился.

В октябре 1934 года власть этого жестокого режима близилась к концу. В Юйду через реку были наведены понтонные мосты. На носу и корме каждой лодки висело по амбарному фонарю, множество фонарей и факелов освещали оба берега, отражаясь в речной воде. На берегах для организованного прощания выстроились семьи солдат и крестьяне. Тяжелораненых разместили в местных семьях. Войска маршировали к переправе по мощеной дороге под городской стеной, а в угловом доме рядом со стеной двенадцатилетний мальчик, затаив дыхание, смотрел на них сквозь дверную щель. Его отец, мелкий лавочник, был убит четыре года назад в разгар убийств, связанных с антибольшевиками. Тогда по приказу Мао людей казнили даже за то, что они были «активными продавцами». Как многие другие, мальчик был рад, что красные уходят, что ясно дал нам понять, когда мы встретились с ним шестьдесят лет спустя.

Около шести часов вечера 18 октября 1934 года, исхудалый, но спокойный, с зачесанными назад длинными волосами, Мао в окружении телохранителей покинул местную штаб-квартиру партии, пересек улицу, прошел под аркой династии Сун и ступил на понтонный мост.

Тот шаткий мост не просто перенес Мао через водную преграду, он вознес его в легенду. Его кровавое прошлое, как и кровавое прошлое режима, установленного Коммунистической партией Китая, осталось за его спиной. Сам же Мао стоял на пороге создания самого живучего в современной китайской истории мифа и одного из самых грандиозных мифов XX столетия — мифа о Великом походе.

Глава 12

Великий Поход I: Чан Кайши позволяет красным уйти

(1934 г.; возраст 40 лет)

Около 80 тысяч человек отправились в Великий поход в октябре 1934 года. Процессия выходила из города десять дней тремя колоннами. По обе стороны штаба шли две самые старые и испытанные части под командованием Линь Бяо и Пэн Дэхуая соответственно. Пятитысячный штаб состоял из горстки лидеров, их сотрудников, слуг и охранников. Мао двигался со своим штабом.

Скованная громоздким грузом процессия медленно направлялась на запад. Запасы оружия, печатные станки и сокровища Мао под наблюдением конвоиров тащили на носилках тысячи носильщиков, большинство из них — новобранцы. Самые тяжелые грузы несли люди, «только что освобожденные из трудовых команд и очень слабые физически… некоторые падали и умирали на месте». Многие заболели. Один из участников похода вспоминал: «Осенний дождь не прекращался, дороги превратились в непролазную грязь… и некуда было спрятаться от дождя. Невозможно было выспаться… некоторые больные и слабые засыпали и больше не просыпались. У многих загноились ноги; их приходилось заворачивать в гнилое тряпье, и ходьба причиняла невыносимую боль… Пока мы все дальше уходили от базы, многие дезертировали. Более покорные слезно молили, чтобы их отпустили…»

Более дерзкие просто бросали свою ношу и бежали прочь, как только внимание охранников рассеивалось. И солдаты дезертировали группами, когда слабела бдительность их все более измученных командиров.

Перед участниками похода маячила страшная перспектива преодоления четырех линий бункеров, тех самых, что привели к краху их Советский район. Однако, хоть это и труднообъяснимо, укрепления не явились препятствием.

Первая линия была укомплектована кантонскими войсками, чей командующий, давно и выгодно торговавший с красными, пообещал их пропустить. И свое обещание он выполнил. Однако этот мирный исход обеспечила не только неприязнь кантонцев к Чан Кайши. Генералиссимус прекрасно знал, что красные намерены отступить через кантонский фронт; более того, он знал, что их пропустят. 3 октября 1934 года, незадолго до начала прорыва, Чан сказал своему премьер-министру, что кантонцы собираются «приподнять один край сети» для красных. И, несмотря на это, Чан отказался от мысли послать в тот сектор преданные ему войска. Ближайший помощник возражал, что, мол, для того, чтобы кантонцы «выполняли приказы, мы должны иметь там своих людей». Чан предложил ему не беспокоиться.

В начале ноября участники похода подошли ко второй линии бункеров. Хотя растянувшиеся на десятки километров колонны представляли собой отличную цель, никто их не атаковал — ни кантонцы, ни другие войска, защищавшие вторую линию обороны под командованием генерала Хэ Цзяня, ярого антикоммуниста из Хунани, казнившего бывшую жену Мао — Кайхуэй.

То же самое произошло и на третьей линии укреплений, однако Чан не только не упрекнул Хэ Цзяня за явное нарушение долга, а 12 ноября еще и повысил его до звания главнокомандующего военными действиями против участников похода. Так что этот ярый антикоммунист укомплектовывал четвертую линию укреплений, расположенную в идеальном для уничтожения коммунистов месте, на западном берегу самой большой реки Хунани — Сян (вдохновлявшей юного Мао на сочинение стихов). Поскольку мостов не было, красным, не имевшим зенитных орудий, приходилось переправляться через широкую реку вброд, представляя собой легкие цели для обстрела, как с земли, так и с воздуха. Однако снова они совершенно невредимыми медленно шли четыре дня на тридцатикилометровом отрезке реки. На господствующих над берегами высотах не было орудийных расчетов, и войска Хэ Цзяня просто наблюдали за переправой. Самолеты Чана кружили над головами красных, но не бомбили и не стреляли, просто собирали разведданные. 30 ноября без всяких потерь переправились вброд Мао и его штаб, а на следующий день, 1 декабря, сорокатысячный основной отряд красных выбрался на оперативный простор.

Только тогда Чан, «сосредоточенно» следивший за переправой, как отметили его помощники, перекрыл подходы к реке и приказал бомбить. Часть красного арьергарда осталась отрезанной на восточном берегу. Переправившиеся составляли лишь половину от первоначального числа[32], но здесь были и основные боевые части, и штаб. Чан это знал. Его командующий Хэ Цзянь написал на следующий день: «Главный отряд бандитов [переправился через реку] и бежит на запад».

Несомненно, Чан преднамеренно позволил бежать руководству КПК и основным силам Красной армии.

Почему же Чан это сделал? Частично это выяснилось довольно скоро, когда после переправы через Сян армия Чана погнала участников похода дальше на запад к провинции Гуйчжоу, а затем к Сычуани. Чан планировал использовать красные войска в собственных целях. Эти две провинции вместе с соседней Юньнанью формировали обширный юго-западный регион площадью более миллиона квадратных километров с населением более 100 миллионов человек и были фактически независимы от центрального правительства, поскольку имели собственные армии и платили маленький налог Нанкину. Особенно важной провинцией была Сычуань, самая большая, самая богатая и самая многонаселенная — около 50 миллионов человек. Со всех сторон ее защищали почти неприступные горы, преодолеть которые, по словам поэта Ли Бо, было «труднее, чем подняться в синее небо». Чан наметил ее как «базу для национального возрождения», то есть надежный тыл для возможной войны с Японией.

Чан мог успешно править, только имея в провинциях свою армию, но провинции его армию отвергали, а если бы он попытался применить силу, то неизбежно развязал бы войну. Чан не хотел открыто объявлять войну военачальникам. Его план государственного строительства был более хитроумным и рентабельным. Чан хотел загнать в эти неуступчивые провинции Красную армию и так напугать местных командиров, чтобы они сами впустили войска Чана для вытеснения нежеланных гостей, лишь бы те не обосновались на их территории. Таким образом, как рассчитывал Чан, он смог бы войти в эти провинции и навязать им власть центрального правительства. Он хотел сохранить ядро Красной армии, чтобы она все еще представляла серьезную угрозу.

Чан раскрыл свой план ближайшему сподвижнику: «Теперь, когда коммунистическая армия входит в Гуйчжоу, мы можем следовать за ней. Это лучше, чем начинать войну ради завоевания Гуйчжоу. Сычуани и Юньнани придется радушно принять нас ради собственного спасения… Отныне, если мы используем этот шанс… то сможем создать объединенную страну». 27 ноября 1934 года, в тот же день, когда красные начали переправляться через Сян и двигаться к Гуйчжоу, Чан опубликовал программу государственного устройства — «Декларацию по распределению власти между центральным правительством и провинциями».

Сведения о переходе Красной армии на запад сохранялись в тайне на протяжении всей жизни Чана и скрываются до сих пор как националистическими, так и коммунистическими официальными историками. И те и другие объясняют побег коммунистов усилиями региональных военачальников, причем Чан винит их за это, а коммунисты осыпают похвалами. И тех и других заботит одно: скрыть тот факт, что сам генералиссимус позволил красным уйти. Что касается националистов, то методы Чана в установлении своего господства над непокорными провинциями были слишком хитроумными, а его просчет с использованием красных — который в конечном счете и привел их к триумфу — слишком унизительным. Коммунистам же неловко признавать, что знаменитым Великим походом в огромной степени руководил Чан Кайши.

То, что Чан позволил красным уйти, можно считать жестом доброй воли Чана по отношению к России. Он нуждался в гармоничных отношениях с Кремлем, так как ему постоянно угрожала Япония, а КПК была детищем Москвы.

Однако у Чана была еще одна, более тайная и абсолютно личная причина. Сын Чана, Цзинго, девять лет жил в России заложником. Цзинго был единственным прямым потомком Чан Кайши, сыном не от известной мадам Чан, а от первой жены. После рождения Цзинго Чан Кайши вроде бы стал бесплодным, так как несколько раз подхватывал венерические болезни, и второй сын Вэйго был его приемным сыном. Чан был воспитан в китайских традициях, главным в жизни считал наличие наследника и, естественно, больше всех любил родного сына. Неспособность продолжить род считалась позором, величайшим оскорблением из всех, которое мужчина мог нанести своим родителям и предкам, чьи души в таком случае никогда не упокоятся с миром. Одно из самых страшных китайских проклятий: «Чтоб у тебя никогда не было наследника!» Уважение к родителям и предкам, сыновняя почтительность были главным моральным предписанием, диктуемым традицией.

В 1925 году Чан послал Цзинго, которому было тогда пятнадцать лет, в Пекин учиться в школе. В то время восходила звезда Чана в Гоминьдане, финансируемом Москвой. Русские не преминули пригласить очень способного Цзинго учиться в Россию. Через несколько месяцев после приезда в Пекин малоизвестный, но влиятельный человек по имени Шао Лицзы, главный агент красных в Гоминьдане, увез Цзинго в Москву.

Внедрение агентов было одним из бесценных подарков Москвы Коммунистической партии Китая. Большинство этих агентов вступило в ряды Гоминьдана в первой половине 1920-х годов, когда Сунь Ятсен, добивавшийся расположения русских, допустил в свою партию коммунистов. Внедрение происходило на нескольких уровнях. Наряду с явными коммунистами, работавшими в рамках националистического движения, как Мао, были и тайные коммунисты, и третья группа — те, кто инсценировали выход из КПК. Когда Чан в 1927 году разошелся с коммунистами, множество этих тайных агентов («кротов» — агентов разведки, создавших себе легальное положение в другой стране или в стане врага. — Пер.) осталось с националистами, ожидая, когда их в нужное время призовут к действию. В следующие двадцать лет и даже дольше они не только передавали красным важнейшую разведывательную информацию, но часто занимали такие высокие посты в системе власти Гоминьдана, что могли существенно влиять на политический курс. В конечном счете эти агенты сыграли колоссальную роль в приходе к власти в Китае Мао Цзэдуна; может быть, даже большую роль в политике самого высокого уровня, чем в любой другой стране мира. Многие агенты остались нераскрытыми до сего дня.

Одним из них и был Шао Лицзы. В действительности он был одним из основателей КПК, но по приказу Москвы сторонился партийной деятельности, и его истинная роль держалась в секрете даже от большинства партийных лидеров. Когда в апреле 1927 года Чан Кайши выступил в Шанхае против коммунистов, Шао послал русским телеграмму, немедленно переданную Сталину. Шао запрашивал инструкции: «Шанхай сильно меня тревожит. Я не могу быть орудием контрреволюции. Прошу посоветовать мне, как вести борьбу».

Следующие двадцать четыре года Шао оставался с националистами, занимая многие ключевые посты, до победы коммунистов в 1949 году, когда перешел к Мао. Умер он в Пекине в 1967 году. Даже при коммунистическом правлении его истинная роль так и осталась никому не известной, и в наши дни его все еще представляют честным сторонником, а не многолетним тайным агентом («кротом»).

Несомненно, что в ноябре 1925 года Шао привез в Россию сына Чана именно по приказу Москвы. Когда в 1927 году Цзинго закончил обучение, ему не позволили уехать, и он был вынужден публично отречься от отца. Сталин держал его заложником, в то же время заявляя всему миру, что юноша остался добровольно. Сталин любил запасаться заложниками. Пегги Деннис, жена лидера коммунистов США Юджина Денниса, описывает визит «серого кардинала» Коминтерна Дмитрия Мануильского перед их с мужем возвращением из России в Америку в 1935 году: «Бомба была сброшена очень тихо… Как бы между прочим Мануильский сообщил нам, что мы не можем забрать с собой Тима [их сына]. «Мы пришлем его как-нибудь в другой раз при других обстоятельствах». Русские так им мальчика и не вернули.

О том, что Цзинго заложник, отцу сообщили в конце 1931 года, и сделала это сестра его собственной жены госпожа Сунь Ятсен (урожденная Сун Цзинлин), тоже советский агент[33]. Выступая от имени Москвы, она предложила обменять Цзинго на двух важных русских агентов, недавно арестованных в Шанхае. Чан обмен отверг. Арест обоих агентов был широко разрекламирован, их открыто судили и приговорили к тюремному заключению. Однако предложение Москвы принесло Чану страшные страдания, поскольку он думал, что теперь его сына «советские русские могут предать жестокой смерти». 3 декабря 1931 года генералиссимус записал в своем дневнике: «В последние дни я еще больше тоскую по сыну. Как я посмотрю в глаза родителям, когда умру [если Цзинго убьют]?» Запись от 14 декабря: «Я совершил страшное преступление, неподобающее сыну [подверг риску жизнь наследника]…»

Чана пожирала тревога за судьбу сына; его болью и горечью почти наверняка объясняется событие, произошедшее в тысячах километрах от него. Именно тогда, в декабре 1931 года, сына Шао Лицзы нашли застреленным в Риме. Шао Лицзы вывез его в Россию в 1925 году в качестве спутника Цзинго, однако его сыну, в отличие от Цзинго, впоследствии разрешили вернуться в Китай. Итальянская пресса преподнесла его смерть как трагедию влюбленных. В одной из газет эту историю озаглавили «Трагическая смерть китайца, ранившего свою возлюбленную». О женщине сообщалось, что она чешка. Однако Шао и его семья были убеждены в том, что убийство их сына, о котором не упоминалось ни в националистических, ни в коммунистических газетах, дело рук Чан Кайши, то есть совершено по его приказу, как личная месть: сын за сына.

К началу Великого похода Чан задумал изощренный обмен: выживание КПК за Цзинго. Такое предложение невозможно было высказать прямо. Чан осуществил свой план очень ловко. Он спланировал на время задержать красных и затем подставить их под удар японцев. Чан считал войну с Японией неизбежной и прекрасно понимал, что России нужна эта война. Сталин больше всего боялся, что Япония завоюет Китай и тогда, заполучив все китайские ресурсы и неукрепленную границу длиной в 7 тысяч километров, нападет на Советский Союз. Чан полагал, что, как только начнется китайско-японская война, Москве придется приказать своим китайским клиентам выступить против Японии. А до того дня Чан не собирался трогать красных, что, как он надеялся, позволит ему — quid pro quo (услуга за услугу) — вернуть сына.

Чан не хотел, чтобы красные укрепились в богатой центральной части Китая. Его целью было загнать их в более пустынный и менее населенный угол. Таким «мешком» было плато Желтой Земли на северо-западе Китая, главным образом северная часть провинции Шэньси. Чтобы красные наверняка попались на удочку, Чан не тронул находившуюся там революционную базу, в то же время энергично уничтожая все остальные на территории Китая.

Центральной фигурой, использованной для осуществления этого плана, стал не кто иной, как Шао Лицзы, человек, который вывез сына Чана в Россию. В апреле 1933 года Шао назначили губернатором Шэньси. Хотя Чан прекрасно знал истинное лицо Шао, он не стал его разоблачать и продолжал использовать, как честного националиста. Отношения Чана с Шао, как и с другими ключевыми внедренными агентами, представляли собой немыслимо запутанную сеть интриг, обмана, блефа и двойного блефа, что в конечном итоге привело Чана к потере контроля над ними и внесло свой вклад в его падение.

Чан полагал, что только агент смог бы взлелеять коммунистический район, тогда как любой настоящий националист его бы уничтожил. И действительно, только после назначения Шао крохотная партизанская база начала разрастаться в глубь Шэньси (и на краю провинции Ганьсу к западу от Шэньси)[34]. Публично клеймя красных «бандитами», которых необходимо «уничтожить», Шао не помешал революционной базе расшириться до беспрецедентных размеров; через несколько месяцев красные контролировали территорию в 30 тысяч квадратных километров с населением в 900 тысяч человек.

Таким образом Чан создал загон, в котором мог собирать отрады Красной армии, вытесняемые им из разных регионов Центрального Китая. Он рассчитывал по пути изматывать их, но не уничтожать. Позже Чан сказал американскому эмиссару: «Я выгнал коммунистов из Цзянси на… север Шэньси, где их численность сократилась до нескольких тысяч, и прекратил преследование».

Чан манипулировал красными, связываясь с собственными войсками по радио и понимая, что радиограммы будут перехвачены. Красные «постоянно перехватывали и расшифровывали вражеские радиограммы и знали намерения и передвижения врага как свои пять пальцев». Однако Чан не менял шифры, и красные двигались туда, где вражеских войск не было вообще или было очень мало.

Для уверенности в том, что красные пойдут путем, намеченным Чаном, и чтобы исключить любое изменение в полученных ими приказах, до эвакуации красных Чан решил нанести колоссальный информационный удар. В июне националисты тайно захватили радиостанцию КПК в Шанхае, связующее звено между Жуйцзинем и Москвой. В течение нескольких месяцев радиостанция работала под контролем националистов, а в октябре они вообще ее закрыли. КПК попыталась восстановить связь, послав в Шанхай квалифицированного радиооператора, но он сразу же переметнулся в лагерь противника. К нему подослали убийц. В первый раз они промахнулись, но со второй попытки сумели убить его прямо в постели в немецком госпитале. С того момента Шанхай в большой степени стал бесполезным для КПК, хотя остался важной базой московских секретных служб.

Чан воспользовался Великим походом для подготовки к обмену красных на сына. Перед самым выходом с Жуйцзиньской базы он по дипломатическим каналам послал просьбу о возвращении сына. 2 сентября 1934 года Чан записал в своем дневнике, что «составлено официальное заявление о возвращении Цзинго домой». В решающий период эвакуации, в октябре — ноябре, Чан нашел способ четко передать русским, что закрывает глаза и позволяет красным уйти. Он покинул линию фронта и удалился в противоположном направлении на тысячу километров, отправившись в длительную сорокадневную поездку по Северному Китаю.

Москва сделала верный вывод. В течение всего времени между получением просьбы Чана об освобождении сына и тем днем, когда Мао с компанией переправились через реку Сян и без боев миновали линии укреплений националистов, Москва вела усиленную слежку за заложником. Цзинго, прежде работавший в деревне и на сибирской золотой шахте, теперь трудился на заводе на Урале. Как впоследствии вспоминал он, «с августа до ноября 1934 года я вдруг… оказался под неусыпным надзором русского НКВД. Каждый день меня преследовали два Человека».

В начале декабря, сразу после того, как красные китайцы прошли мимо последних бункеров, Чан снова спросил о сыне (о чем НКВД проинформировал Цзинго). Однако русские сказали Чану, что его сын возвращаться не желает. «Нет конца отвратительному обману русского врага, — записал Чан в дневнике, хотя и сказал, что может «спокойно справляться с проблемой». — Я чувствую, что действительно продвинулся вперед, поскольку могу даже не обращать внимания на семейное горе». Чан понимал, что его сын будет в безопасности, если он еще больше сделает для красных.

Глава 13

Великий Поход II: рядом с властью (серый кардинал)

(1934–1935 гг.; возраст 40–41 год)

К середине декабря Чан завел Великий поход в Гуйчжоу, первую из провинций, которые он намеревался взять под свой контроль. Как он и предвидел, появление сорокатысячной Красной армии повергло местного военачальника в панику. Чан «давно хотел захватить Гуйчжоу, — вспоминал позже этот военачальник. — Теперь армия центрального правительства преследовала Красную армию по пятам, и я ничего не мог поделать… Я был в смятении. В тех обстоятельствах мне не оставалось ничего другого, как перейти в подчинение Чана». 19 декабря 1934 года восемь дивизий армии центрального правительства вошли в столицу провинции и немедленно приступили к строительству аэропорта и дорог. Вскоре они заняли ключевые позиции и, по словам все того же военачальника, «превратились из гостей в хозяев».

Затем Чан погнал Красную армию на север к своей следующей цели, Сычуани, оставив лишь один проход и заблокировав все другие дороги. Здесь Чан планировал повторить захват Гуйчжоу и затем погнать красных еще дальше на север, в Шэньси. Но действительность начала отклоняться от заранее составленного сценария, поскольку Мао повел себя непредсказуемо: он преисполнился решимости не идти в Сычуань. Его мотив не имел никакого отношения к Чану и объяснялся борьбой за власть внутри собственной партии.

Мао стал принимать активные меры к захвату руководства в партии, как только участники похода вошли в Гуйчжоу. Для этого ему необходимо было внести раскол в ряды своих партийных врагов и обязательно подружиться с двумя главными членами руководства, с которыми прежде он был не в самых лучших отношениях: с Ван Цзясяном, прозванным Красным профессором, и Ло Фу, отобравшим у него пост премьер-министра. В прошлом Мао ожесточенно спорил с ними, но теперь, когда они оба затаили злобу против человека номер один в партии Бо Гу, стал грубо им льстить.

Они оба учились в Москве с Бо, который был моложе их, но опередил и стал боссом и даже иногда исключал их из процесса принятия решений. Бо «вывел меня из игры», через многие годы скажет Ло Фу, что и толкнуло его в объятия Мао. «Я чувствовал, что совершенно лишен власти, и это меня глубоко оскорбляло, — вспоминал Ло. — Помню, как однажды перед отъездом товарищ Цзэдун разговаривал со мной, и я откровенно рассказал ему о своих обидах. С тех пор я сблизился с товарищем Цзэдуном. Он предложил мне сплотиться с ним и товарищем Ван Цзясяном — так сложилось трио, возглавляемое товарищем Мао».

Это трио путешествовало вместе, обычно раскинувшись на носилках. Бамбуковые носилки, лошадь и носильщики для переноски личных вещей полагались нескольким лидерам. Большинство руководства несли почти весь Великий поход, включая и самые изнурительные участки пути. Мао даже распланировал свою транспортировку. Жена Ло Фу вспоминала, как он занимался приготовлениями вместе с Красным профессором и демонстрировал свою гениальность. «Он сказал: «Взгляните, мы разработали собственные носилки… нас понесут». Он и Цзясян выглядели очень самодовольными, показывая мне свои «произведения искусства»: их носилки имели очень длинные бамбуковые шесты, чтобы носильщикам легче было подниматься в горы, и брезентовые тенты… для защиты [пассажира] от солнца и дождя».

Мао сам через несколько десятилетий сообщил своим сотрудникам: «В марте я лежал на носилках. Что я делал? Я читал. Я много читал». Носильщикам было гораздо тяжелее. Участники похода вспоминали: «Карабкаясь в горы, те, кто несли носилки, иногда могли передвигаться лишь на коленях, стирая не только кожу, но и плоть, пока добирались до вершины. На каждой из покоренных гор оставалась цепь следов из их пота и крови».

Путешествуя на чужих плечах, Мао и двое ревнивых соратников Бо Гу замышляли партийный переворот. Когда ширина дороги позволяла, их несли бок о бок, на узких тропинках, когда носильщикам приходилось вытягиваться вереницей, они ложились в носилках головой друг к другу. Одно совещание провели в апельсиновой роще, позолоченной спелыми фруктами, сверкающими среди ярко-зеленых листьев. Носильщики остановились передохнуть и сложили свои ноши рядышком. Троица решила разработать план «свержения» Бо вместе с немецким советником Брауном и передать Мао контроль над армией. Поскольку Мао все еще не пользовался популярностью и даже не был членом Секретариата, на том этапе он не мог рассчитывать на высший партийный пост. Эта должность отводилась Ло Фу, единственному члену троицы, входившему в Секретариат. Наградой Красного профессора должно было стать полноправное членство в Политбюро. Троица приступила к организации заседания для обсуждения причин гибели Советской республики.

Бо Гу согласился на «вскрытие». На самом деле он так сильно переживал эту катастрофу, что коллеги, видевшие, как он несколько раз наставлял на себя пистолет, боялись, как бы он не совершил самоубийство.

Итак, 15–17 января 1935 года в городе Цзуньи на севере Гуйчжоу собралось двадцать человек, члены Политбюро и избранные военачальники. Большую часть времени занял животрепещущий вопрос об ответственности за крушение Китайской советской республики. Троица Мао возлагала вину на ключевых лидеров допоходного периода, особенно на Бо и Брауна.

По общепринятому мнению, Мао стал лидером партии и армии на заседании в Цзуньи, и решение это было принято большинством. На самом деле в Цзуньи Мао не назначили ни лидером партии, ни командующим армией. Бо Гу, поддержанный большинством, остался человеком номер один в партии; все согласились с тем, что его нельзя винить в потере Жуйцзиня. Браун, как единственный иностранец, очень подходил для роли козла отпущения и был отстранен от военного командования. Однако, хотя оба участника сговора с Мао предложили его в командующие, никто их, похоже, не поддержал, и главным военачальником утвердили Чжоу Эньлая, наделив его «обязанностью принимать окончательное решение по военным вопросам»[35].

Правда, в Цзуньи Мао совершил один решающий прорыв: он стал членом Секретариата, коллектива, принимающего решения. Прежний состав этой группы был определен Москвой в январе 1934 года. Из семи ее членов четверо участвовали в Великом походе: Бо Гу, Чжоу Эньлай, Ло Фу и некий Чэнь Юнь. Остальными тремя были Сян Ин, Ван Мин, представитель КПК в Москве, и Чжан Готао, тогда лидер второй по величине революционной базы. В Цзуньи Красный профессор предложил ввести Мао в Секретариат. На самом деле Красный профессор не имел права выдвижения кандидатов, поскольку не был полноправным членом Политбюро. Однако Бо Гу, страдавший от сознания своей вины, был слишком деморализован, чтобы возражать, и предложение прошло. С Москвой не посоветовались, поскольку прервалась радиосвязь.

Попав в Секретариат, Мао получил возможность им манипулировать. В марте 1935 года из остальных четырех членов Ло Фу уже был его союзником, а Чэнь Юня власть не интересовала; часто он просто отсутствовал, занимаясь вопросами снабжения. Оставались Чжоу и Бо. Мао поставил себе задачу отколоть Чжоу от Бо, пользуясь тактикой кнута и пряника, но больше все же — кнута: шантажировал и грозил возложить ответственность за прошлые провалы на него. В Цзуньи решили вынести резолюцию о том, как была потеряна Советская республика, и подельник Мао Ло Фу умудрился сделать так, что проект резолюции поручили ему, хотя обычно это возлагалось на первого человека в партии.

Этому документу предстояло стать приговором. Резолюция распространялась в партии и докладывалась в Москву. Сначала Ло Фу представил проект с подзаголовком «Обзор военно-политических ошибок товарищей Бо Гу, Чжоу Эньлая и Отто Брауна», где назвал Чжоу в числе виновных в гибели Китайской советской республики. После того как Чжоу согласился сотрудничать, его имя было вычеркнуто, а вина с него снята.

Как сухо заметил Браун, Чжоу «ловко дистанцировался от Бо Гу и меня, таким образом предоставив Мао желанный предлог, чтобы оставить его в покое и сфокусировать атаку на нас». Бо теперь был единственной проблемой, и Мао всегда мог оставить его в меньшинстве. В действительности, как только закончилось совещание в Цзуньи и большинство участников вернулось в свои части, Мао добился от новых коллег неслыханного и бесспорно странного титула «помощника товарища Эньлая в ведении военных дел». Мао не дал захлопнуться двери, ведущей к военному руководству.

Затем эта новая группа ввела Красного профессора в Политбюро полноправным членом и вскоре наградила его высоким военным постом, несмотря на то что он ничего в военном деле не понимал. Самое важное — через три недели после Цзуньи, 5 февраля, в деревне под названием Петух Кукарекает на Три Провинции, где сходятся три провинции, Ло Фу был стремительно возведен на высший пост в партии вместо Бо Гу. Сначала Мао и Ло Фу заставили капитулировать Чжоу, а затем поставили Бо Гу перед фактом — большинством, выступившим против него. Бо, как он вспоминал, согласился оставить свой пост «лишь в результате многочисленных бесед и уговоров…».

Восхождение Ло Фу к высшему посту в партии было закулисным переворотом, а потому неделями держалось в секрете от членов партии и армии. Перестановка в верхушке вскрылась, лишь когда военная победа укрепила позиции заговорщиков. Бо отстранили от принятия решений, а поскольку Ло Фу был весьма слабохарактерным, командовал Мао.

На совещании в Цзуньи приняли решение двигаться в Сычуань. Сычуань лежала немного севернее Цзуньи и была очевидной целью: провинция большая, богатая и густонаселенная, причем русские давно рекомендовали пробиваться туда из Жуйцзиня. Сычуань была гораздо ближе к контролируемой Советским Союзом Монголии и к Синьцзяну (который к тому времени стал практически советской колонией, занятой русскими войсками), двум территориям, куда Москва готовилась переправлять оружие для КПК. Бывший главный советский военный советник КПК Штерн изучал пути связи Сычуани с местами, которые русские могли бы даже снабжать[36].

Однако Мао в Сычуань идти не хотел. Его это могло погубить, ибо означало объединение с Чжан Готао, ветераном, командующим гораздо большим войсковым соединением, насчитывающим более 80 тысяч человек. Как только они соединятся с этой могучей армией, исчезнет всякая надежда на то, что Ло Фу станет партийным лидером, а Мао — серым кардиналом.

Чжан Готао председательствовал на I съезде партии в 1921 году, когда Мао был всего лишь рядовым его участником, а Ло Фу еще даже не был членом партии (Ло вступил в КПК в 1925 году). В отличие от Мао, пробравшегося в Секретариат против всяких правил, он был настоящим его членом. К тому же Чжан Готао был полноправным членом Исполнительного комитета Коминтерна, что значительно повышало его престиж; он имел влияние в России, где жил много лет и встречался со Сталиным. После возвращения из Москвы в Китай в январе 1931 года его послали в Шанхай возглавить советский район Хубэй — Хэнань — Аньхой в восточной части Центрального Китая. Там он создал революционную базу, которая к лету 1932 года занимала территорию сравнимую с Жуйцзинем, площадью более 40 тысяч квадратных километров с населением в 3,5 миллиона человек и с армией в 45 тысяч человек. Когда той осенью Чан Кайши изгнал его, он направился на север Сычуани, где за год создал новую, еще большую базу и увеличил армию до более чем 80 тысяч человек[37]. Готао, несомненно, был самым успешным из всех коммунистов. Как только он соединился бы с остальными лидерами, его неизбежно избрали бы новым боссом.

У Мао не было надежды превратить Готао в марионетку. Ради власти Готао не остановился бы перед убийством и не испытал бы угрызений совести. На своих базах он проводил кровавые чистки, освобождаясь от местных командиров, посмевших ему противостоять. Как и Мао, он лично председательствовал на допросах, включавших пытки. Его жертв обычно закалывали штыками или душили; некоторых хоронили заживо. Как сформулировал его командующий Сюй, Готао с готовностью «избавлялся от тех, кто вставал на его пути, чтобы установить свою личную власть».

С таким страшным конкурентом у Мао были ничтожные шансы подняться на вершину власти. Более того, если бы он попытался справиться с Готао силовыми методами, то подверг бы нешуточной опасности собственную жизнь. До сих пор Мао имел дело с партийными лидерами, чья преданность партии означала, что они могли бы убить ради нее, но не ради личной власти. Даже причиняя неприятности Бо Гу и-ли Чжоу Эньлаю, он чувствовал себя в полной безопасности. На подобную снисходительность со стороны Готао рассчитывать он не мог, и потому его главной целью была отсрочка прихода в Сычуань до тех пор, пока он полностью не подчинит себе партийное руководство. В 1949 году Мао сказал представителю Сталина Анастасу Микояну, что обстановка на совещании в Цзуньи была «самая неблагоприятная». Мао объяснил это тем (приводя лжедовод), что «на нас наступал Чжан Готао с армией в количестве 60 тысяч человек», и также добавил: «Но мы не растерялись и уничтожили 30 тысяч его войск». Эти слова Мао объясняют, почему он неустанно «маневрировал», дабы избежать прихода в Сычуань после совещания. Они также свидетельствуют, что он был готов уничтожить колоссальное число дружественных коммунистических войск во имя достижения собственных целей.

Однако такую цель Мао озвучить не мог, и ему пришлось поддержать план продвижения к Сычуани. 19 января 1935 года его войска вышли из Цзуньи и 22-го телеграфировали Чжан Готао, находившемуся на севере Сычуани, о том, что приближаются и ему следует двигаться на юг на соединение с ними. Однако Мао запрятал козырь в рукаве. Четыре дня спустя он настоял на том, чтобы Красная армия устроила засаду на преследовавший их вражеский отряд. Этот отряд был сформирован в Сычуани и славился своими боевыми качествами. Мао втайне рассчитал, что Красная армия потерпит поражение и тогда он сможет потребовать, чтобы его войска остались в Гуйчжоу, поскольку сычуаньский враг слишком силен.

Идея этой засады была абсурдной, так как вражеский отряд, избранный Мао Цзэдуном для атаки, не только не преграждал путь на Сычуань, а находился позади красных и даже их не трогал. На самом деле по плану, определяющему их целью Сычуань, особенно предписывалось «держаться подальше» от преследователей и «не связываться» с ними. Однако Мао умудрился добиться согласия Чжоу Эньлая, слово которого в военных решениях было главным, видимо угрожая Чжоу, что если тот не уступит, то разделит ответственность за гибель Советской республики в «резолюции» Ло Фу. Похоже, Чжоу смертельно боялся позора — и эту слабость Мао будет регулярно эксплуатировать в грядущие десятилетия.

28 января Мао приказал устроить засаду к востоку от местечка Тучэн, и исход стал катастрофическим для красных. Враг подтвердил свою страшную репутацию и быстро воспользовался преимуществом, разбив отряд, который Мао расположил спиной к бурной Красной реке (Хонгха), несущейся между отвесными скалами. Мао стоял на вершине в отдалении, наблюдая за истреблением своих солдат, и только в конце длившегося целый день кровавого сражения он разрешил отступить. Шел сильный ливень, и люди в панике, толкаясь, бросились к скользким горным тропинкам. Женщин и раненых оттеснили. Враг был так близко, что кто-то из преследователей одной рукой схватил рюкзак жены Чжу Дэ, а другой попытался вырвать ее оружие. Женщина бросила рюкзак и убежала. В Великом походе это было единственное сражение, когда армия и штаб так близко сошлись с врагом.

4 тысячи красноармейцев были убиты или ранены — 10 процентов от общего числа. Тучэн был самым страшным поражением Великого похода; таким он и запомнился очевидцам, но публично о нем даже не упоминали, ведь виноват был Мао, выбравший и место, и время сражения. За один день он понес больше потерь, чем в предыдущем, самом тяжелом инциденте — при реке Сян (чуть более 3 тысяч). По партийной версии, Мао спас Красную армию после Цзуньи. Истина диаметрально противоположна.

Коммунисты в полном беспорядке переправились через Красную реку на запад по спешно наведенным понтонам, бросив тяжелую артиллерию и медоборудование, в частности рентгенаппарат. Чжу Дэ с маузером в руке лично прикрывал отступление. Обычно невозмутимый, в тот день он сорвался и в ярости орал на своих офицеров. Измученным людям пришлось нести или тащить своих раненых товарищей на головокружительные вершины по крутым горным тропам. Толстый слой снега накрыл густые леса и долины. Воспоминания о морозе, голоде, изнеможении, крики раненых преследовали выживших еще долгие годы.

Именно такую трагедию и замыслил Мао, чтобы доказать: с жестокой и сильной сычуаньской армией лучше не связываться и нельзя идти в Сычуань, как предписывал первоначальный план. Но они уже пришли в юго-восточный район Сычуани, и многие понимали, что придется пробиваться на север.

Высшие военные командиры и даже старый приятель Мао Линь Бяо поддерживали продвижение в глубь Сычуани. Более того, все они очень переживали из-за того, что позволили Мао втянуть их в засаду у Тучэна. Когда Мао явился к Линь Бяо, чтобы оправдаться (и свалить вину на других), Линь, как заметил Браун, выглядел «крайне мрачным». Однако Мао при поддержке Ло Фу своего добился. Ло, как и Мао, хотел избежать — или оттянуть — соединение с войсками Чжан Готао, поскольку понимал, что слишком скорая встреча — серьезная угроза его недавно обретенному высшему партийному посту. 7 февраля 1935 года новое руководство во главе с Ло Фу объявило, что от первоначального плана — похода в Сычуань оно отказалось в пользу предложения Мао остаться в Гуйчжоу.

Коммунисты развернулись и снова переправились через Красную реку. Тысячи раненых были брошены в безлюдной местности на морозе практически без еды и медикаментов. Через несколько месяцев большинство из них были мертвы[38].

27 февраля армия Мао снова заняла Цзуньи. Чан хотел загнать красных в Сычуань и послал жестокого генерала с двумя дивизиями, чтобы отбить город, который еще и подверг бомбежкам. Красным удалось отбросить посланные войска. Мао пришел в восторг, особенно потому, что эти войска были отборными и победа позволяла ему остаться по меньшей мере на срок, достаточный для того, чтобы он и его марионетка Ло Фу консолидировали свою власть. Его радость по этому поводу вылилась в написание стихотворения:

Пустые слова, что укрепление — железная стена,

Сегодня я одним махом покоряю вершину.

Покоряю вершину,

Горы цвета морской синевы,

Заходящее солнце кроваво-красное.

Только сейчас Мао и Ло Фу сообщили армии, включая Чжан Готао, что Ло Фу — новый лидер партии, а Мао вошел в Секретариат.

Чжан Готао ничего не мог с этим поделать. Мао и Ло Фу нарочно дождались «победы», достигнутой под их руководством. Поскольку после их заявления открытых протестов не последовало, Ло Фу назначил Мао главнокомандующим фронтом; этот новый пост был создан специально для него и стал его первым официальным военным постом на два с половиной года.

По сути эта была пиррова победа. Пэн Дэхуай отметил «огромные потери» в своем корпусе. «Только в одном полку осталось… 50–60 человек на роту… Все полковые штабы и штаб корпуса опустели, словно всех смыло наводнением». Другой «глубоко озабоченный» старший офицер советовал: «У нас осталось мало войск; нам следует избегать жестоких сражений… Красная армия больше не может одерживать победы такой ценой».

Однако Мао не склонен был оставлять войска Чана в по, кое. Они теперь контролировали Гуйчжоу, и Мао — для того чтобы организовать здесь базу и тем самым отвертеться от Сычуани — должен был ими заняться. 5 марта 1935 года Мао издал приказ «уничтожить две дивизии центрального правительства». Это вызвало бурю протестов со стороны полевых командиров, разъяренных тем, как Мао безрассудно губит людей. 10 марта Линь Бяо послал «сверхсрочную телеграмму», выступая против сражения с этими упорными врагами.

В тот день на рассвете Ло Фу созвал на военный совет человек двадцать; присутствовали и полевые командиры. Предложив атаковать отборные войска Чана, Мао обнаружил, что оказался в одиночестве. Не согласился даже его союзник Ло Фу. Когда Мао сделал неверный ход, пригрозив подать в отставку с поста главнокомандующего, большинство ухватилось за это предложение. На место Мао был назначен Пэн Дэхуай, и военсовет проголосовал за то, чтобы держаться подальше от войск Чана.

На этот раз казалось, что Мао действительно отстранили от всего, однако он, не теряя времени, стал строить козни, чтобы изменить это решение. Той ночью с керосиновой лампой в руке он отправился к Чжоу Эньлаю, который теоретически все еще играл главную роль в принятии военных решений, и уговорил его наутро созвать новый совет — и, главное, без полевых командиров, которые успели вернуться в свои части.

Мао припас для Чжоу побудительный мотив. С созданием поста главнокомандующего фронтом Чжоу стал в какой-то мере лишним. Мао предложил ему упразднить пост главнокомандующего фронтом и создать новый орган — триумвират, — состоящий из Чжоу, его самого и Красного профессора (Ван Цзясяна).

В отсутствие полевых командиров Мао мог манипулировать участниками второго совета. Были аннулированы оба решения: назначить Пэна на место Мао и избегать столкновений с войсками Чана. Таким образом прозрачное правление большинства было свергнуто, и соучастие Чжоу сыграло в этом решающую роль. Кроме того, в результате этих интриг, начиная с 11 марта 1935 года, в высшее армейское командование не входил ни один талантливый офицер.

Новый триумвират немедленно приказал атаковать войска Чана близ Маотая, родины знаменитого китайского алкогольного напитка, где враг хорошо окопался. «Немедленно отмените приказ, — молил Пэн. — Вражеские укрепления неприступны, и рельеф местности для нас неблагоприятен. Нет никакой возможности разбить [этот отряд Чана]». Однако триумвират настаивал: «Завтра же бросить в бой все наши силы… и никаких колебаний».

Когда красные пошли во фронтальное наступление, армия Чана встретила их огнем тяжелой артиллерии и обратила в бегство, погубив более тысячи человек. Коммунисты снова переправились через Красную реку и были вытеснены в Сычуань.

Загнав их туда, куда и намечал, Чан заблокировал им обратный путь в Гуйчжоу. Однако Мао все еще отвергал наилучшее решение — идти на север — и приказал Красной армии развернуться, снова пересечь реку и с боями вернуться в Гуйчжоу. Это решение было настолько безрассудным и непопулярным, что издали необычный приказ, предназначенный лишь для высшего командования: «Переправу на восток необходимо держать в секрете».

Два месяца Красная армия «кружила по все более съеживающейся территории, дважды и трижды пересекая некоторые районы» в «утомительных и бесплодных блужданиях», отмечал недоумевающий Браун. С огромными потерями велись беспричинные бои. Мао навлек бедствия на свою армию, он подверг опасности и армию Чжан Готао, заставив ее слоняться поблизости и ждать его. Позже Мао бесстыдно назвал этот провал «проявлением силы». Тот факт, что в тех колоссальных потерях виновато его стремление к личной власти, остается неизвестным по сей день.

Чан Кайши тоже был озадачен вражескими «блужданиями по кругу в этом крайне бесполезном месте». Не подозревая о личных планах Мао, Чан ожидал, что красные отправятся в Сычуань. Предполагая, что его собственная армия будет их преследовать, он 2 марта вылетел в Чунцин, самый большой город провинции, чтобы усилить власть центрального правительства. Чан попытался покончить с полунезависимым правлением, однако военачальники оказали упорное, хотя и невоенное сопротивление. Чан не сумел подчинить их, а армии под рукой не было.

Тогда Чан удвоил свои усилия по вытеснению красных в Сычуань, подвергнув их массированным бомбардировкам с воздуха, что не позволило Мао создать плацдарм в Гуйчжоу. В то же время Чан демонстративно отвел свои войска от границы Сычуани, недвусмысленно намекнув: «На этой границе войск нет. Отправляйтесь в Сычуань!» Однако Мао решительно повел Красную армию в противоположном направлении, на юг[39].

Под непрерывными бомбежками армия проходила «форсированным маршем от 40 до 50 километров в день», писал Браун.

«Войска проявляли все усиливающиеся признаки усталости… Когда над нами на бреющем полете проносились самолеты, мы просто падали на обочину, а не искали укрытия, как прежде. Если бомбы начинали падать в деревне или на ферме, где мы спали, я даже не просыпался. Если бомба падала рядом со мной, я просто переворачивался на другой бок…

Число смертей — больше от болезней и изнеможения, чем от ран, — увеличивалось ежедневно. Хотя с начала года в армию влилось несколько тысяч добровольцев[40], численность ее заметно уменьшилась».

Во время этого стремительного броска красным пришлось бросить еще больше медицинского оборудования и расформировать медицинскую часть. Отныне раненые не получали практически никакого лечения. Кроме пулевых и шрапнельных ран, многие страдали от болей в инфицированных ногах.

Глупость маневров Мао подтверждается опытом одной из частей, 9-го корпуса, отрезанного на реке У; к северу от реки застряло 2 тысячи человек. В результате они были вынуждены двигаться в Сычуань и — подумать только! — кроме одной-двух мелких стычек, практически не пострадали. А численность войска Мао неделями сокращалась из-за бомбежек и тягот форсированных маршей.

* * *

Одной из жертв интриг Мао была его жена. Она путешествовала с привилегированными ранеными и больными в особом Отряде выздоравливающего кадрового состава вместе с еще тридцатью женщинами, в основном женами высших руководителей. После сражения при Тучэне Красная армия прошла походным маршем под проливным дождем около тридцати километров. В местечке Байша Гуйюань слезла с носилок, выделенных ей двумя месяцами ранее, когда беременность уже не позволяла ей передвигаться на лошади, и прилегла в соломенной хижине. Несколько часов спустя она родила девочку, своего четвертого ребенка от Мао. Это случилось 15 февраля 1935 года. Жена Цзэминя, брата Мао, показала ей младенца, завернутого в куртку. Армия провела в Байта всего один день, и в третий раз Гуйюань пришлось оставить ребенка. Ее, рыдающую, унесли на носилках, а жена Цзэминя взяла младенца, пригоршню серебряных долларов и немного опия, использовавшегося наравне с деньгами, и отправилась искать приемную семью. На просьбу золовки дать девочке имя Гуйюань лишь покачала головой: она не надеялась когда-либо увидеть своего ребенка. Интуиция ее не подвела. У старухи, которой отдали девочку, не было молока, и три месяца спустя тельце ее покрылось нарывами, и она умерла.

Позднее, когда Гуйюань отчаянно искала детей, которых была вынуждена бросить, она никогда всерьез не искала эту дочь. Близким людям она говорила: «Девочка родилась в Великом походе, мне даже не удалось хорошо разглядеть ее. Я не помню, где именно она родилась и кому мы ее отдали…» Но забыть этого ребенка она не могла. В 1984 году, в год, когда Гуйюань умирала, в больницу к ней пришел бывший командир отряда. Когда они разговаривали о чем-то совсем другом, она вдруг спросила его: «Ну где же, где же я родила ту девочку? Ты помнишь?»

Мао не пришел повидать Гуйюань, хотя находился в том же городке. Только позже, когда они случайно встретились и она сказала, что оставила ребенка, Мао ее успокоил: «Ты поступила правильно. Мы должны были это сделать».

Глубоко в душе Гуйюань была оскорблена равнодушием Мао. Она, бывало, говорила друзьям, что больше всего ее задевало, когда он с ухмылкой говорил другим женщинам: «Почему вы, женщины, так боитесь рожать? Посмотрите на Гуйюань, ей родить не труднее, чем курице — снести яйцо»[41]. Через два месяца после рождения девочки, пока Мао вел Красную армию в ужасный поход на юг прочь от Сычуани, Гуйюань была ранена осколками бомбы и чуть не умерла. Как-то ранним вечером в середине апреля над засеянными рисом террасами на горных склонах появились самолеты. Они летели так низко, что люди с земли могли различить лица пилотов. Затрещали пулеметы, бомбы упали на тропинку, где затаились Гуйюань и ее товарищи. Во все стороны разлетелись конечности и мозги, деревья и земля окрасились кровью.

От разрыва шрапнельного снаряда Гуйюань получила более дюжины ран в голову и спину, одна рана в спине была особенно тяжелой. Женщина заливалась кровью. Врач вынул осколки пинцетом и наложил кровоостанавливающий бальзам. Гуйюань лежала без сознания, из ее носа и рта хлестала кровь. Врач, сделавший ей стимулировавший работу сердца укол, полагал, что она не проживет и двух часов. Командиры отряда решили оставить ее в местной семье. О ее состоянии сообщили Мао, находившемуся в соседней деревне, и он послал за ней врача и двоих собственных носильщиков. Сам Мао пришел навестить ее лишь на третий день. К тому времени она пришла в сознание, но все еще не могла говорить и даже плакать. Дальнейшее путешествие превратилось в жуткие страдания; Гуйюань находилась в обмороке, приходя в сознание лишь от приступов мучительной боли. Она молила товарищей пристрелить ее.

Два месяца участники похода прорывались все дальше на юг, и конца этому не предвиделось. Все спрашивали: «Куда мы идем?» В среде высшего руководства, знавшего о плане воссоединения с Красной армией Сычуани и долгосрочной стратегии, заключавшейся в том, чтобы подойти как можно ближе к России, зрело недовольство против Мао. Особенно возмущался Линь Бяо: «Если так будет продолжаться, войска будут уничтожены! Мы не должны позволять ему командовать так и дальше!» В апреле Линь написал триумвирату, призывая Мао передать командование Пэн Дэхуаю и направить всю армию в Сычуань. Мао удалось прогневать всех, даже Ло Фу, поначалу одобрявшего его план. Жертвы были слишком ужасными. Браун вспоминал: «Однажды Ло Фу, с которым я обычно очень мало контактировал… начал говорить о том, что он назвал катастрофической военной ситуацией, усугубляющейся безрассудной стратегией и тактикой Мао, которых он придерживается даже после Цзуньи». Ло заявил, что, если удастся избежать уничтожения, триумвират «придется заменить компетентными военными руководителями».

Перемены, случившиеся с Ло Фу, обозлили Мао. Браун заметил, как во время одного из разговоров с Мао «при упоминании имени Ло Фу его тон стал более резким; он сказал, что Ло Фу запаниковал и интригует против него». Однако Ло не представлял реальной угрозы, поскольку был легкой жертвой шантажа со стороны Мао с того самого момента, как согласился оттянуть встречу с Чжан Готао ради сохранения собственного положения в партии как человека номер один. Мао также сыграл на чувствах Ло: узнав, что Ло влюблен в молодую женщину, Мао сделал так, чтобы они могли быть вместе.

В середине апреля 1935 года красные, все еще преследуемые отрядами Чан Кайши, вошли в провинцию Юньнань, юго-восточную территорию Китая. Мао приказал им не двигаться и даже «просачиваться на юг» — то есть прочь от Сычуани. Однако южнее лежал Вьетнам, оккупированный французами, настроенными к красным крайне враждебно. Кроме того, этот уголок Китая был населен главным образом этнической группой мяо, которые в начале Великого похода доставили красным немало неприятностей и были настроены очень воинственно. Все понимали, что это тупик.

Приказ Мао привел полевых командиров в ярость. В ночь его получения, 25 апреля, Линь Бяо прислал телеграмму с требованием «немедленно выйти… в Сычуань… и быть готовыми к воссоединению» с Чжан Готао. Пэн согласился.

Мао больше не мог тянуть время. 28 апреля 1935 года он в конце концов согласился идти в Сычуань. Как только Красная армия направилась на север, на ее пути перестали возникать препятствия, наоборот, ей словно стремились облегчить дорогу. В тот день нашелся припаркованный на обочине, будто в ожидании захвата, грузовик с двадцатью очень детальными картами (масштаб 1:100 000) и грузом местных товаров: чаем, ветчиной и знаменитым бальзамом «Юньнань байяо». То ли Чан, то ли власти Юньнани организовали эту добычу для красных, чтобы ускорить их выход из Юньнани в Сычуань. Когда красные подошли к границе провинции, реке Золотого песка, или Цзиньшацзян (название Янцзы в ее верхнем течении), три города на переправах открыли ворота, не оказав никакого сопротивления, даже предоставили деньги и еду.

В начале мая красные переправлялись через Цзиньшацзян семь дней и семь ночей. Войска Чана стояли неподалеку, но не вмешивались. Ни одну из переправ не защищали. Самолеты-корректировщики кружили над головой, но на этот раз бомб не сбрасывали. Участники Великого похода вспоминали, что больше всего их тревожило «ужасающее число» мух.

Однако, переправившись через реку, Мао попытался избежать дальнейшего продвижения на север. Он приказал начать осаду Хуэйли, уезда, находившегося в Сычуани прямо у границы, так что он мог стать центром новой базы. Окруженный рвом и толстыми стенами XV века, Хуэйли был родиной местного военачальника, и тот готов был на все, лишь бы удержать его. Он сжег все дома вне городских стен, чтобы осаждающим негде было укрыться, и убил десятки собственных солдат, подозреваемых в симпатиях к Красной армии. Самолеты Чана снова начали бомбежки, чтобы погнать красных дальше. Потери были очень высокими, и Красная армия, не имевшая медикаментов, не могла справиться с потоком раненых. Мао на это было наплевать, он ни разу не навестил раненых.

Для Пэн Дэхуая уровень потерь и невозможность лечить раненых стали последней каплей. Он решил призвать Мао к ответу за некомпетентное военное руководство. Пэна поддерживали многие полевые командиры, и не в последнюю очередь Линь Бяо, утверждавший, что Мао заставил Красную армию идти в обход вместо того, чтобы сразу направиться в Сычуань еще три месяца тому назад. 12 мая Ло Фу созвал заседание во временном соломенном укрытии.

Опершись спиной о стену, Мао сражался с пугающей силой воли и потрясающей яростью, клеймя Пэна такими политическими ярлыками, как «правый», и обвиняя его в подстрекательстве Линь Бяо. Когда Линь попытался урезонить его, Мао заорал: «Ты как ребенок! Ты ничего не понимаешь!» Не Линю было соревноваться с Мао в подобной перепалке, и он испуганно замолк. Пэн был обречен, поскольку был человеком порядочным. В отличие от Мао он стеснялся бороться за личную власть даже ради благого дела. Не мог он равняться с Мао в клевете и навешивании «политических» ярлыков.

Мао получил поддержку от сильно скомпрометированного человека номер один в партии Ло Фу, заклеймившего Пэна и его сторонников «правыми оппортунистами». Ло Фу поступил против своей совести под угрозой шантажа со стороны Мао. Другие смолчали. Выступать против Мао было опасно. Он повсюду сеял ужас, армия была измучена и деморализована восьмимесячным походом и постоянными боями, которые привели партию и армию к расколу. В общем Мао достиг своей цели. Его ненависть к Пэну из-за Хуэйли не иссякла до конца его жизни, а мстить он начал немедленно. После заседания осудили близкого друга Пэна, также понесшего огромные потери в сражениях, инициированных Мао, и выступавшего против бездействия в Гуйчжоу. Он понимал, что потенциальной целью был Пэн: «Неловко было осуждать Пэн Дэхуая, поэтому выбрали меня».

Мао хватило ума пойти на компромисс. Он отозвал приказ захватить Хуэйли и согласился окончательно и бесповоротно «немедленно идти на север на соединение» с Чжан Готао. Он откладывал это четыре месяца и за это время потерял 30 тысяч человек, более половины своего отряда. По его вине его подчиненные прошли по меньшей мере лишних 2 тысячи километров, часто на израненных ногах.

И все же Мао сделал огромный шаг к своей цели. Он не только сам официально получил высший военный пост, но его марионетка Ло Фу де-факто упрочил себя человеком номер один в партии. Эти четыре месяца промедления и безжалостного жертвоприношения в корне изменили расстановку сил. Мао не смог полностью предотвратить борьбу с Чжан Готао, но значительно улучшил свои шансы.

Мао сразу приступил к подготовке, и самым важным шагом была отправка в Москву надежного посланника для утверждения собственного статуса. (Кто-то должен был поехать, ибо не было радиосвязи.) У выбранного им человека не было личных политических амбиций, он был обязательным и достаточно высокопоставленным, чтобы решать любые проблемы, которые могли бы возникнуть в Москве. Это был Чэнь Юнь, член Секретариата. Мао правильно выбрал своего представителя. В Москве Чэнь вручил тщательно составленное послание, создавшее впечатление, будто высшее командование большинством голосов на правомочном заседании избрало Мао своим лидером: «расширенное заседание Политбюро… сняло карандашных стратегов и поставило в руководство т. Мао Цзэдуна».

Отряд Мао уже достиг западной части Центральной Сычуани, граничащей с Тибетом, и шел дальше прямо на север навстречу Чжан Готао. Следующий участок пути стал тем местом, на котором и развернулось то, что впоследствии приняло форму мифа о Великом походе, — переход моста через реку Дадухэ. Река представляла собой грандиозный естественный барьер. В конце мая, раздувшаяся от таяния гималайских снегов, она была бурным потоком, окруженным высокими скалами. Каменистое дно скрывало предательские водовороты, из-за чего ни перейти вброд, ни переплыть реку было невозможно.

Обходного пути не существовало. Был один-единственный мост, построенный в начале XVIII века, как часть императорской дороги, соединявшей Чэнду, столицу Сычуани, и Лхасу, столицу Тибета. Это был величественный висячий мост 101 метр длиной и более 3 метров шириной. Основу составляли 13 толстых железных цепей на расстоянии около 30 сантиметров друг от друга. Промежутки между цепями были покрыты деревянными планками.

Мост через Дадухэ[42] стал ядром мифа о Великом походе. Этим мифом «кормили» журналиста Эдгара Сноу в 1936 году. Переход через мост, писал Сноу, «был самым важным событием Великого похода».

Вот как он описывает это событие: «Половину деревянного покрытия сняли [националисты], и перед ними [участниками похода] до самой середины потока качались лишь голые железные цепи. На северном предмостном укреплении находилось вражеское пулеметное гнездо, а за ним были позиции Белого полка… Кто бы мог подумать, что красные предпримут сумасшедшую попытку переправиться через реку под одним только голым цепям? Но именно это они и сделали».

Он описывает, как расстрелянные из пулемета люди падали в реку: «[Оставшийся] настил покрыли парафином и подожгли. К тому времени около двух десятков красных солдат на четвереньках продвигались вперед, забрасывая вражеское пулеметное гнездо гранатами».

Это сплошной вымысел. Никакого сражения на мосту через Дадухэ не было. Вероятнее всего, эта легенда была создана потому, что сама обстановка — подвесной мост через бурлящую реку — казалась идеальным местом для героических деяний. Когда 29 мая 1935 года красные подошли к мосту, там не было никаких националистических войск. Коммунисты заявляют, что мост оборонял полк националистов под командованием некоего Ли Цюанынаня, однако, судя по радиосвязи с этим полком, он находился далеко от моста в местечке под названием Хуалиньпин. В Лудине, городке у одного конца моста, был расквартирован другой полк националистов, но его вывели из городка перед самым появлением красных[43]. В многочисленных радиограммах националистов нет никаких упоминаний ни о каком сражении на том мосту или в том городке, хотя отмечаются перестрелки на пути к мосту и после того, как коммунисты его преодолели. Чан оставил этот путь открытым для красных.

Подойдя сюда, красный авангард разместил штаб в католической церкви у моста и начал обстрел Лудина на противоположном берегу реки. Одна местная женщина, вполне энергичная в свои девяносто три в 1997 году, когда мы с ней встретились, рассказала нам о том инциденте. В 1935 году ее семья — все католики, как многие местные жители в те дни, — держала лавку у самого моста на той стороне, где были красные, и красные солдаты поселились в ее доме. Она помнила, как бесцельно стреляли коммунисты, в их сторону не прилетел ни один снаряд.

Возможно, некоторые доски моста были сняты или повреждены. Девяностотрехлетняя женщина помнила, что красные одолжили у нее и ее соседей двери, чтобы положить на мосту, а после того, как войска прошли, местные жители разобрали свои двери. Некоторые даже предоставили красным бесценные крышки от гробов (люди готовили себе гробы задолго до смерти). Однако мост не был оголен до цепей. Единственный раз это случилось, когда при режиме Мао здесь снимали пропагандистский фильм.

На самом деле мост не горел. В 1983 году хранитель музея у моста решительно опроверг это утверждение.

Самое веское доказательство — отсутствие боевых потерь. Красная армия перешла мост, не потеряв ни одного человека. Авангард, атаковавший мост, состоял из двадцати двух человек, в общем-то самоубийц. Однако на праздничной церемонии, состоявшейся 2 июня 1935 года, сразу после штурма, все двадцать два солдата были не только живы и здоровы, но и получили каждый по ленинскому костюму, авторучке, миске и паре палочек для еды. Ни один из них не был даже ранен.

Под вражеским огнем никто не погиб. Телохранитель Чжоу Эньлая вспоминал, как Чжоу, расстроившись от известия о том, что одна лошадь свалилась в реку, отправился проверить человеческие потери. «Ни один человек не погиб?» — спросил Чжоу командира отряда, захватившего мост, Ян Чжэнъу, на что Ян ответил: «Ни один»[44]. В 1982 году не кто иной, как высший партийный руководитель Дэн Сяопин, участник событий у моста Дадухэ, подтвердил, что официальную версию сфабриковали. Когда бывший советник по национальной безопасности США Збигнев Бжезинский описал переход как «великий воинский подвиг», Дэн улыбнулся и сказал: «Да, наша пропаганда подала это таким образом… В действительности это была очень легкая военная операция. Ничего значительного. На другом берегу были лишь войска какого-то военачальника, вооруженные старыми мушкетами, фактически это не являлось подвигом, но все мы сознавали, что должны разыграть трагедию».

Мао пересек Дадухэ по мосту 31 мая 1935 года. До ненавистной встречи с Чжан Готао оставалось всего лишь около 300 километров. Между ним и авангардом Готао, идущим навстречу, возвышалась Большая Снежная гора. Несмотря на название — и легенду, — на вершине, куда забрались красные, по словам местных жителей, никакого снега не было. Но было холодно, слякотно, дули пронизывающие ветры, а самое неприятное — многие, чтобы облегчить свою ношу, бросили теплую одежду в субтропической низине. Все, чем они подкрепились перед подъемом, — кипяченая, приправленная перцем вода. Хотя переход занял всего один день, на горе погибло много народу, отчасти из-за высоты (более 3 километров), но главным образом потому, что люди уже были ослаблены перенесенными лишениями.

Почти восемь месяцев участники похода шли практически безостановочно; половину этого времени бесцельно, как с военной точки зрения, так и с точки зрения выживания, но вполне осмысленно с точки зрения восхождения Мао к власти. Кроме вражеских атак, их изводили бесчисленные болезни. «Все мы были страшно завшивлены, — вспоминал Браун. — Свирепствовала дизентерия с кровавым поносом, появились первые случаи тифа… Наш путь был усыпан трупами: убитые, замерзшие или просто истощенные». Хуже всех приходилось тем, кто нес носилки с вождями и тяжелые грузы. Некоторые носильщики, присев отдохнуть, уже не вставали.

Мао шел в гору пешком, опираясь на палку. Он держался гораздо лучше, чем его молодые охранники, потому что в походе лучше питался и больше отдыхал.

Люди Готао ждали их по другую сторону горы в тибетском поселении домов на сто. Они пришли не с пустыми руками — подготовили не только продовольствие, но и одежду, и обувь, шерстяные носки, одеяла, перчатки и такие деликатесы, как консервированный желтый горох, чай и соль. Эта армия была хорошо накормлена и хорошо экипирована, ей даже было чем поделиться. Мао и другие лидеры получили дополнительное продовольствие, лошадей, ослов, шерстяные костюмы. Для Мао выбрали послушную лошадь, а для его медицинского обслуживания — мужчину-врача.

Неделю спустя, 25 июня 1935 года, Готао, в течение трех дней пробиравшийся через девственные леса и каменистые ущелья, прибыл на встречу с Мао и его соратниками в деревеньку Фубянь. Наконец свершилось официальное соединение двух самых больших коммунистических армий.

Через несколько дней, 4 июля, брат жены Чан Кайши, Кун Сянси (президент Центрального банка Китая и министр финансов), нанес визит советскому послу Дмитрию Богомолову якобы для обсуждения действий Японии в Северном Китае. В самом конце беседы Гун заметил, что Чан очень хочет увидеть своего сына. То есть Чан передавал Сталину: «Я сохранил две главные Красные армии, позволил им соединиться, а теперь будьте добры, верните мне сына». — «Мы не препятствуем его отъезду, — ответил Богомолов откровенной ложью, — но, насколько я знаю, он сам не хочет никуда ехать».

Хотя Чан так и не получил сына, он достиг своей цели: обеспечил центральному правительству власть над тремя юго-западными провинциями. Военный диктатор Гуйчжоу был вынужден покориться и после щедрого вознаграждения покинул свою вотчину. Правитель Юньнани остался и установил хорошие отношения с Чаном (на некоторое время). Поскольку армия Чана, преследуя Мао, находилась в Сычуани, он сам вернулся туда в мае, чтобы принять власть над этой стратегически важной — и самой населенной — провинцией. Он провел там месяцы, напряженно превращая Сычуань в свою базу для войны с Японией.

Мао тоже добился своей цели. Навязав Красной армии двухтысячекилометровый кружной путь, он выиграл время для упрочения своего ставленника Ло Фу де-факто на посту лидера партии и, как серый кардинал, подмял под себя партийное руководство. Шансы Готао серьезно сократились. Из-за интриганства Мао его армия уменьшилась на десятки тысяч человек и теперь представляла собой около десяти тысяч голодных и измученных несчастных в лохмотьях. Но его это не волновало. Армию можно было воссоздать.

Как всегда, Мао считал Кремль своей единственной надеждой в стремлении завоевать Китай. Ближе, чем когда-либо, подойдя к контролируемой русскими территории, он завел разговоры о «материальной и технической помощи» из советской Средней Азии. На данный момент его главной целью было не допустить, чтобы Чжан Готао, чья армия превосходила остатки его армии в восемь раз, получил доступ к советскому оружию — или к кремлевскому представителю — раньше его.

Глава 14

Великий поход III: монополизация связи с Москвой

(1935 г.; возраст 41 год)

Когда обе армии объединились в июне 1935 года, силы Мао, известные как 1-я фронтовая Красная армия и находившиеся под непосредственным руководством партии, оказались на грани распада. В Великом походе первоначально участвовало 80 тысяч человек из этой армии. Теперь численность армии Мао снизилась до 10 тысяч — одной восьмой от общего числа участников. Она потеряла почти все тяжелое вооружение, а в винтовках оставалось в среднем всего по пять патронов. Чжу Дэ жаловался своему старому другу Чжан Готао, что его армия «прежде была гигантом, а теперь от нее остался лишь скелет. Она больше не может сражаться».

В отличие от армии Чжу Дэ армия Готао, чья численность в начале похода составляла 20 тысяч человек, выросла в четыре раза и составила 80 тысяч. Солдаты были накормлены, великолепно обучены и снаряжены пулеметами, минометами, имели достаточно боеприпасов.

Готао встретил своих товарищей во всеоружии. Это был «высокий, величавый мужчина лет сорока», вспоминал Отто Браун, который «принял нас как хозяин гостей. Он вел себя очень уверенно, прекрасно осознавая свое военное превосходство и власть. Его люди контролировали большую часть скудных запасов этого района, необходимых для обеспечения десятков тысяч солдат Красной армии. В своих честолюбивых замыслах он не уступал Мао».

Наступил момент, когда Готао должен был получить назначение и мог претендовать на пост главы партии или начальника армии. Мао не хотел, чтобы он стал ни тем ни другим. Это был момент истины.

Казалось, что все против Мао, однако после воссоединения с армией Готао он остался победителем благодаря трем политикам, которые были рядом и сформировали ядро правящей верхушки партии, Секретариат, — Ло Фу, Чжоу Эньлай и Бо Гу.

Что касается Ло Фу, то он не рассчитывал удержаться на столь высоком посту без поддержки Мао. Более того, когда Мао решил отправить армию в обход, Ло предпочел дать согласие, нежели рисковать своим новым назначением. Чжоу Эньлай действовал в сговоре с Мао. Со стороны казалось, что меньше всего потерял бы Бо Гу, перейдя на другую сторону, ведь его выталкивали из кресла Мао и Ло Фу. Но поскольку речь шла о разрушении армии, он пошел на компромисс, предпочел отказаться от борьбы и теперь был совершенно сломленным человеком.

Итак, несмотря на появившийся шанс сговориться с Готао и отделаться от Мао, высшие чиновники предпочли этого не делать, исходя из своих личных интересов. Если бы теперь они принялись обвинять Мао во всех грехах, то это вызвало бы естественный вопрос «А где были вы?». Это означало бы, что у них был выбор, от которого они отказались, и, таким образом, их нынешнее положение было бы поставлено под сомнение. В целях самозащиты они решили придерживаться простой версии: 1-ю фронтовую Красную армию разбили более мощные силы националистов. Чтобы еще больше поддержать свой образ стойких военачальников, они попытались очернить армию Готао, которая выиграла несколько тяжелых сражений. Поскольку военное искусство солдат Готао было безупречно, чиновники избрали политическую тактику очернения, утверждая, что армия пострадала от «военной диктатуры» и «политической отсталости», а ее солдаты были «настоящими бандитами».

Эти обвинения вызывали ярость среди солдат Готао. Оба лагеря принялись клеветать друг на друга, и люди Готао одержали в этой борьбе легкую победу. Плачевное состояние 1-й фронтовой Красной армии было ясно всем, и презрение, которое она вызывала, переносилось и на ее начальников.

«К чему нас приведут такая армия и Мао Цзэдун?» — вопрошали повсюду. Негодование было направлено против всего Центра, а не только против Мао, и это стало ключевым фактором в объединении троих лидеров — Ло Фу, Чжоу Эньлая и Бо Гу — с Мао, в результате чего в Секретариате он получил большинство голосов (четыре к одному) против Готао.

Троица поняла, что им предстоит «утонуть или плыть» с Мао, когда против них повернулись собственные офицеры и солдаты. Со всех сторон сыпались жалобы на военную «некомпетентность» и равнодушное отношение к рядовому составу. «Они не знали, куда бегут, — говорили офицеры Готао, — и вся армия давно должна была отдохнуть и накопить силы». Рядовые, в свою очередь, жаловались на то, что их начальники бросили раненых и заставляли простых солдат «нести паланкины», на которых восседали высшие чиновники и их жены.

Обвинение в том, что Мао и другие лидеры на всем протяжении похода «сидели в паланкинах», было самым серьезным. Участник Великого похода поведал, как были рассержены простые солдаты: вожди говорили о «равенстве, а сами все время держались особняком, как феодалы. Мы говорили шепотом». Солдатам сказали, что «у вождей очень трудная жизнь. Хотя они не идут пешком и не несут груза, им постоянно приходится напряженно думать. А мы всего лишь идем и едим, не имея ни малейших забот». Неудивительно, что такие нелепые объяснения не убедили рядовых.

Отсутствие необходимости идти пешком и являлось границей между жизнью и смертью. Во время похода не погиб ни один раненый или ослабленный человек, имевший высокое звание. Не погиб ни один из вождей, которых несли на себе солдаты, даже если он был ранен. Элита выжила, но зато погибло от истощения множество носильщиков, медсестер и охранников, многим из которых было не больше двенадцати-тринадцати лет. Благодаря процветанию безжалостной иерархии и привилегий в правление Мао, в 1-й фронтовой Красной армии оказалось больше офицеров, нежели солдат.

При молчаливом согласии своих трех партийных союзников Мао предложил Готао символическое место заместителя председателя Военного совета, не имевшего даже права механического утверждения решений. Готао и его подчиненные потребовали права самим вести армию. Мао ответил ледяным молчанием. Во время этого противостояния у солдат начали заканчиваться запасы провианта. Обе армии общей численностью около 90 тысяч человек были вытеснены в Тибетское высокогорье, которое было не в состоянии прокормить даже свое собственное население и чья экономика совершенно пришла в упадок после появления этой огромной массы людей. «Нам приходилось драться за еду с местным населением», — вспоминал один из офицеров Красной армии. Участники похода опустошали ячменные поля, лишая местных жителей запасов продовольствия на целый год. Примечательно, что Мао относился к этому разбою, ставшему схваткой не на жизнь, а на смерть для тысяч людей, весьма своеобразно: «Это наш единственный заграничный долг», — сказал он своему американскому представителю Эдгару Сноу тоном, который Сноу назвал «ироничным».

Неудивительно, что тибетцы ненавидели красных. Великолепные стрелки, они устраивали вооруженные вылазки из лесов. В дневниках участников Великого похода встречаются следующие записи: «По пути попадалось множество трупов, в основном отставших солдат, убитых варварами», «Наткнулись на троих отставших солдат, убитых конницей варваров».

В конце концов Мао согласился, чтобы Готао возглавил армию. 18 июля 1935 года Готао был назначен главным комиссаром Красной армии и получил право «прямого командования всеми армиями». Однако Мао держал лидеров партии под наблюдением.

В начале августа 1935 года был согласован и утвержден подробный план похода на север, чтобы, по словам Мао, «быть ближе к Советскому Союзу, где мы можем получить помощь, самолеты и артиллерию». План предполагал отправиться в Ганьсу, оттуда направить отряд в Синьцзян, для поддержки местной красной власти, а затем для «строительства аэропортов и арсенала». Во время этой операции Мао удалось лишить Готао шанса первым связаться с русскими.

Для осуществления плана необходимо было разделить армию: основные силы под командованием Готао и Чжу Дэ войдут в город Аба, а затем отправятся на север, в то время как меньшая часть армии, известная под названием «правая колонна», отправится на восток через Банью. Мао решил, что он и центральное руководство отправятся с «правой колонной», состоящей из его старых войск под командованием Линь Бяо и Пэн Дэхуая, хотя они теперь подчинялись двоим командующим, назначенным Готао. Через девять дней после выхода армии Готао, 15 августа, Мао отправил ему телеграмму от имени Политбюро, приказав сменить курс: «Главная армия должна идти через Банью», то есть тем же путем, что и «правая колонна». Таким образом, Мао нарушил установленный план и потребовал, чтобы Готао и десятки тысяч его солдат сменили курс и присоединились к нему.

19 августа Готао ответил, что приближается к Абе, где есть запасы продовольствия, и что планирует войти в город через пару дней. Он настаивал на том, что необходимо придерживаться первоначального курса, заметив, что «на север ведут три или четыре параллельные дороги, где много людей и запасов еды», в то время как «дорога в Банью совершенно неизвестна».

Мао использовал свои политические связи, чтобы надавить на Готао. На следующий день он отправил Готао резолюцию от имени Политбюро, где говорилось, что его армия зашла слишком далеко на запад. Путь, которым шел Готао и который был избран единогласным решением, теперь объявлялся «в высшей мере неблагоприятным», а самого Готао обвинили в оппортунизме за то, что он «избрал дорогу с наименьшим количеством препятствий». Ярлык «оппортуниста» был использован для того, чтобы пригрозить Готао политической расправой.

Целью Мао было оказаться впереди Готао. Это будет означать, что Готао и его армия будут в бедственном положении. Мао понял, что, в то время как путь, избранный Готао, был легким, его собственный поход через Банью, который он выбрал сам, оказался чрезвычайно утомительным. Идти приходилось по обширной болотистой местности, на пересечение которой требовалось не меньше недели и где поджидало множество опасностей: отсутствие населения и, значит, отсутствие продовольствия и укрытия, суровый климат — густые туманы, свирепые бури и град, мало деревьев, так что было сложно развести костер, и коварная, ядовитая трясина под ногами, которая могла поглотить человека при малейшем неосторожном движении. Все это на высоте свыше 3 тысяч метров над уровнем моря и при ночной температуре ниже нуля даже в августе.

Вместо того чтобы беречь силы Красной армии, Мао настоял на том, чтобы Готао испытал те же самые лишения, что и он. Послав свой угрожающий ультиматум, Мао отправился в глубь болот в своем паланкине, оставив огромную стопку книг, включая полное собрание его любимых «Двадцати четырех историй». К концу первого дня в дневниках участников Великого похода отмечалось, что отряды шли вперед, «не встретив по пути ни одного человека, пересекли пять рек, три из которых не имели мостов, и промокли до нитки, просидев всю ночь под дождем». Браун оставил яркое описание случившегося: «Обманчивая зелень скрывала черную коварную трясину, которая была готова затянуть любого, кто провалится под тонкую корку или свернет с узкой тропы… Мы гнали перед собой скотину и лошадей, и животные инстинктивно выбирали безопасный путь. Серые тучи свисали почти до земли. Несколько раз в день начинался холодный дождь, а ночью выпадал мокрый снег, превращая землю под ногами в слякоть. Нигде не было ни жилища, ни деревца, ни кустика. Мы спали на четвереньках на маленьких пригорках, поднимавшихся над болотом. Единственной защитой были тонкие одеяла, большие соломенные шляпы, зонтики из промасленной бумаги, изредка — украденные плащи. Кто-то не просыпался утром, став жертвой холода и истощения. А ведь стояла середина августа! Буйствовали эпидемии дизентерии и тифа».

Другой участник похода вспоминал: «Один раз я увидел под одеялом нескольких человек и решил, что это отставшие солдаты. Я пытался разбудить их. Люди были мертвы». Еды не хватало. «Когда пала лошадь, мы ее съели: солдатам, шедшим впереди, досталось мясо, остальные обгладывали кости. Когда еда кончилась, мы ели корни и жевали кожаные ремни».

Госпожа Ло Фу записала в своем дневнике: «Трупы друзей повсюду. На шестой день я подхватила дизентерию, совершенно перестала стыдиться и просто садилась на корточки, после чего подвязывала брюки и догоняла отряд. Так прошло два дня, и я только стискивала зубы. Семь дней и ночей прошли словно в аду. На восьмой день, когда я ступила на твердую почву и увидела деревни, людей, скот и дым из труб, когда увидела на полях репу, моему счастью не было предела… Те семь дней и ночей стали самыми тяжелыми во всем походе. Когда мы прибыли в Банью, мне казалось, что я только что вернулась на землю из мира мертвых».

В Банью ночь, проведенная в хижине из сухого помета яка, налепленного поверх плетенных из прутьев стен, где можно было высушить одежду у костра из все того же помета, показалась выжившим верхом роскоши. Только в одном отряде Линь Бяо погибло 400 человек — 15 процентов всего состава.

Именно этой пытке по приказу Мао должны были подвергнуться десятки тысяч солдат Готао, вместо того чтобы идти по намеченному первоначально более благоприятному маршруту. Постоянно ссылаясь на Политбюро, Мао понуждал Готао «как можно быстрее добраться до Банью». В телеграмме, отправленной после того, как Мао выбрался из болота, познав все на себе, он откровенно лгал: «Из Маоэргая [где начался поход] до Банью расстояние совсем небольшое, и по пути встречается множество укрытий». Мао советовал: «Пусть с вами идут все больные и раненые, которые могут передвигаться, а также не забудьте обмундирование и имущество». Казалось бы, Мао велит Готао не бросать раненых, а на деле это было желание доставить ему и его армии как можно больше страданий.

Если бы Готао отказался повиноваться, Мао мог формально отстранить его от командования армией. Нехотя Готао дал согласие и отправил многочисленные отряды к болотам. Через пару дней пути он уже не был таким язвительным, как прежде. 2 сентября армия добралась до разлившейся реки. Командующий послал Мао телеграмму: «Мы произвели разведку на 30 ли [15 километров] вверх и вниз по течению и не смогли найти брод. Невозможно достать материалы для сооружения моста. Еды осталось всего на четыре дня…»

День спустя Готао принял решение не продвигаться вперед. «Произвели разведку на 70 ли [35 километров] вверх по течению и по-прежнему не можем построить мост или перейти реку вброд. Для всей армии еды осталось на три дня. Болотам не видно конца. Невозможно двигаться вперед, кажется, нам остается ждать смерти. Не можем найти проводника. Невыносимые страдания. Завтра утром решили возвращаться в Абу». Готао с трудом сдерживал гнев: «Стратегия этого похода непродуманна. В прошлый раз у армии кончились запасы продовольствия, и она понесла большие потери. В этот раз вы заставляете нас идти в Банью и пережить то же самое».

Благодаря коварству Мао Готао и основные силы армии застряли в болотах на месяц. Надвигались суровые холода. Готао принял решение, которого как раз и добивался Мао: пойти на север и остаться там до весны следующего года, поскольку «возможность продвигаться дальше была утеряна». Две трети солдат страдали кожными инфекциями на ногах и еле передвигались. Если они предпримут длительный переход на север, придется бросить почти всех больных и раненых.

Конечно же все это было прекрасно известно Мао: сам план подвергнуть армию Готао таким пыткам имел целью уменьшение ее численности. Мао добился своей цели: удостоверился, что первым доберется до русских, заставив Готао ожидать на юге до следующего года.

Но как только Готао отдал приказ не идти на север, Мао столкнулся с большой проблемой. Приказ Готао обжалованию не подлежал. Мао мог отдавать приказы от имени партии, но не был уверен, что сможет увести за собой армию, даже свои собственные войска, если у них возникнет возможность выбора. Кризис наступил 8 сентября 1935 года, когда Готао приказал двоим командующим армией Мао привести «правую колонну» к нему на юг.

Понимая, что не имеет авторитета у солдат, Мао отказался от открытого противостояния. Он не посмел ставить под сомнение приказ Готао, даже прикрываясь именем партии. Вместо этого он под ложным предлогом похитил собственные войска. В ночь с 9 на 10 сентября вместе с Ло Фу он бессовестно солгал нескольким приближенным: Готао приказал своим людям причинить вред лидерам партии, поэтому они должны втайне собрать подчиненных и выступить в путь той же ночью[45]. Госпожа Ло Фу вспоминает, как их разбудили среди ночи и приказали: «Вставайте! Выступаем сейчас же!» Мы поинтересовались, что случилось и куда мы идем. Нам ответили: «Никаких вопросов, немедленно собирайтесь! Никакого шума, никаких факелов, следуйте за мной». Мы прошагали около 10 ли [5 километров], не останавливаясь, чтобы передохнуть, пока не перешли горный перевал».

Одновременно с похищением собственных войск Мао поручил одному из своих высокопоставленных чиновников похитить секретные карты из штаб-квартиры Второго бюро, где хранились записи радиопереговоров.

Здесь у Мао появился новый союзник в лице Пэн Дэхуая. Более трех месяцев назад Пэн оспаривал у Мао должность командующего и был лояльно настроен по отношению к Готао, который пытался привлечь его на свою сторону. Но теперь Пэн перешел на сторону Мао. Причина крылась не только в том, что Мао возглавлял партийное руководство, но и в том, что он захватил место единственного переговорщика с русскими.

На рассвете 10 сентября командующие «правой колонной» Готао проснулись и обнаружили, что Мао и его войска исчезли вместе с картами. Им сообщили, что арьергард армии Мао зарядил ружья и готов стрелять в преследователей. Офицеры, занимавшие посты вдоль дороги, по которой бежали отряды Мао, спрашивали, надо ли им силой остановить беглецов, поскольку было очевидно, что они уходят тайком. Командующие Готао решили, что «Красная армия не должна стрелять в Красную армию», поэтому Мао позволили уйти.

Пока Мао и его люди шли вперед, появилась агитационная бригада из армии Готао и принялась махать руками, крича: «Не ходите за Большим Носом! Пожалуйста, вернитесь!» Большой Нос означало «иностранец», в данном случае Отто Браун. Ему тоже солгали, будто Готао отдал приказ «сломить сопротивление Центрального комитета, если потребуется, то силой». Впервые рядовые узнали, что в армии произошел раскол, и это известие вызвало огромное смятение. Политический отряд Мао немедленно послал своих людей, чтобы вынуждать солдат идти вперед, на случай если кто-то решит последовать за Готао.

В это время у Мао было менее 8 тысяч солдат — совершенно растерянные люди, не знавшие, чью сторону им принять. Сам Мао появился перед войсками, что было для него необычно. Он не стал обращаться к ним, а просто молча стоял у обочины дороги, глядя, как солдаты идут мимо, подсчитывая силы и пытаясь угадать их настроение. Мао удостоверился, что рядом с ним стоит Пэн, и передал бразды правления ему. Впервые старший офицер оказался так близко к Мао, который всегда предпочитал управлять из тени.

Следующим шагом Мао было убедиться, что Чан Кайши не причинит беспокойства его личному составу. Уже не оставалось сомнений, что Чан пропустит его, но позволит добраться до места назначения лишь очень ослабленной армии. Во время Великого похода, в то время как отряды Мао продвигались вперед без потерь, Готао приходилось отвоевывать каждый свой шаг.

Мао было на руку, чтобы Чан узнал, что на север идет лишь маленькая армия и что с ней находятся партийные лидеры. Уже через несколько часов после раскола армии националисты узнали, какие отряды отправились с Мао и насколько велики были потери. 11 сентября, на следующий день после побега Мао, Чан сообщил коменданту округа, что «получил информацию о том, что Мао, Пэн, Линь и их бандиты бегут на север и что они умирают от голода и усталости».

Готао не сомневался, что эта информация была нарочно запущена Мао, поскольку в телеграмме, посланной им на другой день, говорилось: «На следующее утро после вашего ухода враг уже знал, что отряды Пэн Дэхуая бежали на север. Опасайтесь реакционеров, выдающих ваши секреты. Несмотря на наши разногласия, мы не должны выдавать наших передвижений врагам».

Эта утечка информации обеспечила Мао спокойный путь до места назначения — Лёссового плато. Там, в Северной Шэньси, его ожидало единственное безопасное место во всем Китае, благодаря любезному разрешению Чан Кайши. Мао и партийные руководители знали об этом задолго до Великого похода, а из Москвы еще 3 мая 1934 года они получили указание расширить этот лагерь.

Мао принял помощь от Чан Кайши, и следующие несколько тысяч километров армия прошла почти беспрепятственно. «Если не считать местных снайперов, — вспоминал Браун, — на этом участке мы не встретили врагов»[46]. За ними по пятам следовали силы Чана, но только чтобы не дать Мао забрести в центр Китая.

Последний отрезок пути оказался приятной прогулкой по сравнению со всем предыдущим. Вместо снега, града и стреляющих из лесов тибетцев, на юге Ганьсу красные видели золотые колосья, колышущиеся под теплым солнцем, пасущихся овец и работающих в поле крестьян. Местные жители были дружелюбны, и Мао изо всех сил старался, чтобы так осталось и впредь. Ему больше не хотелось получить такой же прием, как от тибетцев, поэтому он ввел в своих войсках «суровую дисциплину». Почти 60 процентов населения составляли мусульмане, и красноармейцам было запрещено убивать и есть свиней, а также грабить жителей, даже богатых.

Местное население пригласило солдат разместиться в своих домах, где люди впервые за много месяцев смогли помыться, побриться, подстричься и попробовать вкусную мусульманскую еду — оладьи, лапшу, баранину, курицу, чеснок и перец. Браун вспоминал, что его «глубоко поразило» гостеприимство местных жителей.

Однако эта дружелюбная атмосфера стала головной болью для Мао по мере того, как росло количество случаев дезертирства. В докладе националистов говорилось, что, пока войска Мао находились лишь в одном уезде Миньсянь, свыше тысячи солдат Красной армии перешли на сторону противника. 2 октября Мао приказал силам безопасности «собрать» отставших солдат, что часто означало казнь. Один из старших офицеров (позднее начальник штаба армии коммунистического Китая) вспоминал: «Во время похода в Северную Шэньси от армии постоянно отставали солдаты. Организация политической безопасности вновь применила жестокие методы наказания». Офицер был напуган: «Я медленно шел вслед за своими, все время боясь, что упаду и меня примут за отставшего». «Принять за отставшего» означало то же, что и «позаботиться» у мафиозных кланов, то есть «убить». Однажды, «чуть не падая с ног», офицер решил, что не сможет больше идти: «Я успокоился, лишь когда добрался до штаба в 11 часов вечера».

Когда Мао наконец добрался до коммунистической территории в Северной Шэньси, которая должна была стать его базой, число его солдат уменьшилось до четырех тысяч. В последний и самый легкий месяц пути он потерял больше половины состава — дезертиров, отставших и погибших от болезней или от рук сотрудников службы безопасности. Армия Мао была почти такой же, как семь лет назад, в январе 1929 года, когда он покинул враждебные районы. Войска были в ужасающей форме. Один из офицеров вспоминал: «Мы были истощены и изнурены переходом. Наша одежда порвалась в клочья. У нас не было обуви и носков, и многие заворачивали ноги в куски одеял. Поселок, куда мы прибыли, Уци, был очень бедный, но даже местные жители все время спрашивали: «Как вы оказались в таком состоянии? Вы похожи на горстку нищих».

Но Мао не чувствовал себя побежденным, когда 18 октября 1935 года ступил на коммунистическую территорию. «Самый черный момент» в его жизни, как он называл угрозу Готао, миновал, и он вышел из него победителем. Благодаря Мао Красная армия еле держалась на ногах после перехода в 10 тысяч километров, длившегося целый год и четыре месяца, но зато теперь партия всецело принадлежала ему.

Посланник Мао Чэнь Юнь приехал в Москву и передал Коминтерну свое сообщение 15 октября. Москва впервые признала Мао после его полной победы единственным вождем КПК. В ноябре русские опубликовали тщательно отредактированный доклад Чэнь Юня, в котором Мао объявлялся «прошедшим испытание на прочность политическим вождем партии Китая». Две недели спустя газета «Правда» опубликовала статью под заголовком «Вождь китайского народа Мао Цзэдун», где Мао трогательно называли чуть ли не чеховским страдальцем, мужественно борющимся с болезнями и нуждой.

В середине ноября 1935 года из Москвы в Северную Шэньси прибыл советский посол. Впервые за год была налажена связь между Россией и Китаем. Посол путешествовал по пустыне Гоби под видом торговца в овечьей шубе. С собой он привез шифры для радиопереговоров с Москвой, а также радиста. Через несколько месяцев радиосвязь с Москвой была восстановлена, и человеком, контролировавшим ее из Китая, был конечно же Мао.

Посол передал слова Сталина о том, что китайские красные должны «приблизиться к Советскому Союзу», установив границу с соседом России Внешней Монголией. Можно было приступать к «установлению связей с СССР».

Чан Кайши был менее успешен в достижении своих личных целей. 18 октября, день, когда для Мао завершился Великий поход, Чан впервые после его начала увидел советского посла Богомолова. Чан предложил заключить с Россией «секретный военный договор». Он мог быть направлен против Японии, которая пыталась отобрать у Китая пять северных провинций, предлагая им фальшивую «независимость». Русские ответили, что Чан вначале должен «урегулировать отношения с КПК». Близкий помощник генералиссимуса и основатель китайской разведки Чэнь Лифу начал секретные переговоры с Богомоловым и советским военным атташе Лепиным относительно сути сделки с КПК, куда входило даже «сотрудничество» с красными.

Во время этих переговоров Чэнь Лифу попросил Богомолова освободить сына Чан Кайши Цзинго. Чэнь рассказал нам: «Я говорил ему: «Наши страны сейчас подписывают договор, и у нас очень хорошие отношения. Почему вы по-прежнему удерживаете сына нашего лидера? Почему вы отказываетесь его освободить?» (Чэнь добавил, что действует без согласия Чан Кайши: «Он не позволил бы мне высказать эту просьбу». Становится ясно, что идея обмена не должна была быть приписана Чан Кайши.)

Но Сталин отказался освободить заложника. Цзинго почти десять лет не видел родителей. В марте того же года во время работы на заводе тяжелого машиностроения на Урале в унылую жизнь молодого человека ворвалась любовь и он женился на русской специалистке Фаине Вахревой. В декабре их первый ребенок должен был родиться в том же плену, какой предстояло еще много лет терпеть Цзинго, по мере того как росло могущество Мао.

Часть третья

Создание фундамента власти

Глава 15

Своевременная смерть хозяина Мао

(1935–1936 гг.; возраст 41–42 года)

В течение последующих десяти лет домом Мао стало Лёссовое плато на северо-западе Китая, рядом с рекой Хуанхэ, второй по величине после Янцзы и ставшей колыбелью китайской цивилизации. Население базы составляло почти миллион человек, разбросанных на территории свыше 30 тысяч квадратных километров, в основном в северной части Шэньси и на границе с провинцией Ганьсу на западе. Находившийся вдали от центральных районов страны, в те дни это был единственный безопасный коммунистический район во всем Китае.

Повсюду расстилались пласты лёсса — желтой скудной земли, кое-где пересекаемой зубчатыми ущельями, глубина которых зачастую доходила до сотни метров, резко обрывавшихся в мягкую почву. Они образовались со временем из крошечных песчинок, которые приносил ветер из ближайшей пустыни Гоби. Большая часть жилищ была вырезана в склонах желтых холмов. Можно было долго глядеть вдаль и не увидеть ни единой души. Уци, первое «поселение», увиденное Мао по прибытии, состояло из тридцати жителей. В этом районе проживало очень мало людей и было множество невозделанной земли — неслыханное явление в Китае. Чан Кайши выбрал это место, чтобы Красная армия могла существовать, не увеличиваясь в размерах.

Основателем базы был местный коммунист Лю Чжидань с армией из 5 тысяч человек — больше, чем у Мао. В глазах местных сочувствующих Чжидань был героем. Местный испанский католический епископ, чья новая церковь и другие владения были захвачены людьми Чжиданя в июле 1935 года, называл его «дерзким заговорщиком, ведущим подрывную деятельность».

Приближаясь к лагерю Чжиданя, Мао заметил, что его правление кажется ему «неправильным», то есть что Чжидань политически ненадежен. Похоже, Мао отдал тайный приказ партийному бюро, в чьи обязанности входил контроль за районом Чжиданя (Северное бюро), провести чистку. В середине сентября на место прибыли представители партии, 15-го к ним присоединился отряд Красной армии численностью 3400 человек, присланный из другого района Китая. Началась жестокая партийная облава. Хотя перевес сил был на стороне Чжиданя, он не оказал сопротивления. Когда его отозвали с фронта и сообщили, что он арестован, Чжидань сдался добровольно.

Посланники партии обвинили Чжиданя в «принадлежности к правому крылу» (заклеймили за умеренность) и в том, что он агент Чан Кайши, который «создал лагерь Красной армии, чтобы уничтожить саму армию». Готовность Чжиданя признать вину была истолкована не как доказательство верности партии, а как «хитрая уловка, чтобы обманом заставить партию поверить ему». Начались ужасные пытки товарищей Чжиданя. Одному из них пронзили правое бедро до кости раскаленной проволокой. Многих похоронили заживо. В 1992 году один из уцелевших писал: «Мы были заключены под стражу в тяжелых кандалах… Нам говорили, что уже выкопали яму, где нас должны были похоронить живьем». Считается, что было убито от двухсот до трехсот человек.

В этот самый момент появился Мао, чтобы сыграть роль милосердного судьи. Он приказал прекратить аресты и пытки и в конце ноября освободил Чжиданя и его помощников. Репрессии против них были названы «непростительной ошибкой». Мао наказал двух козлов отпущения.

Таким образом, Мао удалось скомпрометировать местных вождей красных и одновременно выступить в роли их спасителя. Теперь управление лагерем переходило в его руки. Благодаря проведенным репрессиям Чжидань и его соратники были достаточно усмирены к моменту появления Мао (Чжидань едва мог ходить после нахождения в тяжелых кандалах), и Мао мог сместить их с ключевых постов, не опасаясь сопротивления. Чжидань получил низшую должность командующего отрядом под названием «28-я армия», который на деле состоял из горстки новобранцев. Комиссаром Мао сделал доверенного человека, который и стал начальником Чжиданя. Тот не возражал: он публично признал авторитет Мао и попросил своих товарищей, терпевших пытки вместе с ним, ставить интересы революции выше личных страданий.

Мао не хотел, чтобы его считали виновником падения Чжиданя, поскольку намеревался использовать его имя, чтобы придать больше законности своему правлению, учитывая, что Чжидань был местным. Мао намеревался собирать денежные средства, продовольствие, а также набирать солдат и работников из местного населения, как всегда поступала КПК, и он знал, что такая политика может вызвать недовольство местных руководителей, которые в состоянии устроить мятеж против Красной армии. Чтобы разобраться с Чжиданем, у Мао были другие методы, отличные от тех, что он использовал обычно для устранения конкурентов.

Устроившись на новом месте, Мао выступил с предложением открыть проход к контролируемой русскими границе, где можно было бы достать запасы продовольствия и оружие. В его планы входило перейти Хуанхэ и направиться в богатую провинцию Шаньси на востоке, достать рабочую силу и провиант, возможно, построить лагерь, а затем отправиться на север к Внешней Монголии, находившейся под контролем русских.

Поход начался в феврале 1936 года[47]. Удалось собрать небольшое количество трофеев и новобранцев, но войска Чан Кайши быстро оттеснили отряд к западу от Хуанхэ, не позволив ему подойти близко к монгольской границе. Во время этой короткой операции Чжидань и встретил свою смерть в возрасте тридцати трех лет. В учебниках по истории написано, что он погиб в бою, но многочисленные свидетельства указывают на то, что это было убийство.

Чжидань был застрелен 14 апреля 1936 года в местечке Саньцзяо — городке у переправы через Хуанхэ. В официальном докладе говорилось, что в сердце Чжиданя попала очередь из вражеского пулемета. Он не был в составе атакующего отряда и не попадал под перекрестный огонь. Чжидань находился примерно в 200 метрах, на маленьком холме, откуда наблюдал за ходом битвы в бинокль. Пулемет, якобы убивший его, стрелял в противоположном направлении и, если верить официальной версии, внезапно развернулся и выпустил очередь, которая чудесным образом поразила Чжиданя в самое сердце на расстоянии 200 метров! Похоже, этот пулемет бил со снайперской точностью.

Только два человека находились с Чжиданем в момент его смерти. Один из них — сотрудник службы политической безопасности по фамилии Бэй — известная личность в китайской службе госбезопасности. Во время Великого похода у него была обязанность следить за теми, кто нес партийную кассу. Другой человек — телохранитель. После того как в Чжиданя выстрелили, Бэй, по его собственным словам, отправил телохранителя «за врачом». Таким образом, только он оставался рядом с Чжиданем, когда тот «перестал дышать». Почти не остается сомнений, что Чжиданя убил Бэй или телохранитель.

Стечение обстоятельств, окружавших смерть Чжиданя, дает основание предположить, что все это было подстроено Мао. За неделю до этих событий Мао послал Чжиданю телеграмму, в которой говорилось, что «28-я армия» «с этого момента располагается в данной штаб-квартире». Для подобного приказа не было веской причины, если, конечно, не считать того, что о случившемся что-либо с Чжиданем теперь будут докладывать не через командование, а непосредственно Мао. Через два дня Мао включил Чжиданя в состав Военного совета, из которого он ранее был исключен. Это означало карьерный рост Чжиданя. Если бы он умер в этот момент, то приобрел бы статус героя, и его солдаты были бы счастливы. Наконец, 13 апреля сам Мао приказал Чжиданю отправиться в Саньцзяо, где того и убили на следующий день.

Когда Чжиданя похоронили, вдове не дали присутствовать на церемонии. «Вы плохо себя чувствуете, — сказал ей Чжоу Эньлай, — это вас еще больше расстроит». Это был приказ. Прошло семь лет, прежде чем вдове позволили эксгумировать тело, которое к тому времени уже разложилось. По ее просьбе вскрыли гроб, и Чжиданя публично похоронили в особой усыпальнице. Мао написал прощальные слова, назвав смерть Чжиданя «внезапной». Это было в то время, когда Мао должен был быть совершенно уверен в том, что в лагере больше не будет беспорядков, и для этого использовал имя погибшего Чжиданя.

Чжидань был единственным командующим Красной армией, погибшим на фронте. Через несколько недель после трагедии последовала смерть еще двоих командующих — в марте Ян Ци, а в начале мая Ян Сэня. Через несколько месяцев после прибытия Мао были убиты трое главнокомандующих из Шэньси — такая судьба не была уготована ни одному из командующих другими частями Красной армии.

После смерти Чжиданя и его товарищей исчезла угроза возникновения мятежа. Несмотря на то что среди местных жителей время от времени вспыхивали волнения, ничто уже не могло помешать укреплению режима Мао.

Глава 16

Похищение Чан Кайши

(1935–1936 гг.; возраст 41–42 года)

Когда в октябре 1935 года, в конце Великого похода, Мао прибыл на северо-запад страны, его целью, кроме выживания, было открытие перехода к границе контролируемой русскими территории, чтобы иметь возможность получать оттуда оружие и запасы провианта. Чан Кайши хотел, чтобы красные сидели на привязи. Человеком, которого он избрал для исполнения этого задания, стал бывший военный правитель Маньчжурии Чжан Сюэлян, Юный маршал, чья штаб-квартира располагалась в столице провинции Шэньси, городе Сиань. Мао находился в той же провинции, километрах в трехстах к северу.

Существовало две контролируемых русскими территории, откуда можно было поставлять вооружение: Синьцзян, расположенный на расстоянии свыше 1000 километров на северо-запад, и Внешняя Монголия — более 500 километров на север. Огромная армия Юного маршала численностью около 300 тысяч человек была расквартирована в провинциях, откуда открывался доступ к обеим территориям.

Американский пилот Юного маршала Роял Леонард оставил описание этого вполне жизнелюбивого человека: «Моим первым впечатлением было, что передо мной президент клуба «Ротари»: полный, преуспевающий, с легкой и дружелюбной манерой общения. Уже через пять минут мы стали друзьями». Получив Маньчжурию в наследство от своего отца-военачальника (Старого маршала), убитого в июне 1928 года[48], Юный маршал принял сторону центрального правительства Чан Кайши, оставаясь военным правителем Маньчжурии, пока она не была захвачена Японией в 1931 году. После этого он отступил в Китай со своей армией в 200 тысяч человек и получил несколько высокопоставленных постов от Чан Кайши. Очевидно, маршал был близок к Чан Кайши и его жене. Он был на тринадцать лет младше генералиссимуса и часто повторял, что Чан «был мне как отец».

Однако за спиной генералиссимуса Юный маршал строил заговор по его смещению. Его злило, что теперь он вынужден подчиняться Чан Кайши, в то время как прежде правил территорией большей, чем Франция и Англия, вместе взятые. Маршал мечтал править всем Китаем. До этого он уже связывался с русскими и пытался попасть в Советский Союз, когда в 1933 году посещал Европу, но русские вели себя настороженно и на контакт не пошли. Всего четыре года назад, в 1929 году, Сталин ввел войска в Маньчжурию и выиграл битву против Юного маршала, захватившего принадлежавшую русским железную дорогу. Более того, Юный маршал не скрывал восхищения фашизмом и был в дружеских отношениях с Муссолини и его семьей. В августе 1935 года в Москву пришло донесение, подписанное КПК, где маршала называли «предателем» и «подонком».

Но когда в конце того же года Юный маршал был назначен уполномоченным Мао, Москва совершила поворот на сто восемьдесят градусов. На маршала обратили внимание… По расчетам Мао, он мог облегчить жизнь КПК и, что еще важнее, помочь достать оружие у русских. Через несколько недель после прибытия Мао на северо-запад советские дипломаты уже вели оживленные переговоры с Юным маршалом.

Он отправился в Шанхай и столицу Нанкин, чтобы встретиться с русскими тайно. Чтобы замести следы, Юный маршал удачно использовал образ плейбоя. Однажды, вспоминает его американский пилот, «маршал заставил меня лететь отвесно, касаясь одним крылом улицы, мимо окон «Парк-отеля». Мы летели на расстоянии 10 футов от фасада, и от шума мотора оконные стекла дребезжали, как кастаньеты». Это представление было разыграно перед отелем, где жила одна из подружек Юного маршала. «Возможно, это вас рассмешит, — с улыбкой рассказывал в 1993 году маршал, которому исполнился девяносто один год, — но в то время Дай Ли [глава разведки Чан Кайши] делал все возможное, чтобы обнаружить мое месторасположение, и думал, что я просто развлекаюсь с девушками. Но на самом деле я занимался серьезными делами…»

Юный маршал ясно дал понять русским, что готов пойти на компромисс с красными и начать «решительную борьбу против Японии», чего не делал Чан Кайши. В обмен маршал хотел, чтобы Москва оказала ему поддержку в смещении Чан Кайши и помогла стать руководителем Китая.

Эта сделка выглядела очень соблазнительной для Сталина, потому что обещала то единственное, о чем мечтал кремлевский вождь, — чтобы Китай развязал масштабную войну против Японии, которая с 1931 года вторгалась на территорию Китая и отхватывала от нее солидные куски. Отобрав Маньчжурию, Токио в ноябре 1935 года установил очередной марионеточный режим в Северном Китае, однако Чан Кайши по-прежнему избегал войны. Сталин опасался, что Япония может повернуть на север и атаковать Советский Союз.

Целью Сталина было отвлечь Японию от Советского Союза, заманив ее армии на огромные просторы Китая, чтобы они там и застряли. Москва изо всех сил пыталась заставить китайцев развязать войну с Японией, тщательно скрывая собственные намерения. Москва организовывала студенческие демонстрации, и многочисленные агенты, особенно госпожа Сунь Ятсен и невестка Чан Кайши, формировали группы давления, чтобы заставить Нанкин действовать.

Чан Кайши не хотел ни уступать Японии, ни развязывать войну. Он считал, что у Китая нет шанса на победу и что объявление войны Токио приведет к гибели его страны. Он придерживался промежуточной позиции — не уступать, но и не нападать. Так можно было продолжать до бесконечности, благодаря размерам Китая и тому, что японцы наступали не спеша. Возможно, Чан Кайши даже тешил себя надеждой, что Япония скоро обернется к России и оставит Китай в покое.

Таким образом, предложение Юного маршала понравилось Сталину, однако он ему не доверял. Он не верил, что бывший маньчжурский правитель сумеет удержать Китай в своих руках и выиграть войну. Если в Китае начнется междоусобная война, это упростит задачу Японии и, следовательно, увеличит угрозу Советскому Союзу.

Московские лидеры были слишком осторожны, чтобы прямо отклонить предложение Юного маршала. Русские продолжали поддерживать его, говоря, что подумают над его предложением, чтобы он помогал китайским красным. Советские дипломаты просили Юного маршала тайно наладить связь с КПК. Первые переговоры между представителем КПК и маршалом состоялись 20 января 1936 года.

В то время как русские просто водили Юного маршала за нос, Мао с радостью поддерживал его план свержения Чан Кайши и хотел заключить с ним соглашение. Это был идеальный сценарий для Мао. Поскольку Юный маршал зависел от Советского Союза, КПК будет отведена ключевая роль, и Мао даже может стать теневым правителем всего Китая. Он дал указания своему представителю Ли Кэнуну предложить Юному маршалу заключить альянс против Чан Кайши и пообещать ему поддержку в борьбе за пост главы нового национального правительства. Ли Кэнун должен был «намекнуть», что это предложение одобрено Москвой, и заметить, что в оружии и деньгах недостатка не будет.

Естественно, маршал хотел, чтобы обещания Мао подтвердили представители Советского Союза. Похоже, сделка была очень важна, поскольку вскоре Юный маршал получил приказание отправить в Москву своего полномочного представителя. В январе некий «пастор Дун» прибыл из Шанхая в штаб-квартиру маршала. Дун, бывший в 1920-х годах священником в церкви Святого Петра в Шанхае, являлся представителем коммунистической разведки. Бывший пастор сообщил Юному маршалу, что ему поручено присматривать за сыновьями Мао в Шанхае и что существует план отправки их в Россию, в специальную школу для детей иностранных коммунистических лидеров, организованную Коминтерном. Он предложил Юному маршалу отправить вместе с ним посла.

От второй жены Кайхуэй, казненной националистами в 1930 году, у Мао было три сына. После смерти матери мальчиков отвезли в Шанхай и отдали на попечение лидеров коммунистического подполья.

Детям жилось нелегко. Младший сын Аньлун умер в возрасте четырех лет вскоре после переезда в Шанхай. Двое других, Аньин и Аньцзин, вынуждены были скрываться и не могли ходить в школу или заводить друзей вне круга семьи Дун, где обстановка всегда была напряженной. Мальчиков поручили бывшей жене Дуна, чья жизнь после их появления наполнилась постоянными опасностями и беспокойством и которая сразу невзлюбила мальчиков. Иногда они убегали из дома и жили на улице. Годы спустя, посмотрев фильм о жизни беспризорника в Шанхае, Аньин очень разволновался и рассказал своей жене, что и они с братом вели такую же жизнь — спали на тротуаре и рылись в мусорных ящиках в поисках еды или окурков. За все эти годы Мао не прислал им ни единого письма.

В Москве решили перевезти детей Мао в Россию, где за ними могли бы присматривать и отдать в школу. Как и в случае с сыном Чан Кайши, когда тот шел к власти, целью этого решения было сделать из мальчиков заложников. Сталин лично принимал решение, и Мао не возражал.

Таким образом, предложив Юному маршалу найти своего человека для сопровождения мальчиков в Союз, в Москве убили сразу двух зайцев одним выстрелом. Юный маршал гарантирует безопасность детей во время поездки и берет на себя все финансовые затраты, а также обеспечивает сопровождение детей, включая и няню. Но самое важное — маршал воспримет это приглашение как знак того, что Москва всерьез заинтересована в сделке, чего нельзя достигнуть, пока Чан Кайши правит в Китае.

Юный маршал пришел в восторг и быстро произвел все назначения. Его представитель вместе с мальчиками отбыл из Китая в Марсель 26 июня. Из Москвы сообщили, что они могут забрать советские визы в Париже.

В июне 1936 года в двух южных провинциях, Гуандун и Гуанси, произошло выступление против режима Чан Кайши. Мао пытался убедить Юного маршала воспользоваться возможностью и превратить северо-запад страны в восставшую территорию, перешедшую на сторону красных. На заседании Политбюро он заявил, что его целью было создание единого объединения, «подобного Внешней Монголии», то есть государства-сателлита Советского Союза.

Однако Юный маршал на это не пошел. Он хотел править всем Китаем, а не его частью. Москва же проявляла открытое неприятие этих намерений маршала. В конце июня, после перерыва в двадцать месяцев, было возобновлено радиосообщение между Москвой и китайскими коммунистами. В первой телеграмме Коминтерну Мао просил подцержать его в стремлении начать восстание в Северо-Западном Китае. План был передан Сталину и не понравился ему. Вождю был нужен не разобщенный, а сильный Китай, который смог бы выступить против Японии.

Через несколько дней после отправки телеграммы восстание в Гуандуне и Гуанси захлебнулось, и немалую роль в этом сыграл тот факт, что местное население было резко настроено против сепаратистских действий. Сталин еще больше убедился в том, что единственным человеком, который смог бы объединить Китай, был Чан Кайши. 15 августа 1936 года КПК получила из Москвы приказ прекратить обращаться с Чан Кайши как с врагом и считать его своим союзником. «Нельзя обращаться с Чан Кайши так же, как с японцами. Вы должны стремиться положить конец враждебным столкновениям Красной армии и отрядов Чан Кайши и вместе выступить против японцев… Все должно быть принесено в жертву антияпонскому делу». Теперь Сталин хотел, чтобы КПК поддержала Чан Кайши как лидера объединенного Китая, по крайней мере на время.

Москва бесцеремонно приказывала КПК начать серьезные переговоры с Чан Кайши. Мао принужден был уступить, и переговоры между КПК и представителями правительства Чан Кайши о создании единого фронта начались в сентябре. Чан положил начало установлению дружественных отношений. Когда закончился Великий поход, он попытался завязать дружеские отношения с Москвой, но там ему велели «прямо поговорить с представителями КПК».

И Москва, и Мао держали Юного маршала в неведении относительно этих политических перемен и продолжали уверять его, что он заменит на посту Чан Кайши. Когда в конце июля Юный маршал сказал советскому послу Богомолову, что надеется на то, что его «блок с китайскими коммунистами, направленный против Чан Кайши и японцев, будет поддержан СССР», посол даже не попытался намекнуть, что в Москве настроены крайне негативно против этого плана. В свою очередь, Мао продолжал уверять Юного маршала, что Москва готова оказать ему поддержку.

* * *

Несмотря на свое решение поддержать Чан Кайши как главу государства, Сталин не собирался отказываться от тайных намерений укрепить китайскую Красную армию. В начале сентября 1936 года он одобрил план переправки вооружения в Китай через Внешнюю Монголию. Среди пожеланий Мао была «ежемесячная помощь в размере трех миллионов долларов», самолеты, тяжелая артиллерия, снаряды, винтовки для пехотинцев, зенитные орудия, понтоны, а также советские летчики и артиллеристы. 18 октября из Коминтерна Мао сообщили: «Переправляем меньше, чем вы запросили в своей телеграмме от 2 октября, и у нас нет самолетов и тяжелой артиллерии». Однако «иностранная кампания», обеспечивающая перевозки (агент советской военной разведки), «предоставит 150 грузовиков и обеспечит вас водителями и бензином: они смогут осуществить две поездки, каждый раз перевозя по 550–600 тонн». Количество ружей было таким же, какое русские отправили в Испанию, где только что разразилась гражданская война.

В октябре китайская Красная армия начала операцию по прорыву к месту назначения в пустыне у границы с Внешней Монголией. В лагере Мао было 20 тысяч солдат, и туда готовились подтянуться другие отряды Красной армии в ответ на его призыв помочь. Сюда входили отряды под командованием его бывшего соперника, а теперь сильно пострадавшего Чжан Готао, который провел зиму на тибетской границе под бомбардировками националистов. Тысячи солдат замерзли до смерти, многие ослепли от снега. В прошлом году Готао потерял половину своего восьмидесятитысячного войска, которым командовал, когда встретился с Мао в июне 1935 года.

И хотя численность его армии была вдвое больше армии Мао, Готао стал его подчиненным. Почувствовав, что пришел его конец, он очень «разволновался»; по воспоминаниям товарищей, он даже заплакал. «Со мной покончено, — сказал он. — Когда мы прибудем в северную часть Шэньси, меня посадят в тюрьму». И хотя Готао избежал тюрьмы, Мао развалил его армию, а самого обвинил в пораженческих и ликвидаторских настроениях. Но сейчас Мао нужна была большая и сильная армия Готао, чтобы пробиться к границе с Внешней Монголией.

Другой отряд Красной армии, пришедшей на помощь Мао, возглавлял Хэ Лун, раньше находившийся вне закона. Чан Кайши сопроводил его в северную часть Шэньси из лагеря на границе провинций Хунань — Хубэй[49]. Три отряда Красной армии объединились 9 октября 1936 года, и Мао стал главнокомандующим армией почти в 80 тысяч солдат — в двадцать раз большей, чем год назад.

Это была значительная сила, но, чтобы добраться до советского оружия, коммунистам предстояло победить мощную армию Гоминьдана, и Чан Кайши был твердо намерен их остановить. 22 октября он помчался в Сиань, чтобы лично принять командование войсками, и этим поставил Юного маршала в затруднительное положение. Юный маршал успел предупредить красных о намерении Чан Кайши, а также обеспечить их деньгами и зимней одеждой, но больше ничего сделать не смог: он был не в силах открыто противостоять приказам Чан Кайши. Поэтому его людям пришлось сражаться с красными. Через неделю рывок Мао к русскому оружию был подавлен. Армия в 21 800 человек, сумевшая пересечь Хуанхэ, была разбита на другом берегу реки. Основная часть Красной армии отошла на свою базу в Шэньси.

Мао срочно просил у Москвы денег: «Поторопитесь», — писал он в телеграмме. Коминтерн немедленно выслал 550 тысяч долларов США[50], но они не смогли решить всех проблем. Из еды оставались лишь грубые черные бобы. В этом регионе люди жили в основном в яодунах — пещерах, вырытых в склонах холмов, у многих солдат не было даже и такого укрытия. Начал идти снег, а у людей была всего лишь изношенная одежда и соломенные сандалии. На фронте Пэн Дэхуай, главнокомандующий, жил в убежище пастухов — яме глубиной один и шириной два метра, которая была вырыта на краю пустыни и подвергалась нашествию свирепых песчаных бурь. Даже Мао терпел неудобства, когда лидерам партии пришлось жить в маленьком городке Баоань, где сам Мао и его беременная жена скрывались в сырой пещере с капающей с потолка водой. Однажды, когда телохранитель попытался открыть дверь, его ужалил огромный скорпион. Повсюду сновали разносчики чумы — крысы размером с половину домашней кошки, настолько обнаглевшие, что сидели на груди у спящих людей и проводили по их лицу хвостами, пока те в страхе не просыпались.

К концу октября 1936 года Красная армия оказалась в отчаянном положении. Юный маршал понял, что это его шанс спасти ее и добиться благосклонности Москвы. Его план был прост и дерзок: похитить Чан Кайши, когда тот ступит в свои владения. И хотя Юный маршал не получил прямого согласия из Москвы (его посол никак не мог получить советскую визу), он рассчитал, что спасение китайской Красной армии и взятие «под опеку» Чан Кайши изменит мнение Сталина. Это была рискованная игра, но маршал был по натуре игроком. «Моя философия — игра, — сказал он как-то своим приближенным. — Я могу потерять один раз или дважды, но пока игра продолжается, придет время, когда я стану победителем». Захват Чан Кайши казался ему такой долгожданной возможностью.

Юный маршал обсудил свой план с засекреченным связным Мао Е Цзяньином и сообщил ему, что собирается инсценировать «государственный переворот» (по-китайски это звучало как «ку-де-да»)[51]. 29 октября Е отправил Мао зашифрованную телеграмму, где говорилось, что «есть предложение, как остановить Чан Кайши». 5 ноября Е отправился к Мао с планом переворота.

Идея похищения Чан Кайши принадлежала Юному маршалу, но масла в огонь подлил, несомненно, тайный агент по поручению Мао. Сотрудник советской разведки Александр Титов вспоминал, что «вопрос об аресте Чан Кайши обсуждался представителем Мао Цзэдуна Е Цзяньином и Чжан Сюэляном», в ноябре 1936 года. Мао намеренно утаил этот план от Москвы, зная, что Сталин будет против. Теперь Мао действовал вопреки интересам вождя. Для Сталина антияпонские настроения Чана имели огромное значение. 25 ноября Германия и Япония подписали договор, известный как «антикоминтерновский пакт». Худшие опасения СССР сбылись — страну окружали враждебно настроенные союзники, а вдоль южной границы Монголии к советской Средней Азии двигались прояпонски настроенные армии. В день подписания договора Сталин срочно приказал главе Коминтерна Георгию Димитрову дать понять КПК, что она должна перестать видеть в Чан Кайши врага и поддержать объединенное правительство. «Нам нужно правительство национальной обороны в Китае. Разработайте план…» — велел Сталин Димитрову.

Мао рисковал прогневить Сталина, поставив положение Чан Кайши под угрозу. Он пытался обезопасить себя, держась от заговорщиков подальше. Прежде чем нанести решающий удар, маршал послал Е телеграмму, в которой просил его вернуться: «Необходимо обсудить нечто очень важное. Прошу вас, немедленно возвращайтесь». Мао задержал Е, одновременно уверяя Юного маршала, что тот как раз в пути. Затем он послал ему телеграмму, где говорилось о том, что коммунисты вряд ли придут к согласию с Чан Кайши, а красные твердо намерены продолжать войну против генералиссимуса. Мао дал понять Юному маршалу, что именно он их единственный союзник, подразумевая, что Москва с этим согласна.

Добравшись до Сианя 4 декабря, Чан Кайши не отдал распоряжений относительно собственной безопасности. Его штаб-квартиру охраняли несколько дюжин его соратников, но ворота и внешний периметр резиденции патрулировали люди Юного маршала. Маршалу удалось даже провести разведку в резиденции Чан Кайши у горячего источника на окраине города и проверить его спальню.

На рассвете 12 декабря 1936 года Чан Кайши был похищен. Он только закончил делать утреннюю зарядку, что было частью его ежедневного режима, и одевался, когда услышал выстрелы. Его резиденцию атаковали 400 людей маршала. Телохранители Чан Кайши оказали сопротивление, и многие из них были застрелены, включая и начальника службы безопасности. Чан сумел скрыться в горах, где его нашли несколько часов спустя в расщелине в одной пижаме, босого, грязного и с поврежденной спиной.

Перед попыткой похищения Юный маршал сообщил Мао, что он собирается действовать. Когда Мао получил из рук секретаря телеграмму, его лицо просияло: «Иди спать. Завтра утром мы получим хорошие новости!»

Глава 17

Национальный игрок

(1936 г.; возраст 42–43 года)

Когда до штаб-квартиры партии дошли слухи о похищении Чан Кайши, торжествующие лидеры собрались в убежище Мао. Один из товарищей вспоминал, что Мао «хохотал как безумный». Теперь, когда Чан был захвачен, у Мао осталось одно желание: увидеть его мертвым. Если Чана убьют, освободится место главы государства — отличная возможность для России вмешаться и помочь привести к власти КПК, а значит, и самого Мао.

В первых телеграммах в Москву Мао умолял русских принять серьезные меры. Тщательно подбирая слова, он пытался заручиться их согласием убить Чан Кайши, уверяя, будто КПК собирается «требовать от Нанкина сместить Чан Кайши и предать его народному суду». Это выражение, несомненно, подразумевало смертный приговор. Зная, что его цели не совпадают с целями Сталина, Мао до последней минуты притворялся, будто ничего не слышал о похищении Чан Кайши, и обещал, что КПК «в течение нескольких дней не сделает никаких официальных заявлений».

Тем временем за спиной Москвы Мао строил план убийства Чан Кайши. В своей первой телеграмме маршалу сразу после похищения 12 декабря Мао настаивал: «Лучший выход — убить Чан Кайши». Мао попытался немедленно отправить в Сиань своего ведущего дипломата Чжоу Эньлая. Чжоу уже ранее в этом году вел переговоры с маршалом, и казалось, они все уладили. Мао хотел от Чжоу, чтобы тот убедил Юного маршала «принять решительные меры» (то есть убить Чан Кайши).

Не говоря ни слова об истинной миссии Чжоу, Мао пытался получить от Юного маршала приглашение своему дипломату приехать в его ставку. В это время штаб-квартира красных располагалась в нескольких днях езды верхом от Сианя, в Баоане, почти в 300 километрах к северу, поэтому Мао просил Юного маршала прислать за Чжоу самолет в ближайший город Яньань, удерживаемый тогда маршалом. Там находился аэродром, построенный несколько лет назад компанией «Стандарт ойл», которая вела разведку в этом районе. Чтобы заставить Юного маршала действовать быстро, Мао 13 декабря сообщил ему: «Мы с Коминтерном пришли к соглашению, о подробностях которого сообщим вам позднее». Подразумевалось, что Чжоу привезет известия о плане, одобренном Москвой.

Но Юному маршалу не нужны были официальные обещания КПК, а исключительно публичное одобрение Москвы. Однако 14 декабря 1936 года на первых полосах двух ведущих советских газет «Правды» и «Известий» появились статьи, где маршала обвиняли в оказании помощи японцам, а Чан Кайши получал недвусмысленную поддержку. Через два дня после похищения Юный маршал понял, что игра проиграна.

Поэтому маршал никак не отреагировал на сообщение Мао о приезде Чжоу. Но Мао все равно отправил своего дипломата, сообщив об этом Юному маршалу 15 декабря и попросив его прислать в Яньань самолет. Когда Чжоу прибыл в Яньань, самолета не было и городские ворота были закрыты: ему пришлось прождать всю ночь за стенами города при температуре ниже нуля. «Охрана отказывалась открыть ворота и выслушать его», — сообщал Юному маршалу в телеграмме Мао, умоляя его что-нибудь предпринять. Юный маршал в прямом смысле слова пытался заморозить Чжоу, что говорит о его обиде на красных, обманувших его насчет сделки с Москвой.

17 декабря Юный маршал сжалился. Ему хотелось достойно выйти из игры, поэтому он послал за Чжоу «Боинг». Его американский пилот Роял Леонард с ужасом обнаружил, что на борту красные, которые совсем недавно обстреливали его самолет. На обратном пути в снежное утро он сыграл со своими пассажирами злую шутку. «Я нарочно влетел в зону турбулентности, — писал он в своих мемуарах. — Оглянувшись, с радостью увидел, как коммунисты, отведя в сторону свои черные бороды, блюют в ведро».

Юный маршал скрепя сердце принял Чжоу, однако внешне он выглядел вполне дружелюбно[52]. Когда Чжоу принялся уговаривать его убить генералиссимуса, он пообещал, что сделает это, «когда гражданская война станет неизбежна и Сиань будет осажден» правительственными войсками.

Мао пытался развязать войну между Нанкином и Сианем. Он надеялся осуществить свой план, передвинув Красную армию к Нанкину. 15 декабря 1936 года он тайно приказал своим командирам «нанести удар в сердце врага — правительство Нанкина». Однако пришлось отказаться от этого плана, поскольку он был бы убийственным для Красной армии, и к тому же не было гарантии, что война между Нанкином и Сианем вообще начнется. К радости Мао, 16 декабря Нанкин объявил маршалу войну, начал двигать свою армию к Сианю и бомбить войска Юного маршала за пределами города. Мао убеждал маршала не просто нанести ответный удар, но и развязать масштабную войну и напасть на Нанкин. На следующий день Мао отправил ему телеграмму следующего содержания: «Уязвимыми местами врага являются Нанкин и две важные железные дороги. Если туда удастся перебросить 20 или 30 тысяч солдат, ситуация в корне изменится. Прошу подумать об этом». Мао надеялся, что, предприняв этот шаг, маршал сожжет за собой мосты в отношениях с Нанкином и скорее согласится на убийство Чан Кайши.

Пока Мао строил планы убийства Чана, Сталин принял решение во что бы то ни стало спасти генералиссимуса. 13 декабря, на следующий день после его похищения, советский поверенный в делах в Нанкине был вызван действующим премьер-министром Кун Сянси (шурин Чан Кайши), и ему сообщили, что «появились сведения» о причастности КПК к попытке переворота и о том, что, «если жизни господина Чан Кайши будет угрожать опасность, народный гнев перекинется с КПК на Советский Союз, и китайское правительство под давлением может выступить на стороне Японии в войне против СССР». Сталин понимал, что похищение Чан Кайши может угрожать его стратегическим интересам.

В ночь на 14 декабря в кабинете главы Коминтерна Димитрова зазвонил телефон. Это был Сталин. «С вашей санкции в Китае произошли эти события?» Димитров поспешно ответил: «Нет! Это была бы величайшая услуга для Японии. Наши позиции к этим событиям совпадают». Сталин принялся угрожающе расспрашивать о роли в Коминтерне представителя КПК, показавшего вождю черновик телеграммы, одобряющей убийство Чан Кайши, которую предстояло отправить в Китай. «Кто такой этот ваш Ван Мин? Провокатор? Мне известно, он хотел отправить телеграмму с приказом убить Чан Кайши». Китайский помощник Димитрова вспоминал, что тогда в штаб-квартире Коминтерна «не нашлось никого, кто высказался бы против необходимости рассчитаться с этим злейшим врагом». «Надо кончать с Чан Кайши». Даже назначенный Сталиным высший чиновник Мануильский, обычно всегда хладнокровный, «потирал руки» и, обняв меня, воскликнул: «Попался голубчик, а!»

Ван Мин уверял, что черновик телеграммы был составлен начальником ИНО Артуром Артузовым. Вскоре Артузов был арестован и обвинен в шпионаже. Перед расстрелом он заявил о своей невиновности в письме, написанном собственной кровью, которая, как холодно заметил надзиратель, текла у него «из носа». Сталин пощадил Ван Мина. Димитрову удалось оправдаться и переложить всю ответственность на Мао. Он писал Сталину: «Несмотря на наши предостережения, ЦК китайской партии вступил на деле в очень близкие, дружеские отношения с Чжан Сюэляном». Димитров даже позволил себе критику: «Трудно себе представить, что Чжан Сюэлян предпринял свою авантюристическую акцию без согласования с ними [Мао и его товарищами] или даже без их участия». Все выглядело так, что Мао лгал, говоря, что ничего не знал о похищении до последнего момента и что он ослушался приказа Москвы.

Сталин подозревал, что Мао может вступить в сговор с японцами. Он приказал арестовать и допрашивать с пристрастием всех лиц, «которые долгое время жили и работали в Китае». Через четыре дня после похищения Чан Кайши основной подозреваемый «признался», что принимал участие в троцкистском заговоре, целью которого было спровоцировать нападение Японии (и Германии) на СССР. В признании скоро всплыло имя и Мао, на него было собрано увесистое досье, где его называли агентом японцев и троцкистом.

16 декабря 1936 года Димитров послал Мао суровую телеграмму. В ней осуждалась попытка похищения Чан Кайши, это «объективно может только повредить сплочению сил китайского народа в единый антияпонский фронт и поощрить японскую агрессию в отношении Китая». Основная идея заключалась в том, что КПК должна решительно выступить «за мирное решение конфликта». Это был приказ освободить и восстановить на посту генералиссимуса.

Получив телеграмму, Мао, по имеющимся сведениям, «пришел в ярость… ругался и топал ногами». Затем он сделал вид, что вообще не получал этой телеграммы. Он скрыл ее от Политбюро, маршала и Чжоу Эньлая, который направлялся в Сиань, чтобы попытаться уговорить Юного маршала убить Чан Кайши[53]. Мао не отказался от своих планов.

Это была рискованная игра с Москвой. Мао не просто утаивал от Кремля свое участие в попытке похищения, но и не исполнял прямого приказа Сталина. Однако новые горизонты, открывавшиеся перед Мао с убийством Чан Кайши, стоили этого риска.

Вместе с тем генералиссимус не собирался исчезать с политической арены. Как только Юный маршал узнал, что Москва его не поддерживает, что случилось сразу же после похищения, он решил обеспечить безопасность Чан Кайши. Мао оказался бесполезным. Несмотря на все свои обещания, в течение долгих трех дней после похищения КПК хранила молчание, даже не пытаясь оказать Юному маршалу поддержку. Первое официальное заявление появилось лишь 15 декабря. В нем ни слова не говорилось о том, что маршалу обещали пост главы государства. Вместо этого в заявлении признавалась власть Нанкина.

Единственным выходом Юного маршала было оставаться на стороне Чан Кайши. Это означало, что он должен его освободить. Более того, маршал понял, что единственный способ выжить — уехать из Сианя вместе с Чаном, отдавшись ему в руки. В Нанкине многие жаждали его смерти и подсылали к нему убийц. Только под опекой Чан Кайши Юный маршал мог чувствовать себя в безопасности. Если он будет сопровождать его из заточения, то сможет завоевать расположение генералиссимуса. Маршал был абсолютно уверен в том, что Чан Кайши не убьет его, и уверенность эта оправдалась. Более полувека, во время правления Чан Кайши и впоследствии его преемников, Юного маршала удерживали под домашним арестом, что одновременно являлось и лучшей защитой. Он умер лишь в 2001 году, в своей постели на Гавайях в возрасте ста лет, пережив Чан Кайши и Мао почти на четверть века.

14 декабря, в день, когда Москва публично осудила попытку переворота, Юный маршал отправился к Чан Кайши и, рыдая, предстал перед ним. Чан заметил, что его похититель «искренне раскаивается». В тот же день Юный маршал сказал, что «похищение было глупым и опрометчивым поступком», и захотел втайне освободить генералиссимуса. Чан оказал ему активную помощь, убедившись, что Нанкин не нарушит хода событий. Когда 16 декабря Нанкин объявил Юному маршалу войну, Чан немедленно приказал прекратить огонь. Нанкин отложил начало военной операции и отправил родственника Чан Кайши Т.В. Суна, известного как Т.В., под видом частного лица для улаживания вопросов и ведения переговоров, поскольку сам Чан не мог светиться и вести их со своими похитителями. 20 декабря Т.В. прибыл в Сиань, а через два дня за ним последовала мадам Чан.

20 декабря 1936 года Москва отправила КПК повторную телеграмму с предложением «мирного решения». Теперь Мао пришлось передать ее Чжоу Эньлаю с указаниями помочь «вернуть свободу Чан Кайши».

* * *

Таким образом, Мао решил добиться своих целей, действуя в союзе со Сталиным. КПК потребовала, чтобы Чан прекратил «политику преследования коммунистов». Партия также настаивала на встрече Чан Кайши и Чжоу, который в это время находился в Сиане. Их переговоры сделали бы КПК главным игроком на арене национальной политики, что в наше время равноценно тому, как если бы лидер какой-нибудь печально известной террористической группы вдруг был принят президентом США.

23 декабря 1936 года на переговорах между Т.В. Суном, Юным маршалом и Чжоу Т.В. заявил, что лично он согласен удовлетворить просьбу последнего и передаст требования КПК генералиссимусу. Но Чан отказался говорить с Чжоу напрямую, хотя ему сказали, что его освободят только после этого. Переговоры зашли в тупик.

В Москве знали, как заставить генералиссимуса встретиться с Чжоу. В ноябре 1936 года Чан Кайши обращался к Москве, когда китайская Красная армия оказалась прижатой к стене, не сумев пробиться к советскому оружию. Тогда Чан Кайши через своего посла в Москве просил о возвращении на родину сына — Цзинго, и Москва ответила «нет». Теперь она была готова согласиться. 24 декабря бывший партийный лидер Бо Гу прибыл с новостями в Сиань. Эти новости сподвигли явиться Чжоу в рождественский вечер в спальню Чан Кайши и сообщить ему о возможном «возвращении» Цзинго. Только заручившись этим обещанием Сталина, Чан согласился с требованиями красных и пригласил Чжоу «в Нанкин для переговоров». С этого момента к КПК перестали относиться как к бандитской шайке и признали настоящей политической партией.

Встреча Чан Кайши с Чжоу в Сиане была короткой, но зато решила вопрос о возвращении Цзинго, чего генералиссимус ждал долгие годы. Это положило конец гражданской войне между КПК и националистами.

В тот день семейная чета Чан покинула Сиань, маршал добровольно согласился на домашний арест[54]. Чан был на пике популярности. Когда его машина въехала в Нанкин, на улицы вышли толпы людей приветствовать его. Всю ночь взрывались фейерверки. Очевидцы тех событий вспоминают, что слава Чан Кайши сияла, как полуденное солнце. Однако его триумф был недолгим, и сделка, благодаря которой он получил назад сына, обернулась против него. Его расчеты на то, что удастся обуздать Мао и перехитрить Сталина, не оправдались. Мао обуздать было невозможно, и маленькая КПК превратилась в крупную «оппозиционную партию».

Глава 18

Новый образ, новая жизнь и новая жена

(1937–1938 гг.; возраст 43–44 года)

В январе 1937 года, как только улеглись страсти вокруг похищения, Москва сообщила Мао свой дальнейший план действий. КПК должна была отказаться от попыток силового свержения правительства, прекратить конфисковывать земли и грабить богатых. Вместо этого партия должна признать правительство Чан Кайши в Нанкине законным и передать под его правление территории, контролируемые коммунистами, и Красную армию. Мао принял этот стопроцентно тактический ход, и КПК публично обратилась к Нанкину с предложением Москвы. В существовании партии наметился новый этап.

В качестве компенсации Чан должен был уступить часть территории Красной армии и спонсировать коммунистическую администрацию и войска. Естественно, Мао сделал все возможное, чтобы отхватить больший кусок территории и заполучить самый высокий уровень финансирования. В конце концов красные получили 129 600 квадратных километров с населением около 2 миллионов человек и с главным городом Яньань. Это поселение получало солидное правительственное обеспечение. Чан также вооружал и обеспечивал армию в 46 тысяч человек — такую цифру он официально признал.

Чтобы помочь Мао добиться цели, Сталин продолжал удерживать сына Чан Кайши и отпустил его только тогда, когда генералиссимус пошел на уступки. 3 марта 1937 года советское Политбюро велело, выразив это, правда, в специфической, неоднозначной форме: «не возражать против поездки в Китай сына Чан Кайши, если он сам на это согласен». Цзинго вернулся на родину 19 апреля 1937 года и встретился с отцом после более одиннадцати лет разлуки[55].

Во время недельного путешествия по просторам Сибири Цзинго находился на попечении будущего начальника разведки КПК Кан Шэна. Всего несколько недель назад Кан Шэн привез из Парижа в Москву сыновей Мао. Аиьин и Аньцзин, которым было четырнадцать и двенадцать лет, несколько месяцев ждали в Париже получения визы. Русские не желали пускать в страну посланника маршала, который сопровождал детей, но не могли отказать ему прямо, поэтому задерживали выдачу виз. После освобождения Чан Кайши его посланнику сообщили, что визу он не получит. Дети Мао прибыли в Москву в начале 1937 года и были приняты в специальную школу для детей иностранных коммунистических лидеров. Они писали отцу письма, присылали фотографии. Он отвечал редко.

Если отношение Мао к своим сыновьям было равнодушным, любовь Чан Кайши к Цзинго граничила с одержимостью. В феврале 1937 года, когда Сталин все еще удерживал Цзинго и Чан с нетерпением ожидал его возвращения, генералиссимус оказал КПК очередную услугу, имевшую далекоидущие йоследствия. Он назначил агента Шао Лицзы, который увез Цзинго в Россию в 1925 году, главой департамента национальной пропаганды, ведавшего средствами массовой информации. В обязанности Шао входило изменение отношения прессы и общественного мнения, которые были яростно настроены против коммунистов. Это был настоящий жест доброй воли по отношению к Москве.

Стал возникать позитивный образ китайского коммуниста. К лету Шао и Мао задумали опубликовать автобиографию Мао, где он изображался добродетельным человеком, а также перечислялись его достижения в борьбе против Японии. Мао, как истинный патриот, написал предисловие: «Доблестно сражайтесь с японскими империалистами до победного конца». Книга вышла в свет 1 ноября 1937 года и стала бестселлером. Именно в этот период родился миф, необходимый для успеха Мао, что КПК больше других стремилась к войне с японцами. Благодаря этому мифу десятки тысяч людей присоединились к коммунистам, включая многих из тех, кто позднее вошел в круг доверенных людей Мао.

«Автобиография Мао Цзэдуна» в основном состояла из интервью, которые Мао давал американскому журналисту Эдгару Сноу летом 1936 года, — единственный подробный рассказ о своей жизни. Сноу написал свою книгу «Красная звезда над Китаем», где использовал интервью с Мао и другими коммунистами и положил начало реабилитации красных, в частности ретушируя их кровавое прошлое.

Знакомство со Сноу не было случайным. Той весной Мао попросил у шанхайского подполья найти иностранного журналиста, который мог бы написать его биографию, а также врача. После тщательного отбора Мао пригласил Сноу, который обладал всеми необходимыми качествами: он был американцем, работал на влиятельные «Сэтердей ивнинг пост» и «Нью-Йорк геральд трибюн» и сочувствовал красным. Сноу прибыл на территорию Мао в июле 1936 года вместе с американским врачом ливанского происхождения Джорджем Хатемом, который привез в своем чемоданчике сверхсекретные документы Коминтерна. Сноу оставался с Мао три месяца, а Хатем провел с красными весь остаток жизни, став одним из личных врачей Мао и работая в аппарате разведки КПК.

Мао ничего не оставлял на волю случая и написал подробные инструкции, как следует принять Сноу: «Безопасность, секретность, гостеприимство и красный ковер». Политбюро тщательно отобрало вопросы для интервью, набросок которого Сноу должен был представить заранее. Мао поделился с журналистом «бесценной» информацией, большая часть которой была фальсифицирована. Сноу проглотил наживку и назвал Мао и всех лидеров КПК «прямолинейными, откровенными, простыми и бесхитростными». Мао опустил рассказ о годах пыток и убийств, в частности о партийных чистках, и придумал битвы и подвиги, свершаемые во время Великого похода. Мао заставил Сноу поверить, что, если не считать дней, когда он был болен, «почти все 6 тысяч миль Великого похода он преодолел пешком, как рядовой солдат». Мао также утаил свои связи с Москвой и заявил, что стремится к дружбе с Америкой, что одурачило многих.

Мао позаботился о том, чтобы после интервью проверить написанное Сноу, «кое-что» изменив. 26 июля 1937 года, еще до выхода в свет «Красной звезды», Сноу писал своей жене Хелен, которая была тогда в Яньане: «Больше не сообщай мне о людях, которые после пересматривают свои интервью, данные мне. Когда из нее выкинули столько частей, книга стала похожа на «Паломничество Чайльд-Гарольда». Впрочем, Сноу не упомянул об этом в своей книге, а вместо этого заявил, что Мао «никогда не подвергал книгу цензуре». В китайском издании это утверждение Сноу приукрасили и оно звучало уже так: «Слова Мао показались мне верными и правдивыми».

«Красная звезда над Китаем»[56] была опубликована на английском языке зимой 1937/38 года и кардинально изменила образ Мао в глазах Запада. КПК организовала выход книги в Китае под заглавием «История о путешествии на запад», чтобы оно звучало нейтрально. Кроме этой книги и «Автобиографии Мао Цзэдуна», на основе материалов Сноу была выпущена третья книга, также под нейтральным названием — «Впечатления о Мао Цзэдуне».

«Красная звезда» и две книги избранных отрывков глубоко повлияли на появление радикальной молодежи в Китае. Многие, подобно одному из первых тибетских коммунистов, вступили в партию после прочтения книги Сноу. Это было начало возрождения КПК. Мао говорил, что публикация книги «была столь же значительным событием, как и правление Великого Юя, который умел бороться с наводнениями». Великий Юй был мифическим императором, который подчинил себе разливы рек и основал китайскую цивилизацию.

Контролируя средства массовой информации, Шао оказал неоценимую помощь Сноу. Когда почти через год Чан Кайши уволил Шао с занимаемой должности, образ Мао и красных уже был окружен ореолом.

Следующие десять лет Мао провел в Яньане — главном городе на территории, которую Чан Кайши выделил красным. Он въехал в город в канун нового, 1937 года через огромные ворота, которые величественно и безмолвно распахнулись перед колоннами красноармейцев, шагавших по широкой грязной дороге, простиравшейся в бескрайних желтых просторах. Этот древний город, чье название в переводе означает «несущий мир», был огорожен высокими толстыми стенами, выстроенными вдоль цепи лёссовых холмов вдали от города. Зубчатые стены с бойницами говорили о славном воинском прошлом. В сухом прохладном воздухе под голубым небом высилась девятиярусная пагода, построенная тысячу лет назад. У подножия пагоды были выстроены храмы, многие из которых лепились к утесам. Вдали в илистую реку Янь впадала река Дуфу, названная в честь великого поэта VIII века, который, по местной легенде, приезжал сюда любоваться пионами.

Яньань был не только культурным центром, но также и оживленным торговым городом. В регионе была найдена нефть. Дома, выстроенные компанией «Стандарт ойл», были заняты красными, которые также захватили внушительные строения, принадлежавшие испанским францисканцам, включая только что построенный собор, где проводились партийные собрания. Проблема жилья вскоре была решена в связи с тем, что многие местные жители покинули город, особенно те, кто был побогаче, оставив сотни больших и красивых домов. Мао занял один такой особняк в местечке под названием Фэнхуанцунь. Большой двор даже по местным стандартам отличался роскошью. За воротами располагалась украшенная стена для отпугивания злых духов. Впервые за два последних года Мао жил в относительном комфорте.

Подлинной роскошью было настенное отопление, проведенное Мао. Обычно в Северном Китае дома обогревали кирпичной лежанкой — каном, но Мао предпочитал традиционную деревянную кровать. В дальнейшем Мао стал располагать несколькими домами. Когда он переехал в местечко под названием Янцзялин, то оставил за собой дом в Фэнхуанцуни, а расположившись на территории, занятой Секретариатом ЦК КПК, — живописном месте, известном как Цзаоюань (Финиковый Сад), сохранил за собой оба этих дома. Кроме этих всем известных резиденций, у Мао были и другие дома в уединенных долинах — один за Янцзялином и другой за Цзаоюанью. И тогда, и теперь о них мало кто знает.

Самой широко известной резиденцией был Янцзялин, который отличался меньшей роскошью и близостью к местным крестьянам. В большой лощине у поросшего вязами, кипарисами и тополями холма жили десять семей. В основном они занимали яодуны — традиционные для этой части страны жилища, похожие на пещеры, выдолбленные в склоне лёссового холма. Мао занимал целый ряд яодунов за маленькими воротами под черепичной крышей. Соседняя крестьянская семья брала на дом стирку. Повара Мао привез с собой из соображений безопасности, а также потому, что он мог готовить лучше. Мао отказался использовать общую каменную ступку для измельчения зерна. «Председатель Мао должен был заботиться о своей безопасности», — рассказывали нам местные жители. Его окружало множество телохранителей — заметных и не очень.

В Яньане Мао не отказывал себе в других «радостях жизни». Повсюду его окружали красивые, образованные молодые женщины, которые стекались в Яньань, привлеченные новым образом красных, и Мао уже не скрывал своих увлечений. Одному приятелю он признался, что может обойтись без секса «самое большее сорок дней».

Одной из первых женщин, появившихся на сцене, была красивая (и замужняя) двадцатишестилетняя актриса Лили У, которая прибыла в Яньань в начале 1937 года и стала местной знаменитостью. Ее элегантные наряды и манеры могли вскружить голову в этой захолустной провинции кому угодно, а волнистые волосы до плеч делали ее особенно желанной. Женщины-коммунистки в основном носили мешковатую форму и наголо брились, чтобы избавиться от вшей. У Мао с Лили завязался роман.

Лили подружилась с приезжей американской писательницей Агнес Смедли — радикально настроенной ярой феминисткой. Смедли работала в Коминтерне, но была из тех, кто не поддавался уговорам, поэтому из Москвы пришли указания «изолировать ее». Несмотря на то что Агнес считала, что в характере Мао есть «нечто зловещее», одновременно «женоподобное» и «физически отталкивающее», он был с ней любезен и даже дал ей длинное интервью, поскольку она была американкой. Копию интервью Мао отправил Сноу, попросив журналиста «широко растиражировать» его.

В то время как красота Лили У возбуждала похоть Мао, намного менее привлекательная Смедли вызвала фурор, организовав вечера танцев (подобные пляскам ковбоев на Диком Западе) под граммофонные записи. Танцы пользовались бешеной популярностью. Смедли отметила, что сначала «гордость не позволяла Мао танцевать. У него совершенно не было чувства ритма». Обычно он просто «топтался на месте», как говорили танцевавшие с ним женщины. Но скоро он оценил преимущество танцев как способа физической нагрузки, а также возможности знакомиться с женщинами. Танцы устраивались каждую неделю, иногда на открытом воздухе, иногда в помещении бывшей церкви. Яньань словно сошел с ума.

Как и другие участницы Великого похода, жена Мао Гуйюань сначала отказывалась принимать участие в танцах. По словам Сноу, «плотное соприкосновение тел казалось старой гвардии бесстыдным». Не последнюю роль играла и ревность. Впоследствии Гуйюань, питавшая тайную страсть к танцам, полюбила танцевать и сделала большие успехи.

Она не могла уже выносить измен Мао. Однажды ночью в июне Смедли, находившаяся в своем яодуне, услышала крики Гуйюань: «Свинья, мерзавец, не пропускаешь ни одной юбки! Как ты посмел пробраться сюда, чтобы переспать с этой буржуазной дрянью?!» Смедли подошла к выходу и увидела, как Гуйюань набрасывается на Мао с фонарем, а его телохранитель наблюдает за этой сценой. Протесты Мао, что он всего лишь говорил с Лили, не возымели успеха. Гуйюань набросилась на Лили, расцарапала ей лицо, вырвала волосы, а Мао спокойно смотрел.

После этого Гуйюань набросилась на Смедли: «Империалистическая тварь! Ты всему виной, убирайся отсюда!» Она ударила Агнес, и та тоже ударила ее. Гуйюань упала на колени и кричала, обращаясь к Мао: «Что ты за человек? Что за муж, что за коммунист? Как ты можешь позволить империалистической твари бить меня прямо у тебя на глазах?» Когда Мао велел телохранителю поднять жену, Гуйюань толкнула его на землю, и в конце концов ее сумели унести три человека в сопровождении безмолвного Мао.

Вскоре Смедли собралась на родину. А Лили не просто изгнали из Яньаня, но и вычеркнули из списка коммунистической партии, и ее имя навсегда исчезло из истории.

Мао продолжал заводить романы с другими женщинами, в том числе и с писательницей Дин Лин. Хотя она была довольно полной, мужеподобной и не особенно красивой женщиной, Дин Лин отличалась умом и яркой индивидуальностью. Мао прислал ей стихотворение, в котором были приблизительно такие строки: «С чем мне сравнить ваше изящное перо? С тремя тысячами маузеров и лучших солдат». Позднее Дин Лин вспоминала, как они часто встречались с Мао. Однажды он в шутку сравнил Яньань с маленьким императорским двором и принялся писать имена своих соратников, прибавляя к ним разные титулы, которые изобретала Дин Лин. «После этого он внезапно сказал: «Дин Лин, мы изобрели сотню придворных с гражданскими и военными чинами. Раз уж мы императорский двор, пусть даже маленький, нам нужны императорские наложницы в трех дворцах и шести павильонах! Называй имена, а я буду награждать их титулами».

Для Гуйюань постоянные измены мужа стали последней каплей. За их более чем десятилетний брак она не смогла привыкнуть к жестокости Мао. Особенно ее обижало его равнодушие к ее частым и тяжелым беременностям, в том числе и во время Великого похода, и шутка Мао, что она рожает детей так же легко, как курица несет яйца. Хотя Мао был равнодушен к детям и совершенно не переживал, когда четверо из них умерли, а остальные были заброшены, он все же исправно делал жену беременной. Их пятый ребенок, девочка по имени Цзяоцзяо, родилась в 1936 году в Баоане в ужасающих условиях: повсюду бегали скорпионы и крысы. Год спустя Гуйюань снова забеременела, и у нее началась депрессия. Частые роды в тяжелых условиях сильно подорвали ее здоровье, а семейной жизни у нее давно уже не было. И вот теперь ее муж не скрывал своих отношений с другими женщинами.

После того как коммунисты устроились в Яньане, часть высокопоставленных лидеров партии, получивших ранения, смогла отправиться на лечение в Россию. Чтобы облегчить страдания, причиняемые засевшей в теле шрапнелью, Гуйюань тоже поехала в Россию в начале октября 1937 года. Их годовалая дочь осталась в Яньане.

Гуйюань прибыла в Москву в разгар зимы. Жившие в Москве китайцы тут же предупредили ее и других прибывших, чтобы они не связывались со знакомыми. В Советской России началась широкомасштабная партийная чистка, и многие китайцы были арестованы. Именно в этой полной изоляции и в постоянном страхе Гуйюань родила мальчика, которого назвала русским именем Лев. Через полгода он умер от пневмонии. Гуйюань была безутешна. Целыми днями она просиживала на скамейке перед крошечным могильным холмиком в саду, повторяя имя ребенка и плача.

От мужа сочувствия было ждать бесполезно. Когда родился ребенок, Гуйюань написала мужу, что мальчик похож на него. Мао не ответил. Никак не отреагировал он и на смерть сына. Летом 1939 года, почти через два года после того, как они расстались, Гуйюань узнала, что Мао опять женился. Она регулярно встречалась с другими не говорящими по-русски китайцами, чтобы послушать отрывки из советских газет на китайском. В этот раз переводчик читал статью известного русского режиссера Романа Кармена о его встрече с Мао. Кармен упоминал, что Мао и «его жена» в лунном свете вышли из своей пещеры проводить его. От этой небрежно брошенной фразы у Гуйюань сжалось сердце. По словам людей, деливших с ней комнату, она беспокойно ворочалась несколько ночей. Гуйюань уже давно страдала сильной бессонницей, а теперь была на грани нервного срыва. Ее состояние еще более ухудшилось, когда она получила коротенькую весточку от Мао: «Надеюсь, ты будешь упорно учиться и сделаешь успехи». Одним предложением Мао объявил о распаде их брака: «С этих пор мы всего лишь товарищи по партии».

Так как Мао повторно женился, он не хотел, чтобы Гуйюань возвращалась в Китай. Когда в 1939 году друзья, с которыми она приехала в Советский Союз, собирались на родину, пришла телеграмма из Яньаня, где ей было приказано остаться. В результате девочка, родившаяся за год до отъезда Гуйюань, несколько лет была сиротой. Цзяоцзяо все дни проводила в детском саду для детей партийной элиты. Когда других детей уводили домой родители, за ней никто не приходил. Позднее она вспоминала, что вместе с ней оставался и мальчик, который постоянно плакал: «Хочу к маме, хочу к папе! Хочу домой!» Цзяоцзяо не понимала, что означают эти слова. Повзрослев, она говорила своей подруге, тихо, но не без горечи: «В те дни я была сиротой при живых родителях!»

В четыре года Цзяоцзяо привезли в Россию к матери. Гуйюань долго и крепко обнимала свою дочь, обливаясь слезами, а Цзяоцзяо была ужасно счастлива. Ее заворожили кудрявые волосы матери, юбка и кожаные туфли на высоком каблуке, так не похожие на то, что носили женщины в Яньане, предпочитавшие мешковатые штаны и некрасивые хлопковые тапочки — одеяние, с которым приходилось смириться даже тем, кто приезжал из городов, где у власти были националисты. Но здоровье Гуйюань было уже серьезно подорвано — результат частых беременностей, страданий во время Великого похода, а также воспоминаний об умерших и заброшенных детях и долгих лет тоскливого одиночества. Возможно, ее преследовали ужасы, которые она пережила во время революции. Скоро у Гуйюань случился нервный срыв, и все зло она срывала на дочери: другие дети слышали, как кричала Цзяоцзяо, когда мать била ее. Гуйюань поместили в психиатрическую клинику; когда ее выводили из комнаты и сажали в машину, она страшно выла. Испуганная семилетняя Цзяоцзяо убегала и пряталась в лесу. Росла она тихой и робкой девочкой.

Летом 1937 года, еще до отъезда Гуйюань в Россию, Мао приметил молодую актрису Цзян Цин, которая стала его четвертой женой. Даже форма не могла скрыть изящной фигуры актрисы, ремень туго опоясывал ее стройную талию, а из-под небрежно сдвинутой армейской фуражки на плечи падали волны блестящих черных волос. Цзян Цин излучала женственность и сексуальность. У нее была гибкая, стройная фигура и нежный голос, правда, некоторые находили его жеманным.

Цзян Цин родилась в 1914 году в семье наложницы и пьющего владельца постоялого двора. Мать воспитала ее своенравной. У Цзян Цин был волевой характер, и во время постоянных драк родителей она вступалась за мать, хватая отца за ноги и кусая его руки. В одной из таких потасовок она потеряла часть переднего зуба. Одноклассники считали Цзян Цин хулиганкой, и в возрасте двенадцати лет ее исключили из школы за то, что она плюнула в учителя. В четырнадцать лет она сбежала из дома и присоединилась к бродячей оперной труппе, выучившись в Шанхае актерскому ремеслу. Однако сцена была сомнительным выбором, и летом 1937 года, оказавшись без работы и не в силах больше терпеть семилетнего сына своего любовника, Цзян приехала в Яньань, жизнь в котором льстила ее самолюбию.

Цзян знала, как сделать, чтобы ее заметили. На всех лекциях Мао она сидела на первом ряду и задавала наивные вопросы. Однажды Мао пришел посмотреть пекинскую оперу — свой любимый жанр, — в которой играла Цзян. После представления он пришел за кулисы и накинул ей на плечи пальто. Назавтра Цзян пришла к Мао вернуть пальто и осталась на ночь.

Пара начала вместе появляться на публике. Это вызвало настоящий скандал, поскольку у Цзян было сомнительное прошлое. Она уже побывала замужем, жила с четырьмя любовниками и оставила глубокий след в колонках сплетен шанхайских газет. Ее бурные отношения с одним из мужей дали богатую пищу желтой прессе, особенно после того, как он попытался покончить с собой, залпом выпив бутылку медицинского спирта, в котором были размешаны спичечные головки.

Если космополитичный Шанхай едва переваривал Цзян, то пуританский Яньань пришел в ужас. Кроме того, люди сочувствовали бывшей жене Мао. Один из спутников Гуйюань по Великому походу вспоминал: «Все студенты в моем колледже были расстроены. Они писали Мао, некоторые открыто, другие втайне. Я лично написал три письма примерно следующего содержания: «Председатель Мао, мы надеемся, что вы не женитесь на Цзян Цин. Состояние здоровья [Гуйюань] все ухудшается, и у вас пятеро или шестеро детей. У Цзян Цин дурная репутация».

У партии были более серьезные основания для беспокойства. Когда-то давно националисты посадили Цзян Цин в тюрьму, заподозрив ее в связи с коммунистами, и она вышла оттуда, подписав отречение — акт, расцениваемый партией как «предательство». Более того, поговаривали, что она развлекала своих тюремщиков за ужином и даже в постели. Подпольные организации Шанхая и других городов слали в Яньань телеграммы с утверждениями, что Цзян Цин «не годится в жены председателю Мао». Номинальный лидер партии Ло Фу прислал Мао собственные возражения. Когда Мао получил письмо, то тут же его порвал и объявил доставившему его: «Я женюсь завтра. Остальные пусть занимаются своими делами!» На следующий день Мао устроил «свадебный» прием для двух дюжин представителей элиты Яньаня, куда Ло Фу не был приглашен.

Мао заставил шефа разведки Кан Шэна поручиться за Цзян Цин. Работая в России, Кан сопровождал обоих сыновей Мао в Москву, а также сына Чан Кайши на родину. Он приехал в Яньань в ноябре 1937 года и быстро сблизился с Мао, который назначил его главой разведывательной службы, носящей название «Бюро по специальной работе». На фоне желтой земли Кан всегда выделялся своим черным одеянием с головы (черная фуражка) до ног (необычные кожаные ботинки для верховой езды). У него была черная лошадь, и его часто видели ласкающим черную собаку, которая была единственным домашним животным в этих местах. Хотя у Шэна были доказательства сомнительного поведения Цзян Цин в тюрьме, он предоставил Мао официальный вердикт, полностью оправдывающий ее, в котором говорилось, что «прошлое Цзян Цин политически безупречно». Накануне своей смерти Мао признался в том, что знал, что обвинения в адрес Цзян имели основания, но ему было все равно. Он желал эту женщину.

Цзян Цин стала печально известной «четвертой госпожой Мао».

Глава 19

Агент красных провоцирует начало японо-китайской войны

(1937–1938 гг.; возраст 43–44 года)

7 июля 1937 года между китайскими и японскими войсками разгорелось сражение в местечке Яугоуцяо близ Пекина на мосту, носящем название Марко Поло. К концу месяца японцы оккупировали два главных города Северного Китая — Пекин и Тяньцзинь. Чан Кайши медлил с объявлением войны. Ни он, ни японцы пока не хотели начинать крупномасштабных действий.

У японцев не было намерения вести сражения за пределами Северного Китая. Однако всего через несколько недель в тысяче километров к югу, в Шанхае, разразилось сражение, чего никак не ожидали и не хотели ни сам Чан Кайши, ни японцы. Вблизи Шанхая расположились всего 3 тысячи солдат морской пехоты, согласно условиям мирного соглашения от 1932 года. До середины августа 1937 года план Токио оставался неизменным: ввести армию только в Северный Китай. В плане особо отмечалось: «Нет необходимости вводить армию в Шанхай».

Хорошо информированный корреспондент «Нью-Йорк таймс» X. Абенд впоследствии писал: «Банально заявлять… будто японцы напали на Шанхай. Это далеко от истины, а также от их намерений. Японцы не желали и не ожидали враждебных действий в долине Янцзы. Даже 13 августа их силы, расположенные там, были очень малы, так что 18 и 19 августа их чуть не сбросили в реку».

Абенд понял, что существует «хитроумный план разрушить намерения японцев вести военные действия только в Северном Китае». Насчет плана Абенд оказался прав и ошибался лишь в одном: эти планы принадлежали не Чан Кайши, как считал журналист, а почти наверняка Сталину.

Быстрая оккупация Японией Северного Китая в июле 1937 года представляла собой прямую угрозу Сталину. Огромные армии Токио в любой момент могли повернуть на север и напасть на Россию вдоль границы длиной в несколько тысяч километров. Год назад Сталин публично назвал Японию главной угрозой Советского Союза. Похоже, что теперь он использовал давнего агента коммунистов в самом сердце армии Гоминьдана и развязал масштабную войну в Шанхае, которая отвлекла Японию от России, заставив сконцентрироваться на Центральном Китае.

«Агентом», о котором идет речь, оказался генерал Чжан Чжичжун (далее будем называть его просто ЧЧ), командующий шанхайско-нанкинским гарнизоном. В 1925 году он был преподавателем в школе Вампу — основанной русскими военной академии близ Кантона. С самого первого дня ее основания Москва предпринимала попытки внедрить в среду военных националистов агентов высочайшего уровня. В своих мемуарах ЧЧ вспоминал: «Летом 1925 года я был полностью на стороне коммунистов, и меня называли «красным учителем» и «красным командиром». Я хотел вступить в партию и сказал от этом господину Чжоу Эньлаю». На это Чжоу велел ему оставаться в рядах националистов и «тайно» сотрудничать с КПК. В середине 30-х годов ЧЧ тесно общался с представителями советского посольства.

Во время стычки на мосту Марко Поло ЧЧ занимал высокий пост начальника шанхайско-нанкинского гарнизона. Он пытался убедить Чан Кайши «нанести первый удар» по японцам не в Северном Китае, где шли основные сражения, а в тысяче километров к югу, в Шанхае, где располагался маленький японский гарнизон, не задействованный в боях. Чан никак не ответил на это предложение, хотя ЧЧ повторял его неоднократно. Шанхай был промышленным и финансовым сердцем Китая, мегаполисом международного значения, и Чан не хотел, чтобы он превратился в поле боя. Кроме того, он был слишком близок к его столице, Нанкину. Чан Кайши даже увел свои войска и артиллерию подальше от Шанхая, чтобы не дать японцам возможности развязать там войну.

В конце июля 1937 года, сразу после того, как японцы заняли Пекин и Тяньцзинь, ЧЧ снова отправил Чан Кайши телеграмму, где вновь уговаривал его «взять инициативу в свои руки» и начать войну. После того как ЧЧ упомянул, что сам бы начал войну, как только японцы проявили намерение захватить Шанхай, Чан Кайши дал свое согласие, при этом подчеркнув: «Вы должны ждать приказаний».

Но уже 9 августа, не дождавшись приказа, ЧЧ спровоцировал инцидент вблизи шанхайского аэропорта, в котором отряд китайской армии, специально отобранный ЧЧ, застрелил лейтенанта японских ВМС и рядового. Под страхом смертной казни китайского заключенного переодели в форму солдата китайской армии и застрелили у ворот аэропорта, чтобы создать впечатление, что японцы якобы первыми открыли стрельбу. Японцы ясно дали понять, что готовы замять этот случай, но ЧЧ по-прежнему закидывал Чан Кайши просьбами пойти в наступление, и каждый раз Чан запрещал. Утром 13 августа генералиссимус велел ЧЧ не развязывать войну «мгновенно», а вновь «тщательно изучить и взвесить» все доводы, а затем осуществить его план. На следующий день ЧЧ настаивал: «Армия готова нанести врагу ответный удар сегодня в пять часов вечера. Вот мой план…» 14 августа китайские самолеты принялись бомбить японский флагманский корабль «Идзумо», а также японские войска и самолеты на суше. ЧЧ приказал идти в наступление, но Чан Кайши остановил его: «Вы не должны атаковать сегодня вечером. Ждите приказа».

Приказа не последовало, и ЧЧ обхитрил Чан Кайши, выпустив пресс-релиз на следующий же день, где заведомо ложно утверждалось, что японские военные корабли обстреляли Шанхай, а японские военные нападают на китайских граждан. Жители страны давно уже были настроены против японцев, и у Чан Кайши не оставалось выбора. На следующий день, 16 августа, он наконец отдал приказ о «наступлении на всех фронтах завтра на рассвете».

Но после одного дня сражений Чан уже 18 августа отдал приказ остановиться. ЧЧ проигнорировал приказ и пошел в наступление. Военные действия уже невозможно было прекратить, поскольку 22 августа в страну начали стягиваться силы японцев.

Китайцы несли огромные потери. Под Шанхаем были разбиты 73 из 180 дивизий китайской армии — больше одной трети всех солдат, свыше 400 тысяч человек. В сражении участвовали почти все военные корабли и молодые военно-воздушные силы Китая, которыми Чан Кайши так дорожил, из-за чего не отправил на Северный фронт ни единого самолета. Это значительно ослабило армию, которую Чан Кайши так медленно и заботливо создавал с начала 30-х годов. Японцы понесли намного меньше потерь — около 40 тысяч человек.

Как только Чан Кайши вступил в войну, Сталин прилагал максимум усилий, чтобы эта война продолжалась и дальше. 21 августа 1937 года он подписал с Нанкином пакт о ненападении и принялся поставлять армии Чан Кайши оружие. В Китае из вооружения производились только винтовки. Сталин выделил Чан Кайши 250 миллионов долларов США на покупку оружия в России, куда входили около тысячи самолетов, а также танки и артиллерия. В Китай прибыли советские летчики[57]. Москва отправила сотни консультантов по военным вопросам, которых возглавлял знавший китайский язык генерал Василий Чуйков, позднее прославившийся в битве за Сталинград. В течение следующих четырех лет Россия была не только основным поставщиком вооружения в Китай, но и единственным источником для получения тяжелого вооружения, артиллерии и самолетов.

В Москве были обрадованы таким поворотом событий — это признал нарком иностранных дел Максим Литвинов в беседе с вице-премьером Франции Леоном Блюмом. По словам Блюма, Литвинов сказал ему, что «он [Литвинов] и Советский Союз восторженно отнеслись к известию о том, что Япония напала на Китай, [и] что в Советском Союзе надеются, что война между Китаем и Японией будет продолжаться как можно дольше».

Оба русских, имевшие отношения с ЧЧ, — военный атташе Лепин и посол Богомолов, — были немедленно отозваны из Китая и казнены.

В сентябре 1937 года разъяренный и что-то, без сомнения, заподозривший Чан Кайши вынудил ЧЧ уйти в отставку. Однако генералиссимус продолжал пользоваться его услугами. Когда в 1949 году националисты бежали на Тайвань, ЧЧ остался в рядах коммунистов, как и другой суперагент Шао Лицзы.

Начало войны между Японией и Китаем принесло Мао ряд несомненных преимуществ. Чан Кайши наконец-то согласился на главное требование коммунистов, которое до этого даже отказывался рассматривать, — предоставление Красной армии автономии. Таким образом, Мао получил контроль над собственной армией, хотя она и являлась частью вооруженных сил центрального правительства. Хотя главнокомандующим оставался Чан Кайши, он не мог больше отдавать приказов Красной армии и вынужден был облекать их в форму «просьб». Кроме того, положение КПК стало фактически узаконено. Были выпущены сидевшие в тюрьмах коммунисты, КП К разрешили открывать свои представительства в крупных городах и печатать собственные газеты в районах, захваченных националистами.

Однако это была только малая доля преимуществ, полученных Мао от японо-китайской войны, которая длилась восемь лет и унесла жизни около 20 миллионов китайцев. После ее окончания государство Чан Кайши было крайне ослаблено, и под контролем Мао оказалась огромная армия численностью 1,3 миллиона человек. В начале войны соотношение армии Чан Кайши к армии Мао было 60:1, а в конце войны — 3:1.

С началом войны между Китаем и Японией Сталин призвал китайскую Красную армию принимать активное участие в военных действиях, недвусмысленно приказав КПК сотрудничать с националистами и не давать Чан Кайши ни малейшего повода уклониться от войны с Японией.

В то время численность регулярных войск Красной армии составляла около 60 тысяч человек. Из них 46 тысяч базировались в северо-западном регионе с центром в Яньане. Теперь они были переименованы в 8-ю полевую армию (8ПА) под командованием Чжу Дэ, заместителем которого был Пэн Дэхуай. Еще 10 тысяч солдат находились в восточной долине реки Янцзы, в самом сердце Китая. Это были партизаны, оставшиеся там после завершения Великого похода и теперь ставшие Новой 4-й армией (Н4А). Ее возглавил командующий этой армией Сян Ин (давний противник Мао, активно выступавший против его участия в Великом походе).

С конца августа 1937 года три дивизии, входившие в состав 8ПА, начали переход через реку Хуанхэ в сторону фронта, который находился в нескольких сотнях километров к востоку, в провинции Шаньси. Командующие Красной армией и солдаты рвались в бой с японцами. Так же были настроены и большинство лидеров КПК.

Но только не Мао. Он не считал японо-китайскую войну конфликтом, в котором все китайцы должны сражаться против Японии. Он не представлял себя на стороне Чан Кайши. Годы спустя своим приближенным Мао признался, что считал эту войну трехсторонней. «Чан, Япония и мы — три царства», — сказал он, намекая на период в истории Китая, получивший название «Три Воюющие Царства». Война ему давала возможность с помощью японцев уничтожить Чан Кайши. Впоследствии Мао неоднократно благодарил японцев за «руку помощи». Когда после войны японские гости просили у него прощения за то, что Япония напала на Китай, Мао ответил: «Я бы предпочел поблагодарить японских военачальников». Если бы они не захватили большую часть Китая, «мы по-прежнему сидели бы в горах». Мао говорил совершенно серьезно.

У Мао не было стратегии изгнания японцев из Китая без помощи Чан Кайши. Он и мечтать не мог о том, что КПК справится с японской армией, как только Чан будет разгромлен. Ему оставалось уповать на Сталина. В интервью, которое он дал Эдгару Сноу в 1936 году, Мао отчетливо заявил, что Советская Россия «не может игнорировать события на Дальнем Востоке. Она не может оставаться безучастным наблюдателем. Неужели она будет бесстрастно взирать на то, как японцы захватят весь Китай, сделав его плацдармом для нападения на СССР? Или же Россия окажет помощь китайскому народу? Мы думаем, что она изберет второе».

Основным планом Мао было сохранить свои силы и расширить территории, захваченные красными, одновременно ожидая помощи от Сталина. Поэтому, когда японцы стали внедряться в глубь страны из северных районов и Шанхая, Мао убедил Чан Кайши, что Красная армия не должна принимать участие в боях и действовать лишь как вспомогательная сила при правительственных войсках. Мао вообще не хотел, чтобы красные сражались с захватчиками. Он приказал красным командирам ждать, пока японцы разобьют националистов, а потом захватывать территории, покинутые врагом. Японцы не в состоянии удерживать просторы Китая, который был намного больше Японии. Они могут только контролировать железные дороги и крупные города, оставив мелкие населенные пункты и сельскую местность на разграбление. Мао приказал своим людям окружать разбитые войска националистов, чтобы расширять свою территорию. Для этого он собирался идти за японцами по пятам.

Мао забрасывал командиров телеграммами следующего содержания: «Сосредоточиться на создании баз, а не не битвах…» Когда японцы вошли в провинцию Шаньси, Мао приказал: «Захватить всю провинцию Шаньси». Годы спустя он говорил, что руководствовался следующим правилом: «Чем больше территории захватили японцы, тем лучше».

Подход Мао встретил сопротивление командиров, которые жаждали сразиться с японцами. 25 сентября 1937 года Красная армия вступила в первую битву, когда отряд под командованием Линь Бяо напал из засады на арьергард японского транспортного конвоя в переходе Пинсингуань на северо-востоке провинции Шаньси, недалеко от Великой стены. И хотя это было всего лишь небольшое столкновение с небоевым отрядом, который, по словам Линя, почти весь спал, коммунисты впервые убили японцев за пределами Маньчжурии. Если бы Мао настоял на своем, этого сражения вообще бы не произошло. Согласно рапорту, написанному Линь Бяо в 1941 году в России, где он проходил лечение после пулевых ранений, Мао неоднократно отказывался поддержать его действия: «Когда между японской армией и армией националистов начались столкновения, я несколько раз просил Центральный комитет [то есть Мао] принять решение нанести японцам мощный удар. Ответа я так и не получил и в результате вступил в битву при Пинсингуане по собственной инициативе».

Мао пришел в ярость. Он заявил, что это сражение было «помощью Чан Кайши» и никак не способствовало достижению его цели, то есть захвату всей территории Китая красными. Но в целях пропаганды Мао раздул сражение при Пинсингуане до невероятных размеров, заявив, что коммунисты настроены на борьбу с японцами больше националистов. Причиной такого поворота было то, что «сражение» при Пинсингуане было единственным за много лет[58], в котором погибло самое большее пара сотен японских солдат.

Красная армия одержала ряд других небольших побед, выступая на стороне войск националистов. Но Мао постоянно убеждал своих солдат прекратить сражения и сосредоточиться на захвате территорий. К середине ноября 1937 года близ Пекина в арьергарде японской армии был создан первый пограничный коммунистический район Шаньси — Чахар — Хэбэй с населением около 12 миллионов человек — намного крупнее Яньаня. Эта и другие огромные коммунистические районы «создали условия для нашей победы» в деле завоевания Китая, сказал Мао годы спустя своему японскому гостю.

Однако Сталин хотел, чтобы китайская Красная армия сражалась с японцами, и, чтобы осуществить это, отправил своего самого преданного помощника в Яньань специальным рейсом в ноябре 1937 года. Это был Ван Мин, который много лет работал в Коминтерне в качестве представителя КПК. Перед отлетом Сталин вызвал его к себе и обозначил приоритеты: «Самое главное сейчас — война [с японцами]… После ее окончания мы обсудим вопрос о том, как сражаться друг с другом [красные против Чан Кайши]».

Большинство лидеров КПК согласились со Сталиным. Когда в декабре 1937 года произошла встреча членов Политбюро впервые после возвращения в Китай Ван Мина, он стал провозвестником политики «первоочередной борьбы с японцами». Политбюро приняло решение, что Красная армия должна подчиняться приказам гоминьдановского военного штаба, который возглавлял Чан Кайши, а КПК была участником. Мао не соглашался, но, поняв, что это приказ Сталина, принужден был уступить.

Товарищи Мао не одобряли его действий и приняли решение лишить его высокого поста. Москва велела КПК провести заседания ЦК, которые должны были состояться уже давно (последние прошли в 1928 году). Человеком, которому Политбюро поручило сделать доклад на заседаниях, был не Мао, как того требовал строгий коммунистический устав, а Ван Мин. Лидеры партии заявили, что хотят видеть ключевой фигурой именно его.

И хотя Мао являлся фактическим лидером партии и признавался таковым Москвой, его положение не было узаконено — крайне необычно для строго придерживающихся партийного устава коммунистов. Номинально лидером партии по-прежнему был Ло Фу. Мао не обладал таким же непререкаемым авторитетом, как Сталин.

Мао утратил контроль над группой лидеров, ответственных за принятие решений, — Секретариатом. Впервые после разрыва с националистами в 1927 году все девять членов Секретариата собрались в одном месте, и пятеро из них не поддержали Мао. Лидером оппозиции стал Ван Мин. Сян Ин, командующий Н4А, давно уже был оппонентом Мао. Чжан Готао, которого Мао терроризировал во время Великого похода, имел все основания его ненавидеть. Чжоу Эньлай и Во Гу поддерживали Ван Мина. Чжоу выступал за оказание активного сопротивления японцам и склонялся к мнению большинства. Мао на сей раз оказался в меньшинстве[59].

Ван Мина поддерживала Москва, ему было выдано удостоверение представителя партии в России. Это означало, что он встречался со Сталиным и дружески общался с лидерами компартий других стран. Ставший своим в России и отлично знакомый с политикой Кремля, Ван Мин был честолюбив и безжалостен. Во время партийных чисток в России он отправил в тюрьму или на смерть множество китайских коммунистов. Несмотря на свое детское лицо, полноту и маленький рост, этот самоуверенный тридцатитрехлетний человек представлял большую угрозу для Мао.

Позднее Мао нередко с горечью вспоминал декабрь 1937 года, когда на политическую сцену вышел Ван Мин. Это явно контрастировало с тем, что Мао никогда за свою долгую жизнь не упоминал о другом событии, произошедшем в то же время, — кровавой бойне в Нанкине, в которой японцы убили около 300 тысяч китайских граждан и военнопленных. Мао ни разу не вспомнил об этой величайшей трагедии за всю японо-китайскую войну.

После падения Нанкина 13 декабря 1937 года Чан Кайши перенес свою столицу в глубь страны, в Ухань на реке Янцзы. 18 декабря туда отправился Ван Мин как представитель КПК с Чжоу и Во Гу в роли заместителей. Они установили с Чан Кайши деловые отношения. Командующие Красной армией тоже отправились в Ухань на переговоры с националистами. Мао остался в Яньане. Он с негодованием называл этот период «домоседством», хотя на самом деле все обстояло совершенно иначе: Мао воспользовался этим промежутком времени и тем, что остальные были вовлечены в войну с Японией, чтобы укрепиться в Яньане.

Из Яньаня Мао вел непримиримую борьбу, чтобы помешать Красной армии исполнять приказания штаба Гоминьдана во главе с Чан Кайши. Когда 19 февраля 1938 года Чжу Дэ прислал телеграмму, в которой говорилось, что штаб 8ПА движется на восток в соответствии с генеральной директивой, Мао попытался вернуть армию, заявив, что японцы собираются захватить Яньань. На самом же деле японцы никогда не предпринимали подобной попытки, если не считать редких авианалетов.

Чжу отказался возвращаться, заявив, что Мао, скорее всего, использует эту уловку, чтобы выманить армию с фронта. Мао настаивал, забрасывая Чжу телеграммами с приказанием ему и Пэну вернуться в Яньань: «Должны вернуться вы двое». 7 марта Чжу и Пэн ответили решительным «нет» и продолжили поход на восток.

Чтобы помешать Мао отдавать приказы, противоречащие генеральной стратегии, Политбюро снова встретилось в конце февраля. Ван Мин потребовал собраться именно по этой причине, а также чтобы решить еще один насущный вопрос. В январе 1938 года с благоволения Мао и без согласия Чан Кайши новая коммунистическая территория Цзиньчацзи была официально объявлена базой Красной армии. Это вызвало в стране всплеск антикоммунистических настроений, и многие задавали вопрос: «Для чего мы сражаемся с японцами? Когда Япония будет разгромлена, начнется коммунистическая оккупация!» Ван Мин и его группа в Ухане были крайне недовольны этим вызывающим поступком Мао.

Вновь подавляющее большинство членов Политбюро согласилось с Ван Мином и подтвердило, что именно он должен выступить с докладом на предстоящем партийном совещании. В протоколе встречи, составленном Ван Мином, говорилось, что Красную армию необходимо передать «Верховному главнокомандующему», то есть Чан Кайши, и «целиком и полностью унифицировать командование… дисциплину, стратегию сражений и план действий». Любые новые территориальные формирования красных «должны получить одобрение… правительства». Ван Мин также сказал (и это было крайне зловещее предупреждение для Мао), что «сегодня свергнуть националистов пытаются только японские фашисты… их прихвостни и троцкисты».

По сути, это были слова Москвы, и обвинение, которое они подразумевали, было крайне серьезно. Поэтому Мао сделал вид, что согласен с политикой «борьбы с Японией». Он велел красным командующим подчиняться приказам националистического штаба Гоминьдана и пообещал «не вмешиваться».

Мао так нервничал, что даже принял меры, чтобы Москва не узнала о его истинном положении. В конце декабря 1937 года после встречи Политбюро он конфисковал все записи участников под предлогом «сохранения в безопасном месте», чтобы никто не мог сослаться на его слова. Когда в Москву надо было отправить нового представителя, Мао позаботился, чтобы это был его союзник Жэнь Биши. Жэнь заявил русским, что политика, проводимая Мао, не расходится с линией Москвы.

В конце января 1938 года эмиссар советского Генерального штаба В.В. Андрианов тайно посетил Яньань. Как посланник высокого ранга, он привез с собой огромную сумму в 3 миллиона долларов США (приблизительно эквивалентную сегодняшним 40 миллионам) для помощи Красной армии в борьбе с японцами. Сталин заявил о своем желании, чтобы у китайской Красной армии «было не три, а тридцать дивизий». Москва была готова финансировать этот процесс ради борьбы с Японией[60].

Андрианов поинтересовался насчет планов Мао. Мао передал ему подробный, но сфальсифицированный отчет, в котором говорилось, что он намерен сосредоточить войска для удара по японцам посредством «маневренной войны». Мао заявил, что, несмотря на все его усилия, националисты не готовы сотрудничать с красными. Он даже пытался изобразить энтузиазм, заметив, что японцев, которых он изображал слабыми и недисциплинированными солдатами, разгромить будет легче, чем националистов.

Это было очень опасное время для Мао. Он не мог не заметить, что за прошедший год его образ в Москве заметно потускнел, а в годовщину большевистской революции в печати появилась критика КПК. Соучастие Мао в похищении Чан Кайши заставило Сталина начать относиться к нему с подозрением. Сталин действительно подозревал, что Мао может быть «японским агентом». Официальные представители Коминтерна, имевшие дело с Мао, были арестованы и допрошены под пытками. Глава разведки Коминтерна Осип Пятницкий был одним из них[61], и в апреле 1938 года он назвал Мао заговорщиком из подозрительной «группы Бухарина». Бывший глава Коминтерна Бухарин обвинялся в шпионаже в пользу Японии.

В досье на Мао входило обвинение его в том, что он является «лидером движения троцкизма в самом сердце КПК» — обвинение вдвойне страшное, поскольку китайских троцкистов причисляли к японским шпионам. Бывший суперагент Москвы в Китае Борис Мельников был обвинен в том, что завербовал Мао, а затем перешел на сторону японцев вместе с другими лидерами КПК. Сталин велел привезти Мельникова в Кремль для личного допроса, и наказание было отложено на восемь месяцев, пока агента с пристрастием допрашивали насчет КПК. Именно в этот период было казнено множество бывших советских агентов в Китае по обвинению в шпионаже в пользу Японии. Судьба Мао висела на волоске.

Глава 20

Бороться с соперниками и Чаном — но не с Японией

(1937–1940 гг.; возраст 43–46 лет)

Одним из тех, кто стремился воспользоваться уязвимостью Мао, был Чжан Готао. Он встретился с Мао в июне 1935 года во время Великого похода, имея армию в 80 тысяч человек против потрепанных 10 тысяч, которыми располагал Мао. У Готао были все основания претендовать на роль лидера КПК. Однако на протяжении следующих месяцев Мао методично проводил подрывную работу, направленную против его армии, и завладел дорогой на север, чтобы соединиться с русскими, оставив Готао чахнуть на тибетской границе. К тому времени, как Готао в октябре 1936 года добрался до штаб-квартиры партии, расположенной на севере провинции Шэньси, его армия утратила половину своей силы, и он стал младшим партнером. Но даже при этом Мао был вынужден принимать меры к дальнейшему ослаблению Готао, потому что армия последнего оставалась в два раза большей, чем армия Мао, и он продолжал быть его потенциальным соперником.

В том же месяце, когда Мао попытался открыть путь к русским запасам оружия у границы Внешней Монголии, он выбрал закаленные в боях отряды Готао для прорыва через позиции националистических сил, блокировавших дорогу. Когда эта операция потерпела неудачу, 21 800 бойцов Готао — половина его армии — оказались отрезанными на дальней стороне Хуанхэ. Тогда у Москвы появилась идея, что КПК может получить оружие в другом районе, контролируемом Советским Союзом, — Синьцзяне. Миссия была безнадежной, поскольку для ее осуществления было необходимо преодолеть более 1500 километров по необитаемой пустыне и территории, занятой антикоммунистической мусульманской армией. Но Мао ухватился за эту идею и отправил на выполнение обреченной на неудачу миссии оказавшиеся в затруднительном положении отряды Готао. Это воинское подразделение получило название «Западный контингент».

Мао сумел сделать предприятие еще более бесполезным, отдавая один за другим противоречивые приказы, направляя Контингент из одной дьявольской передряги в другую, из одного сражения в другое, еще более тяжелое. Его командир с горечью отмечал, что получаемые им из Яньаня задания «уклончивы и переменчивы». Когда Контингент в начале февраля 1937 года прислал сообщение из центра пустыни о том, что не в состоянии больше ни держаться, ни двигаться вперед, и попросил разрешения идти в Яньань, Мао приказал оставаться на месте и «сражаться до последнего бойца, до последней капли крови».

К середине марта Контингент, некогда бывший хребтом армии Готао, был практически уничтожен. Попавшие в плен приняли страшную смерть. После одного особенно тяжелого сражения на западе Ганьсу более тысячи человек были похоронены заживо. Перед уничтожением ничего не подозревающих пленных фотографировали. Две тысячи женщин подверглись насилию, некоторых пытали и убили, других продали в рабство на местных рынках. Из 21 800 мужчин и женщин, вышедших в поход, только около 400 человек в конце концов добрались до Синьцзяна. Произошло это в самом конце апреля 1938 года. Люди были скорее мертвы, чем живы.

Уничтожение этой силы позволило Мао захлопнуть крышку гроба Готао. Мао превратил соперника, находившегося в Яньане, в козла отпущения, заявив, что Контингент следовал «линии Чжан Готао». Но Москва отказалась поддержать попытку Мао вышвырнуть Готао из Политбюро. И тем не менее Готао был осужден перед строем своих офицеров.

Мао покончил не только с политическим будущим Готао, но и с остатками Западного контингента, которым в конце концов удалось добраться до Яньаня. Один из офицеров Мао описал, как это было:

«Когда они, спасаясь от преследования, попали на нашу территорию, мы сначала поприветствовали их и приняли у них оружие. Потом мы им сказали:

— Товарищи, вам пришлось много пережить. Вас переводят в тыл, чтобы вы могли хорошо отдохнуть.

Мы партиями отводили этих ублюдков в долину, где и похоронили заживо.

Хоронить их было очень забавно. Сначала мы сказали:

— Товарищи, копайте ямы, мы хотим похоронить заживо войска националистов.

Они с энтузиазмом принялись за дело и начали выбрасывать лопатами землю, утирая пот с лиц. Когда они закончили, мы столкнули их в ямы. Сначала они решили, что мы так шутим. Когда же мы начали забрасывать их землей, они стали кричать:

— Товарищи, мы же не националисты!

— Ублюдки, — отвечали мы. — Нам все равно, националисты вы или нет. Мы хотим, чтобы вы умерли, и вы умрете…

На это обреченные возразили:

— Мы не верим, что таков был приказ партии.

Рассказчик возмутился:

— Что? Нам приказал это сделать командир полка! А он сказал, что это был приказ товарища Гао Гана [местный коммунистический лидер], который, в свою очередь, выполнял приказ председателя Мао. Мы признаем только власть председателя Мао. Что председатель Мао прикажет, то мы и делаем».

Сам Готао, как он писал позже, подвергся многочисленным «мучениям… изобретенным Мао». Он был выброшен из своего дома секретарем Мао, чтобы председатель мог его занять, а его ординарец был арестован. Мао даже подверг издевательствам юного сына Готао, которому дали роль главного троцкиста Чжан Мутао в школьной пьесе. Готао описывал, как прибыл в школу и обнаружил, что группа людей насмехается над его сыном.

«Мао Цзэдун тоже был там — развлекался. Он злобно захохотал:

— Сыну Чжан Готао очень подходит роль Чжан Мутао…

Я сорвал маску, которую носил мой сын, и повел его прочь со сцены. В ярости я воскликнул:

— Варвары! Вы хуже зверей!»

К весне 1938 года Готао дошел до предела. Это произошло как раз в тот момент, когда позиции самого Мао были необычайно слабыми, поскольку он не подчинился приказам Москвы вступить в боевые действия с Японией. Готао усмотрел шанс объединиться с Ван Мином, представлявшим точку зрения Москвы. В это время Ван Мин находился в Ухане вместе с Чжоу Эньлаем и Бо Гу. 4 апреля, в качестве председателя Пограничного района, Готао покинул Яньань для проведения совместной церемонии националистов и КПК на могиле мифического Желтого императора, расположенной за пределами базовой территории. После церемонии он направился в Сиань, а оттуда — в Ухань, чтобы повидать Ван Мина и его коллег.

Это была редчайшая возможность — находиться вместе с большинством ядра лидеров партии, несогласных с Мао, и в то же время вне Яньаня и, таким образом, далеко от цепких когтей Мао. Сян Ин, самый яростный критик Мао и глава Н4А, находился возле Уханя. Содержание дружеских бесед Готао в Ухане — это один из самых тщательно охраняемых секретов КПК. Почти наверняка Готао настаивал на организации оппозиции Мао. Из Яньаня позднее доложили Москве, что Готао, находясь в Ухане, «пытался сломить единство партии». Однако тот отбыл с пустыми руками, возможно из-за опасений уханьского трио, что Москва не одобрит смену Мао. Пока Готао предавался отчаянию, Ван Мин чувствовал себя увереннее, чем когда-либо, и ему, вероятнее всего, было трудно оценить, что большинство решений Мао маскировали его яростное стремление пробиться обратно к власти.

Переговоры продолжались около недели. Когда Готао осознал, что этим путем он ни к чему не придет, он решил покинуть партию и присоединиться к националистам, что и сделал 17 апреля. Уханьское трио отпустило его. Тогда он написал своей беременной жене, оставленной им в Яньане вместе с двенадцатилетним сыном, и попросил присоединиться к нему. Мао задерживал их в течение двух месяцев, желая убедиться, что Готао не нанесет слишком большого ущерба, и только тогда позволил уехать. Когда жена Готао прибыла в Ухань, Чжоу Эньлай посоветовал ей сказать мужу, чтобы он «не сжигал мосты, соединяющие его с партией». Готао запомнил этот совет. Он когда-то был главой военного отдела КПК, отвечавшего за внедрение агентов высокого уровня в военные подразделения националистов, но никогда не открыл им ни одного имени. В действительности он делал для них немного, и они были в нем разочарованы. Совершенно очевидно, Готао знал множество секретов, однако не проболтался. Признаком того, что он продолжал держать язык за зубами, был тот факт, что после его бегства с материка, накануне завоевания Китая Мао, в середине 1950-х одному из его сыновей было позволено учиться в университете в Кантоне. Готао пережил Мао и умер в Торонто (Канада) в 1979 году в возрасте восьмидесяти двух лет, годом раньше приняв христианство.

Переход Готао к национализму позволил Мао дискредитировать его в глазах армии; он был оперативно исключен из партии. Некоторые из его прежних последователей в Яньане были «в высшей степени недовольны», докладывал Дай Ли (начальник разведки националистов) Чан Кайши. После тайной встречи Мао и Чан Кайши силы Мао «ликвидировали всех и повсеместно. Около 200 человек были похоронены заживо».

Москва выжидала два месяца, прежде чем одобрила исключение Готао. За это время произошло нечто решающее для Мао: Сталин положил конец чистке Коминтерна. Пятницкий и Мельников, намекавшие на то, что Мао является японским шпионом, были казнены (в тот же день) вместе с группой других лиц, связанных с Китаем. Досье Мао осталось, готовое к тому, чтобы быть снова извлеченным на свет, когда Сталину это понадобится десятилетием позже. Но пока Мао сорвался с крючка.

Как только Мао узнал, что Кремль одобрил изгнание Готао, а сам он в милости, он энергично взялся за Ван Мина.

На этом этапе главным союзником Мао в Москве стал Ван Цзясян, Красный профессор. С момента установления радиосвязи с Москвой, то есть с июня 1936 года, Мао завалил Москву просьбами принять Красного профессора, якобы для лечения. Красный профессор прибыл в Советский Союз в июле 1937 года и после возвращения на родину Ван Мина стал представителем КПК. Теперь, в июне 1938 года, Мао телеграфировал Красному профессору, чтобы тот возвращался — он мог сослужить хорошую службу Мао на родине. Перед отъездом он встретился с лидером Коминтерна Димитровым, который в беседе о единстве партии сказал, что КПК необходимо решать свои проблемы «под руководством Мао Цзэдуна». Мао собирался использовать это мнение Димитрова, чтобы упрочить свое личное влияние и в партийной политике.

Красный профессор вернулся в Яньань в коние августа 1938 года. Мао сразу же собрал пленум Центрального комитета, куда был приглашен и Ван Мин, чтобы «послушать инструкции Коминтерна». До этого пленум Центрального комитета собирался еще до Великого похода, то есть более четырех лет назад. Ухань, временная столица, подвергался ожесточенным атакам японцев. И тем не менее Мао вызвал полевых командиров и других начальников в Яньань, который оставался тихой заводью. Ван Мин возражал, утверждая, что не время всей верхушке партии в полном составе покидать столицу, и предложил собраться в Ухане. Но Мао объявил, что никуда не поедет. Красный профессор отправил Ван Мину угрожающую телеграмму: «Подчинись Центру, иначе…»

Ван Мин крайне неохотно подчинился и прибыл на пленум 15 сентября 1938 года. Красный профессор в обращении к Политбюро первым делом процитировал Димитрова, после чего Мао заявил, что он зачитает политический доклад на пленуме, тем самым восстанавливая свое положение человека номер один. Ван Мин не возражал. Когда XXIX пленум открылся в яньаньском францисканском соборе, Красный профессор, сидя под портретом Ленина на алтаре, повторил слова Димитрова для этой большой аудитории. Таким образом, в умы китайских коммунистов были посеяны семена уверенности, что Москва одобряет Мао в качестве их лидера.

В награду Красному профессору Мао пожаловал множество ключевых постов, включая должность вице-президента Военного совета. Мао также нашел для тридцатидвухлетнего холостяка симпатичную и очень кокетливую невесту, двадцатитрехлетнюю медсестру, отец которой был старым приятелем Мао. А осчастливив номинального лидера партии Ло Фу маленькой симпатичной супругой, Мао затянул «красную нить» вокруг еще одного полезного функционера, заполучив двух жизненно важных союзников. Мао обожал сватовство и всегда был проницательным в сердечных делах, особенно с сексуально нераскрепощенными людьми.

Теперь Мао приступил к дискредитации Ван Мина. Между тем Москва особенно непреклонно относилась к тем, кто позволял себе поколебать единство партии, да и от Ван Мина, если напасть на него открыто, можно было ожидать ответного удара. Поэтому Мао прибегнул к своему старому трюку — затягивал пленум ЦК до тех пор, пока Ван Мин и другие ключевые оппоненты уехали, не став дожидаться нападок Мао.

Мао затянул пленум почти на два месяца, сделав его самым длинным в истории, даже несмотря на то, что он проводился в разгар национального кризиса, во время которого не только Ухань, но и последний главный порт националистов Кантон попал к японцам. Коммунистические базы за пределами захваченных японцами территорий также находились под угрозой. Тревожные сообщения поступали непрерывным потоком: «Создалась экстренная ситуация. Пожалуйста, необходимо скорейшее возвращение Пэн Дэхуая». Однако Мао отказывался отпускать военных командиров, пока не добился своих целей.

Чан Кайши переместил свою столицу в Чунцин, в глубь территории, где он назначил на 28 октября Национальную ассамблею, которую Ван Мин должен был посетить. Мао намеренно затянул пленум до времени, когда Ван Мину следовало отбыть в Чунцин, — ту же уловку он использовал в 1929 году, чтобы наложить руку на коммунистическую провинцию Фуцзянь.

Чтобы максимально продлить события, Мао настоял, чтобы каждый член Политбюро произнес две практически одинаковые речи: одну перед Политбюро, другую перед пленумом. Он сам оттягивал свой политический доклад две недели, и все это время участники должны были ждать. Когда же Мао в конце концов начал доклад, то был чрезвычайно многословен, а если учесть к тому же его привычку по утрам очень поздно вставать, его выступление заняло не меньше трех дней.

К концу октября 1938 года все самые сильные оппоненты Мао — Чжоу, Сян Ин, Бо Гу и Ван Мин — покинули город. После их отъезда Мао со всей мощью обрушился на них, и в первую очередь на Ван Мина, за то, что они «выполняли приказы Чан Кайши», и даже за кровавые расправы в советских районах, происходившие перед Великим походом, хотя Ван Мина там и вовсе не было.

В отсутствие основных противников Мао навязал пленуму свою политику: агрессивное расширение советских районов, если необходимо, продолжение войны с войсками Гоминьдана. Так Мао впервые открыл свои намерения. За японскими позициями было много войск националистов, и они соперничали с коммунистами за территорию. До этого времени политика заключалась в уклонении от столкновений с ними, и ее приоритетом был союз с Чаном. Мао на словах выражал полное согласие с этой тактикой, а пока Ван Мин присутствовал на пленуме, называл Чан Кайши «великим лидером», твердо стоял за передачу новых пограничных районов под контроль центрального правительства и пообещал «нацелить каждое орудие на японцев». Он даже провозгласил: «Китайская нация встала! Длившийся больше ста лет период постоянного запугивания, оскорблений, вторжений и угнетения завершен!» Это было очень похоже на слова, которые он произнес во время основания коммунистического Китая в 1949 году. Тогда он тоже сказал: «Китайцы встали». Изречение 1949 года часто цитируется и считается первым. На самом деле это не так. Более того, когда Мао впервые использовал эту фразу, Китай, по его словам: «находился под лидерством мистера Чана».

После ухода Ван Мина Мао сказал партийной верхушке, что генералиссимус является их основным врагом и что они должны немедленно начинать подготовку к захвату власти. Красная армия должна нанести удар по войскам националистов, которые стоят у нее на пути. Это был судьбоносный приказ для верхнего эшелона: «Чан остается вашим врагом номер один. Вы можете открывать огонь по армии Чана».

Одним из главных сторонников этого подхода был будущий председатель КНР Лю Шаоци, создавший подпольную сеть в Северном Китае. Лю дважды был в России, где жил подолгу и общался с одной из близких подруг Ленина, Ларисой Рейснер. Будучи человеком достаточно дальновидным, Лю разделял упрямую стратегию Мао, направленную на взятие власти. Сразу после пленума Мао назначил его партийным руководителем обширной территории на востоке Центрального Китая, где действовала Н4А, а значит, и начальником Сян Ина и Н4А.

Мао также заручился поддержкой Пэн Дэхуая, заместителя командира 8ПА, который отчетливо видел, что гражданская война неизбежна, если красные собираются расширять свою территорию или даже останутся на тех же местах. Чжу Дэ, командир 8ПА, двигался вперед. Мао обеспечил своей политике поддержку всех командиров красных сил.

Поскольку его стратегия нарушала инструкции Сталина, Мао боялся, что новости могут просочиться к Ван Мину, а через него в Москву. Поэтому он приказал держать его речи в секрете. Чтобы заткнуть рты слушателям, Мао произвел две предупредительные «дисциплинарные революции», запретившие кому бы то ни было раскрывать секреты другому лицу внутри или вне партии. Это означало, что участники не могли сказать своим коллегам, даже тем, кто присутствовал в начале пленума, что Мао приказал начать гражданскую войну против националистов. И никто не осмелился рассказать Ван Мину о нападках Мао на него.

Чтобы соткать одеяло страха, Мао вполне мог положиться на своего последнего непопулярного руководителя службы безопасности Кан Шэна. В России Кан Шэн наблюдал за чисткой сотен китайцев, многие из которых подверглись пыткам, были убиты или замучены в ГУЛАГе. Он был заместителем Ван Мина в делегации КПК в Коминтерне и подражал ему во всем. Когда эти двое впервые прибыли в Яньань, Кан учил участников тренировочных сборов службы безопасности скандировать «Да здравствует гениальный руководитель нашей партии товарищ Ван Мин!». Но Кан быстро понял, что Мао оказался победителем, и переметнулся на его сторону. Теперь Кан поручился за Цзян Цин, что позволило Мао на ней жениться и укрепило связь между ним и председателем. Мао назначил его руководителем всех разведывательных и контрразведывательных органов КПК и даже доверил подбор собственных личных охранников.

Именно в Яньань, полностью контролируемый Мао, Ван Мину было приказано прибыть после сессии Национальной ассамблеи в Чунцине. Он был назначен главой отдела единого фронта. Этот пост изначально являлся важным, но очень скоро оказался чисто номинальным. Свидетель вспоминает, как однажды встретил Ван Мина на улице. Тот шел «склонив голову, тяжелыми шагами, погруженный в собственные мысли». Но Ван Мин не был смещен открыто, поскольку его связи с Москвой оставались крепкими. И для среднего члена партии он оставался одним из лидеров и сохранил свою популярность. Многие вспоминают о нем как о хорошем ораторе, чьи речи всегда были живыми и воодушевляющими. Молодежь его любила. Мао оратором не был. Ван Мин оставил свое дело незаконченным.

Начиная с 1939 года Мао приказал партии занять агрессивную позицию по отношению к националистам — за японскими линиями разворачивались широкомасштабные баталии между силами коммунистов и националистов, из которых коммунисты обычно выходили победителями. К началу января 1940 года 8ПА под командованием Чжу Дэ и Пэна выросла до 240 тысяч человек (по сравнению с 46 тысячами в начале войны), Н4А, действующая под командованием Лю Шаоци возле Шанхая и Нанкина, выросла втрое — до 30 тысяч. В тылу японцев возникло много крупных баз. Только база Шаньси — Чахар — Хэбэй, расположенная в 80 километрах от Пекина, контролировала территорию с населением 25 миллионов человек. К этому времени, когда война длилась уже два года и реализм сменил первоначальный патриотический энтузиазм, многие красные лидеры пришли к пониманию и восхищению блеском хладнокровной прозорливости Мао. Пэн Дэхуай в своей речи в феврале 1940 года описывал Мао «мудрым лидером, обладающим политической прозорливостью, который может предвидеть развитие событий и умеет с ними справляться». Именно в этот период Чжоу Эньлай полностью перешел на сторону Мао.

Мао принес много пользы КПК, но ему и в дальнейшем была необходима поддержка Сталина. В течение многих месяцев он скрывал от Москвы свои столкновения с националистами. Он сознался в этом, только когда в июне 1939 года борьба стала серьезной и привлекала к себе все больше внимания, но и тогда он утверждал, что действия коммунистов носят характер самозащиты от настойчивых попыток националистов стереть своих противников с лица земли.

Мао знал, как польстить московской публике. Весной 1939 года Сталин отправил своего ведущего кинодокументалиста Романа Кармена в Яньань, чтобы заснять Мао. Когда Кармен прибыл, Мао оставил на своем столе открытую книгу Сталина, потом долго позировал перед камерой, делая вид, что читает эту книгу с большим портретом автора на обложке. Он поднял тост за Сталина, сказав, что единственное место в мире, куда он хотел бы поехать, — это Москва, да и то только для того, чтобы увидеть Сталина. Когда он вечером прощался с Карменом, он спросил, в какой стороне находится Москва, Мао долг смотрел в этом направлении, глубоко вздохнул и надолго замолчал. «А с какой теплотой Мао говорит о товарище Сталине!» — писал Кармен[62].

Мао заставлял своих людей в Москве превозносить его и унижать врагов. Он постарался, чтобы посланники КПК в Москве являлись его союзниками: сначала Красный профессор, потом Жэнь Биши. Когда он начал новый курс по отношению к Чану, игнорирующий приказы Сталина, он отправил череду дополнительных эмиссаров, начиная с Линь Бяо, который отправился в Россию в конце 1938 года для лечения от пулевых ранений. Линь был подстрелен националистами, когда на нем была форма пленного японца — его ошибочно приняли за врага.

Линь взял с собой только те документы, которые Мао хотел показать Москве, поэтому Сталин оставался в неведении относительно махинаций Мао и действительной проводимой им политики. Линь неизменно изображал Мао «твердым, решительным и принципиальным вождем КПК», называл Чжоу «жуликом», а Чжу Дэ «бывшим жандармом» и «чужаком».

За Линь Бяо в 1939 году последовал брат Мао Цзэминь, якобы тоже по соображениям здоровья, хотя русские заметили, что в госпитале он не провел ни одного дня. Основной задачей Цзэминя была дискредитация Ван Мина, которого он называл не иначе как «негодяем», обвиняя его в присутствии Сталина, помимо всего прочего, в преувеличении мощи китайской Красной армии — смертельно опасное обвинение. Другой целью брата Мао было принизить роль Ван Мина на предстоящем партийном съезде. Ван Мин должен был сделать второй доклад — организационный. Но Цзэминь заявил Москве, что Ван Мин был не тем человеком, которому можно поручить подобное дело, голословно утверждая, что Ван Мин «никогда не занимался на практике организационной работой». Цзэминь облил грязью и других врагов Мао, таких как Бо Гу и Ли Вэйхань, старых уханьских коммунистических лидеров. Он обвинил обоих в «тяжких преступлениях» и сказал, что их следует вывести из всех руководящих органов. Бо Гу он сравнил с «оппортунистами, троцкистами и бандитами».

Третий дополнительный эмиссар Мао, Чжоу Эньлай, прибыл в Москву вскоре после начала войны в Европе. 14 сентября 1939 года он поступил в кремлевский госпиталь для операции на правой руке, которая плохо срослась после падения с лошади. Чжоу только что перешел к Мао — переход был полным и безусловным, сделавшим его отныне и впредь самым преданным слугой Мао. Он с необычайным рвением работал на Мао, сказал русским, что лидеры КПК «считают, что Мао следует избрать генсеком». Он заверил Москву, что позиция КПК остается прежней, что для партии «война против японцев стоит выше всего прочего» и что партия выступает за единый фронт сил КПК и Гоминьдана. Он подробно уточнил вопрос увеличения коммунистических сил и расширения коммунистической территории, снабдив свой рассказ серией явно преувеличенных заявлений. В частности, он сообщил, что 8ПА провела не больше и не меньше как 2689 сражений против японцев. Число членов партии с начала войны «увеличилось в семь раз и достигло 498 тысяч человек».

Используя Чжоу, Мао в то же время тщательно следил, чтобы toi не слишком выделялся. После визита к Чжоу в госпиталь Цзэминь сказал русским, что Чжоу имеет «нездоровые» взгляды на отношения с националистами, и заявил, что тот противился расстрелу видного троцкиста Чжан Мутао.

Мао также предпринял меры относительно Отто Брауна, советника Москвы в Китае еще с периода, предшествовавшего Великому походу, который приехал в Москву вместе с Чжоу и мог рассказать русским многое, что, по мнению Мао, им не следовало слышать. Поэтому Цзэминь назвал тактику Брауна «контрреволюционной» — обвинение, грозившее Брауну расстрелом. Браун уцелел и впоследствии утверждал, что именно таковыми и были намерения китайцев. Чжоу тоже внес свой вклад, назвав бывшего друга и близкого коллегу «врагом китайской революции». (Браун описывал Чжоу как своего «главного палача».)

Позже Мао обвинил своих противников в том, что они «дурно отзываются о других в присутствии иностранных покровителей». Но ни один из них не делал ничего, что могло бы сравниться с налаженной практикой уничтожения репутации, бывшей на вооружении У самого Мао.

Глава 21

Самый предпочтительный сценарий: Сталин делит Китай с Японией

(1939–1940 гг.; возраст 45–46 лет)

23 августа 1939 года Советский Союз подписал с нацистской Германией пакт о ненападении; в следующем месяце обе страны вторглись в Польшу и разделили ее между собой. Многие в Китае были возмущены сделкой Сталина и Гитлера. Эти чувства, вероятно, лучше всего выразил отец-основатель КПК Чэнь Дусю, человек, наставивший Мао на путь коммунизма, но исключенный из партии за слишком большую независимость. После нескольких лет заключения у националистов он был выпущен на свободу вместе с другими политическими заключенными. Это произошло после образования единого патриотического антияпонского фронта коммунистов и националистов в 1937 году. Он написал поэму, в которой выразил свое «горе и злость» и сравнил Сталина с «жестоким дьяволом», который властно шагает в соседнюю страну

…и одним махом варит заживо героев и старых друзей…

Правильное и неправильное изменилось, словно день и ночь,

Черное и белое перемещается только по его приказу…

Подписание Сталиным пакта с Гитлером позволяло предположить, что Сталин может подписать аналогичный документ с Японией, превратив Китай во вторую Польшу. В этот самый момент Кремль подписал с Японией соглашение о прекращении огня на Халхин-Голе, направив половину огневой мощи, сосредоточенной между советской Красной армией и Японией, на границу Внешней Монголии и Маньчжоу. Польский сценарий вызвал у Чан Кайши опасения, которыми он поделился с Москвой. Однако Мао был в полном восторге. Вся его стратегия войны с Японией была направлена на то, чтобы убедить Россию включиться в это противостояние. И теперь появился реальный шанс, что Сталин оккупирует часть Китая и поставит здесь Мао главным лицом.

В конце сентября 1939 года, когда Эдгар Сноу спросил, что Мао думает о советско-японском пакте, тот с энтузиазмом ответил, что Россия может подписать такой пакт, «при условии, что это не помешает ее поддержке… интересов мирового освободительного движения [иными словами, самого Мао и КПК]». На вопрос, не может ли советская помощь освободительному движению Китая принять такую же форму, как советская оккупация Польши, Мао дал положительный ответ, заметив, что это находится в пределах возможностей ленинизма. Польский сценарий стал моделью Мао для Китая[63].

Точно так же Мао приветствовал захват Россией Восточной Финляндии весной 1940 года, хотя и не доводил свои восторги до сведения общественности. В секретной директиве от 25 июня он утверждал, что советско-финское мирное соглашение, по которому Москва аннексировала большую часть финской территории, «гарантирует победу мировой и китайской революции» (курсив наш. — Дж. X., Ю. Чж.). После раздела Франции между Германией и марионеточным правительством Виши Мао снова провел сравнение. 1 ноября 1940 года он написал шифром в циркуляре, распространенном среди Верховного командования, следующее: «Все еще существует вероятность того, что Советский Союз вмешается, чтобы урегулировать японо-китайские отношения». Относительно раздела территории Франции он говорил, что у красных получилось бы намного лучше, и выразил надежду, что Советский Союз все же вмешается и возьмет на себя урегулирование. Мао не оставлял надежду на раздел Китая между Советским Союзом и Японией.

У Мао даже имелась превосходная демаркационная линия — Янцзы, протекавшая по центру Китая. В узком кругу Мао часто мечтал о «создании границы… по Янцзы и о своем правлении на одной половине (страны)…»

Повторение польского сценария действительно занимало Сталина, и в сентябре 1939 года, сразу после подписания пакта о ненападении с Германией, Россия начала с Японией переговоры, в центре которых было будущее Китая. У Сталина был прямой интерес в экспансии и китайской Красной армии, и коммунистической территории, поскольку это безусловно усилило бы его позиции перед Японией и послужило бы далекоидущим целям, рассчитанным на послевоенный период.

Зимой 1939/40 года произошел выраженный сдвиг в докладах Мао в Москву о вооруженных столкновениях между китайскими красными и силами Чана. Он стал намного более откровенным при описании степени накала страстей. До сталинского пакта с Гитлером Мао представлял столкновения как результат попыток националистов смести коммунистические силы, настаивая, что красные действовали в порядке самообороны. После советско-нацистского пакта Мао начал искать поддержки у Сталина в нападках на Чана. 22 февраля 1940 года он отправил в Москву чрезвычайно воинственный доклад, в котором утверждал, что в сражении с силами Чана «победа в основном наша». «Мы уничтожили 8 тысяч националистов в Хэбэе, 10 тысяч… в Шаньси», — доложил он.

Сталин не сказал «Стоп!». Более того, через три дня он распорядился выделять ежемесячно крупную сумму в 300 тысяч американских долларов для КПК. Когда Чжоу Эньлай вскоре после этого покинул Москву, он привез с собой новую систему радиосвязи с Москвой, которую передал Мао[64]. Русскоязычный помощник Мао записал: «Только председатель Мао имеет право ее использовать. Он всегда получал информацию сам и потом решал, кому ее показать».

После заключения советско-нацистского пакта и появления перспективы аналогичных действий Сталина в отношении Японии в сентябре 1939 года Мао инициировал длительное, тесное и малоизвестное сотрудничество с японской интеллигенцией в надежде на дальнейший саботаж сил Чана и сохранение своих собственных. Операция КПК была возглавлена человеком по имени Пань Ханьнянь, который работал с японским вице-консулом в Шанхае Эйити Иваи, старшим офицером разведки. Паню был дан специальный японский документ, адресованный «всем японским военным и полицейским властям и жандармерии: для любых справок относительно подателя сего документа, пожалуйста, обращайтесь к японскому генеральному консулу». Радиооператор из Яньаня специально поселился в доме Иваи для прямого контакта с Яньанем, хотя позже этот канал уже не использовался, так как стал «слишком рискованным».

Пань снабжал Иваи информацией о возможности Чана оказывать сопротивление Японии, его конфликтах с КПК и его отношениях с иностранными державами, так же как и относительно американских и британских агентов в Гонконге и Чунцине. Эта разведывательная информация высоко ценилась японцами, а один пункт заставил японского посла в Китае «сойти с ума от радости». До того как Япония в декабре 1941 года вторглась в Гонконг, Иваи помог организовать эвакуацию агентов КПК. Пань заверил Иваи, что некоторые из агентов будут продолжать собирать информацию для Японии, а остальные отправятся в Шанхай помогать «мирному движению». «Мирное движение» было основным невоенным способом, применяемым Японией, чтобы заставить Китай сдаться. В этой схеме была задействована известная организация «За возрождение Азии и построение движения в стране», которой Пань помог начать действовать. Она финансировалась из Токио, а ее членами были по большей части тайные коммунисты.

Красные использовали самих же японцев, чтобы нанести им удар в спину. Один из бывших агентов разведки КПК вспоминал: «Тактика нашей партии с японцами и коллаборационистами заключалась в следующем: «Использую руку врага, чтобы ударить другого врага». Товарищ Кан Шэн говорил нам это много раз… Организации коллаборационистов были заполнены нашими товарищами, которые использовали ножи японцев, чтобы убивать националистов… Из того, что я знал лично, уничтожение японцами подпольной армии националистов к югу от Янцзы было одним из шедевров кооперации между нашей партией и японцами»[65].

Кроме саботажа Чана, Пань имел задание заставить японцев позволить красным действовать беспрепятственно, а для этого следовало внушить идею тайного прекращения огня в Северном Китае главному японскому разведчику в Китае генерал-майору Садааки Кагесе.

На востоке центральной части Китая была заключена сделка, по которой Н4А ушла с железной дороги в обмен на то, что японцы оставили ее в покое. В течение многих лет японские поезда ходили свободно, а Н4А спокойно расширялась. Основные доводы, лежащие затем, чтобы красных не трогали, изложил брат императора Хирохито принц Микаса, который в то время служил офицером в Китае. Он сказал, что, по мнению японцев, коммунисты могут доставить много неприятностей, хотя не имеют стратегического значения. Японцы считали своим основным врагом Чан Кайши.

К весне 1940 года в руках коммунистов оказались обширные территории на севере Китая. В марте 1940 года в серии сражений, последовавших сразу после безмолвного разрешения Сталина идти вперед, коммунисты сосредоточили 30–40 тысяч человек и уничтожили более 6 тысяч националистов. Закрепив свои позиции в Северном Китае, командиры 8ПА Чжу Дэ и Пэн Дэхуай почувствовали своим долгом сделать что-нибудь, направленное против японцев, и 1 апреля они приказали начать подготовку к широкомасштабным операциям саботажа на японских транспортных артериях. Но Мао запретил им это. Вместо этого он приказал, чтобы все войска были передислоцированы на восток центральной части Китая, чтобы захватить там новую территорию. Чжу и Пэн были вынуждены отказаться от своего плана.

В это время Чан пригласил Чжу, которого беспокоила продолжающаяся внутренняя борьба, в Чунцин, чтобы обсудить пути решения проблемы. По пути Чжу остановился в Яньане, поскольку Мао сказал, что должен быть созван партийный съезд. Чжу не обнаружил ни съезда, ни каких-либо признаков его подготовки. Тем не менее ему запретили следовать в Чунцин и задерживали в Яньане до самого конца войны. Несмотря на то что он был главнокомандующим 8ПА, он не сыграл никакой роли в войне, и Мао использовал его для отдельных поручений.

В Чунцин Мао отправил другого человека — Чжоу Эньлая, который теперь стал единственным каналом связи с Чаном. Мао держал мертвой хваткой связь с двумя городами: Москвой и Чунцином.

В 1940 году японо-китайская война вошла в решающую стадию. Японцы усилили бомбардировки Чунцина, который по интенсивности бомбежек занял первое место в мире. Количество бомб, сброшенных на него за следующие шесть месяцев, составляло третью часть от всего, что союзники сбросили на Японию во время Тихоокеанской войны: за один налет погибало до 10 тысяч горожан. А тем временем японская армия продвигалась вверх по Янцзы к Чунцину. Токио требовал, чтобы Франция закрыла железную дорогу из Вьетнама, а Британия — Бирманскую дорогу — единственные два пути в окруженный сушей Китай, кроме российских. Западные государства согласились соответственно 20 июня и 18 июля 1940 года (хотя британцы закрыли дорогу только на шесть месяцев). В Чунцине усилилось желание достичь договоренности с Японией. Чан и Китай оказались перед лицом кризиса.

Для Мао кризис стал Божьим даром: чем хуже, тем лучше. Позже он поведал о своей тайной надежде, что «они [японцы] дойдут до самого Чунцина». Тогда, рассчитывал он, России придется вмешаться.

Однако Пэн Дэхуай, теперь де-факто глава 8ПА (Чжу все еще удерживали в Яньане), хотел облегчить участь Чунцина, воскресив планы большой операции по саботажу транспортных перевозок Японии в Северном Китае, назвав ее Операцией ста полков. 22 июня 1940 года он приказал 8ПА готовиться выступать 10 августа и дважды радировал свой план Мао. Ответа не было. Не получив ответа и в третий раз, он назначил выступление на 20-е.

Пэн знал, что Мао не одобрит операцию — ведь она не только поможет Чану, но и ударит по красным, потому что Токио нанесет ответный удар по коммунистической территории. Но Пэн ставил интересы страны выше партийных.

Операция, продолжавшаяся около месяца, в основном заключалась в нападении на сооружения, а не на японские войска. Она оказалась для японцев, по их же собственным словам, «совершенно неожиданной». Повреждения железнодорожным путям и шоссе были нанесены «в высшей степени серьезные» и «масштабные» (диверсионная работа частично проводилась в качестве трудовой повинности). Ущерб угольным шахтам Цзинсина, снабжавшим основные заводы в Маньчжурии, также оказался весьма серьезным, а главная шахта была выведена из эксплуатации «по крайней мере на полгода». Японцам пришлось отозвать одну дивизию с фронта и бросить ее против Чана, а также на некоторое время отложить планы захвата двух железных дорог, ведущих в Южный Китай.

Но главным эффектом оказалось повышение морального духа китайцев, особенно в подвергавшихся жестоким бомбежкам районах, занятых националистами. Пресса националистов превозносила 8ПА за вовремя предпринятое наступление и «нанесение смертельного удара по слухам о том, что мы расколоты и погрязли во внутренней вражде». Из Чунцина Чжоу телеграфировал Мао, что операция «имела чрезвычайно большое влияние… Мы широко освещаем ее в прессе и всячески пропагандируем… Настало время распространить партийное влияние…». Мао извлек из этого всю выгоду, какую было возможно.

Но внутренне он кипел от негодования, частично потому, что операция привела к тяжелым потерям среди коммунистов, поданным Чжу Дэ — около 90 тысяч. Японцы начали суровые репрессии на контролируемой красными территории, которая быстро уменьшилась больше чем наполовину. Население, жившее «под красными», снизилось с 44 миллионов человек до 25 миллионов. Но Пэн вскоре снова поднял на ноги 8ПА и базы. В течение двух лет 8ПА более чем оправилась от потерь и восстановила свою мощь до уровня 1940 года — 400 тысяч человек, да и районы баз Пэну удалось восстановить.

Больше всего раздражало Мао то, что проявленная Пэном инициатива ослабила шансы на поражение Чана, а значит, и на вмешательство России. В будущем Мао был намерен заставить Пэна дорого заплатить за это, то есть за единственную широкомасштабную операцию, проведенную коммунистами за восемь лет японской оккупации.

А тем временем, несмотря на японские бомбардировки, Чунцин стоял на месте и Чан находился в добром здравии. Мао пришлось искать другие пути, чтобы попытаться заставить русских войти в Китай. Чан разработал план, как покончить с противостоянием националистов и коммунистов, разделив две силы физически. К этому времени 8ПА установила контроль над большинством территории и могла распространить его на весь Северный Китай, поэтому сражения там стихли. Основной театр военных действий гражданской войны переместился в долину Янцзы, в восточную часть Центрального Китая, в район Шанхая и Нанкина. План Чана предусматривал выход красной Н4А из района Янцзы и соединение ее с 8ПА на севере, чтобы взамен не позволить красным осуществить захват всей территории Северного Китая. 16 июля 1940 года Чан предложил эту сделку, изложив ее в форме приказа, и дал Н4А предельный срок в один месяц.

Мао не имел намерения отказываться от богатой и важной в стратегическом отношении территории. Он категорически отверг приказ-предложение Чана. В действительности он определенно рассчитывал, что Чан будет вынужден использовать силу, чтобы убрать Н4А, и что тогда начнется всеобъемлющая гражданская война. «Он [Мао] считал, — писал русский посол Панюшкин, — что в случае возникновения гражданской войны Советский Союз порвет отношения с центральным правительством Китая и выступит на стороне КПК», и Мао желал «подтолкнуть такое развитие событий».

В своих многочисленных телеграммах, отправленных в Москву тем летом, Мао продолжал требовать, чтобы «русские помогли ему нанести «серьезный удар» по националистам. Вместо того чтобы двигаться на север, Н4А в начале октября 1940 года начала самое крупное в истории Китая наступление на националистов в месте, называемом Желтый Мост. В результате было уничтожено 11 тысяч солдат и 2 генерала. Чан не принял мер к возмездию и, несмотря на поражение, сохранял спокойствие, как он это делал и после многих других поражений. В отличие от Мао Чан боялся развязать гражданскую войну, которая снизила бы шансы Китая в противостоянии Японии. Он только повторил 19 октября, что Н4А должна перейти в «указанный район» в течение одного месяца.

Мао встретил повторное требование Чана молчанием. Он стремился побудить генералиссимуса собрать силы и все-таки начать гражданскую войну. Мао сказал Чжоу, что «Советский Союз обязательно вмешается». И снова Чан не предпринял никаких действий. Мао знал слабые места генералиссимуса. 3 ноября он написал Чжоу: «Больше всего Чан опасается гражданской войны и Советского Союза. Этим мы можем его запугать».

7 ноября 1940 года, в годовщину большевистской революции, Мао обратился к Москве с радикальным предложением. Подписанная им лично телеграмма была адресована Димитрову и Мануилъскому, главной опоре Мао в Коминтерне. Копии были отправлены Сталину и министру обороны Тимошенко. План Мао заключался в отправке 150 тысяч солдат для «нанесения удара» по тылу Чана. Он назвал это «превентивным контрнаступлением», иначе говоря, Мао собирался выстрелить первым.

Мао просил Москву одобрить развязывание им гражданской войны в разгар японо-китайской войны. Причина столь большой смелости заключалась в следующем: он чувствовал, что последнее развитие международных событий заставит Сталина одобрить удар по Чану. Кремль рассматривал возможность присоединения к Тройственному союзу, членами которого были Япония, нацистская Германия и фашистская Италия. Если Мао нанесет удар сейчас, осуществив вместе с Японией клещевой захват войск Чана, тот вполне может сдаться. Если же Мао внесет весомый вклад в победу над Чаном, это усилит позицию Сталина за столом переговоров с Японией.

Горячая просьба Мао позволить ему войти в этот дьявольский де-факто союз с Японией прибыла в тот момент, когда советский министр иностранных дел Молотов как раз собирался выехать в Берлин, где одной из его целей было заставить Гитлера помочь Москве вмешаться в японо-китайскую войну. В директивах Молотова было записано: «сказать о необходимости добиваться почетного (sic!) мира для Китая (Чан Кайши), в чем СССР, м[ожет] б[ыть] с участием Г[ермании] и И[талии], готов взять на себя посредничество… (Маньчжоу-Го остается за Я[понией])». Молотов сказал фюреру: «Мы должны найти компромиссный выход из ситуации, сложившейся в отношениях между Японией и Китаем… в этом отношении СССР и Германия могли бы сыграть важную роль». Но это фюрера не заинтересовало.

Условия, предложенные Японией Китаю, не отвечали ожиданиям Сталина. Токио соглашался только на «русскую сферу влияния во Внешней Монголии и Синьцзяне», что едва ли было заманчивым для Сталина, поскольку обе эти территории уже были у него в кармане. Япония также считала «понятным и приемлемым оставить три северо-западные провинции [Шэньси, Ганьсу и Нинся] в качестве китайских коммунистических баз», но при условии, если русские согласятся «ограничить действия китайских коммунистов против Японии». Но эта идея также не удовлетворяла Сталина, поскольку КПК уже занимала значительно большую территорию, чем эти три провинции.

Неудача Москвы в достижении договоренности с Токио означала, что приоритетной целью Сталина оставалось предотвращение нападения Японии на Россию, а это, в свою очередь, вело к тому, что Мао пока не мог развязать войну с Чаном. Сталину был необходим единый Китай, который продолжал бы сдерживать Японию. Когда Сталин отправлял генерала Чуйкова[66] новым военным советником в Чунцин, тот поинтересовался, почему его посылают «к Чан Кайши, а не в китайскую Красную армию». Сталин ответил: «Ваша задача в Китае — крепко связать руки японскому агрессору».

Поэтому Кремль предложил Мао умерить свой пыл. Соответствующий приказ был отправлен 25 ноября: «Отныне ваша задача — вы играть время. Маневрируйте и всячески торгуйтесь с Чан Кайши относительно вывода ваших сил из Центрального Китая… Важно, чтобы вы не являлись зачинщиками военных действий против Чана». Одновременно Москва разрешила Мао давать отпор, если он подвергнется нападению. «Между тем, если Чан Кайши вас атакует, вы должны ответить всей своей мощью. В этом случае ответственность за раскол и гражданскую войну ляжет целиком на Чана…»

У Мао оставалась одна надежда: Чан выстрелит первым. Но поскольку сроки, установленные для перехода на север Н4А, проходили и выдвигались новые, Мао пришел к выводу, что «Чан не собирается предпринимать большое наступление».

Не сумев спровоцировать Чана на первый выстрел, Мао решил создать ситуацию, в которой палец Чана не сможет не нажать на спусковой крючок.

Глава 22

Смертельная ловушка для сподвижников

(1940–1941 гг.; возраст 46–47 лет)

Политическим комиссаром Н4А, базировавшейся на востоке Центрального Китая, был старый недруг Мао Сян Ин. Десятью годами раньше Мао попытался его устранить, поскольку тот противился убийствам и пыткам при проведении чисток. Именно Сян Ин предостерегал от участия Мао в Великом походе, предсказывая, что он захочет взять власть. Сян Ин всегда оставался искренним в отношении Мао, иногда даже смеялся над ним.

Штаб Сян Ина, состоявший из тысячи штабных и 8 тысяч эскортных войск, располагался в живописном месте, называемом Облачный Пик, возле, вероятно, самой необычной и красивой китайской горы Хуаншань — Желтой горы. Именно здесь глазам потрясенного зрителя открывается изумительная картина: вокруг строгих, напоминающих готические шпили скал бегут, волнуются и тают облака. К декабрю 1940 года группа Сян Ина была единственной частью Н4А южнее Янцзы, так как Мао отправил 90 процентов Н4А к северу от реки и отдал эти войска под командование отдельного штаба, возглавляемого его давним союзником Лю Шаоци.

В том месяце Мао отправил группу Сян Ина прямо в лапы националистов, надеясь, что бойня заставит Сталина ослабить поводок, на котором он держал лидера китайских коммунистов, не давая ему расправиться с Чаном. За несколько месяцев до этого генералиссимус приказал Н4А перейти в Северный Китай. Этот приказ Мао проигнорировал. Однако в декабре 1940 года Мао приказал Сяну сниматься с места и следовать на север Янцзы.

Сян мог выбрать два маршрута. Кратчайший вел прямо на север (северный маршрут). Второй вел сначала на юго-восток и только потом через Янцзы, но значительно ниже по течению (восточный маршрут). 10 декабря 1940 года генералиссимус назначил северный маршрут, и Мао подтвердил приказ Сяну 29 декабря.

На следующий день Мао неожиданно велел Сяну выбрать восточный маршрут (следовать которым генералиссимус запретил), но не сообщил об этом Чану, уверенному, что красные пойдут согласованным с ним маршрутом. 3 января в штаб Сяна прибыло сообщение от самого генералиссимуса, в котором тот еще раз подтверждал маршрут и сообщал, что приказал всем армиям на пути красных обеспечивать их безопасность.

Сян тотчас ответил, что не пойдет по маршруту, указанному Чаном, и попросил очистить для него восточный маршрут. Но это решающее послание благодаря Мао так и не попало к Чану. Мао запретил всем коммунистическим командирам общаться напрямую с генералиссимусом и распорядился, чтобы связь осуществлялась только через него. И Сян 4 января 1941 года тронулся в путь сквозь холод и ледяной дождь по выбранному Мао восточному маршруту, не подозревая, что Чан не получал его сообщения[67].

Сян и его люди вышли прямо на значительно превосходящие силы националистов, которых не предупредили ни о подходе войск Сяна, ни о том, что они только проследуют мимо. Поэтому националисты решили, что это нападение. 6 января 1941 года начался бой. В тот день командир местных гоминьдановцев генерал Гу отдал приказ «уничтожить» красных.

Сян посылал отчаянные телеграммы в Яньань, умоляя Мао решить вопрос о прекращении огня националистами. Но Мао ничего не сделал. Когда Лю Шаоци, который был с основными силами Н4А к северу от Янцзы, 9 января послал в Яньань запрос о ситуации, Мао притворился, что ничего не знает, утверждая, что последний раз получил информацию от Сяна 5-го и больше ничего не слышал.

В самый критический период кровавого сражения, то есть на протяжении четырех дней, с 6 по 9 января, Мао утверждал, что не имел никакой связи с Сяном. А именно в эти дни радисты Сяна беспрестанно повторяли сигналы SOS, и Лю Шаоци получал их без проблем. Трудно поверить, что у Мао так кстати вышло из строя все оборудование связи как раз в те четыре дня, когда убивали солдат Н4А. Но если даже какая-то поломка и была, это не объясняет, почему Мао так долго бездействовал и не пытался восстановить контакт. У Мао давно вошло в привычку при утаивании информации ссылаться на неполадки с радио. (После похищения Чан Кайши в 1936 году Мао утверждал, что не получил жизненно важной радиограммы из Москвы.) Чем страшнее было кровопролитие, тем больше оправданий было у Мао для нападения на Чана, к тому же он пожертвовал тем, от кого стремился избавиться, — Сян Ином.

После того как Лю 9 января 1940 года поднял вопрос о состоянии Н4А, радио Мао чудесным образом снова заработало. С того самого дня срочные просьбы штаба Н4А стали фиксироваться. 10-го Сян известил Мао, что люди находятся «на краю гибели». «Пожалуйста, обратитесь к Чану и Гу с просьбой отозвать окружение. Иначе наши силы будут полностью уничтожены». Мао хранил молчание.

В тот же день Сян Ин снова попытался связаться с Чаном, и опять через Мао. Эта отчаянная просьба также не попала к генералиссимусу. Как сказал Мао своему офицеру связи Чжоу 13 января, «я не послал ее вам. Это сообщение не должно быть отправлено».

Вечером 11 января Чжоу посетил прием в Чунцине, посвященный третьей годовщине печатного органа КПК — «Синьхуа жибао». Как раз в это время пришло сообщение от Мао. Чжоу объявил собравшейся толпе, что подразделения Н4А были окружены и атакованы. Но даже тогда присланная Мао телеграмма не была приказом действовать. Это было обычное сообщение «для сведения».

Только на следующий день Мао в конце концов дал указания Чжоу принять серьезные меры к снятию окружения. Но уровень серьезности ситуации был сильно занижен («они говорят, что могут держаться еще семь суток», что было явным искажением отчаянных сообщений последних дней). Чжоу не заявлял серьезных протестов до 13-го. Но к этому времени, 12-го, Чан остановил бойню по собственной инициативе.

13 января, после окончания сражения, Мао неожиданно ожил и велел Чжоу развернуть пропагандистскую кампанию за «справедливую всеобщую войну против Чана». «Когда решение будет принято, — заявил он, — мы пробьемся в Сычуань [база Чана]… Теперь речь идет о полном расколе, о том, как сбросить Чана».

Поскольку его армия не могла сравниться с армией Чана, Мао не мог добиться своей цели без вмешательства Сталина. 15 января 1941 года Чжоу встретился с русским послом с намерением внушить ему, что Мао нужна помощь. Однако ему был оказан очень холодный прием. В своих мемуарах, не подлежащих огласке, Панюшкин написал о возникших у него подозрениях, что Мао попросту подставил Сян Ина, а Чжоу лгал[68].

А тем временем Мао обратился напрямую в Москву. Настаивая на необходимости всеобщей войны против Чана, он, как отмечал русский разведывательный источник, слал «одни истеричные телеграммы». Мао утверждал, что цель Чана — уничтожить сначала Н4А, потом 8ПА и затем «подавить КПК». «Существует опасность, что наша армия будет полностью уничтожена», — заявил Мао Москве.

«Опасность гражданской войны», — записал в своем дневнике глава Коминтерна Димитров 16 января 1941 года, назвав Н4А «нашими войсками». Москва не поверила утверждениям Мао, что Чан хочет «уничтожить» КПК. Мао разразился еще одной панической телеграммой, адресованной лично Сталину, чтобы тот «взвесил сложившуюся в Китае ситуацию и рассмотрел вопрос об оказании конкретной военной помощи Китаю, и как можно скорее». «Помощь» в представлении Мао означала прямое вмешательство, а не поставки оружия и продовольствия. Назойливость Мао вызвала раздражение у Сталина. 21 января 1941 года на церемонии, посвященной годовщине смерти Ленина, он с пренебрежением отозвался о номинальном командире Н4А Е Тине, которого русские однажды намеревались отправить в ГУЛАГ, назвав его «недисциплинированным партизаном». «Следует проверить, не спровоцировал ли он этот инцидент. У нас тоже было немало хороших партизан, которых пришлось расстрелять, потому что им не хватало дисциплины». Димитров снова написал Мао, причем теперь в более твердом тоне, чем обычно: «Не вздумайте по собственной инициативе развязать [гражданскую войну]…»

Обратившись к Сталину, Димитров возложил ответственность за ситуацию в Китае лично на Мао. «Китайские товарищи… бездумно ведут к расколу; мы решили… обратить внимание товарища Мао Цзэдуна на его неправильную позицию…» 13 февраля 1941 года Сталин одобрил приказ Димитрова КПК, адресованный лично Мао. Он был совершенно категоричен: «Мы считаем, что раскол не является неизбежным. Вы не должны стремиться к расколу. Наоборот, вы обязаны сделать все, что возможно, для предотвращения гражданской войны. Пожалуйста, пересмотрите свою теперешнюю позицию по этому вопросу». Ответная телеграмма Мао, полученная в тот же день, подтвердила согласие с линией Москвы, но была проникнута страстным желанием достать Чана. «Раскол, — утверждал Мао, — неизбежен в будущем».

Мао предвидел такое решение Москвы, тем не менее оно привело его в уныние. Именно оно заставило его написать 31 января 1941 года самое необычное письмо своим сыновьям в России, которым он писал очень редко.

«Мои сыновья Аньин и Аньцзин!

Я очень рад видеть, что вы делаете успехи в учебе. Аньин хорошо пишет, китайские иероглифы вовсе не плохи, у вас обоих есть стремление к новым достижениям; все это очень хорошо. Я только одно хочу предложить вам обоим: пока вы еще очень молоды, больше изучайте естественные науки и меньше говорите о политике. Говорить о политике, конечно, надо, но сейчас вы должны настроиться на изучении естественных наук. Только изучение науки дает настоящее образование, и она найдет широчайшее применение в дальнейшем…»

В сравнении с двумя предыдущими сухими и официальными письмами это было длинным, теплым и, пожалуй, мудрым. От него веяло усталостью. Но одно было самым необычным и совершенно уникальным: Мао приказывал сыновьям избегать политики!

Мао, может быть, и не сумел спровоцировать полномасштабную войну против Чана, но одержал ряд довольно впечатляющих побед. Не самой последней из них была смерть его самого яростного критика Сян Ина. Поначалу Сян И ну удалось спастись после того, как Чан приказал армии Гоминьдана прекратить огонь, однако ночью 14 марта 1941 года он был застрелен спящим в горной пещере своим адъютантом, который незадолго до этого перешел на сторону врагов коммунистов. Адъютант забрал золото и ценные вещи, имевшиеся в карманах у Сян Ина, и сдался националистам.

За два месяца до смерти Сян Ина, когда он только что вырвался из смертельной ловушки, Мао направил руководящим деятелям партии проникнутое лютой ненавистью послание, в котором утверждал, что Сян Ин — вражеский агент. (Даже сегодня Сян Ина часто обвиняют вместе с Чан Кайши в гибели мужчин и женщин из Н4А.)

Освобождение от Сян Ина было только одной из удач Мао. Другой несомненной удачей было то, что Н4А было позволено оставаться там, где она находилась. Чан изо всех сил старался предотвратить гражданскую войну в самый разгар войны с Японией. Русские оказывали сильное давление на генералиссимуса, требуя, чтобы он не препятствовал красной экспансии. Генерал Чуйков установил очевидную связь между согласием Чана следовать линии Москвы и продолжением русской помощи националистам. Русский посол заметил, что Чан вне себя от злости. «Чан Кайши встретил мое заявление очень нервозно, — писал Панюшкин. — Он бегал по кабинету, и… мне пришлось трижды повторять свой вопрос».

Чан также был очень уязвим перед давлением Америки, которая олицетворяла его единственную надежду освободиться от зависимости от русских поставок оружия. Американский президент Франклин Рузвельт, чьей первоочередной заботой (как и Сталина) было вынудить Китай как можно дольше и активнее сражаться с Японией и максимально обескровить ее, не имел рычагов воздействия на коммунистов. Поэтому он давил только на Чана, связывая помощь его правительству с окончанием гражданского конфликта, причем ему было совершенно безразлично, кто этот конфликт провоцирует. Ввиду инцидента с Н4А американские средства массовой информации объявили, что Вашингтон обсуждает отказ в выделении кредита в 50 миллионов долларов из-за внутреннего конфликта. Новости дошли до Чана как раз в тот момент, когда американская помощь могла сыграть большую роль, так как воздушный путь над Гималаями, известный как Горб, открылся 25 января 1941 года.

Для получения информации о Китае Рузвельт полагался на частную сеть (куда входил и Эдгар Сноу), в основном действовавшую в обход Госдепартамента, которому президент не доверял. Его главным личным информатором по Китаю был офицер морской пехоты по имени Эванс Карлсон, составлявший для Белого дома впечатляющие отчеты, восхвалявшие красных, которые Рузвельт потом распространял среди своих приближенных. Один из них заметил, что версия событий Карлсона подкрепляется «Красной звездой» Сноу. Карлсон находился в Чунцине во время инцидента с Н4А и сразу после этого вернулся в Вашингтон, чтобы лично передать Рузвельту версию красных.

Британия не имела особого значения, когда речь шла о помощи, но Чан стремился быть поближе к англо-американскому блоку и потому был чувствителен и к давлению со стороны Британии. Премьер-министр Черчилль не любил Чана, считая его бесполезным с военной точки зрения и потенциально угрожающим британским интересам в Китае. Британский посол Кларк Керр сказал Чану, что в случае гражданской войны Британия ни за что не поддержит его, независимо от того, кто будет зачинщиком. Когда британский посол описывал инцидент с Н4А Лондону, его рекомендации были чрезвычайно благоприятны для коммунистов. Он открыто заявил, что Чжоу Эньлай один стоил всех националистов.

После инцидента с Н4А Москва организовала для Запада грандиозную кампанию в прессе, направленную против Чана. Коммунистическая пропаганда утверждала, что было убито до 10 тысяч человек. В действительности потери составили около 2 тысяч. 3 тысячи человек сумели спастись, вернувшись назад и направившись северным маршрутом вдоль Янцзы, изначально назначенным Чаном. По пути их никто не тронул.

Чан не устраивал ловушки, но не сумел представить инцидент в нужном свете. Его правительство поступило весьма неумно, объявив о расформировании Н4А и тем самым создав впечатление, что националисты разгромили ее намеренно. Чану также чрезвычайно помешал тот факт, что он не предал гласности многочисленные факты предыдущих столкновений, когда жертвами оказывались его войска, и даже запрещал распространять подобные сведения, считая, что внутренние раздоры оказывают отрицательное влияние на моральную составляющую общества. Кроме того, он опасался, что подобная информация пагубно повлияет на международную помощь, которую все государства соглашались оказывать при условии отсутствия гражданских конфликтов. Молчание со стороны генералиссимуса как нельзя лучше устраивало коммунистов. Как писал главнокомандующий красных Чжу Дэ, «когда националисты молчат, мы молчим тоже. Мы побеждаем, так зачем нам шуметь об этом?». В результате многие на Западе знали только об инциденте с Н4А и считали его предательским широкомасштабным нападением националистов на невинных красных.

Коммунистическая пропагандистская машина была эффективной. В Чунцине симфония дезинформации Мао дирижировалась Чжоу Эньлаем, который был единственным человеком, знавшим о роковой роли Мао в уничтожении его же собственных соратников — мужчин и женщин из Н4А. Этот сообщник Мао был в высшей степени успешным в распространении лжи — обаяния ему было не занимать. Американская журналистка Марта Гелхорн, встречавшаяся с ним в этот период, признавалась, что пошла бы за Чжоу на край света, если бы только он ее поманил. Но главную черту Чжоу выразил ее муж — Эрнест Хемингуэй, сказав, что тот «делает хорошую работу, внушая коммунистическую точку зрения всему, что подвернется».

В Америке 22 января «Нью-Йорк геральд трибюн» опубликовала чрезвычайно благоприятную для красных версию событий Эдгара Сноу, которая начиналась следующими словами: «Первый достоверный рассказ о недавних столкновениях…» Повествование Сноу основывалось исключительно на сообщениях разведчика КПК в Гонконге.

Пока версия коммунистов путешествовала по миру, другие версии успешно опровергались друзьями, которых Москва и КПК имели в Америке. Хемингуэй, бывший в Китае как раз после инцидента с Н4А, сделал несколько острых наблюдений о коммунистах: «…как хорошие коммунисты, они попытаются расширить свою сферу влияния… не важно, какие территориальные пределы они примут на бумаге». Благодаря «превосходной рекламе красных», писал он, «Америка получила преувеличенное представление о роли, которую они сыграли в войне с Японией. Их роль была весьма значительна, но роль войска центрального правительства все же в сотню раз больше». «Коммунисты, — заметил Хемингуэй, — судя по моему испанскому опыту, всегда стремятся создать впечатление, что они единственные, кто действительно сражается».

Заметки Хемингуэя, вне всякого сомнения, оказали бы значительное влияние на общественное мнение, но они так и не увидели свет до 1965 года. Ему настоятельно не рекомендовал печатать их в 1941 году помощник Рузвельта Лочлин Карри, сказавший., что «наша политика — не поощрять гражданскую войну».

Карри, главный экономический советник Белого дома, посетил Китай сразу после инцидента с Н4А. Судя по перехвату советских разведывательных сообщений, Карри помогал русским, и некоторые считали его русским агентом. Недавнее детальное расследование, проведенное Рузвельтом и разведкой, представило Карри «сочувствующим, поддающимся манипуляциям» и сделало вывод, что он не шпион, а «друг» русских в Белом доме. Во время упомянутой поездки в Китай он, безусловно, сослужил красным хорошую службу. В Чунцине он сказал Чану, что привез устное сообщение от Рузвельта (так же, как и письменное). Устное сообщение Карри начал следующими словами: «На расстоянии 10 тысяч километров создается впечатление, что китайские коммунисты есть то, что мы в нашей стране называем социалистами. Нам нравится их отношение к крестьянам, женщинам и Японии».

Докладывая Рузвельту, Карри в основном отзывался о Чане плохо, зато красных изображал в розовом свете. Он утверждал, что коммунисты — единственная партия, завоевавшая поддержку масс, и полагал, что именно по этой причине их влияние расширяется. Карри описал Рузвельту инцидент с Н4А в версии коммунистов[69].

Международное давление на Чана оказалось настолько сильным, что 29 января 1941 года он приказал своему послу в Москве попросить Кремль вмешаться и помочь урегулировать кризис с красными, на любых условиях. Спустя три дня Мао сообщил своим командирам: «Не важно, какие усилия прилагает Чан, чтобы бунтовать. Он может испробовать и это, и то, но конец все равно будет один: он падет». Мао использовал выражение «бунтовать», как будто Чан уже находился вне закона, а сам он занимал трон. Чан согласился с требованием русских позволить людям Мао остаться на занятых ими территориях в самом сердце Китая — в районе Нанкина и Шанхая.

Мао быстро понял, какую помощь его делу могут оказать западные журналисты вроде Сноу, но не сразу сообразил, насколько полезными могут оказаться правительства Великобритании и Америки в деле связывания рук Чана. Он был чрезвычайно враждебно настроен к обоим государствам. 25 октября 1940 года он сказал руководящей верхушке партии, что надеется на оккупацию Британии нацистами, а Япония будет продолжать оккупировать Китай.

«Самый трудный, самый опасный и неприемлемый сценарий развития событий, — сказал он, — это желаемое Чаном присоединение к англо-американскому блоку.

Мы должны предвидеть и такое: японцы не смогут войти в Сингапур, который будет взят американским флотом; Лондон не падет, Япония сдастся Америке, японская армия покинет Китай, Америка финансирует и вооружит проангло-американский Китай. Ничто не может быть хуже».

Такое развитие событий представлялось Мао худшим злом, чем японская оккупация. Но внезапно его позиция заметно изменилась. 6 ноября 1940 года он написал Чжоу Эньлаю: «Сегодня утром я прочитал важные разведывательные сведения, содержащиеся в вашем сообщении от 3-го. Теперь присоединение Чана к англо-американскому блоку пойдет нам только на пользу… Давайте больше не противиться этому… Мы должны ковать новые связи с Британией и Америкой».

Очевидно, Чжоу Эньлай просветил Мао относительно того, насколько полезным для него может оказаться Запад. С тех пор Чжоу стал уделять много времени улучшению отношений с западными странами, в первую очередь с Америкой. Он стал действовать с еще большей энергией после атаки японцев на Пёрл-Харбор в декабре 1941 года, и американское присутствие в Китае значительно возросло.

13 апреля 1941 года СССР подписал договор о нейтралитете с Японией, что высвободило крупные военные силы японцев для действий в Юго-Восточной Азии и Пёрл-Харборе. Но он не предусматривал раздел Китая между Россией и Японией. Мао не удалось добиться применения польского сценария.

Глава 23

Создание мощной базы посредством террора

(1941–1945 гг.; возраст 45–51 год)

22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз. Это событие значительно изменило расчеты Мао. Советская Россия давала ему деньги и дарила надежду. Серьезно ослабленная или сдавшая свои позиции, она не могла бы оказывать помощь в нужных объемах. Охваченный невеселыми мыслями, Мао не спал много ночей[70].

Теперь не было ни одного шанса, что Россия вмешается и выручит Мао, в случае неудачи в сражении с войсками Чана. И Мао сразу свернул атаки. «Прекратить любые нападения на подразделения националистов!» — приказал он своей армии.

Чувство самосохранения стало основополагающим в его взаимоотношениях с ослабевшей Россией. В результате немецкого нашествия Москва желала, чтобы КПК начала боевые действия против Японии, если Япония нападет на Советский Союз. Кошмаром Сталина были гигантские клещи, образованные Японией с востока и Германией с запада. Сколько японских войск КПК сможет «отвлечь», если это произойдет? Такой вопрос Москва задавала Мао. Чтобы побудить Мао к действию, Димитров 7 июля 1941 года сообщил, что КПК выделен 1 миллион американских долларов, которые высылаются отдельными партиями. Спустя два дня Коминтерн приказал КПК обдумать «конкретные шаги».

Большинство коллег Мао считали, что, если Токио нападет на Советский Союз, им следует предпринять какие-то действия. Даже, как правило, очень осторожный Лю Шаоци писал Мао, что, если Япония атакует Россию, КПК должна начать наступление, чтобы отвлечь силы японцев. Однако Мао не был настроен ни при каких обстоятельствах рисковать войсками. 18 июля 1941 года он сказал Лю, что, если Япония нападет на Советский Союз (что, как заметил Мао 2 июля, «в высшей степени вероятно»), «предпринимать широкомасштабные действия — не слишком хорошая идея. Наши армии слабы, и такие действия нанесут им невосполнимый урон». Он считал, что необходимо предоставить возможность русским сражаться. «Все зависит от победы Советского Союза».

Мао разъяснил это Пэн Дэхуаю, действующему командиру 8ПА. Любая координация с русскими должна быть чисто «стратегической (иначе говоря, существовать только на словах) и долгосрочной — но не в сражениях». Войска Мао неоднократно предупреждал: «Не слишком докучайте японскому врагу».

Для Москвы Мао находил отговорки, заявляя, что его армии слишком слабы, чтобы на них можно было рассчитывать. «Наши человеческие и материальные ресурсы уменьшаются, районы действий сокращаются, боеприпасы заканчиваются, причем положение ухудшается с каждым днем». Если его армии вступят в бой, настаивал Мао, «существует высокая вероятность того, что мы будем побеждены и не сможем больше защищать свои партизанские базы… Это не принесет ничего хорошего ни одному из нас…» Он предупредил, чтобы Москва не ждала от него многого. «Если Япония нападет на Советский Союз, наши возможности в координации военных операций будут невелики».

Мао фактически признал, что его армии не сражались с японцами и не собирались этого делать. Только недавно он докладывал Москве, что имеет огромную армию: одна 8ПА насчитывает 329 899 человек. Теперь он утверждал, что у его войск совсем нет сил.

Сталин лично несколько раз телеграфировал Мао, требуя, чтобы он вел отвлекающие действия против японцев в конце 1941 года, когда немцы стояли у ворот Москвы, и в июле 1942 года, перед началом Сталинградской битвы. Все оказалось тщетно. Отказ Мао прийти на помощь привел Москву в ярость. Он еще более разозлил своих покровителей, посоветовав отступить на Урал и начать партизанскую войну. Кое-кто из русских утверждал, что поведение Мао объясняется его неуверенностью в Советском Союзе и даже (по мнению генерала Чуйкова) желанием воспользоваться нападением Гитлера, чтобы вытеснить Россию. Прошел слух, что Мао во всеуслышание заявил: «Сталин не может одолеть Гитлера», а «двадцатичетырехлетний социализм не может тягаться с восьмилетним фашизмом».

Много лет спустя Молотова спросили:

— Вы знали, что делает Мао, и все же продолжали помогать ему. Почему?

На это Молотов промямлил:

— Да, конечно, вам это трудно понять. Но не следует смотреть на вещи так однозначно. Возможно, мы выглядели глупцами, но, по моему мнению, глупцами не были.

И правда, даже учитывая существующие между Сталиным и Мао разногласия, они превосходно понимали друг друга. Их взаимоотношения основывались на грубой защите собственных интересов и взаимном использовании друг друга. К тому же они преследовали одни и те же далекоидущие цели. И как бы действия Мао ни раздражали Кремль, Сталин ни на минуту не порывал с ним.

Мао не вел боевых действий ни против Японии, ни против националистов. Россия была в беде и ничем помочь не могла. Поэтому Мао решил использовать сложившуюся ситуацию, чтобы с головой уйти в партийную работу, создав из коммунистической партии мощный и не задающий вопросов механизм, готовый к предстоящей всеобщей гражданской войне против Чан Кайши.

К концу 1941 года число членов партии увеличилось до 700 тысяч человек, более 90 процентов которых вошли в партию после начала войны с Японией. Много молодых энтузиастов пришли к коммунистам из контролируемых националистами районов. Эти юные добровольцы были особенно ценными для Мао, поскольку были неплохо образованны, а он испытывал необходимость в компетентных администраторах, работниках его будущего режима. Большинство участников Великого похода и новобранцы из сельской местности были неграмотными крестьянами. Целью Мао было привлечение молодых добровольцев.

Почти все они пришли в партию в конце 1930-х годов, когда настроение среди молодежи среднего класса стало заметно склоняться влево. Это было время, когда Советская Россия была главным — и, строго говоря, единственным союзником и поставщиком оружия против Японии. Доброе отношение к России было характерно для КПК. Многие считали, что китайские коммунисты искренне стремятся вступить в бой с Японией.

Кроме того, широко распространилось всеобщее разочарование в националистах, неспособных справиться с нищетой и несправедливостью, царившими в Китае. Жестокость коммунистов перед Великим походом была или неизвестна, или забыта, а может быть, сочтена пропагандистским трюком националистов. Кое-кто также верил заявлениям партии о том, что она изменилась и отказалась от старой политики. Некоторое время поведение коммунистов, казалось, подтверждало, что изменения действительно произошли. Многие иностранцы и даже отдельные миссионеры приняли требования красных. Шао Лицзы, медиамагнат националистов в 1937–1938 годах, сделал многое, чтобы стереть из памяти людей кровавое прошлое партии и создать благоприятный образ красных. Тоже самое делала «Красная звезда над Китаем» Эдгара Сноу. Мао усердно доказывал, что коммунистов оклеветали. КПК «всегда была прекрасной» партией, сказал он группе новичков, прибывших в Яньань, «о ней только говорили плохо».

В Яньане, столице Особого района, собралось много молодых добровольцев. К тому времени, как Мао решил разобраться с ними, людей набралось уже более 40 тысяч. Большинство из них составляли выходцы из гоминьдановских районов в возрасте около двадцати лет.

Они пришли в полный восторг, впервые оказавшись в городе, называемом революционной Меккой. Один из молодых волонтеров по прибытии так описывал свои чувства: «Наконец-то мы увидели высоты города Яньань. Мы были так взволнованы, что не сдерживали слез. Еще сидя в грузовике, мы запели «Интернационал» и русский марш».

Он писал, что новички «остро завидовали грязной, провонявшей и потрепанной форме ветеранов. Все им казалось новым, волнующим и загадочным».

Молодежь была зачислена в различные «школы» и «институты» для обучения и знакомства с коммунистической теорией. Но очень скоро большинство из них лишились иллюзий. Самое большое разочарование заключалось в том, что равенство, на чем держался их идеализм, не только полностью отсутствовало, но и принципиально отвергалось режимом. Неравенство проявлялось повсеместно и во всем. Каждая организация имела три уровня кухни. Низшая получала примерно половину мяса и кулинарного жира, предназначенного для средних чинов, элита получала намного больше, а верхушка — специальное питание.

То же касалось и одежды. Хлопок местного производства был грубым и неудобным в носке. Поэтому для более высоких чинов импортировался хлопок лучшего качества. Верхняя одежда Мао была как у всех остальных, но нижнее белье изготавливалось из высококачественного и очень приятного на ощупь материала — об этом рассказал его слуга, занимавшийся стиркой и починкой одежды. Прислуге вообще не было положено белье и носки — отсюда постоянные простуды. Такие вещи, как табак, свечи и письменные принадлежности, тоже распределялись по рангу.

Дети высших руководителей отправлялись в Россию или имели собственных нянек. Жены высших чиновников могли рожать в больницах, где за ними некоторое время ухаживала личная медсестра. Представители более низкого ранга могли отправлять своих детей в элитный детский сад. Относительно небольшое число обычных коммунистов, позволивших себе жениться, обычно старались не заводить детей, в противном случае получая множество проблем.

Спартанские условия жизни и скудная пища приводили к возникновению многих болезней, но только ограниченное число местной элиты имело доступ к медикаментам, которые ввозились специально из занятых националистами районов. У Мао был личный врач из Америки — доктор Джордж Хатем, кроме того, он пользовался услугами русских врачей. Когда ему необходимо было что-то (или кто-то, например физиотерапевт), он обращался в Москву или к Чжоу Эньлаю в Чунцин. Старшие чиновники могли рассчитывать на лечение в специальном госпитале, но туда попадали только по особому разрешению. В госпиталях еда также распределялась по рангу.

В начале японо-китайской войны в Яньане находилась бригада Красного Креста, посланная националистами. Она занималась лечением местных жителей и коммунистов среднего звена. Но режим принял все меры к ее выдворению. Были пущены слухи, что врачи Красного Креста применяют ядовитые лекарства и что они посланы националистами специально, «чтобы убить как можно больше наших товарищей! Они отравляют питьевую воду и распространяют микробы!». Большая часть врачей вскоре уехала. Оставшихся удерживали насильно для лечения красной элиты.

Главным символом привилегий в Яньане был единственный автомобиль (в действительности «скорая помощь»), подаренный китайскими работниками прачечных Нью-Йорка для перевозки раненых. Но только он ни разу не перевез ни одного раненого солдата. Его «приватизировал» Мао для транспортировки своих гостей, включая Эдгара Сноу, в 1939 году. Сноу не оставил этот факт без внимания. «Именно сумасбродство Мао шокировало моего друга-миссионера», — писал он, утверждая, что «это был один из подарков рабочих прачечных, которые были собраны в Яньане, где иногда использовались для перевозки жертв воздушных налетов в ближайшие госпитали». В действительности это транспортное средство было единственным и никогда не возило гражданских раненых. Было точно известно, что это «машина председателя Мао». Даже люди приближенные к верхушке считали, что госпожа Сунь Ятсен подарила эту машину Мао «для личного пользования».

Было очень много откровенной показухи. Один молодой доброволец вспоминал, как весной 1939 года видел Мао, ехавшего в машине вместе с супругой, которая «щеголяла в роскошном темно-красном костюме. Она и Мао ехали по дороге, привлекая всеобщее внимание, и прохожие косо поглядывали на пару».

Мао отлично знал, что его привилегии — больной вопрос. Однажды он пригласил давнюю поклонницу на ужин. После этого он предложил ей заходить почаще, на что она не замедлила согласиться: «Тогда я буду приходить к вам каждое воскресенье, чтобы хорошо поесть». Она заметила, что улыбка на физиономии Мао застыла, и сразу же оробела, сообразив, что сказала что-то лишнее…

Партия пыталась найти оправдание привилегиям. «Это не наши руководящие товарищи просят о привилегиях, — писал один из идеологов КПК. — Это приказ партии. Возьмите, к примеру, председателя Мао: партия может приказать ему каждый день съедать цыпленка».

Такая софистика не могла рассеять широко распространившегося недовольства. Между собой люди говорили: «В Яньане только три вещи равны для всех: солнце, воздух и сортиры». Система привилегий распространялась даже на группу японских коммунистов. Единственным из них, кому официально было позволено заниматься сексом, был их лидер Сандзо Носака. «Мао хотел, чтобы у него было хорошее настроение, — сказал нам бывший японский военнопленный в Яньане, — поэтому он предоставил ему женщину-товарища, чтобы та составила ему компанию. Мы не жаловались, по крайней мере открыто. У людей были жалобы, но они держали их при себе».

Независимо от того, насколько молодое пополнение чувствовало себя разочарованным, люди понимали, что покинуть Яньань они не смогут. Попытка ухода считалась дезертирством, каравшимся, вероятнее всего, смертной казнью. Район Яньаня превратился в тюрьму. Остальной Китай, включая другие партизанские районы, был «внешним миром». Доброволец описал сцену, свидетелем которой стал в госпитале.

«Два человека кричали:

— Мы вовсе не больны! Почему нас привезли сюда! — Судя по акценту, это были участники Великого похода из Цзянси. Они пытались вырваться из рук вооруженных охранников. — Мы только попросили разрешения отправиться домой навестить семьи. Но нам не дали разрешения, объявили сумасшедшими и поместили сюда.

Эти люди носили медали ветеранов Великого похода. Один из охранников сказал:

— Товарищи, пожалуйста, вспомните свое славное революционное прошлое!

— Что пользы от него? Нас много раз ранили и убивали. А что мы имеем? Другие стали видными чиновниками, получают хорошую еду и одежду. А мы? Лучше уж уйти домой и работать на земле.

— Вот как? Кажется, вы действительно не сумасшедшие, вы просто отошли от своих революционных убеждений».

Свидетели отмечали, что среди обитателей Яньаня тоска по дому была вполне обычным явлением. Добровольцы крестьянского происхождения «часто сразу начинали проситься домой, начальникам приходилось их останавливать. Некоторые пытались бежать, но их ловили и немедленно казнили. Образованные люди были намного умнее. Они не заявляли, что хотят уйти. Они обычно сочиняли какую-нибудь историю и просили партию о переводе во внешний мир…».

Побег был проще для военных, стоявших на границе района. Там уровень дезертирства был поистине колоссальным. 29 сентября 1943 года перед одной из бригад была поставлена цель поймать тысячу собственных дезертиров. Но в сердце Особого района побег был невозможен, и большинству молодых добровольцев пришлось изыскивать способы как-то устроиться.

Таковы были люди, на которых Мао приходилось опираться в своем стремлении к власти. Они пришли в Яньань за мечтой и были не слишком хорошим материалом. Чтобы заставить их сражаться за идеалы коммунистической партии, Мао надо было их в корне изменить, переплавить. К выполнению этого грандиозного проекта Мао приступил в начале 1942 года[71]. Его первым шагом в этом направлении был удар по лидеру молодых добровольцев, тридцатипятилетнему писателю по имени Ван Шивэй, преданному коммунисту, который переводил труды Энгельса и Троцкого. Его очерк, названный «Дикие лилии», опубликованный в главной яньаньской газете «Цзефан жибао», привлек внимание Мао. В первом выпуске от 13 марта 1942 года Шивэй писал:

«Молодые люди в Яньане в последнее время, кажется, утратили вкус к жизни и постоянно ощущают пустоту в своих желудках. Почему? Чего нам не хватает в жизни? Одни ответят: нам не хватает калорий и витаминов… Другие скажут, что соотношение мужского и женского населения в Яньане составляет 18:1 и многие молодые парни лишены возможности найти себе жену… Кто-то заметит, что жизнь в Яньане слишком однообразна и скучна…

Все эти ответы более или менее обоснованны. Но… молодые люди… пришли сюда, чтобы быть в революции, и готовы к самопожертвованию. Они не искали здесь удовлетворения пищей, сексом или жизненными удовольствиями.

Их мечты оказались разрушенными узаконенной системой привилегий, сопровождаемой властностью и заносчивостью».

Далее Шивэй приводит подслушанную беседу, которую вели две молодые женщины о своих начальниках:

«— Он постоянно обвиняет тебя в мелкобуржуазном эгалитаризме. А сам только и думает о своих привилегиях и совершенно безразличен к товарищам, которые ему подчинены…

— Все это только слова — классовая солидарность и дружба. На деле ничего этого нет! Они не способны проявить даже элементарную человеческую симпатию.

— К сожалению, найдутся всего лишь несколько человек, которые действительно думают о нас».

Во втором выпуске очерка, увидевшем свет через десять дней, Шивэй заострил внимание на ключевых проблемах: «Кое-кто говорит, что в Яньане нет системы иерархии и привилегий. Это неправда. Она существует. Другие говорят, что да, она существует, но она оправданна. Это заставляет нас думать своей головой».

Шивэй призывал людей думать о себе. Его аргументы были разумны и убедительны: «Я не приверженец эгалитаризма. Но я не думаю, что необходимо или оправданно иметь градацию в снабжении едой или одеждой. Если заболевший не может съесть ложку супа с лапшой, а вполне здоровые лбы наслаждаются не являющимся необходимым и ничем не оправданным кофе изысканных сортов, охлаждение среди низших классов неизбежно…»

Прочитав это, Мао швырнул газету на стол и в ярости спросил:

— Кто здесь главный, Ван Шивэй или марксизм? — Потом он схватил телефонную трубку и устроил основательную встряску «Цзефан жибао».

Свои острые наблюдения Шивэй излагал в листовках. Мао это терпел, считая неким предохранительным клапаном для молодых интеллектуалов. Настенные листовки имели (для него) одно преимущество: ограниченную аудиторию. Кроме того, их было легко сорвать и уничтожить. Листовки Шивэя провозглашали: «В партии должна воцариться справедливость. Следует избавиться от несправедливости. Спросите себя, товарищи… Вы боитесь высказать важным шишкам, что у вас на уме? Или вы принадлежите к тем, кто любит наказывать «маленьких людей» за сфабрикованные преступления?» Шивэй пошел гораздо дальше темы привилегий — проник в самое сердце мрака, царящего в партии.

Листовка Шивэя была вывешена за Южными воротами — в самой оживленной части города. Люди толпами сходились прочитать слова, выражавшие их собственные мысли и чувства, которые они боялись произнести вслух. Шивэй стал героем.

Однажды ночью Мао пересек реку, чтобы при свете фонаря прочитать листовку. Он увидел множество людей, пришедших с той же целью, и был вынужден констатировать большую популярность Шивэя.

— Теперь у меня есть мишень, — сказал он и добавил: — Многие люди пришли издалека, чтобы прочитать его слова. Но никто не хочет читать мои! Ван Шивэй стал настоящим королем и хозяином. Это он командует в Яньане, а мы потерпели поражение.

Мао решил предъявить обвинение Шивэю и тем самым напугать его сторонников — молодых добровольцев. Он не мог пойти на открытое опровержение его взглядов, поэтому объявил его троцкистом. Некоторые замечания, сделанные Шивэем в частной беседе о Троцком и Сталине, были преданы широкой гласности. Троцкий, по словам Шивэя, был гением, а Сталин — непопулярной личностью, сделавшей много зла во время чисток. Громкие судебные процессы, прошедшие в Москве, он назвал «подозрительными». Шивэй был отправлен в тюрьму и провел остаток своей короткой жизни в одиночестве, подвергаясь сильному давлению. В 1944 году, когда в Яньань допустили журналистов из числа националистов, его вывезли на встречу с ними, где он, больше напоминая робота, чем человека, сделал «признание». Он повторял снова и снова:

— Я — троцкист. Я нападал на Мао. Я заслуживаю казни… Но Мао так великодушен… Я ему искренне благодарен за милосердие…

— Когда он говорил о своих прошлых «ошибках», — заметил один из репортеров, — его выражение лица стало пугающе яростным. По моему мнению, ему основательно промыли мозги.

Его следователь позже раскрыл истину:

— Он сказал то, что должен был сказать. У него попросту не было выбора. Потом он долго лежал на кровати и страдал. Он сжимал кулаки и вообще выказывал все признаки сильного волнения. Когда коммунисты в 1947 году уходили из Яньаня, Шивэя взяли с собой. Однажды ночью его забили до смерти и бросили в сухой колодец. Ему было сорок один.

После того как Мао выбрал Шивэя своей первоочередной мишенью, на протяжении всего 1942 года повсюду проводились митинги, где молодежи приказывали осуждать его. Однако Мао вынужденно отметил сопротивление аудитории — молодежь была еще недостаточно напугана. Ему пришлось изыскивать другой способ устрашения.

Мао и руководитель службы госбезопасности Кан Шэн придумали всеобщее обвинение. Они утверждали, что подавляющее большинство коммунистических организаций в районах, контролируемых националистами, были шпионскими кружками, работавшими на Чан Кайши. Это заявление превратило практически всех молодых добровольцев в подозреваемых в шпионаже, потому что все они либо принадлежали к одной из упомянутых организаций, либо приехали в Яньань по их рекомендации. Для подтверждения обвинения существовало всего одно «свидетельство» — признание девятнадцатилетнего добровольца, которому силы безопасности не давали спать и подвергали постоянной обработке в течение семи дней и ночей. В конце концов он сказал все, что от него требовалось.

Организовав этот спектакль, Мао нашел способ подвергнуть всех молодых добровольцев Яньаня той или иной форме заключения для «проверки», начавшейся в апреле 1943 года. Тысячи людей были арестованы и брошены в тюремные пещеры, выдолбленные в лёссовых холмах. Только в одной тюрьме, расположенной в овраге под Узаоюанью, где находилась китайская служба госбезопасности и жил сам Мао, были выкопаны камеры для трех с лишним тысяч заключенных. Остальные содержались в собственных учреждениях, фактически превращенных в действующие тюрьмы, закрытых и патрулируемых охранниками. Мао приказал, чтобы каждая организация «выставила часовых и ввела комендантский час. Запрещались посещения, а также вход и выход». Функции тюремщиков и следователей выполняли те, на кого не падало подозрений. В основном это были люди, прибывшие из районов, свободных от националистов, которые составляли меньшинство от общей численности — обычно не более 10–20 процентов.

Превращение обычных организаций в действующие тюрьмы было важной инновацией Мао, которой он широко пользовался на протяжении всего своего правления. В этом направлении он продвинулся намного дальше Гитлера и Сталина: он превращал коллег подозреваемых в их тюремщиков, при этом бывшие коллеги — и узники и тюремщики — жили в одном месте. (В коммунистическом Китае люди жили часто там же, где находились их рабочие места.) Таким образом, Мао не только вбил мощный клин между людьми, работающими и живущими бок о бок, он и значительно увеличил число людей, непосредственно включенных в репрессивный аппарат. Тем самым он существенно расширил размах репрессий по сравнению со Сталиным и Гитлером, которые использовали тайную элиту (НКВД, гестапо), державшую свои жертвы в отдельных камерах.

В заключении молодых добровольцев подвергали чудовищному давлению, добиваясь признания в шпионаже или выдачи других — причем целью акции было вовсе не выявление шпионов, а насаждение террора. Настоящая охота за шпионами всегда велась тайно, с привлечением сил безопасности и использованием традиционных методов. О настоящих подозреваемых успевали, по выражению помощника Мао по безопасности Ши Чжэ, «позаботиться без шума», что обычно означало быструю, тайную и бесшумную казнь[72].

Фальшивая охота на шпионов стала оправданием для пыток. Обычно использовался метод лишения сна на срок до двух недель. Иногда применялись более старомодные виды истязаний, такие как порка, подвешивание за кисти рук и вывих коленей (тигровая скамья). Также нередкими были психологические пытки — от угрозы напустить в камеру узника ядовитых змей до мнимой казни. По ночам величественное спокойствие холмов часто нарушалось криками боли, разносившимися далеко вокруг тюремных пещер. Их слышали практически все жители Яньаня.

Мао лично давал указания о пытках (для которых режим придумал эвфемизм би-гун синь, что означало применение «силы» для получения «признания», которое потом становилось «надежным свидетельством»). «Их не следовало прекращать слишком рано или слишком поздно, — указывал Мао 15 августа 1943 года. — Если слишком рано… допрос не успеет развернуться, если же слишком поздно, ущерб [нанесенный жертвам пыток] будет слишком велик… Итак, главное правило — тщательно наблюдать и все делать в свое время». Мао желал, чтобы жертвы оставались в достаточно хорошей форме, чтобы послужить его целям.

Месяц за месяцем в Яньане велись допросы и внушающие ужас массовые митинги, где молодых добровольцев вынуждали признаваться в шпионской деятельности и называть своих сообщников перед лицом неистовой толпы. Людей, имена которых назывались, вытаскивали на возвышение и заставляли признать свою вину. Тех, кто, несмотря ни на что, настаивал на своей невиновности, связывали и волокли в тюрьму, а иногда устраивали мнимую казнь, сопровождающуюся истеричным скандированием лозунгов. Страх, порождаемый подобными мероприятиями, был воистину невыносимым. В партийном документе того времени говорилось, что подобные сборища «оказывали разрушающее действие на нервную систему». Для некоторых людей они оказывались более нестерпимыми, чем любые другие виды пыток.

Кроме того, людей часто сгоняли на митинги, на которых им в голову вбивались коммунистические идеи. У них не было никакой возможности расслабиться и отдохнуть — пение, танцы и прочие виды досуга были запрещены. Даже редкие минуты свободы от внешних воздействий люди не могли провести спокойно. Они писали «мыслеанализ» — подобная практика до этого существовала только в милитаристской Японии. «Заставьте всех вывернуть свои мысли наизнанку, — приказывал Мао, — пусть пишут три раза, пять раз, а потом еще и еще… Скажите каждому, что надо извлечь из глубин своей души все, о чем он когда-либо думал и что могло пойти во вред партии». В дополнение к этому всем было велено записывать информацию, услышанную в неофициальных беседах с другими лицами, — режим называл это «малыми передачами». «Вы должны писать все, что сказал А или Б, равно как и все то, что вы сказали сами и это могло быть сочтено неправильным. Вы обязаны бесконечно копаться в своей памяти и бесконечно писать. Это было отвратительно», — признавался один яньаньский ветеран. Критерии «неправильного» оставались очень смутными, поэтому из страха не угодить люди бросались в другую крайность и старались написать как можно больше.

Многие пытались уйти от этого «мыслеанализа», но любой намек на сопротивление считался «доказательством» того, что непокорный является шпионом, ибо, «если ты невиновен, тебе нечего скрывать от партии». При этом о праве на личную жизнь и речи не было, потому что коммунисты, как известно, отвергают все личное. Один человек из административного училища, где антипатия к подобным действиям была выражена особенно отчетливо, попытался выразить свой протест. «Неужели мы должны, — воскликнул он, — писать о наших разговорах по ночам в постели с женой?» Вокруг послышались сдавленные смешки. Понятно, что этот человек, как и большинство его коллег, «оказался шпионом». «Кроме одного (sic!) лица, весь учительский и административный персонал в этом учебном заведении — шпионы, — объявил Мао 8 августа 1943 года, — и многие студенты тоже шпионы, наверное больше половины». Под таким давлением каждый человек записывал по восемьсот выдержек из бесед в отчаянном желании сорваться с крючка.

Заставляя людей заниматься «малыми передачами», Мао весьма успешно привил людям привычку доносить друг на друга. Таким способом он нарушил доверительные отношения между людьми, заставил их из страха перед доносом отказаться от обмена мнениями вообще. Причем эта привычка, приобретенная во время пребывания в Яньане, сохранилась и много позже. А запретив «малые передачи», Мао также перекрыл единственный неофициальный источник информации в условиях, когда он полностью контролировал все остальные каналы. Пресса извне не поступала, никто не имел доступа к радио. Обмен письмами с внешним миром был запрещен, даже с членами семей. Любая связь с контролируемыми националистами районами считалась шпионажем. Информационный голод приводил к постепенной деградации, ведь думать, по большому счету, было не о чем. Вступать в контакт с посторонними было невозможно, доверять свои размышления бумаге опасно. Во время кампании людей заставили сдать свои дневники. Во многих умах зародилась боязнь мыслить, поскольку этот процесс оказывался не только бесполезным, но и опасным. Независимое мышление отмирало.

Два года такого постоянного давления и террора превратили молодых жизнерадостных людей из страстных поборников идей справедливости и равенства в роботов. Когда в 1944 году журналистов из внешнего мира впервые за многие годы допустили в Яньань, корреспондент из Чунцина отметил какую-то жуткую одинаковость. Если задать один и тот же вопрос (на любую тему) двадцати или тридцати людям из самых разных социальных слоев — от интеллигента до рабочего, — их ответы будут однотипными. Даже ответы на вопросы о любви, казалось, были предварительно обсуждены и согласованы на митинге. И, что вовсе не удивительно, они «в один голос и твердо отрицали существование партийного контроля над их мыслями».

Журналист буквально «задыхался» в душной «атмосфере нервного напряжения». «Большинство людей, — писал он, — имели очень серьезные лица. Среди высшего руководства, за исключением мистера Мао Цзэдуна, иногда демонстрирующего чувство юмора, и Чжоу Эньлая, который был превосходным собеседником, почти никто не позволял себе шуток». Элен Сноу, жена Эдгара Сноу, рассказывала нам, что в 1937 году, когда она побывала в Яньане, люди еще могли говорить за спиной Мао: «Вот идет Бог». Но спустя семь лет никто уже не осмеливался на столь легкомысленные высказывания. Мао не только запретил любые формы иронии и сатиры (официально — с весны 1942 года), но и объявил сам юмор преступным. Режим изобрел новое обвинение — «говорить непонятные слова», — по которому абсолютно все: скептицизм, жалобы или остроты — могло быть объявлено шпионскими происками.

Мао решил, что ему не нужно активное, добровольное сотрудничество (без добровольцев вполне можно обойтись). Он не хотел иметь дела с добровольцами. Ему была необходима машина, которая начинала исправно работать после нажатия кнопки. И он ее получил.

К началу 1944 года Россия успешно наступала на советско-германском фронте, и Мао предвидел, что она вступит в войну с Японией. Он понимал, что после поражения Японии ему понадобятся кадры для борьбы с Чан Кайши. И он начал политику ослабления террора.

Жертвы все еще оставались в заточении, жили в страхе и неопределенности, а силы безопасности начали рассматривать их дела, пытаясь извлечь реальных подозреваемых в шпионаже из горы вынужденных признаний. Неудивительно, что этот процесс был медленным и долгим. И только в одном аппаратчики были абсолютно уверены: истинных шпионов было меньше 1 процента от численности молодых добровольцев.

В это время Мао приказал другим коммунистическим базам начать охоту на шпионов по яньаньской модели. Он специально предупредил всех, что не следует углубленно рассматривать каждый случай просто потому, что так делали в Яньане. Полный цикл запугивания должны были пройти все. Чтобы стимулировать повсюду то же безумство, что и в Яньане, Мао увеличил до 10 процентов данные службы госбезопасности, оценивавшие число шпионов менее чем в 1 процент. После этого он во всеуслышание объявил, что именно благодаря яньаньскому методу удалось выявить такое огромное число вражеских агентов.

Только через год, весной 1945 года, Мао отдал приказ о всеобщей реабилитации жертв репрессий. К тому времени он уже был уверен, что Россия вступит в войну с Японией; вскоре ему предстояла борьба за контроль над Китаем, а для этого были необходимы кадры.

Молодые добровольцы, которых только в Яньане находилось много десятков тысяч, пребывали в плохом психическом состоянии. Многих охватывало безумие, и это было уже навсегда. Люди, пережившие Яньань, на всю жизнь запомнили пещеры, переполненные узниками, «среди которых было немало сумасшедших. Одни истерически хохотали, другие плакали, кричали и выли, как волки в ночи».

Число погибших могло достичь многих тысяч. Для некоторых единственным способом прекратить невыносимые страдания становилось самоубийство. Люди бросались вниз со скал, прыгали в колодцы. Те, у кого были жены и дети, часто убивали сначала их, потом себя. Обыч ными стали повторные попытки. Один учитель физики, выживший после того, как проглотил горсть спичечных головок (которые были ядовиты), едва придя в себя, повесился, на этот раз успешно. Неудавшихся самоубийц безжалостно преследовали. Одного несчастного, наглотавшегося разбитого стекла, вернули к жизни и немедленно заставили писать признание — заниматься «самокритикой».

Самоубийства иногда становились отчаянной акцией протеста, иногда даже двойного. Когда один из несчастных свел счеты с жизнью, спрыгнув со скалы, товарищи похоронили его напротив жилища его следователей, объяснив, что отныне призрак погибшего будет преследовать своих мучителей.

Один из чиновников в марте 1945 года написал в письме, что молодые добровольцы «получили тяжелый удар по своему революционному энтузиазму, раны в их умах и сердцах очень глубоки». И все равно Мао был уверен, что эти люди будут ему служить. Как бы несчастны они ни были, они оставались в ловушке коммунистической организации, покинуть которую для них было чрезвычайно трудно, причем не только физически, но и психологически. При отсутствии выбора многие возвращались к вере, которая делала более легким объяснение самопожертвования. Мао искусно эксплуатировал их идеализм, убеждая людей, что их мучения — неотъемлемая часть «служения пароду» (это циничное выражение он ввел в обращение примерно в это время, позже оно приобрело широкую известность), а также бесценный опыт, своеобразный обряд очищения души, необходимый для выполнения своей исторической миссии — спасения Китая.

Чтобы немного подсластить горечь, поселившуюся во многих сердцах, Мао весной 1945 года принес несколько публичных «извинений». Он счел такую акцию необходимой, прежде чем отправлять свои жертвы на фронт против Чан Кайши. Обычно он снимал шапку и кланялся либо салютовал аудитории. Но свои извинения он приносил так, как будто принимал на себя ответственность за действия других. («От имени Центра я прошу…») Он перекладывал вину на многих, в том числе на самих жертв. «Весь Яньань совершал ошибки, — говорил он. — Было намерение дать вам возможность хорошо помыться, но в воду добавили слишком много марганцовокислого калия, и ваша чувствительная кожа пострадала». Последняя реплика отчетливо намекала на то, что жертвы оказались слишком изнеженными, потому и пострадали. Софистика лилась из уст Мао сплошным потоком: «Мы сражались с врагом в темноте, поэтому ранили своих». Или даже: «Так отец наказывает своих сыновей. Поэтому, пожалуйста, не держите зла», «Пожалуйста, встаньте, отряхните пыль с одежд и идите воевать».

В такие моменты люди обычно плакали, и это были слезы покорности и облегчения. Большинство из них шли в бой за систему, так жестоко их изуродовавшую. После того как эти люди помогли Мао прийти к власти, они стали частью механизма, контролировавшего все население Китая. Мао построил этот механизм, не вдохновляя людей или заражая своим энтузиазмом, а исключительно с помощью террора.

За период, который может быть назван яньаньским террором, вся партия была «переплавлена», даже те ее члены, которые не стали непосредственными жертвами. Их вынудили обвинять других — коллег, друзей, даже супругов, — что наносило глубокие психологические травмы не только жертвам, но и им самим. Каждый жил в постоянном страхе, что следующей жертвой может стать он сам. Бесцеремонное вторжение в личную жизнь, бесконечный «мыслеанализ» также являлись причиной стресса. Позже Мао сказал, что наложил свое «клеймо не на 80 процентов партии, а на все 100».

Теперь в руках у Мао был замечательный инструмент против Чан Кайши. Одним из наиболее важных достижений террористической кампании стало выявление даже мельчайших крупиц информации о каких бы то ни было связях с националистами. Мао ввел особую форму «социальных отношений»: «Все должны описать каждую единичную социальную связь любого рода» (курсив наш. — Дж. X, Ю. Чж.). В конце кампании режим собрал подробное досье на всех членов партии. В результате Мао знал все каналы, которые могут использовать националисты. И во время гражданской войны, когда националисты проникали всюду, словно сквозь решето, у них практически не было шансов просочиться к коммунистам. Мао создал водонепроницаемую машину.

Мао также подготовил не задающую вопросов силу, направленную против Чана, всячески раздувая ненависть к последнему. Когда большинство молодых добровольцев объединились, КПК не находилась в состоянии войны с националистами, и люди не испытывали к Чану такой сильной ненависти, как хотелось бы Мао. Как говорил Мао, «некоторые люди думают, что национальная партия хороша, очень хороша». Один высокий чиновник отмечал, что «новые кадры испытывают очень большие иллюзии в отношении Чана, а у старых кадров классовая ненависть к генералиссимусу ослабела». Чан был безусловным лидером в войне Китая против Японии. Именно Чан заставил Америку и Британию в 1943 году снова уступить Китаю свои территориальные концессии (кроме Гонконга) — это было грандиозное историческое событие, по поводу которого даже Мао приказал устроить праздник. При Чане Китай был принят в «Большую четверку» — вместе с Англией, Америкой и Советским Союзом. Постоянным местом и правом вето в Совете Безопасности ООН Китай также обязан Чану.

Чана считали строителем нации современного Китая, который избавился от милитаристов, объединил страну и возглавил войну против Японии. Мао должен был развенчать этот образ. Во время террористической кампании он приказал партии «переучиваться» в вопросе: «Кто же является истинным строителем современного Китая: Гоминьдан или КПК?» Непосредственным следствием развенчания образа Чана должно было стать создание мифа о том, что Мао — основатель современного Китая.

Мао своей «охотой за шпионами» действовал по двум направлениям: выработки комплекса вины перед партией и ненависти к Чану. Ведь шпионаж именно в интересах националистов, а вовсе не японцев, являлся главным предметом расследования, причем посредством некоего смутного уподобления японцы иногда идентифицировались с националистами. После террористической кампании Мао Чан стал Врагом рядового коммуниста.

Чтобы подхлестнуть античановский настрой в КПК, Мао придумал новую гоминьдановскую «бойню», вроде той, в которой два года назад Н4А понесла большие потери. На этот раз он решил пожертвовать своим единственным уцелевшим братом Цзэминем.

Цзэминь работал в Синьцзяне, расположенном далеко на северо-западе, который на протяжении многих лет был русским сателлитом. В 1942 году местный военачальник решил обратить оружие против красных. Чувствуя, что их жизни угрожает опасность, Цзэминь и другие региональные лидеры КПК стали направлять Мао просьбы об эвакуации. Но им было приказано оставаться на месте. В начале 1943 года Цзэминь и еще около 140 коммунистов и членов их семей, включая жену и сына Цзэминя, а также девочка Сыци, которую Мао называл своей дочерью, были арестованы.

Когда военачальник отбыл в Чунцин, заключенным оставалось только передать через «связного» КПК Чжоу Эньлая просьбу правительству Гоминьдана об освобождении. Именно этого потребовали от Чжоу и русские. Лидеры КПК 10 февраля коллективно (от имени Секретариата) также попросили Чжоу сделать это. Двумя днями позже, то есть 12 февраля, Мао послал Чжоу отдельную телеграмму, адресованную ему лично, в которой была изложена повестка дня переговоров с гоминьдановцами. Пункта об освобождении синьцзянской группы там не было. Чжоу, получавший теперь приказы только лично от Мао, не поднимал вопроса о синьцзянской группе в своих многочисленных встречах с гоминьдановцами.

В это время Линь Бяо был в Чунцине и 16 июня 1943 года встретился с русским послом Панюшкиным, причем сделал это раньше, чем Чжоу. Он объяснил Панюшкину, что Чжоу не делал ничего для освобождения группы, так как имел на это своего рода «приказ» из Яньаня. Появившийся Чжоу заявил, что написал Чану еще три месяца назад, но не получил ответа. При этом Панюшкин доложил в Москву: «Линь Бяо сидел повесив голову». Было совершенно очевидно, что Чжоу лгал. В действительности Чжоу и Линь встречались с Чаном несколькими днями ранее, 7 июня. Чан вел себя очень дружелюбно, но Чжоу не сказал ничего о заключенных в Синьцзяне товарищах.

В результате брат Мао Цзэминь и еще два лидера КПК 27 сентября 1942 года были казнены по обвинению в заговоре. При таком количестве смертей — всего только три — Мао не смог кричать на весь мир о бойне. Он не сделал никакого заявления, обвиняющего палачей, поскольку это могло поднять вопрос, действительно ли коммунисты были виновны[73]. В течение многих лет смерть Цзэминя оставалась незначительным событием для китайского общества.

Глава 24

Неустрашимый противник отравлен

(1941–1945 гг.; возраст 47–51 год)

Используя террор для превращения рядовых членов партии в винтики для своей машины, Мао продолжал «работать» и с вышестоящими товарищами. Его целью было сломить их, заставить признать его безусловным лидером — тогда ему никогда больше не придется зависеть от благоволения Москвы. Он выбрал время, когда Сталин был слишком занят войной с Германией.

Осенью 1941 года Мао провел несколько заседаний Политбюро, на которых все те, кто в прошлом так или иначе возражали ему, должны были униженно признать свою неправоту и поклясться в лояльности. Большинство так и поступили, включая номинального партийного главу Ло Фу и бывшего первого человека в партии Бо Гу[74], унизившего Мао перед началом Великого похода. Но один партийный деятель в Яньане отказался низкопоклонствовать. Это был Ван Мин — человек, который после возвращения из Москвы в 1937 году стал главной угрозой планам Мао.

После начала войны с Германией Ван Мин понял, что Сталин должен быть недоволен отказом Мао предпринять активные действия против Японии, чтобы помочь Советскому Союзу. В октябре 1941 года он видел телеграмму Мао от главы Коминтерна Димитрова, где было поставлено пятнадцать жестких вопросов, среди которых был и такой: какие меры принимает КПК для нанесения удара по японской армии, чтобы Япония не могла открыть второй фронт против Советского Союза? Вооруженный столь очевидным свидетельством недовольства Москвы, Ван Мин решил воспользоваться шансом и вернуть себе политический капитал. Он отказался заниматься самооговором и вместо этого в личных беседах с Чаном и японцами резко раскритиковал политику Мао. Он также потребовал, чтобы Мао выступил вместе с ним на открытых дебатах на большом партийном форуме, объявив, что готов отстаивать свою правоту во всех инстанциях, вплоть до Коминтерна.

Первоначально Мао хотел добиться абсолютного и безусловного подчинения своих коллег, а потом созвать давно откладываемый партийный съезд и взойти на партийный трон. Почти семь лет он уже был фактическим главой партии, но не имел ни соответствующего поста, ни титула. Однако враждебное поведение Ван Мина нарушило его планы. Если упрямый соперник сумеет открыть на съезде дебаты по вопросу военной политики Мао, этот форум вполне может принять его сторону. Мао пришлось отложить съезд.

Мао был в ярости из-за неожиданного поворота событий. Такое настроение не могло не отразиться на его работах. В этот период он написал девять напыщенных статей, ругая на чем свет стоит Ван Мина и своих бывших союзников, включая Чжоу Эньлая. Эти статьи и сегодня считаются секретными. Если верить секретарю Мао, они явились «мощным выбросом эмоций, написаны резким и непечатным языком». В одном месте он говорит о своих коллегах как о «самых презренных маленьких червях», в другом утверждает, что «в этих людях нет и половины настоящего Маркса, живого Маркса, благоуханного Маркса… нет ничего, кроме фальшивого Маркса, мертвого Маркса, зловонного Маркса…».

Мао несколько раз переделывал эти статьи, после чего отложил. Однако он с удивительным упорством возвращался к ним до конца дней своих, то есть еще три с половиной десятилетия. В июне 1974 года, после смерти Ван Мина в Москве, пока Чжоу Эньлай страдал от рака мочевого пузыря, Мао приказал отыскать эти статьи в архиве и прочитать их ему вслух (Мао тогда был уже почти слепой). За месяц до своей смерти в 1976 году он снова пожелал послушать их.

В октябре 1941 года Ван Мин, сразу же после того, как выступил против Мао, слег от неожиданной болезни и был госпитализирован. Он утверждал, что Мао отравил его — это может быть правдой, а может быть и нет. Точно известно, что Мао пытался отравить его в марте 1942 года, когда Ван Мин выписывался из госпиталя. Но Ван Мин продолжал проявлять непокорство. «Я не склоню голову, даже если все остальные будут вилять хвостом», — заявлял он. Для себя Ван Мин писал стихи, в которых величал Мао «анти-Советский Союз и анти-Китайская коммунистическая партия». Более того, он утверждал, что Мао «устанавливает свою личную диктатуру». «Все, что он делает, он делает лично для себя, и все остальное его не волнует». Мао мог ожидать, что, будучи хорошим оратором, Ван Мин будет выступать против него.

Агентом-отравителем Мао выбрал врача по имени Цзинь Маоюэ, который в период расцвета сотрудничества между националистами и КПК прибыл в Яньань в составе бригады медиков. Он был квалифицированным акушером и гинекологом, и коммунисты задержали его в Яньане. Когда Ван Мин прибыл в госпиталь, Цзинь был приписан к нему в качестве лечащего врача. Факт отравления им Ван Мина был установлен официальным следствием, которое проводили ведущие доктора Яньаня в середине 1943 года. Выводы следственной комиссии и поныне являются секретными данными.

В начале марта 1942 года Ван Мин, судя по свидетельствам, был «готов к выписке». Доктор Цзинь попытался задержать его в госпитале, настаивая на целой серии операций: удалить зубы, геморрой и миндалины. От операций отказались, только когда запротестовал другой доктор — проведенное обследование показало, что операции по поводу миндалин и геморроя были бы чрезвычайно опасными для пациента.

Когда Ван Мин уже готовился покинуть госпиталь, доктор Цзинь дал ему таблетки, после которых состояние больного резко ухудшилось. «13 марта после приема одной таблетки Ван Мин почувствовал сильную головную боль. 14-го после приема двух таблеток у него началась рвота, сильные боли в области печени и сердца, селезенка была увеличена». После приема еще нескольких таблеток от доктора Цзиня «у Ван Мина было диагностировано острое воспаление желчного пузыря и гепатомегалия (увеличенная печень)».

Следствие так и не установило, что это были за таблетки, поскольку никакого рецепта не было, а на вопросы о типе и количестве лекарства доктор Цзинь давал «уклончивые и неясные ответы». Но комиссия пришла к выводу, что после приема таблеток у Ван Мина появились «симптомы отравления».

Тогда доктор Цзинь назначил другие лекарства: большие дозы каломели и соды — два препарата, которые при приеме вместе вступают во взаимодействие и в результате выделяется яд — едкий хлорид ртути. Оказалось, что дозы назначенных лекарств могли убить нескольких человек. Комиссия составила отчет, в котором были перечислены многие симптомы отравления ртутью и сделан вывод: «Установлено, что Ван Мин был отравлен».

Приняв все лекарства, назначенные доктором Цзинем, Ван Мин непременно бы умер. Но он заподозрил неладное и отказался от приема лекарств. В июне 1942 года доктор Цзинь и сам прекратил свое убийственное лечение. Причина заключалась в том, что в Яньань прибыл новый русский офицер связи Петр Владимиров. Он имел звание генерала, работал в Северо-Западном Китае, свободно говорил по-китайски и лично знал многих лидеров КПК. Его отчеты шли прямо Сталину. Вместе с ним прибыл хирург ГРУ Андрей Орлов, также имевший звание генерала и в дополнение к этому превосходный радист.

16 июля 1942 года, вскоре после приезда Владимирова и Орлова, в Москву впервые пошло сообщение о том, что Ван Мин «после девяти месяцев лечения находится на пороге смерти». На этой стадии, как нам представляется, Ван Мин не сказал русским, что подозревает отравление. С одной стороны, он оставался в руках у Мао, с другой — у него не было доказательств. Он впервые попытался вбить клин между Сталиным и Мао, сказав Владимирову, что у Мао нет намерения помогать России в войне. «Ван Мин утверждает, — записал Владимиров 18 июля, — что, если Япония нападет на Россию, Советскому Союзу не следует рассчитывать на помощь КПК».

Владимиров очень быстро разобрался, что представляет собой Мао. «Шпионы ходят за нами по пятам, — записал он. — Кан Шэн навязал мне учительницу русского языка, которую я должен был принять в качестве ученицы. Я еще никогда не видел столь потрясающе красивую китайскую девушку. Девица не давала нам ни минуты покоя». Затем Владимиров уволил повара, который, по его твердому убеждению, был «информатором Кан Шэна».

В начале 1943 года состояние Ван Мина резко ухудшилось. Врачи, среди которых теперь был русский генерал Орлов, порекомендовали лечение на территории националистов или в России. Мао отказался отпустить Ван Мина.

Ван Мин понимал: для того чтобы спасти жизнь и добраться до Москвы, он должен доказать Сталину свою политическую полезность. 8 января 1943 года он продиктовал Владимирову длинную телеграмму, адресованную лично Сталину. По его словам, он писал о «преступлениях» Мао, которые можно было назвать «антисоветскими и антипартийными». В конце он спрашивал, «можно ли прислать за ним самолет, чтобы доставить для лечения в Москву, где он мог бы также рассказать Коминтерну детали о преступлениях Мао».

Послание Ван Мина, изрядно разбавленное Владимировым, попало к главе Коминтерна Димитрову 1 февраля 1943 года. Мао, естественно, узнал, что Ван Мин отправил опасное сообщение в Россию, и сразу же послал Димитрову телеграмму от своего имени, в которой перечислял контробвинения против Ван Мина. И все же Димитров пообещал Ван Мину, что обеспечит его доставку в Москву.

В это время доктор Цзинь совершил еще одно покушение на жизнь Ван Мина. 12 февраля, сразу после телеграммы Димитрова, Цзинь снова назначил больному смертельную комбинацию из каломели и соды. Через неделю он назначил дубильную кислоту в клизме, причем в смертельно опасной концентрации. На этот раз Ван Мин не только не стал выполнять указания доктора, но и сохранил все его назначения.

Мао почувствовал, что надо немедленно действовать. 20 марта 1943 года в обстановке полной секретности он убедил Политбюро (на заседании не было только Ван Мина) назначить его высшим партийным лидером и стал председателем и Политбюро, и Секретариата. Пришлое решение давало Мао абсолютную власть. «По всем вопросам… председатель имеет право принимать окончательные решения». Ван Мин был исключен из ядра партии — Секретариата.

Так впервые Мао стал в партии персоной номер один не только фактически, но и на бумаге. Это деяние оставалось тайным и держалось в большом секрете и от партии, и от Москвы. Ему предстояло оставаться таковым на протяжении всей жизни Мао — о происшедшем знала разве что горстка людей.

Вероятно, Ван Мин мог помешать маневрам Мао, потому что он открыл перед русскими факт попытки отравления. 22 марта 1943 года он показал Орлову одно из назначений доктора Цзиня, которое Владимиров переправил в Москву. Оттуда тотчас поступил ответ, что назначение, по сути, способно вызвать «медленное отравление», в «тяжелых случаях — смерть». Затем Ван Мин показал назначение главному медику Яньаня доктору Нельсону Фу, который начал расследование, показавшее, что Ван Мина пытались отравить.

Но Мао, непревзойденный махинатор, сумел обратить расследование себе на пользу. Пока устанавливалась попытка отравления, Мао, ссылаясь на то, что расследование еще идет, задерживал отъезд Ван Мина.

Козлы отпущения у Мао были всегда под рукой. На этот раз им стал доктор Цзинь. Владимиров писал, что 28 марта к нему неожиданно пришла госпожа Мао. «Она долго говорила о «ненадежности доктора Цзиня, который [как сказала она], возможно, является агентом [националистов]…»

Спустя пятьдесят шесть лет в сером бетонном здании в пыльном Пекине доктор У, единственный оставшийся в живых член медицинской комиссии из пятнадцати человек, которая вела официальное расследование в Яньане, дал интервью. Несмотря на свои восемьдесят семь лет, он был физически бодр и обладал удивительно ясным умом.

Когда было принято решение провести медицинское расследование, доктору У было поручено установить, действительно ли имело место отравление Ван Мина. Он «провел с Ван Мином месяц, спал в его кабинете, каждый день нагревал его мочу, опускал в нее тонкую серебряную пластину, которую затем рассматривал под микроскопом». В моче действительно содержалась ртуть. Доктор У доложил руководству, что Ван Мина медленно травили. Но никакие меры не были приняты. Медицинское расследование в конце концов началось только 30 июня 1942 года, то есть спустя три месяца после выявления факта отравления. Выводы, оглашенные 20 июля, подтверждали, что Ван Мин действительно был отравлен доктором Цзинем, и были подписаны им лично. Подписав документ, доктор сделал приписку: «По отдельным пунктам я изложу другие данные». Но он этого так и не сделал. В середине одного из заседаний он неожиданно бросился к ногам жены Ван Мина и разрыдался. Доктор У при этом присутствовал. Он поведал, что «доктор Цзинь упал на колени, молил простить его, говорил, что был не прав… Он признал свои ошибки, но, конечно, отрицал преднамеренность». В действительности же у доктора Цзиня был карманный медицинский справочник, в котором было специально оговорено, что ни в коем случае нельзя использовать каломель вместе с содой. Эти слова были подчеркнуты. Тогда доктор У указал ему: «Смотрите, вы же сами подчеркнули, что такая комбинация препаратов строжайше запрещена!» Цзинь молчал.

Больших неприятностей у Цзиня не было, он был отправлен в Цзаоюань, где жил вместе с элитой службы безопасности. Он оставался одним из врачей Мао и других партийных лидеров, что было бы невозможно, будь у Мао хотя бы малейшее сомнение в его компетентности или надежности[75].

В расследовании, конечно, не упоминалось имя Мао, но у русских сомнений не было: «Ван Мина отравляли… и в этом участвовали Мао Цзэдун и Кан Шэн».

Мао всячески старался не позволить Ван Мину уехать в Москву, и Чжоу Эньлай оставался его главным помощником в этом деле. Для приземления в Яньане русского самолета требовалось разрешение Чан Кайши. Мао лицемерно попросил Чжоу получить соответствующее разрешение Чана, одновременно дав ему понять, что не желает отъезда Ван Мина. Чжоу передал русским, что «националисты не позволяют Ван Мину покинуть Яньань». Линь Бяо, в это время находившийся в Чунцине, сказал советскому послу Панюшкину, что Чжоу никогда не поднимал этот вопрос перед националистами, потому что таковы были «инструкции» из Яньаня.

В это же время Чжоу получил разрешение Чана на прибытие русского самолета, который должен был доставить сына Мао Аньина из России. Двадцатиоднолетний Аньин, находившийся в России с 1937 года, учился в Военной академии, где вступил в ВКП(б). Он написал три письма Сталину с просьбой отправить его на фронт борьбы с фашистской Германией.

Не попав на фронт, Аньин после окончания академии 1 мая 1943 года попросил разрешения вернуться в Китай. Он был не только старшим сыном Мао, но и единственным вероятным наследником мужского пола, потому что второй сын Мао Аньцзин был умственно отсталым. Аньин послал телеграмму отцу (через Димитрова) и получил ответ, что Чан разрешил прилет самолета. Собравшись домой, Аньин попросил главу Школы для детей иностранных коммунистических лидеров присматривать за братом: «Не выпускайте его из виду… Он честный парень, только у него неполадки со слухом и проблемы с нервами».

19 августа 1943 года в Яньань вылетел русский самолет, чтобы забрать Ван Мина. Считалось, что на его борту находился Аньин. Но в день вылета он был срочно вызван к Димитрову. И когда самолет прибыл в Яньань, выяснилось, что Аньина на борту нет. Так Москва дала понять Мао, что желает сначала получить Ван Мина, а уж потом отпустит его сына.

Но Мао продолжал удерживать Ван Мина. Владимиров записал: «…Докторам велели сказать, что… Ван Мин не сможет перенести напряжение, связанное с перелетом. Экипаж долго задерживал вылет, но Мао оставался непреклонным».

20 октября прибыл еще один самолет. Он оставался в Яньане четверо суток и вылетел обратно с несколькими русскими разведчиками, но снова без Ван Мина. Повидавшись с доктором Орловым, Владимиров записал примерно следующее: «Ван Мин разрыдался… Он… все еще не может ходить… друзья его покинули. Он совершенно одинок в полном смысле этого слова…» Минуло уже два года с тех пор, как у него начались проблемы со здоровьем, и девятнадцать месяцев со времени начала отравления. Все эти долгие страшные дни его жена преданно за ним ухаживала, неизменно демонстрируя спокойствие и дружелюбие. Но однажды, закрывшись в комнате, она дала выход сдерживаемым эмоциям. Ее сын рассказал нам, что как-то раз он застал ее бьющейся в истерике на земляном полу. Она прижимала к лицу полотенце, чтобы заглушить рыдания. Мальчик был слишком маленьким, чтобы понять, что происходит, но неприятная сцена осталась в его памяти на всю жизнь.

В Яньане, по словам доктора Y, многие знали, что Ван Мина отравили ртутью и что кто-то настойчиво пытается его убить. Слухи быстро распространились, причем не только среди партийных деятелей, но и среди рядовых членов партии, имевших связи среди медицинского персонала. Очень много людей подозревали правду, и Мао почувствовал, что должен уничтожить подозрения на корню. А это означало, что Ван Мин должен публично отречься от обвинений.

1 ноября 1943 года, через неделю после отлета второго российского самолета, Мао созвал высших партийных чиновников на важное совещание. Ван Мин отсутствовал. Главным свидетелем был старый ветеран, которого специально доставили из-под ареста, чтобы тот сказал, что около года назад жена Ван Мина поведала ему об отравлении ее мужа и намекнула, что подозревает в этом Мао. Жена Ван Мина горячо опровергала это утверждение. 15 ноября она написала Мао и Политбюро, что ни она, ни ее муж никогда не имели подобных мыслей и не испытывают к Мао ничего, кроме благодарности. Дело об отравлении было формально закрыто.

* * *

Удивительно, до какой степени Мао позволял себе не повиноваться воле Сталина. Москва не могла просто так постоянно отправлять самолеты в Яньань. Более того, вокруг русских в Яньане стали происходить странные вещи. Их радиостанция неожиданно сломалась, причем явно не без помощи со стороны. Их собаки, которых они привозили с собой для обеспечения безопасности сигнализации, а также для защиты от волков, были обнаружены застреленными. Мао осмеливался на подобные выходки, потому что знал, что необходим Сталину. Именно в этот период, в октябре 1943 года, Сталин сказал американцам, что со временем вступит в войну с Японией. Поставки в Китай русского оружия значительно возросли.

Когда Димитров 17 ноября 1943 года снова телеграфировал Мао о необходимости отправить в Россию Ван Мина, Мао не ответил. Димитров 13 декабря написал Ван Мину, и тон его письма был непритворно грустным. Начав с сообщения о том, что с дочерью Ван Мина, которую удочерили Димитровы, все в порядке, он написал: «Что касается Ваших партийных дел, постарайтесь урегулировать их сами. Вмешиваться отсюда не представляется целесообразным».

Однако Сталин решил, что Мао следует предостеречь. Через некоторое время, 22 декабря, он поручил Димитрову написать Мао необычную телеграмму, в которой было изложено следующее: «Само собой понятно, что после роспуска Коминтерна[76] никто из его бывших руководителей не может вмешиваться во внутренние дела компартий. Но… не могу не сказать Вам о той тревоге, которую вызывает у меня положение в Китайской компартии… Я считаю политически ошибочным курс на свертывание борьбы с иноземными оккупантами Китая, а также и замечающееся отклонение от политики единого национального фронта».

Сказав, что он имеет «подозрения» относительно главы разведки Мао — Кан Шэна, который «помогает врагу», Димитров перешел к вопросу о том, что «кампания, ведущаяся для изобличения» Ван Мина (и Чжоу Эньлая), тоже «неправильна».

А начал телеграмму Димитров с недвусмысленного сообщения об Аньине: «Что касается Вашего сына, я устроил так, что его зачислили в Военно-политическую академию… Он талантливый молодой человек, и я не сомневаюсь, что Вы найдете в нем надежного и хорошего помощника. Он передает Вам привет».

Димитров не сказал ни слова о давно откладываемом возвращении Аньина в Китай. А упоминание его имени рядом с именем Ван Мина было самым простым и ясным способом дать понять Мао, что его сын является заложником.

Когда Владимиров в январе 1944 года перевел телеграмму Димитрова Мао, его первой реакцией было демонстративное неповиновение. Он немедленно написал ответ. Это было резкое и дерзкое возражение по всем пунктам.

«Товарищу Димитрову

1. Мы не уменьшили борьбу против японских оккупантов. Даже наоборот…

2. Наша линия относительно сотрудничества с «националистами» осталась неизменной…

3. Наши отношения с Чжоу Эньлаем хорошие. Мы не собираемся отрезать его от партии. Чжоу Эньлай делает большие успехи.

4. Ван Мин участвовал в разных антипартийных мероприятиях.

5. Заверяю вас и могу гарантировать, что Китайская коммунистическая партия любит и глубоко уважает товарища Сталина и Советский Союз…

6…Ван Мин не достоин доверия. Он уже был однажды арестован в Шанхае. Многие люди отмечали, что, когда он был в тюрьме, он признавал свое членство в коммунистической партии. После этого он был освобожден[77]. Также говорили о его подозрительных связях с П.А. Мифом [репрессированными в СССР].

Кан Шэн — человек достойный доверия…

Мао Цзэдун».

Мао был человеком импульсивным, но обычно умел сдерживать эмоции. Однажды он сказал своим людям, выразившим восхищение его «непоколебимым спокойствием» и «безукоризненным самообладанием»: «Нельзя сказать, что я не злюсь. Иногда я настолько зол, что чувствую, как разрываются мои легкие. Но я знаю, что должен владеть собой и не показывать эмоций окружающим».

Вспыльчивость Мао, проявленная в этом случае, для него нехарактерна. Причина тому вовсе не волнение за сына. Его возмутил тот факт, что Москва впервые пошла на шантаж. Но он очень скоро пожалел о взрыве своих эмоций. Он пока не мог позволить себе идти против Москвы, тем более теперь, когда время работает против Германии, Россия вот-вот выступит против Японии и приведет его к власти.

На следующий день Мао сказал Владимирову, что он много думал о телеграмме Димитрова, и спросил, отправлен ли его ответ. Если нет, он, конечно, внесет существенные изменения в его содержание.

Но телеграмма уже ушла, и следующие несколько дней Мао всячески обхаживал Владимирова. 4 января 1944 года он пригласил Владимирова на оперный спектакль и сразу начал разглагольствовать о своем уважении к Советскому Союзу и к И.В. Сталину. Мао сказал, что искренне уважает китайских товарищей, получивших образование или работавших в СССР… На следующий день Мао снова связался с Владимировым. «Очевидно, он понимает, — отметил Владимиров, — что телеграмма, отправленная им Димитрову 2 января, груба и необдуманна». 6-го Мао устроил для русских обед. Все было церемонно, дружелюбно и… подобострастно. На следующий день Мао в девять часов утра пришел к Владимирову один — для него это была середина ночи. Неожиданно Мао заговорил о Ван Мине совсем другим, почти дружелюбным тоном. В конце беседы Мао сел и написал другую телеграмму Димитрову, которую попросил Владимирова отправить как можно скорее. Мао выглядел обеспокоенным, его движения выдавали нервозность и напряжение… Он выглядел очень усталым, словно не спал ни минуты.

Во второй телеграмме Мао откровенно лебезил: «Я искренне благодарен за данные мне инструкции. Я их тщательно изучу и приму соответствующие меры… Что касается внутрипартийных вопросов, политика нашей партии направлена на единство. Такая же политика будет вестись в отношении Ван Мина… В этом я прошу Вас быть уверенным. Все Ваши мысли, все Ваши чувства близки моему сердцу…»

После этого Мао нанес Ван Мину два долгих визита.

25 февраля 1944 года Димитров написал, что очень доволен второй телеграммой Мао. Это и следующие послания были выдержаны в одинаковом тоне: «Мы можем работать вместе».

28 марта Мао попросил Владимирова отправить телеграмму его сыну Аньину. Он писал, чтобы тот не думал о возвращении в Китай. В телеграмме было сказано, что он очень рад успехам сына в учебе. Мао просил сына не волноваться о его здоровье, он чувствует себя хорошо. Также он просил передать теплый привет Мануильскому и Димитрову, которые помогли… китайской революции. Именно им китайские товарищи и их дети обязаны возможностью получить образование и воспитание в России.

Таким образом, Мао сказал Москве: «Я принимаю вашу задержку Аньина в качестве заложника». С этим пониманием Аньип остался в Москве.

А тем временем Димитров предложил Ван Мину пойти на компромисс. Предупредив, что раскол — не его вина, Ван Мин пообещал работать с Мао, но попросил Москву обуздать его.

Результатом стала обоюдная холодность, но все же с преимуществом Мао. Ему было позволено задержать Ван Мина в Яньане и делать с ним все, что он пожелает, в том числе сколько угодно поливать его грязью. В действительности диффамация Ван Мина была главной частью яньаньской террористической кампании начиная с 1942 года. Целью бесконечных митингов и собраний было очернение Вана в глазах членов партии. На одном из таких сборищ, проводимых в отсутствие главного обвиняемого (Мао внимательно следил, чтобы Ван Мин был изолирован от партийных кадров), на сцену вышла жена Ван Мина и заявила, что все обвинения Ложны. Она попросила привести Ван Мина, чтобы он мог прояснить картину. Поскольку никто не шелохнулся, она зарыдала и бросилась в ноги Мао. Горько плача, она молила его о справедливости. Но Мао остался холоден, словно камень.

К концу кампании в умах людей накрепко засело представление, что Ван Мин является врагом номер один коммунистической партии и всех ее членов. Теперь он был уже не в том положении, чтобы соперничать с Мао. Тем не менее Мао все еще видел в нем угрозу, потому что этот человек остался несломленным. Через пять лет на его жизнь было совершено еще одно покушение[78].

Одновременно, в 1943 году, Мао обратил пристальное внимание на Чжоу Эньлая, несмотря на то что Чжоу сотрудничал с Мао, делал для него грязную работу, помог устроить убийство Цзэминя и не дать Ван Мину уехать в Москву для лечения.

Мао хотел большего, чем просто почтительное уважение. Ему нужен был до смерти напуганный, сломленный Чжоу. Террористическая кампания 1942–1943 годов угрожала представить Чжоу шефом шпионской сети. Именно для того, чтобы сфабриковать обвинение против Чжоу, Мао заявил, что все коммунистические организации в контролируемых националистами районах поголовно состоят из шпионов Чана. Ведь именно Чжоу являлся ответственным за эти организации. Чтобы заполучить Чжоу в Яньань и пропустить его через террористическую мясорубку, Мао начал слать грозные телеграммы, требуя прибытия Чжоу из Чунцина. В одной из них, от 15 июня 1943 года, было сказано: «Не тяни время… чтобы избежать людских пересудов». Когда Чжоу в июле прибыл в Яньань, Мао первым делом предупредил его: «Не оставляй свое сердце в стане врага!» Чжоу запаниковал и принялся превозносить Мао в благодарность за «теплую» встречу. В ноябре 1943 года он в течение пяти дней каялся перед Политбюро, утверждая, что «совершил очень тяжкие преступления», был «сообщником» Ван Мина, иначе говоря, был слугой не того господина. Затем он поведал более широкой партийной аудитории, что он и другие партийные руководители были сущим несчастьем и что Мао спас от них партию. Полностью прирученный Чжоу верой и правдой служил Мао до конца своих дней.

Последним человеком, которому Мао решил «обломать клыки», был Пэн Дэхуай, действующий командир 8ПА. Пэн был в оппозиции Мао еще в 1930-х годах. В 1940 году он позволил себе не подчиниться Мао и провел единственную за всю японо-китайскую войну широкомасштабную воинскую операцию красных против японцев. Он сделал еще кое-что, взбесившее Мао ничуть не меньше, — попытался претворить в жизнь некоторые идеалы, которые Мао считал чисто пропагандистскими. «Демократия, свобода, равенство и братство, — утверждал Мао, — есть концепции, которые следует применять только в наших политических целях». Он не уставал бранить Пэна за то, что тот «говорил о них как об истинных идеалах».

Мао терпел Пэна, потому что этот человек был очень полезен для расширения армии и управления базами (на базах, находящихся под управлением Пэна, царила не такая угнетающая атмосфера, как в Яньане, да и отношения коммунистов с местным населением были неплохими). Осенью 1943 года Мао вернул Пэна в Яньань и если не включил его в список своих первоочередных врагов, то только потому, что не хотел иметь дело со слишком большим числом противников одновременно. Пэн не выбирал слова, когда говорил о многих вещах, которые ему не нравились в Яньане, включая попытку Мао создать культ своей личности, — это Пэн считал в корне «неверным». Однажды, беседуя с молодым членом партии, который только что был освобожден из «тюрьмы», Пэн признался, что «в одиночестве очень трудно выстоять с честью».

С начала 1945 года Мао начал кампанию по подрыву репутации Пэна и доверия к нему. На бесконечных митингах прихвостни Мао осыпали его оскорблениями и обвинениями, позже Пэн говорил об этом периоде: «Меня имели сорок дней». Атаки на Пэна не прекращались вплоть до капитуляции Японии, когда Мао понадобились военачальники калибра Пэна, чтобы сражаться с Чан Кайши. К этому времени Мао уже успел поставить на колени всех своих оппонентов.

Глава 25

Наконец-то! Высший партийный лидер!

(1942–1945 гг.; возраст 48–51 год)

Вследствие кампании террора, проводимой Мао, у него появилось так много врагов — от новичков рекрутов до ветеранов партии, — что он перестал чувствовать себя в безопасности и удвоил свою личную охрану. Осенью 1942 года была создана специальная «преторианская гвардия». Мао отказался от своей резиденции в Янцзямине и переехал в Цзаоюань — изолированную обитель службы безопасности, расположенную в нескольких километрах от Яньаня. Окруженное высокими стенами и прекрасно охраняемое поместье было местом, от которого все старались держаться подальше. Любой человек, неосмотрительно появившийся поблизости, мог навлечь на себя подозрения в шпионаже. Там Мао построил для себя особое убежище, способное выдержать самые тяжелые бомбардировки.

Но даже Цзаоюань не была в полной мере безопасна. За ней, укрытая ивами и тополями, скрывалась тропа, ведущая через заросли диких хризантем в глубину холмов, в тайное логово. Там, в местечке под названием Хоугоу (Бэк-Ревин) на склоне холма для Мао было построено несколько жилых домов. Тропу расширили, и машина Мао могла проехать до самой двери дома. Только очень ограниченный круг людей знал, что Мао обитал там.

Главная комната Мао, как и во всех его резиденциях, имела второй выход, ведущий в подземное убежище, прорытое до противоположного склона холма. Еще один ход вел прямо к сцене большого зала, и Мао мог выйти на сцену, не появляясь снаружи. Зал и жилые помещения Мао так органично вписались в окружающий пейзаж, что о существовании этих сооружений нельзя было даже заподозрить, пока на них не наткнешься. Но из жилища Мао тропа, ведущая вверх, хорошо просматривалась. Зал для выступлений, как и большинство других общественных зданий в Яньане, проектировался человеком, изучавшим архитектуру в Италии, поэтому внешне напоминал католический собор. Но этот зал не использовался по прямому назначению — в нем было проведено только несколько собраний службы безопасности. Мао хотел, чтобы о нем никто не знал. Сегодня жилище Мао заброшено, а грандиозный зал полуразрушен. Его руины, напоминающие развалины древнего католического храма, окружают только лёссовые холмы и овраги, простирающиеся во все стороны насколько хватает глаз.

Представитель службы безопасности Мао Цзэдуна Ши Чжэ сказал нам: «Я контролировал подступы к тропе, там никому не дозволялось бродить по собственному усмотрению». Только несколько высших партийных руководителей проходили там, и каждый из них мог взять с собой лишь одного телохранителя, который мог сопровождать их до определенного места «не приближаясь к дому Мао Цзэдуна». Далее, непосредственно к жилищу, руководителей провожали люди Мао.

Проводимая Мао кампания террора не обошла и ее организаторов, таких как его заместитель и главный палач Кан Шэн. Ши Чжэ заметил, что Кан в тот период пребывал в большом страхе перед Мао. И хотя он помогал состряпать обвинения против большой шпионской группы в рядах КПК, оно вполне могло рикошетом ударить и по нему, поскольку прошлое Кана было темным. Оставалось тайной, где и когда он вступил в КПК. Свидетелей этого события не нашлось, а поручители, которых он называл, отказывались от знакомства с ним. Мао приходило много писем, бросающих тень на Кана. Утверждали, что он поддался давлению, будучи арестованным националистами. Хуже всего было то, что Димитров (считайте — Сталин) в письме к Мао в декабре 1943 года назвал Кана подозрительным, сказав, что он помогает врагу. Еще в 1940 году русские настаивали, чтобы Кана не допускали к лидерству в партии.

Мао темное прошлое Кана нимало не смущало, скорее даже наоборот. Как и Сталин, использовавший бывших меньшевиков, таких как Вышинский, Мао пользовался уязвимостью людей как способом обеспечить свою безусловную власть над подчиненными. Он оставил Кана главой госбезопасности, ответственным за проверку и обвинение других людей. Кан прожил в страхе перед Мао вплоть до самой смерти в 1975 году, незадолго до которой он в очередной раз обратился к Мао, утверждая, что он чист.

Мао в полной мере использовал склонность Кана к моральным и физическим издевательствам над людьми. Кан был в Москве во время показательных процессов и участвовал в сталинских чистках. Ему нравилось видеть, как люди замирают в ужасе на массовых митингах, ему нравилось мучить свои жертвы. Как и Сталин, иногда приглашавший свои жертвы в кабинет для последнего разговора, Кан испытывал истинное наслаждение, наблюдая, как жертва падает в пропасть в тот момент, когда уже считала себя в безопасности. Это был садист. Он любил рассказывать историю о помещике, стегавшем своих работников кнутом, сделанным из пенисов ослов. Кан тоже был извращенцем. Когда одна пятнадцатилетняя девочка придумала историю о том, как пользовалась своим телом для добывания шпионских сведений, он заставил ее неоднократно повторять рассказ во всех подробностях перед толпой, а сам снова и снова слушал с неослабным вниманием. Связь Мао с Каном укреплялась и тем, что последний поставлял ему эротические журналы и прочую непристойную литературу.

Позже Кан стал козлом отпущения за яньаньский террор, но все, что он делал, он делал только по приказу Мао. Фактически во время кампании Мао ограничил его власть, ставя партийных лидеров во главе каждой ячейки чаще, чем людей из госбезопасности Кана. Партийные лидеры выявляли и осуществляли контроль за большинством жертв, обнаруженных в их же организации. В будущем коммунистическом Китае не будет точной копии советских спецслужб.

Другим товарищем Мао по оружию, изрядно напуганным террористической кампанией, был Лю Шаоци. Не только некоторые организации, названные рассадниками шпионажа, находились в сфере его влияния, но и он сам несколько раз арестовывался националистами, что делало его главным подозреваемым в отступничестве. Если бы он дал хотя бы один повод для недовольства, Мао вполне мог бы сделать из него шпионского резидента. Лю, прибыв в Яньань в конце 1942 года, высказался против террористической кампании, но слабой вспышкой недовольства все и ограничилось. Русский офицер связи Владимиров писал, что Лю, быстро менявший свои взгляды, стал подлизываться к Кан Шэну. Впоследствии Лю строго придерживался линии Мао и сыграл бесславную роль в этой кампании[79]. Поскольку Лю был очень способным, Мао выбрал его на роль второго человека в руководстве, и это положение Лю сохранил вплоть до своего падения во время «культурной революции» 1966 года.

Две женщины, которым предстояло обрести небывалое могущество в будущем, также посетили царство террора: супруга Мао и супруга человека, которому предстояло стать заместителем Мао в «культурной революции», — Линь Бяо. Обе женщины прибыли в Яньань при посредстве партийных организаций, впоследствии объявленных шпионскими центрами. В 1943 году, когда Линь Бяо находился в Чунцине, его жену Е Цюнь привязали к лошади и потащили в тюрьму. К счастью для нее, Линь Бяо был закадычным другом Мао. Вернувшись в Яньань в июле 1943 года, он ворвался в контору партии, в которой велось дело его жены. «Вашу мать! — выругался он и швырнув хлыст на стол. — Мы воюем на фронте, а вы тут в тылу забавляетесь с моей женой». Его супруга была освобождена и полностью оправдана. Страх, который ей пришлось пережить, заставил ее сердце очерстветь. Когда она вместе с мужем поднялась к вершинам власти во время «культурной революции», Е Цюнь сама стала мучительницей.

Последняя известная госпожа Мао, Цзян Цин, также познала террор во время яньаньской кампании. За несколько лет до этого она была арестована националистами. Чтобы выбраться из тюрьмы, ей пришлось отречься от своих убеждений, развлекать тюремщиков и, если верить Кан Шэну, спать с ними. Ее прошлое встало на повестку дня в 1938 году, когда Мао захотел на ней жениться. Теперь, хотя никто не осмеливался осуждать эту женщину, потому что она была женой Мао, она жила в постоянном страхе, что ее тоже заставят заниматься «самобичеванием» и подвергнут всеобщему осуждению. Она пыталась спрятаться, беря отпуск по болезни, но, в отличие от Линь Бяо, который попросту велел жене сидеть дома, Мао приказал Цзян Цин вернуться в свою ячейку и пройти полный цикл запугивания. Конечно, то, что ей пришлось вынести, не шло ни в какое сравнение с жесточайшими испытаниями, выпавшими на долю подавляющего большинства, но и этого было достаточно, чтобы заставить ее жить в страхе за свое прошлое всю оставшуюся жизнь. Спустя два десятилетия, когда она приобрела огромную власть, этот навязчивый страх стал причиной ареста и смерти многих людей, знавших ее в молодости. Больше всех Цзян Цин боялась своего супруга. В отличие от своей предшественницы Гуйюань она никогда не осмеливалась устраивать сцен по поводу распутства Мао и делала все, что он ей велел.

Террористическая кампания в Яньане знаменовала ее дебют в роли палача, и женщина довольно быстро вошла во вкус. Ее первой жертвой стала девятнадцатилетняя няня ее дочери, которую, как рассказала эта няня полвека спустя, по приказу Цзян Цин бросили в тюрьму.

У Мао и Цзян Цин был один общий ребенок — дочь Ли На, родившаяся 3 августа 1940 года. Когда Ли На исполнилось полтора года, она находилась на попечении уже третьей няни, девушки из бедной крестьянской семьи из провинции Шаньси. Отец няни погиб, переправляя товары для красных через замерзающую Хуанхэ. Она совсем еще маленькой девочкой начала шить обувь для Красной армии, и ее старательность была замечена районной коммунистической ячейкой. Она и еще несколько «надежных» женщин были выбраны для самой ответственной работы — стать нянями у детей партийных лидеров.

После медицинского обследования и несложного обучения она была принята в дом Мао на должность няни и служанки. Одной из ее обязанностей стало мытье волос госпоже Мао. Она рассказывала, как госпожа выходила из себя, если мытье происходило не в точности так, как ей хотелось. Однажды в 1943 году няня была неожиданно вызвана к госпоже Мао. В комнате находились еще два человека.

— Ты принесла в наш дом яд! — взвизгнула госпожа Мао. — Признавайся!

В ту ночь няню отвезли в тюрьму в Хоугоу, что находилось за Цзаоюанью.

Ее обвинили в том, что она отравила молоко Мао, которое давала специально охраняемая корова, содержащаяся на территории службы безопасности. Оказалось, что у госпожи началась диарея. Учинив повару и ординарцу допрос с пристрастием, она потребовала у Кап Шэна, чтобы тот арестовал няню.

В тюрьме няня делила камеру с большим количеством других женщин. Днем женщины занимались изготовлением пряжи, причем норма была такой высокой, что им приходилось трудиться до изнеможения, чтобы ее выполнить. Режим установил, что такое занятие для заключенных является идеальным, поскольку они находятся на одном месте, а значит, их легко охранять. К тому же это продуктивно с экономической точки зрения. Вечера были временем допросов, во время которых няню непрерывно оскорбляли замечаниями вроде: «Почему бы тебе не признаться и не покончить с этим, ты, машина по производству дерьма!» Ночью охранники постоянно заглядывали в камеру, опасаясь попыток самоубийств и побегов. После девяти месяцев такой жизни няню освободили, но всепоглощающий, сжигающий внутренности страх остался с ней до конца жизни.

Благодаря кампании террора в Яньане Мао воплотил в жизнь еще одну важную цель: создал культ своей личности. Люди, пережившие этот период, хорошо помнили некий поворотный момент, когда «в их умах твердо отложилось, что председатель Мао — единственный мудрый лидер». До этого можно было восхищаться Мао, потихоньку сплетничать о его женитьбе на Цзян Цин, продолжая поддерживать его в роли лидера. Когда людям впервые велели изучить речь Мао, многие проявили недовольство: «опять то же самое», «сколько же можно твердить одно и то же», «все слишком упрощенно». Некоторые не желали скандировать «Да здравствует председатель Мао!». Один из коммунистов вспоминал: «Я думал, это лозунг для императоров. Почему мы это делаем? Я почувствовал гадливость и отказался кричать». Подобные независимые разговоры и мысли были уничтожены яньаньской кампанией, закрепившей обожествление Мао. Поклонение этому человеку не имело ничего общего с популярностью. В его основе лежал страх.

Каждой ступенькой в постройке своего культа Мао руководил лично. Он строго следил за тем, чтобы в главном печатном органе — «Цзефан жибао» регулярно появлялись гигантские заголовки, вроде «Товарищ Мао Цзэдун — спаситель китайского народа!». Именно по инициативе Мао были изготовлены значки с его изображением, которые он сначала раздавал только партийной элите во время кампании. В 1943 году он установил свой золотой барельеф на фасаде главного зрительного зала. В том же году широким тиражом были напечатаны портреты Мао, которые продавались частным лицам, а гимн Мао «Алеет Восток» стал песней, которую слушали в каждом доме.

В 1943 году в статье Красного профессора Ван Цзясяна впервые увидело свет широко распространившеёся впоследствии изречение «мысли Мао Цзэдуна». Мао режиссировал восхваление самого себя с необычайным усердием. Супруга Красного профессора рассказывала, как однажды ясным солнечным днем, когда листочки на деревьях были зелеными, к ним в дом явился Мао. После обмена ничего не значащими фразами о маджонге Мао попросил ее мужа написать статью в честь предстоящего в июле 1943 года двадцать второго юбилея партии, при этом он очень четко указал, что именно в ней должно быть сказано. Готовый текст Мао отредактировал и впоследствии сделал чтение статьи обязательной для всех.

Каждый день на непрекращающихся митингах в головы людей вбивалась формула Мао: за все неправильное в партии следует винить других, за все успехи благодарить его. Чтобы подогнать историю под это утверждение, ее пришлось переписать, временами ставя с ног на голову. Битву при Тучэне, которой командовал Мао, ставшую величайшей катастрофой во время Великого похода, теперь приводили как пример того, что получается, когда армия «оскверняет принципы Мао Цзэдуна». Первую акцию против Японии, победу под Пинсингуанем, приписывали Мао, хотя она была проведена вопреки его желанию. Мао не уставал объяснять: «Просто дайте понять членам партии и беспартийным кадрам, что руководство товарища Мао Цзэдуна всегда правильно»[80].

В начале 1945 года Мао был готов созвать давно откладываемый съезд партии и на нем взойти на трон КПК. VII Всекитайский съезд КПК открылся в Яньане 23 апреля, спустя семнадцать лет после VI съезда, который состоялся в 1928 году. Мао откладывал его до тех пор, пока не убедился, что ситуация полностью в его руках.

Мао не только тщательно прочесал список делегатов расческой с плотными зубьями — он держал их в фактическом заточении на протяжении пяти лет и провел через все ужасы кампании террора. За это время из пятисот делегатов более половины подверглись преследованиям как подозреваемые в шпионаже и перенесли немыслимые страдания. Одни совершили самоубийства, другие заработали умственные расстройства. Поэтому список депутатов на предстоящий съезд существенно сократился. В него были включены сотни новых людей, чья преданность Мао не подлежала сомнению.

В зале над сценой висел огромный лозунг: «Шагайте вперед под знаменем Мао Цзэдуна!» Мао был избран председателем всех трех высших органов партии: Центрального комитета, Политбюро и Секретариата. Впервые с момента основания партии Мао формально и открыто стал ее главой. На то, чтобы занять это положение, Мао потребовалось двадцать лет. Это был волнующий момент для Мао, и, как всегда, когда брали верх эмоции, в нем просыпалась жалость к себе. Припомнив, как много ему пришлось пережить, Мао едва не разрыдался.

Мао Цзэдун стал Сталиным Коммунистической партии Китая.

Часть четвертая

Покорить Китай

Глава 26

«Революционная опиумная война»

(1937–1945 гг.; возраст 43–51 год)

В Яньане, где во время японо-китайской войны располагалась штаб-квартира Мао, система власти изменилась по сравнению с прежними революционными базами, такими как Жуйцзинь. В соответствии с программными изменениями политики, представленными КПК единому фронту, было решено отойти от практики конфискаций и принуждения «классовых врагов» к рабскому труду. Вместо этого инструментом максимального извлечения средств стало налогообложение.

Это произошло вопреки тому факту, что яньаньская администрация пользовалась двумя внешними источниками огромных поступлений: значительной финансовой поддержкой националистов (в первые несколько лет) и тайными денежными вливаниями Москвы, которые Сталин в феврале 1940 года лично утвердил в размере 300 тысяч долларов США в месяц (по сегодняшнему курсу это соответствует приблизительно 45–50 миллионам долларов США в год).

Главным внутренним источником дохода был зерновой налог, который резко возрос за годы коммунистической оккупации. Официальные цифры размеров зернового налога за первые годы правления красных, если верить доступным для нас источникам, составили (в ши, мере, которая в то время соответствовала приблизительно 150 килограммам):

1937 г. — 13 859;

1938 г. — 15 972;

1939 г. — 52 250;

1940 г. — 97 354;

1941 г. — 200 000.

Резкое увеличение налоговых поступлений зерна начиная с 1939 года предназначалось для осуществления территориальной экспансии и наращивания численности армии. Обычным явлением были принуждение и насилие, как о том свидетельствует первый секретарь местного комитета партии Се Цзюецзай в своей дневниковой записи от 21 июня 1939 года, где сказано, что сборщики налога «доводят крестьян до гибели». (Се был одним из немногих, кто имел возможность вести дневник — благодаря своему высокому положению и близким отношениям с Мао, с которым они были дружны с ранней молодости.) В 1940 году зерновой налог был удвоен, несмотря на неблагоприятные погодные условия, низкий урожай и голод. Налог был еще раз удвоен в 1941 году, опять-таки невзирая на то, что в предыдущем году урожай был на 20–30 процентов ниже, чем обычно.

Местные жители не любили Мао — о чем он хорошо знал, но этот факт не оказывал никакого влияния на его политику. Позже он рассказывал своим высшим партийным кадрам историю об одном крестьянине, жаловавшемся на непомерно тяжелые налоги. Когда руководителя уезда убила молния, этот крестьянин сказал: «У неба нет глаз! Почему молния не убила Мао?» Мао рассказывал эту историю для того, чтобы подчеркнуть, что он не остался глух к недовольству, и утверждал, что в результате снизил налог. В действительности же злосчастный удар молнии и проклятие крестьянина случились 3 июня 1941 года, задолго до того, как было объявлено о беспрецедентном повышении налога. 15 октября Мао удвоил его, и произошло это после того, как Мао прослышал о крестьянском недовольстве. Мало того, в ноябре 1941 года Мао ввел еще один налог — на фураж для лошадей.

В другой раз Мао рассказал о некоем человеке, который, «притворившись сумасшедшим», набросился на него и попытался убить — за введение тяжких налогов. Мао не рассказывал других историй, которые множились, как круги на воде, например, он не упоминал об истории с одним крестьянином, который выколол глаза на портрете Мао. На допросе этот человек сказал: «У председателя Мао нет глаз». Он хотел сказать, что при его правлении не стало справедливости. Мао отреагировал манипуляцией с цифрами. В 1942 и 1943 годах правительство в отчетах преуменьшило истинный размер налога по меньшей мере на 20 процентов.

Коммунисты всегда утверждали, что налоги в Яньане были ниже налогов в областях, управляемых националистами. Но первый секретарь Се лично записал в своем дневнике, что в расчете на душу населения в 1943 году налоги были выше обычных в «большом тылу» (области, находившейся под властью националистов). Иногда, по свидетельству Се, размер налога был почти равен урожаю. Он упомянул об одной семье, с которой в качестве налога взяли астрономический налог — 92 процента. У многих после уплаты налога «не оставалось зерна на пропитание». Очень многие пытались бежать. Согласно свидетельствам самих коммунистов, только из Яньаня в 1943 году бежали более тысячи семей, и это был настоящий подвиг, так как область круглосуточно охранялась и, кроме того, находилась не на границе Особого района, который по территории не уступал Франции.

Красные распространяли миф о том, что Яньань подвергался плотной экономической блокаде со стороны Чан Кайши. В действительности торговля с националистами была весьма оживленной, а человек, которого Чан поставил управлять районом, граничащим с Яньанем на севере, был генерал Дэн Баошань, давними и прочными узами связанный с коммунистами. Его дочь являлась членом партии и жила в Яньане, куда иногда приезжал и он сам; личный секретарь генерала был членом коммунистической партии. Генерал Дэн разрешил красным занять два важных пограничных контрольно-пропускных пункта на Хуанхэ, что позволило коммунистам без помех сообщаться с остальными их базами. Мало этого, люди Дэна покупали для красных оружие и боеприпасы. Чан терпел такое положение вещей, так как не желал полномасштабной гражданской войны, которую Мао обещал развязать в случае, если бы Чан начал стеснять его действия.

В районе Яньаня были сосредоточены достаточно большие природные ресурсы. Из таких запасов самой большой рыночной ценностью обладала соль. В Яньане семь соляных озер, но единственное, о чем говорилось в одном из рапортов 1941 года, — о том, что надо «просто собрать ее». В первые четыре года своей оккупации красные не производили соль, а только пользовались созданными до их прихода запасами. «Создававшиеся десятилетиями запасы соли были распроданы», — говорится в докладе от 1941 года, и территория «испытывает недостаток соли». Режим не только крайне медленно развивал добычу соли, но даже не имел таких планов. Такое отношение есть отражение того факта, что Мао относился к Яньаню так же, как и к другим оккупированным им территориям, — как к временной стоянке, а его экономический подход весьма напоминал тактику выжженной земли без малейшего внимания к долгосрочным результатам хозяйствования.

К середине 1941 года режим с большим опозданием наконец признал соль «самым крупным источником [внутреннего] дохода после зернового налога» и средством получения баснословных прибылей, которое вскоре начало приносить до 90 процентов экспортной выручки. Соляные озера располагались в северо-восточной части региона, а экспортный рынок находился близ южной его границы. Поскольку на этом пути нет железных дорог и судоходных рек, не говоря уже об автомобильном транспорте, соль приходилось носить на себе на расстояние 700 километров по крутым извилистым тропинкам. «Транспортировка соли — это самый тяжелый налог, — писал яньаньский глава одному из императоров Маньчжурской династии, — ибо те, кто беден и не имеет вьючных животных, вынужден нести соль на своих плечах; страдания этих людей невыразимы». «Сегодня, — писал первый секретарь Се, — положение мало чем отличается от прежних дней».

На бесчисленные крестьянские семьи была возложена обязанность бесплатной переноски соли. Се и другие деятели умеренного толка писали Мао много раз, возражая против таких грубых и насильственных методов, но Мао категорически им отвечал, что эта политика и не подлежит критике, так как она абсолютно правильная». Крестьяне, утверждал Мао, должны принуждаться к этой повинности, и Мао особо добавил, что «делать это они обязаны в нерабочий сезон». Эти слова были подчеркнуты самим Мао, который не желал, чтобы крестьяне из-за переноски соли пренебрегали своим основным занятием.

Местные крестьяне, кроме всего прочего, были вынуждены содержать непомерно раздутый и неэффективный административный аппарат. Британский специалист по радиотехнике, находившийся в Яньане в 1944–1945 годах, Майкл Линдсей, был настолько поражен неэффективностью администрации, что составил документ, озаглавленный «Что делается не так в Яньане». Инициатива на местах сковывается, писал Линдсей, люди боятся предлагать улучшения, так как это может обернуться смертельно опасными политическими обвинениями. «Все (sic!) технически образованные люди бежали при первой же возможности». Этот доклад был передан Чжоу Эньлаю, и дальнейшая его судьба осталась неизвестной Линдсею.

Были люди, которые и раньше поднимали голос против раздутого бюрократического аппарата. В ноябре 1941 года один из членов местного марионеточного парламента, не коммунист, предложил уменьшить численность армии и администрации, процитировав при этом традиционный афоризм о том, что надо иметь «меньшую по численности, но лучшую по качеству армию, а также меньшую и проще устроенную администрацию». В пропагандистских целях Мао устроил публичное шоу, признав справедливость старого афоризма. Но в действительности он не был заинтересован в уменьшении численности руководящих кадров и солдат. Он хотел увеличения их численности — они были нужны ему для покорения всего Китая.

Сведения о том, что в Яньане было проведено сокращение армии и административного аппарата, — суть часть основополагающего мифа коммунистического Китая, так же как и то, что это мнимое сокращение облегчило бремя населения. В действительности же режим принялся за искоренение политически ненадежных («отсталых» по терминологии того времени), старых и больных и принуждение их к подневольному ручному труду. В наставлении о перемещении этих лиц говорилось, что «их надо свозить в центральные районы уезда, чтобы их не сманили националисты». Другими словами, надо было предупредить их бегство. Несмотря на все сокращения, которые якобы имели место, из секретного документа, датированного мартом 1943 года, явствует, что общая численность административного аппарата возросла повсеместно, особенно в низовом звене, для того чтобы усилить контроль на местах. В то же время Мао реорганизовывал администрацию и постоянно тасовал руководящие кадры, чтобы укрепить свою власть.

Германское вторжение в Россию в июне 1941 года заставило Мао искать альтернативные источники финансирования на случай, если Москва окажется не в состоянии субсидировать его и дальше. Спасительным выходом из ситуации стал опиум. В течение всего нескольких недель Яньань закупил большое количество семян опийного мака. В 1942 году началось широкомасштабное выращивание и оживленная торговля опием.

В узком кругу Мао окрестил эту свою операцию «революционной опиумной войной». В Яньане опиум был известен под эвфемизмом де-хуо — «особый продукт». Когда мы спросили старого помощника Мао Ши Чжэ о выращивании опиума, он ответил: «Да, это было, — и добавил: — Если эта вещь всплывет, то это будет очень плохо для нас, коммунистов». Ши также рассказал нам, что для маскировки посадок опийного мака его поля обсаживались традиционными сельскохозяйственными культурами, например сорго. Когда русский офицер связи в 1942 году за игрой в маджонг прямо спросил Мао о том, как могли коммунисты открыто заниматься производством опиума, председатель промолчал. Один из его военных заместителей, выполняющий грязную работу Дэн Фа, дал ответ: «Опиум приносит нам караваны денег… и с этими деньгами мы сметем [националистов] с лица земли!» Тщательное исследование этого вопроса позволяет утверждать, что в тот год под маковыми плантациями было занято около 30 тысяч акров лучшей земли региона.

Самые крупные производившие опиум уезды находились на границе, контролировавшейся одним из благоволивших к коммунистам генералов Дэн Баошанем, которого прозвали «опиумным королем». Мао пользовался бесценной поддержкой Дэна, за которую председатель расплачивался тем, что помогал Дэну проворачивать его собственные операции с опием. Когда Чан Кайши решил перевести Дэна в другое место, Мао сделал все, чтобы воспрепятствовать этому. «Попросите Чана остановиться», — говорил он Чжоу в Чунцине, сказав, что он (Мао) «уничтожит всякого, кем планируют заменить Дэна». Чан отменил перевод. Мао не раз публично показывал всем, как высоко он ценит Дэна, дважды упомянув его имя, обращаясь к VII съезду КПК в 1945 году. Один раз он произнес это имя вместе с цитатой из Маркса, что заставило русского посланника Владимирова поинтересоваться: «Кто этот Дэн Баошань, которого Мао Цзэдун цитирует наряду с Марксом?» Тем не менее Мао никогда полностью не доверял своему благодетелю. После того как коммунисты в 1949 году захватили власть, Дэн остался на континенте и в награду получил высокий, хотя и чисто номинальный пост. Однако когда он попросил разрешения выехать за границу, то получил отказ.

За один год опиум решил все финансовые проблемы Мао. 9 февраля 1943 года он сказал Чжоу, что «Яньань преодолел финансовые трудности и даже сделал накопления в размере 250 миллионов фаби». Валюту, имевшую хождение на территориях, занятых националистами, — называли фаби, и Мао копил их валюту наряду с золотом и серебром до того момента, когда «мы вступим на территории националистов», то есть когда начнется полномасштабная война с Чаном. Эта сумма в шесть раз превосходила официальный бюджет Яньаня за 1942 год и представляла собой чистую прибыль. В 1943 году русские оценивали объем опиумных операций Мао в 44 760 килограммов, что соответствовало астрономической сумме 2,4 миллиарда фаби (приблизительно 60 миллионов американских долларов по курсу того времени, или приблизительно 640 миллионов долларов по современному курсу).

К началу 1944 года коммунисты, если верить первому секретарю Се, стали «очень богаты». «Огромные накопления в фаби стали возможны только благодаря операциям с особым продуктом», — записал он в своем дневнике. Жизнь членов партии в Яньане разительно переменилась к лучшему, особенно в верхнем эшелоне. Кадровые работники, приезжавшие из других мест, дивились тому, как хорошо питаются коммунисты в Яньане. Один из гостей описывал обеды, состоявшие из «нескольких дюжин различных блюд», причем «многие из них оставались недоеденными».

Мао прибавил в весе. Когда несколько позже опиумный король встретился с Мао в июне 1943 года, первыми словами, которыми генерал приветствовал его, были: «Председатель Мао стал толще!» Это надо было считать комплиментом.

Для крестьян главным преимуществом, которое дал опиум, стало облегчение наложенных на них повинностей. До этого крестьянам разрешалось иметь только жалкие домашние пожитки и сельскохозяйственный инвентарь. После того как Мао разбогател на торговле опиумом, он приказал предпринять шаги с целью улучшить отношения с местным населением. Армия начала возвращать конфискованное у крестьян имущество и даже помогать им обрабатывать землю. Позже Мао сам признавал, что до весны 1944 года отношение местного населения к партии можно было охарактеризовать словами «суеверный ужас и отчуждение, как по отношению к богам или дьяволам». Другими словами, местные крестьяне не чаяли освободиться от красных. И это происходило на протяжении семи лет коммунистического режима в Особом районе. Все это время коммунисты мало контактировали с местным населением, за исключением случаев, когда того требовала работа — например, ритуальные посещения деревень с поздравлениями по случаю Нового года. Взаимные браки и тесное бытовое общение были большой редкостью.

Опиумное благополучие, однако, никак не отразилось на уровне жизни местных крестьян; он оставался намного ниже уровня жизни коммунистов. Коммунист низшего звена потреблял за год почти в пять раз больше мяса (12 килограммов), чем средний крестьянин (2,5 килограмма). Накапливая в своих руках огромные богатства, режим тем не менее не упускал возможностей продолжать доить местное население. В июне 1943 года под надуманным предлогом, будто Чан собирается напасть на Яньань (чего тот делать не собирался), коммунисты обязали гражданское население совершать «добровольные пожертвования», то есть сдавать бесплатно дрова, овощи, свиней и овец, а также то золото, которое еще оставалось у населения и которое зачастую представляло собой последние сбережения семей.

Упоминание об огромных накоплениях КПК в дневниковой записи Се от 12 октября 1944 года чередуется страшными описаниями крестьянской жизни: смертность не просто возросла, она далеко опередила рождаемость; в одном из уездов смертность превосходила рождаемость в пять раз. Причина этого, записал Се, состоит «в плохой одежде, скудном питании и тяжелых условиях проживания», в некачественной питьевой воде и в отсутствии врачей. Режим самостоятельно ввел еще одну причину повышения смертности — запретил хранение и применение огнестрельного оружия. Волки прогуливались по крестьянским дворам, а по окрестным холмам невозбранно бродили леопарды[81]. Из-за этого люди были вынуждены на ночь прятать скотину в домах, чтобы не лишиться ее. Связанное с этим катастрофическое несоблюдение элементарных гигиенических норм становилось причиной множества болезней. Запрет оружия исключал также добывание мяса охотой.

Особенно высока была смертность среди иммигрантов, составлявших значительную часть населения. В Особый район этих людей привлекла свободная пригодная для вспашки земля. Мао поощрял иммиграцию, но практически ничего не делал для иммигрантов, когда они прибывали. Скученные в горных деревнях и предоставленные самим себе, эти люди мерли буквально как мухи. В одном из районов смертность среди них в течение двух лет достигала 31 процента. Мао знал, что детская смертность равнялась 60 процентам, а те, кто выживал, вырастали неграмотными. И тем не менее, как вспоминал один из руководящих работников, «массовая смертность среди людей и невиданный падеж скота никогда не привлекали должного внимания». Вынужденный хоть что-то делать, припертый к стене, Мао в апреле 1944 года заявил: «Давайте обсудим это положение зимой». Общественное здравоохранение действительно стало темой обсуждения в ноябре того же года, впервые за все время с тех пор, как коммунисты, почти десять лет назад, явились в этот район. Однако и после этого нет никаких данных, подтверждающих, что коммунисты стали тратить деньги на охрану народного здоровья.

Опиумное обогащение наградило местное население еще одной напастью — невиданной инфляцией, много худшей, чем в районах, занятых националистами. «Мы стали причиной великой инфляции, — записал Се в своем дневнике 6 марта 1944 года, — и не потому, что мы бедны, а потому, что богаты».

Ключевую роль в раскручивании инфляции играл сам Мао. В июне 1941 года он лично распорядился без всяких ограничений печатать местные коммунистические деньги, бяньби. Исходный план заключался в достижении верхней планки. Увидев бюджет, Мао записал: «Не зацикливайтесь на идее удержать бюджет в пределах 10 миллионов юаней, не связывайте себе руки». Он вынуждал финансистов щедро тратить деньги на администрацию и армию, выказывая при этом полное равнодушие к местной экономике. «Если в будущем [эта система] рухнет, что ж, пусть так и будет». В 1944 году цена соли по сравнению с 1937 годом выросла в 2131 раз, растительного масла — в 2250 раз, хлопчатобумажных тканей — в 6750 раз, одежды — в 11 250 раз и спичек — в 25 тысяч раз, если верить секретарю Се.

Эта гиперинфляция не повредила тем, кто питался из государственной кормушки. Русский посол Панюшкин, который, вероятно, лучше многих знал обстановку, говорил, что инфляция больнее всего ударила по «трудящимся», то есть по крестьянам, которым нужны были наличные деньги для покупки самого необходимого — одежды, соли, спичек, утвари и сельскохозяйственных орудий и, кроме того, медицинских услуг, которые никогда не были бесплатными для негосударственных работников, если они вообще имели возможность получить хоть какую-то медицинскую помощь. Один чиновник, отвечающий за работу больниц в Особом районе, признал: «Мы принимаем лао-бай-шин [человека с улицы] только в том случае, если получаем за это пшеницу».

Один из обычаев, соблюдение которого требовало наличных денег, поддающихся измерению, был покупка невесты. В 1939 году невеста стоила 64 юаня. К 1942 году цены были таковы: семилетняя девочка — 700; девочка-подросток — 1300; вдова — 3 тысячи. К 1944 году вдова стоила уже 1,5 миллиона.

Процветало грабительское ростовщичество, в среднем взимаемый процент составлял 30–50 в месяц, как пишет секретарь Се, который упоминает также об астрономическом росте цен от одного базарного дня до другого, когда цены успевали подняться на 15–20 процентов, то есть всего за пять дней. Такой рост инфляции наблюдали только в самые худшие времена до прихода коммунистов. Для того чтобы выручить хоть какие-то деньги, крестьяне были вынуждены продавать урожай заранее, еще на корню, и в момент его созревания полученные деньги составляли приблизительно 5 процентов от цены в момент созревания и уборки.

«Снижение ростовщического процента» было одним из двух главных обещаний коммунистов того времени; другим было обещание снижения земельной ренты. Но в то время как относительно последнего пункта были изданы законодательные акты (которые, правда, мало что значили, так как крестьяне отдавали свой урожай непосредственно государству, а не частному землевладельцу), коммунистический режим так и не поставил заслон увеличению ростовщического процента. По этому поводу было сказано только одно: «Установление процента надо оставить на усмотрение самого народа… а правительство не должно устанавливать слишком низкий процент, так как в этом случае заимствования вообще иссякнут». Поскольку правительство в действительности никому не давало никаких займов, то ему надо было искать другие способы удерживать кредит. В некоторых коммунистических районах верхний предел ростовщического процента был установлен, но в Особом районе режим развязал руки самым алчным слоям частного сектора, обрушив их жадность и своекорыстие на самых беспомощных подданных.

В марте 1944 года правительство остановило печатный станок и принялось изымать из обращения бяньби. Отчасти это была вынужденная мера перед неизбежным появлением первых нерусских иностранцев за пять лет — в Яньань должны были прибыть американская миссия и несколько журналистов. Гиперинфляция портила картину. Но дефляция тоже не обернулась благом для тех, кто погряз в долгах. Как писал об этом Се 22 апреля 1943 года, «нет никакой разницы, поднимается курс денег или падает, страдают всегда те, кто беден… долги, которые они должны были платить, когда цены были чрезмерно высоки, теперь должны быть уплачены за счет продажи их пожитков. Я слышал, что многие крестьяне продают даже тягловый скот».

Опиумный рост был остановлен в это же время. Помимо того что власти не желали, чтобы американцы увидели опиумные плантации, причиной этого послужило еще и перепроизводство наркотика. Действительно, теперь избыток превратился в головную боль. Некоторые твердолобые предлагали по демпинговым ценам сбросить опиум в самом Яньане, но Мао наложил вето на такое решение. Ему отнюдь не были нужны пристрастившиеся к зелью крестьяне. Но некоторые крестьяне действительно оказались на наркотическом крючке, так как занимались выращиванием мака. Режим вынуждал местных жителей отказаться от вредной привычки, для этого были установлены жесткие сроки, при этом обещали «помочь лекарством пристрастившимся к нему» и уверяли, что «бедные» не будут платить за лечение. Но на деле платить приходилось всем, кто хотя бы в минимальной степени был на это способен.

В кругу осведомленных чиновников Мао ответил на нараставшее беспокойство по поводу опийной угрозы тем, что назвал выращивание и продажу опиума одной из «двух ошибок» партии, но тут же, не переводя дыхания, он оправдал обе эти ошибки. Одна ошибка, заявил он 15 января 1945 года, «заключалась в том, что во время Великого похода мы забирали у людей их имущество… но, — тут же добавил он, — иначе мы не смогли бы выжить. Вторая ошибка, — продолжал он, — это то, что вы выращивали одну вещь [моу-ву, то есть опиум], — но если бы мы этого не сделали, нам не удалось бы преодолеть кризис, в котором мы оказались».

Особый район оставался беднейшим в Китае даже спустя годы после того, как Мао стал полновластным руководителем страны. Один гость из коммунистической Венгрии, страны тоже отнюдь не богатой, говорил о «неописуемо жалких и нищих деревнях» близ Яньаня в 1954 году. На самом деле все бывшие коммунистические базы продолжали оставаться беднейшими областями Китая, и причина заключалась как раз в том, что они были коммунистическими. Вот красноречивый диалог между Мао и его шведским почитателем, происшедший в 1962 году.

Мюрдаль. Я только что вернулся из поездки в Яньань.

Мао. Это очень бедная, отсталая и неразвитая… часть страны.

Мюрдаль. Я жил в одной деревне… Мне хотелось узнать о тех изменениях, которые произошли на селе…

Мао. Я думаю, что вы сделали неправильный выбор, что поехали в Яньань… Там можно найти только бедность и отсталость. Это была плохая идея — отправиться в тамошнюю деревню.

Мюрдаль. Но с этими местами связана великая традиция — я имею в виду революцию и войну. В конце концов, все началось именно там.

Мао (перебивая собеседника). Традиция (смеется). Традиция (снова смеется).

Глава 27

Русские идут!

(1945–1946 гг.; возраст 51–52 года)

В феврале 1945 года на Ялтинской конференции Сталин пообещал Рузвельту и Черчиллю, что Россия вступит в войну на Дальнем Востоке через два или три месяца после поражения Германии. Это означало, что Советская армия войдет в Китай и, таким образом, даст Мао долгожданный шанс захватить власть. Мао умно оценил положение еще в 1923 году. «Коммунизм, — сказал он тогда, — должен быть принесен в Китай с севера русской армией». Теперь, двадцать два года спустя, эта мечта становилась реальностью.

Сталину не пришлось убеждать Рузвельта и Черчилля позволить ему вступить в заключительную часть войны с Японией. Они сами этого хотели. В то время американская атомная бомба еще не была испытана, и союзники думали, что вступление Советского Союза в войну ускорит поражение Японии и поможет сократить потери союзников. Два западных лидера приняли также сталинские требования о «компенсации»; кажется, ни Рузвельт, ни Черчилль не поняли, что Сталину не нужны приманки и убеждения. Они согласились не только на сохранение статус-кво во Внешней Монголии (то есть фактически позволив Сталину сохранить ее за собой), но и на то, чтобы повернуть назад стрелки часов истории и восстановить царские привилегии в Китае, включая экстерриториальный контроль над Китайско-Восточной железной дорогой и двумя главными портами Маньчжурии[82].

Сталин воспользовался вступлением в войну против Японии в самый последний момент в качестве предлога для того, чтобы вторгнуться в Китай и создать для Мао условия захвата им власти. Намек был сделан сразу же по окончании Ялтинской конференции, 18 февраля 1945 года, когда рупор русского правительства, газета «Известия», написала о желании Москвы решить дальневосточную проблему при самом внимательном учете интересов китайских коммунистов.

Мао пришел в настоящий экстаз, его добрые чувства к русским возросли до такой степени, что он начал интересоваться их сексуальным благополучием. Несколько дней спустя, 26 февраля 1945 года, он спросил у русского посланника Владимирова: «Неужели вам не понравилась здесь ни одна хорошенькая женщина? Скажите, не стесняйтесь». К этой теме Мао вернулся неделю спустя: «Не правда ли, здесь есть немало красивых женщин? К тому же очень здоровых. Вам так не кажется? Может быть, Орлов хотел бы найти для себя такую? Или вы сами положили на какую-нибудь из них глаз?»

Владимиров писал:

«…К вечеру девушка действительно пришла… Она застенчиво поздоровалась, сказав, что пришла прибраться в доме…

Я вынес стул и поставил его под наше единственное дерево у стены. Она села, напряженно и натянуто улыбаясь. Правда, она потом дружелюбно отвечала на мои вопросы и настороженно ожидала продолжения, положив ногу на ногу. У нее были красивые маленькие ножки, обутые в плетеные сандалии…

Она действительно оказалась потрясающей девушкой!

…Она сказала мне, что недавно поступила в университет. Как же она была молода…»

5 апреля 1945 года Москва объявила Токио о разрыве пакта о нейтралитете. Месяц спустя капитулировала Германия. Это произошло во время съезда КПК, на котором Мао был утвержден как глава партии. Мао заразил делегатов ощущением, что победа КПК так же неизбежна, как поражение Японии. Советская Красная армия, без сомнения, поможет коммунистам, сказал Мао, а потом, широко улыбаясь, приставил ребро ладони к горлу и произнес: «Если же этого не произойдет, то можете отрубить мне голову!» В те дни Мао бурно, как никогда, выражал свои чувства по отношению к Сталину: «Является ли Сталин вождем мировой революции? Конечно да… Кто наш вождь? Наш вождь — Сталин. Есть ли второй такой человек? Нет… Каждый член Коммунистической партии Китая — ученик Сталина, — подчеркивал Мао. — Сталин учитель для всех нас».

В десять часов пополудни 9 августа 1945 года, через три дня после того, как первая американская атомная бомба упала на Хиросиму, полтора миллиона советских и монгольских солдат перешли в наступление на территорию Китая на фронте протяженностью более 4600 километров — от берегов Тихого океана до провинции Чахар — это было больше всего фронта от Балтики до Адриатики. В апреле 1945 года Мао приказал частям и соединениям своих войск, расположенным вблизи мест наступления русских, быть готовыми к «боевому взаимодействию с Советским Союзом». Как только русско-монгольские войска вступили в Китай, Мао начал работать едва ли не круглосуточно, посылая свои части на соединение с ними с приказом занимать захваченную советской Красной армией территорию. Мао перенес свой кабинет в Цзаоюань, где принимал и отправлял командиров, подписывая телеграммы на теннисном столе и делая перерывы только для того, чтобы наспех перекусить.

По Ялтинскому соглашению, прежде чем войти в Китай, СССР должен был подписать договор с Чан Кайши, но русские ворвались в Китай, решив не соблюдать ненужные формальности. Через неделю после начала русского наступления, когда Красная армия прошла на сотни километров в глубь территории Китая, министр иностранных дел Чана неохотно подписал китайско-советский договор о дружбе и союзе, согласно которому от Китая отделялась Внешняя Монголия. Чан пошел на этот компромисс в обмен на признание Россией его режима как единственного законного правительства Китая и на обещание отдать всю захваченную территорию правительству Чан Кайши, и только ему одному.

Невзирая на данное обещание, Сталин изыскивал миллионы способов помогать Мао. Первым приемом стал отказ подчиниться расписанию вывода войск. Устно он дал обещание вывести войска с занятых территорий в течение трех месяцев, но отказался внести это обещание в текст соглашения, и этот пункт был включен в дополнение, как малозначительная «мелочь». На самом деле Сталин собирался оставаться там гораздо дольше трех месяцев и использовать это время для создания препон и помех Чану, чтобы тайно подготовить передачу территории и имущества Мао[83].

Японцы капитулировали 15 августа 1945 года. Это событие было встречено в Китае фейерверками и уличными шествиями, слезами и тостами, барабанами и гонгами. Большая часть Китая находилась в условиях непрерывной войны в течение восьми лет, а некоторые районы — четырнадцать лет. В течение всего этого времени территория, на которой проживала по меньшей мере треть населения Китая, была оккупирована японцами. Десятки миллионов китайцев погибли, еще больше были искалечены, а более 95 миллионов человек — самое большое число за всю историю — сделались беженцами. Народ жаждал мира.

Взамен мира народ получил полномасштабную гражданскую войну, которая теперь началась всерьез. Здесь за спиной Мао незримо стоял Сталин; в самом деле, русские не остановили свое продвижение на юг после капитуляции японцев, но продолжали наступать в течение еще нескольких недель. Территория, занятая русскими в Китае, превосходила территорию, занятую в Восточной Европе. Советские десанты были высажены на западе, они проникли в глубь территории до самого Баотоу, у конечного пункта железной дороги, ведущей в сторону северной базы Мао, приблизительно в 750 километрах от маньчжурской границы. К концу августа 1945 года с помощью русских КПК захватила большую часть Чахара и провинции Жэхэ, включая их столицы — Чжанцзякоу и Чэндэ, расположенные всего в 150 километрах от Пекина — к северо-западу и юго-востоку соответственно. Какое-то время Мао хотел перенести свою столицу в Калган, и туда из Яньаня были даже отправлены верблюжьи караваны, нагруженные документами и багажом.

Главным призом в этой игре была Маньчжурия, где находились крупнейшие в Китае месторождения угля, железа и золота, а также огромные лесные массивы и сосредоточено 70 процентов тяжелой промышленности Китая. Маньчжурия граничила с трех сторон с территориями, находившимися под советским контролем, — с Сибирью, Монголией и Северной Кореей. Граница с одной только Сибирью имела протяженность более 2 тысяч километров. «Если мы получим Маньчжурию, — говорил Мао, обращаясь к своей партии, — то нашу победу можно считать гарантированной».

Ни у коммунистов, ни у националистов в этом районе не было вооруженных сил, так как эта территория была оккупирована японцами, которые эффективно и беспощадно грабили ее на протяжении четырнадцати лет. Но красные партизаны находились гораздо ближе к Маньчжурии, чем войска Чана. Русские немедленно открыли китайским коммунистам доступ в оставленные японцами арсеналы, включая крупнейший из них, в Шэньяне, где хранились около «100 тысяч винтовок, тысячи артиллерийских орудий, а также большие количества боеприпасов, обмундирования и провианта». Так было сказано в одном секретном циркуляре коммунистов. Всего за несколько месяцев до этого 8ПА имела на вооружении всего 154 тяжелых артиллерийских орудия.

Взятая добыча не ограничивалась оружием. Коммунисты получили в свое распоряжение и новых солдат. Войска подчиненного японцам марионеточного режима Маньчжоу-Го численностью около 200 тысяч человек без сопротивления сдались советской Красной армии, и теперь русские подготовили их к повторной мобилизации — уже на службу КПК. В результате произведенных русскими опустошений и прямого разрушения производственных мощностей без работы в этом районе остались сотни тысяч человек. Советские оккупационные власти вывозили целые заводы и предприятия в качестве «военных трофеев» и даже взрывали производственные корпуса. Вывезенное русскими оборудование оценивается в 858 миллионов долларов (по сегодняшнему курсу это соответствует 2 миллиардам долларов). Многие местные жители были лишены средств к существованию. КПК, которая первоначально располагала в Маньчжурии 60 тысячами солдат, смогла теперь увеличить численность их до более чем 300 тысяч солдат и офицеров.

Усиление КПК проводилось русскими в большой тайне, так как оно находилось в вопиющем противоречии с подписанным Москвой соглашением с Чаном. Лучшие, закаленные в боях части и соединения генералиссимуса находились в Южном Китае и в Бирме, далеко от захваченных русскими регионов. Для того чтобы быстро доставить войска в Маньчжурию, Чану были отчаянно нужны американские корабли. Но Америка желала мирных переговоров Чан Кайши с коммунистами; так под давлением американцев генералиссимус пригласил Мао для переговоров в Чунцин. Американская политика в Китае была определена покойным президентом Рузвельтом (который умер 12 апреля 1945 года; на этом посту его сменил вице-президент Гарри Трумэн) как «тактика сшибания лбами», и ранее американский посол в Китае предложил провести встречу генералиссимуса и Мао в Белом доме, если два китайских лидера достигнут соглашения.

Мао не желал ехать в Чунцин и дважды отклонял приглашение, главным образом из-за того, что не доверял мирным намерениям Чана и опасался за свою жизнь. Поездка Мао была бы его первой отлучкой из его логова, в котором он находился с тех пор, как у него появились собственные вооруженные силы, то есть с 1927 года. Мао передал Чану, что пошлет вместо себя Чжоу Эньлая, но Чан настаивал на том, что встреча на высшем уровне должна пройти с участием Мао, и в конце концов Мао был вынужден согласиться. Сталин не менее трех раз присылал Мао телеграммы с предложением принять приглашение. Тайно поддерживая Мао в захвате территорий, Сталин хотел, чтобы тот к тому же играл в переговорные игры. Если бы Мао отказался участвовать в этом спектакле, то это выглядело бы как отказ от мирного предложения, и тогда Америка имела бы полное моральное право всей своей мощью поддержать Чана.

Мао возмутило такое бесцеремонное давление со стороны Сталина. Это была его самая большая обида на хозяина, и он не забывал ее до конца своих дней.

Сталин передал Мао, что его личную безопасность будут обеспечивать как русские, так и американцы. Основатель разведывательного управления Чана Чэнь Лифу вспоминал, что у националистов не было намерения организовывать покушение на жизнь Мао, «так как американцы гарантировали его безопасность». Мао знал, что будет находиться также под тайной защитой своих законспирированных разведчиков, основным из которых был начальник чунцинского гарнизона Чан Чэнь. Но при всем том Мао настоял на том, чтобы в Яньань прибыл американский посол Патрик Херли и сопровождал его в полете до Чунцина. Это было гарантией, что самолет не собьют во время перелета.

Со всеми этими предосторожностями Мао наконец вылетел в Чунцин на американском самолете 29 августа 1945 года, оставив в Яньане вместо себя Лю Шаоци. Когда самолет приземлился, Мао продолжал держаться рядом с Херли и поехал в резиденцию на его автомобиле, отказавшись садиться в машину, которую прислал для него Чан Кайши.

Мао принял также еще одну меру предосторожности: он приказал начать наступление на позиции националистов в то время, пока он сам будет находиться в Чунцине, чтобы показать, что красные развяжут гражданскую войну, если с Мао что-нибудь случится. Он велел своим генералам, которые были готовы (на американском самолете) отправиться в штаб 8ПА: «Воюйте без всяких ограничений. Чем лучше вы будете воевать, тем в большей безопасности я буду находиться здесь». Когда его войска одержали победу в Шандане, Мао просиял: «Очень хорошо! Чем крупнее сражение, тем значительнее победа и тем больше надежда, которую я привезу по возвращении».

Был один момент, когда Мао впал в настоящую панику, находясь в Чунцине. Это случилось, когда Херли на время уехал оттуда 22 сентября, а 26 сентября за ним последовал Чан. Мао опасался, что его хотят подставить. Чжоу связался с советским посольством, спросив, не разрешит ли посол Мао поселиться в посольстве. Однако советский посол Аполлон Петров проявил неуступчивость, сказав, что он связался с Москвой, запросил инструкций, но не получил ответа. Мао был в ярости.

Тем не менее он многое выиграл в Чунцине. Он разговаривал с Чаном на равных, «как осужденный, ведущий переговоры с тюремщиком», по меткому замечанию одного наблюдателя. Иностранные послы приглашали его на приемы не как мятежника, но как государственного деятеля; и он играл свою роль, проявляя дипломатические таланты. Он отшучивался в ответ на колкие замечания главы британской военной миссии, посланника Черчилля генерала Картона де Уайета, который заявил Мао, что не «считает, что красные внесли большой вклад в разгром японцев, и что войска Мао были только досадной помехой, не более того». Даже во время острой стычки с командующим американскими войсками в Китае генералом Альбертом Ведемейером, когда тот обвинил председателя в убийстве после пыток одного американского офицера по имени Джон Бёрч, Мао сумел не потерять присутствия духа. Более того, он остался совершенно хладнокровным, когда Ведемейер сказал ему, не скрывая угрозы, что США планируют доставить в Китай атомное оружие и ввести в страну экспедиционный корпус численностью полмиллиона человек. Выказывая мирные намерения, Мао сумел одержать пропагандистскую победу.

Мирные переговоры продолжались сорок пять дней, но все это было не более чем театральное представление. Мао не уставал восклицать «Да здравствует генералиссимус Чан!» и говорить, что он всем сердцем поддерживает Чана, признавая в нем единственного лидера Китая. Но все это ровным счетом ничего не значило. Мао хотел править Китаем сам и понимал, что добиться этого он сможет только ценой гражданской войны.

Чан тоже понимал, что война неизбежна, но ему нужно было мирное соглашение, чтобы угодить американцам. Хотя у него не было никакого намерения соблюдать такое соглашение, он поддержал его, когда оно было наконец подписано 10 октября 1945 года. Такое поведение принесло свои благоприятные плоды — по крайней мере, на какое-то время. Пока Мао находился в Чунцине, американские войска оккупировали два города на севере Китая — Тяньцзинь и Пекин, удержав их для Чана, и начали перевозить войска генералиссимуса в Маньчжурию.

После того как договор был подписан, Чан предложил Мао задержаться еще на одну ночь, а утром дал в его честь завтрак, после чего Мао отбыл в Яньань. Когда Мао повернулся наконец к нему спиной, Чан дал волю своим чувствам и выплеснул их в следующей дневниковой записи: «Коммунисты вероломны, низки. Они хуже зверей».

Когда Мао 11 октября 1945 года вернулся в Яньань, он немедленно начал военную операцию по вытеснению армии Чана из Маньчжурии. Командующим коммунистическими войсками в этом районе был назначен Линь Бяо. Десятки тысяч кадровых работников были уже направлены туда и переподчинены Маньчжурскому партийному бюро, руководство которого было тайно переброшено в Маньчжурию русскими самолетами из Яньаня в Шэньян еще в середине сентября.

Мао приказал развернуть войска вокруг Шаньхайгуаня у восточного края Великой стены. Его силы 29 августа 1945 года оккупировали стратегический проход из собственно Китая в Маньчжурию во взаимодействии с советской Красной армией. Мао просил советское командование блокировать морские порты и аэродромы. С попустительства и с поощрения русских подразделения КПК, действовавшие как неизвестные банды, открывали огонь по американским кораблям, пытавшимся высадить войска Чана. В одном случае был обстрелян катер командующего американской эскадрой адмирала Дэниела Барба, который после этого был вынужден со своими кораблями отойти в открытое море.

Наконец, 7-му флоту Соединенных Штатов пришлось бросить якорь в Циньхуандао, в порту к югу от Маньчжурии, где и высадилась одна из самых боеспособных армий Чана. В ночь с 15 на 16 ноября 1945 года эта армия штурмовала Шаньхайгуаньский проход. Мао призвал к «решительной битве» и приказал своим войскам удержать проход, но дивизии Чана прошли сквозь них как нож сквозь масло. Разгром был таким ошеломляющим, что один из командиров националистов притворно жаловался, что «у нас не хватало людей принимать сданное оружие».

У коммунистических армий не было опыта позиционной войны, да и вообще опыта ведения современной войны. Как у всех партизан, первым принципом боевых действий, как изложил его еще Мао, было «отступать, когда враг наступает». Именно так они поступили и в этом случае. Напротив, армии Чана имели опыт широкомасштабных боевых действий против японцев в Бирме и за время одной кампании вывели из строя больше японцев, чем вся коммунистическая армия за восемь лет войны в Китае. Командующий силами националистов генерал Ду Юймин командовал в свое время войсками во время всех основных сражений с японцами, в то время как Линь Бяо участвовал в одной-единственной засаде в 1937 году и за прошедшие с тех пор восемь лет ни одного раза вообще не нюхал пороха. Тщательно избегая столкновений с японцами, Мао в конце концов получил армию, неспособную по-современному воевать.

Красные имели, правда, некоторый опыт фронтальных столкновений во время антияпонской войны, но по большей части они сталкивались со слабыми формированиями националистов. Им ни разу не приходилось иметь дело с элитными войсками Чана, которые, как писал Мао один из главных красных командиров, были свежими, хорошо обученными, «как американцы», и боеспособными.

Войска КПК были не только плохо обучены, они также отличались низким моральным духом. После окончания антияпонской войны многие солдаты хотели только одного — мира. У красных в свое время была очень популярна песня: «Разобьем японцев и вернемся домой». После капитуляции Японии песню тихо «изъяли из обращения», но чувство «давайте разойдемся по домам» невозможно было запретить с такой же легкостью, как песню.

Когда войска коммунистов маршировали в Маньчжурию, в основном из Шаньдуна, ободряющие беседы сводились не к высоким материям, а к материальным соблазнам. Комиссар Чэнь И говорил офицерам: «Когда я покидал Яньань, председатель Мао просил меня сказать вам, что вы идете в хорошее место, где вас ждет масса удовольствий. Там светит электричество, там высокие дома, там много золота и серебра…» Другие говорили своим подчиненным: «В Маньчжурии мы будем есть рис и белый хлеб все время, и каждый получит повышение по службе». Но даже таким способом многим офицерам не удавалось поднять боевой дух солдат, и место назначения держали в тайне до самой погрузки на корабль, идущий в Маньчжурию.

Коммунистические офицеры, направленные в Маньчжурию, говорили о полном падении морального и боевого духа. Один офицер вспоминал:

«Самой большой нашей головной болью было дезертирство… Вообще говоря, все мы, члены партии, командиры отделений, боевых подразделений, имели среди своих подопечных «колеблющихся». Мы делали все — несли караульную службу, ходили в наряды и выходили в охранение — вместе с ними, не спуская с них глаз. Если такой ненадежный высказывал желание отлить, то мы говорили: «Пожалуй, и мне хочется…» Признаки подавленности, тоски по дому, жалобы — со всем этим приходилось сталкиваться на каждом шагу… После боев, особенно неудачных, мы вообще не смыкали глаз.

Большинство сбежавших дезертировали, как правило, после отбоя, поэтому, кроме обычных караулов, мы расставляли в лагере еще и тайных часовых… Некоторые из нас незаметно привязывали ненадежных на ночь к себе.

Некоторые из нас, командиров, были в таком отчаянии, что прибегли к старой японской методе удержания рабочих — на ночь у солдат отнимали штаны и запирали в штабе».

Но дезертировали даже и надежные кадры.

Командир одной из дивизий, переведенных из Шаньдуна в Маньчжурию, 15 ноября 1945 года докладывал Мао, что за счет «дезертиров, отставших и больных» он потерял 3 тысячи человек из 32 500, которых он привел на место назначения. Ранее командир другого соединения докладывал: «Только за последнюю ночь из расположения бежали больше 80 человек». В одной части дезертирство достигло 50 процентов, и из 4 тысяч солдат в ней осталось не более 2 тысяч. Местные маньчжурские новобранцы тоже пускались в бега, когда узнавали, что воевать им придется с правительством Гоминьдана. За десятидневный период с конца декабря 1945 года по начало января 1946 года к националистам, по собственной статистике красных, перебежали более 40 тысяч человек. Хотя войска КПК по численности превосходили армию Гоминьдана и были хорошо вооружены японским оружием, они едва умели держать в руках это оружие.

* * *

Первый заместитель Мао Лю Шаоци предвидел, что красные не смогут выбить Чана из Маньчжурии. Он придерживался иной стратегии, нежели Мао. Пока этот последний был в Чунцине, Лю инструктировал деятелей КПК в Маньчжурии сосредоточить внимание на организации надежных баз на границе с Россией и ее сателлитами, где войска могли бы пройти обучение и подготовиться к ведению современной войны. 2 октября 1945 года он издал следующий приказ: «Не развертывайте основные силы на проходе в Маньчжурию, чтобы преградить дорогу Чану, но сосредоточьте армию у границ с СССР, Монголией и Кореей и надежно там окопайтесь». Кроме того, Лю приказал красным готовиться к оставлению крупных городов и строить базы в сельских местностях, прилегающих к этим городам.

Но когда Мао вернулся в Яньань из Чунцина, он взял верх над Лю. 19 октября 1945 года он приказал концентрировать основные силы у прохода в Маньчжурию и на крупных железнодорожных узлах. Мао с нетерпением ждал, когда сможет взять под контроль всю Маньчжурию, как было сказано в новом приказе. Но армия Мао не была готова к его выполнению.

Отношение Мао к собственной армии можно по многим признакам назвать отчужденным. Он никогда не пытался лично воодушевить своих солдат, никогда не встречался с войсками в тылу. Он вообще не заботился об армии. Многие солдаты, отправленные в Маньчжурию, заболели малярией. Для того чтобы протащить этих больных, находящихся в лихорадке, многие сотни километров, их ставили между двоими здоровыми, которые, привязав их к себе за пояс веревкой, волокли по дороге. Раненых солдат Мао приказывал оставлять в деревнях на попечении крестьян, которые сами балансировали на грани голодной смерти и не имели никакого доступа к медицинской помощи[84].

Состояние армии ясно показывало, что в течение ближайшего времени Мао не стоит рассчитывать на победу, и Сталин не замедлил вмешаться. 17 ноября 1945 года, после того как армии Чана в результате стремительного натиска овладели Южной Маньчжурией, Чан заметил, что «отношение русских внезапно изменилось». Они приказали КПК очистить города, положив тем самым конец надеждам Мао немедленно сделаться хозяином Маньчжурии и одержать полную победу в национальном масштабе.

Сталин понимал, что это решение повергнет Мао в отчаяние, поэтому он решил подсластить пилюлю и подбодрить председателя. 18 ноября из Москвы пришла телеграмма: «Мао Аньин просит вашего разрешения вернуться в «41» [41 было кодовое наименование Яньаня]». Сталин наконец возвращал Мао сына. Это была хорошая новость для Мао, но этот жест нимало не помогал ему захватить Маньчжурию. Последовали отчаянные мольбы к русским и бесполезные приказы армии держаться изо всех сил. Когда из Москвы не последовало никакого ответа, а армия не смогла выполнить бессмысленный приказ, Мао слег с тяжелейшим нервным срывом. 22 ноября его перевели из Цзаоюани в элитную клинику, выбросив оттуда предварительно всех находившихся там больных. В течение многих дней он был не в состоянии встать с постели; кроме того, за все дни он ни на минуту не сомкнул глаз. Он лежал в кровати, дрожа всем телом, руки и ноги периодически сводило судорогами, тело постоянно покрывалось холодным потом.

Подумав, советник и помощник Мао Ши Чжэ предложил обратиться за помощью к Сталину. Мао согласился, и Ши отправил Сталину телеграмму, тот откликнулся немедленно, предложив прислать врачей. Мао принял предложение, но через два часа он передумал, видимо испугавшись предстать перед глазами Сталина в таком беспомощном виде. Он попросил Ши подождать, но ответная телеграмма уже ушла.

Буквально за несколько дней до этого Сталин отозвал лечившего Мао врача из ГРУ доктора Орлова, который покинул Китай вместе со всей миссией ГРУ в Яньане. Орлов пробыл в Китае три с половиной года без отпуска, но, когда он прибыл в Москву, Сталин тотчас отправил его обратно к Мао. Несчастный Орлов вернулся в Китай 7 января 1946 года вместе со вторым врачом, сотрудником ГРУ Мельниковым. Они осмотрели Мао, не нашли у него ничего серьезного, объясняя его состояние умственным истощением и нервным потрясением. Мао посоветовали поменьше работать самому, больше гулять и дышать свежим воздухом. Орлов вскоре сам почувствовал, что близок к нервному срыву, и попросил разрешения вернуться домой. Но тщетно.

В одном самолете с врачами прилетел сын Мао, Аньин, которому Сталин на прощание лично подарил пистолет с дарственной надписью. Прошло восемнадцать лет с тех пор, как Мао в последний раз видел своего сына, которому было тогда четыре года, когда Мао, оставив жену Кайхуэй и троих других сыновей, начал карьеру революционера-нелегала. Теперь Аньин превратился в красивого молодого человека двадцати трех лет. Обняв сына на аэродроме, Мао воскликнул: «Как ты вырос!» В тот же вечер Мао написал благодарственное письмо Сталину.

Мао выписался из больницы и переехал в главный штаб армии, в красивое поместье, носившее название Пионный Павильон. Павильон утопал в саду пионов, где росли очень пышные, истинно китайские сорта этих цветов. К этому великолепию любивший растительность номинальный главнокомандующий вооруженными силами Чжу Дэ и его штаб добавили персиковый сад, пруд с рыбками и баскетбольную площадку. Мао проводил с Аньином много времени; очень часто они сидели, беседуя, за большим квадратным каменным столом во дворе глинобитного дома, стоявшего в непосредственной близости от глубокого личного бомбоубежища Мао. Один из постоянных партнеров Мао по игре в маджонг и в карты заметил, что Мао очень трепетно и с большой любовью относился к сыну. Здоровье Мао постепенно улучшилось. К весне он поправился окончательно.

Больше всего председателя успокаивало то, что большая часть Маньчжурии оставалась в руках коммунистов. Сталин продолжал контролировать положение в провинции, хотя обещанные им три месяца уже давно истекли, и в города были допущены только штабы националистов без войск. И хотя коммунистам пришлось вывести свои организации из крупных городов, они прочно обосновались на огромных просторах сельской местности.

Русские армии покинули Маньчжурию только 3 мая 1946 года, почти через десять месяцев после своего прихода. Для того чтобы максимально повысить шансы КПК на взятие власти, порядок и расписание вывода войск до последнего момента держались в тайне от националистов. В то же время эти вопросы согласовывались русскими с КПК, с тем чтобы последняя могла завладеть имуществом и крупными городами, куда она к тому времени вернулась. Мао снова приказал своей армии занять ключевые города вдоль железнодорожной магистрали и «держаться, невзирая на жертвы», обороняя эти города, «как Мадрид», взывая к памяти героической обороны этого города во время гражданской войны в Испании.

Заместитель Мао Лю Шаоци снова проявил осторожность, предупреждая, что красные не готовы остановить армию Чана и что большую часть городов следует заранее оставить. Маньчжурский командующий Линь Бяо тоже предупреждал Мао, «что вероятность удержать города мала», и предложил, чтобы стратегия заключалась в «вытеснении вражеских сил, а не в обороне городов». Он соглашался с Лю Шаоци в том, что приоритет следует отдавать организации баз в сельских местностях. Но Мао настоял на том, чтобы армия «стояла в городах насмерть»[85].

Однако следующие сражения показали, что его армии по боеспособности пока не идут ни в какое сравнение с войсками Чана. В течение нескольких недель после ухода русских националисты захватили все крупные города Маньчжурии, за исключением Харбина, расположенного ближе других к русской границе, а силы коммунистов были близки к полному коллапсу. Они в беспорядке отступали на север, подвергаясь бомбардировкам с воздуха, преследованию танков и моторизованных соединений. Политический комиссар в штабе Линь Бяо позднее признал, что «вся армия распалась» и впала в состояние, как он выразился, «полной анархии». Один офицер вспоминал, что они бежали, преследуемые националистами, беспрерывно в течение сорока двух дней. «Это действительно было настоящее паническое бегство…»

Но красные потерпели не только военное поражение. Они скомпрометировали себя в глазах гражданского населения, которое жаждало национального единства после четырнадцати лет жестокой японской оккупации и видело в националистах представителей правительства. Линь Бяо докладывал Мао: «Люди говорят, что 8ПА не должна воевать с правительственной армией… Они считают националистов центральным правительством».

КПК проигрывала в глазах населения из-за своих связей с русскими, которых народ ненавидел. Русские грабили не только промышленные предприятия, но и частные дома; часты были и насилия, чинимые русскими солдатами. Когда в феврале 1946 года были с опозданием опубликованы Ялтинские соглашения и стали ясны экстерриториальные привилегии, которых Сталин добился для себя в Маньчжурии, во многих городах Маньчжурии, как, впрочем, и за ее пределами, прошли многочисленные антисоветские демонстрации. Все были уверены, что коммунисты вступили в Маньчжурию на плечах русских, и вступили отнюдь не в интересах Китая. Когда демонстранты выкрикивали лозунг «Коммунисты должны любить нашу страну!», люди начинали аплодировать. Распространялись слухи, что коммунисты предлагают русским женщин в обмен на оружие.

Местное население относилось к красным совсем не так, как к националистам. Один красный офицер вспоминал: «Мы сильно страдали от голода и жажды, когда вступили в Цзилинь… На улицах не было ни души… Но когда в города вступали наши враги, то люди выходили на улицы, радовались и размахивали флагами… Вы можете представить себе наш гнев!»

Красные солдаты были обескуражены и вымещали злобу даже на высших командирах. Линь Бяо однажды оказался блокированным на своем вездеходе в гуще отступающих солдат. Когда охрана попросила людей расступиться, чтобы пропустить «главного», раздались крики: «Спросите у главного — мы что, отступаем в страну больших волосатых?» Таково было местное презрительное прозвище русских.

В тот момент все выглядело так, что красным придется либо бежать через границу в Россию, либо рассеяться по территории мелкими партизанскими отрядами, как это предвидел Линь Бяо. 1 июня 1946 года он попросил у Мао разрешения оставить Харбин — последний удерживаемый красными крупный город, расположенный в 500 километрах от русской границы. На следующий день с такой же просьбой к Мао обратилось пессимистически настроенное бюро Маньчжурского отделения КПК: «Мы говорили брату Чэню [кодовое наименование русских], что мы готовы оставить Харбин…» Мао дважды просил Сталина непосредственно вмешаться в конфликт — либо в форме организации прикрытия, либо в форме совместных операций. Сталин отклонил эти просьбы, так как прямая интервенция имела бы неприятные международные последствия, хотя он и позволил подразделениям КПК пересечь русско-китайскую границу. 3 июня 1946 года Мао был вынужден утвердить план сдачи Харбина и перейти к «долговременной» партизанской войне.

Мао был на краю гибели. Но в этот момент пришло неожиданное спасение. В лице американцев.

Глава 28

Спасение из Вашингтона

(1944–1947 гг.; возраст 50–53 года)

Ни для кого не было секретом, что официальные представители США не испытывали решительно никакого восторга по поводу Чана, и поэтому Мао всячески пытался использовать эту двойственность в надежде, что американцы перестанут поддерживать генералиссимуса и станут проявлять больше дружелюбия по отношению к красным. Мао тщательно поддерживал миф о том, что КПК — не настоящая коммунистическая партия, а всего лишь партия умеренных аграрных реформаторов, которые от всей души стремятся к сотрудничеству с США.

В середине 1944 года Рузвельт отправил в Яньань миссию. Сразу же по прибытии американцев Мао носился с идеей переименовать партию. «Мы подумывали о том, чтобы переименовать партию, — говорил 12 августа 1944 года Мао русскому посланнику в Яньане Владимирову, — и назвать ее не коммунистической, а как-нибудь по-другому. Тогда ситуация стала бы более благоприятной и улучшились бы отношения с американцами…» Русские немедленно подхватили эту идею. Спустя месяц Молотов через специального посла в Китае генерала Патрика Херли передал Рузвельту, что в Китае «некоторые… люди называют себя коммунистами, но в действительности не имеют никакого отношения к коммунизму. Скорее они просто выражают свое недовольство нынешним экономическим положением и поэтому назвали себя коммунистами. Однако, как только экономические условия улучшатся, они забудут о своих нынешних политических склонностях. Советское правительство… никоим образом не связано с этими «коммунистическими элементами»[86].

Красный обман стал особенно важным, когда преемник Рузвельта Трумэн в декабре 1945 года послал в Китай генерала Джорджа Маршалла, чтобы попытаться остановить гражданскую войну. Маршалл, служивший в Китае в 1920-х годах, был не расположен к Чану, главным образом из-за коррупции родственников Чан Кайши, и был склонен прислушаться к заявлениям КПК о том, что у партии и США много общих интересов. Во время первой же встречи Чжоу Эньлай откровенно польстил Маршаллу, сказав, как сильно хочет КПК «построить демократию, основанную на американских принципах». Месяц спустя он явно дал понять, что Мао предпочитает Америку России, рассказав Маршаллу «один эпизод, который, возможно, покажется вам интересным. Недавно прошел слух о том, что председатель Мао собирается нанести визит в Москву. Услышав об этом, председатель Мао рассмеялся и полушутя-полусерьезно заметил, что если он когда-нибудь соберется в отпуск за границу… то, скорее, поедет в Соединенные Штаты…». Маршалл, некритично воспринимавший эти россказни, передавал их Трумэну. Даже много лет спустя он продолжал убеждать Трумэна в том, что красные больше склонны к сотрудничеству с Америкой, чем националисты.

Маршалл не понимал Мао и его отношений со Сталиным. 26 декабря 1945 года он говорил Чану, что «очень важно проверить, не имеет ли русское правительство контактов с Китайской коммунистической партией и не поддерживает ли Россия КПК», — словно это утверждение нуждалось в проверке и доказательстве. Позже (в феврале 1948 года) Маршалл докладывал конгрессу США: «В Китае мы не располагаем никакими доказательствами того, что [коммунистическую армию] поддерживают коммунисты извне». Это невежество тем более поразительно, что американцы, как и британцы, регулярно перехватывали телеграммы советского правительства, часть которых была адресована коммунистам в Яньане и ясно показывала суть их взаимоотношений. Маршалла также не раз предостерегали другие американские официальные лица, включая главу американской миссии в Яньане, доклад которого правительству Соединенных Штатов начинался тремя тревожными словами: «Коммунисты — это интернационал!»[87]

Маршалл находился в Яньане с визитом с 4 по 5 марта 1946 года. По этому случаю Мао постарался, чтобы все прошло как можно более гладко. Первым делом Мао отправил своего сына Аньина в деревню. Он объяснил сыну, что тот должен научиться работать и понять суть китайской народной жизни, но в действительности причина была совершенно иная. На самом деле Мао был очень обеспокоен вниманием, какое американцы уделяли его свободно говорившему по-английски сыну. Вскоре после возвращения Аньина из России Мао представил его корреспонденту Ассошиэйтед Пресс Джону Родерику, который субботним вечером на танцах взял у Аньина интервью. Мао был вне себя от гнева. Он «даже не стал читать интервью, — вспоминал впоследствии Аньин, — он скомкал его и сурово обратился ко мне: «…как ты осмелился дать интервью иностранному репортеру, сам от себя, не спросив никаких инструкций?» Аньин был воспитан в суровом мире сталинской России, но даже это не подготовило его к железной дисциплине отцовского лагеря. Пока Аньин находился в ссылке, в роли первой леди дебютировала не знавшая ни слова по-английски госпожа Мао.

Доклад Маршалла Трумэну о пребывании в Яньане был насыщен иллюзиями: «Я имел длительную беседу с Мао Цзэдуном и был при этом предельно искренен. Он не проявлял никакого негодования и всячески уверял меня в своем стремлении к сотрудничеству». Маршалл проинформировал Трумэна о том, что силы коммунистов в Маньчжурии «мало чем отличаются от плохо организованных банд» и, что еще более удивительно, «яньаньским штабам практически невозможно связаться с лидерами, находящимися в Маньчжурии». Все это происходило после того, как русские по воздуху (на транспортных «Дугласах») перевезли в Маньчжурию коммунистическое руководство и когда Яньань был в постоянном контакте с вооруженными силами КПК, расположенными в полевых лагерях и насчитывавшими в своих рядах сотни тысяч солдат.

Маршалл был еще в Яньане, когда Мао вызвал к себе связного ГРУ доктора Орлова для разговора.

Маршалл сослужил Мао неоценимую службу. Когда Мао оказался припертым к стенке, когда он, если можно так выразиться, переживал свой Дюнкерк весной 1946 года, Маршалл оказал сильное — и решающее — давление на Чана с тем, чтобы тот прекратил вытеснение коммунистов в северную часть Маньчжурии, сказав, что США прекратят помогать Чану, если он будет продвигаться дальше, а также пригрозив, что американцы прекратят транспортировку морем войск националистов в Маньчжурию. 31 мая 1946 года Маршалл писал Чану, взывая к его личной чести: «Ввиду продолжающегося наступления правительственных войск в Маньчжурии, я должен… повторить, что… дело приняло такой оборот, что надежность моего положения оказывается под серьезным вопросом. Поэтому я снова прошу вас издать приказ о немедленном прекращении наступления, нападений и преследований, осуществляемых правительственными войсками…»

Чан уступил и согласился на пятнадцатидневное прекращение огня. Это произошло в тот самый момент, когда Мао примирился с потерей последнего крупного маньчжурского города, который пока еще удерживали красные Харбина, и был готов рассеять армию, превратив ее во множество мелких партизанских отрядов. Он действительно подписал такой приказ 3 июня 1946 года, но уже 5 июня, узнав об одностороннем прекращении огня, он отдал новый приказ: «Не отступать… особенно важно удержать Харбин». Опасность миновала. Волна отступила.

Диктат Маршалла был, вероятно, единственным важным решением, которое повлияло на окончательный исход гражданской войны. Красные, которые пережили этот период, от Линь Бяо до солдат-ветеранов, были единодушны в том, что это перемирие было роковой ошибкой Чана. Если бы он продолжал наступать, то по меньшей мере смог бы воспрепятствовать созданию красными крупной и надежно защищенной базы на советской границе, соединенной с русской территорией веткой железной дороги. По этой дороге на базу было доставлено огромное количество тяжелых артиллерийских орудий. Более того, согласившись на двухнедельное перемирие, Чан получил затем еще одно предложение Маршалла о том, чтобы продлить перемирие еще на четыре месяца, распространить его действие на всю территорию Маньчжурии и дать коммунистам возможность удержать за собой Северную Маньчжурию. Настаивать на своем для Чана означало бы прямую конфронтацию с Маршаллом, который, как отметил в дневнике Чан, «был в неописуемой ярости».

Генералиссимус ощущал давление не только со стороны Маршалла, но и со стороны самого президента Трумэна. В середине июля 1946 года в районах, занятых националистами, были застрелены два выдающихся оппозиционно настроенных интеллектуала. В тот месяц опрос общественного мнения в США показал, что только 13 процентов населения одобряет помощь Чану, а 50 процентов выступает за то, чтобы стоять в стороне от китайского конфликта. 10 августа 1946 года Трумэн написал Чану выдержанное в резких выражениях письмо, в котором упомянул о двух громких убийствах и заявил, что «американский народ с отвращением взирает на насилия, творимые в Китае». Трумэн угрожал пересмотреть американскую позицию, если не будет прогресса и «стремления к достижению мирного соглашения».

В этих обстоятельствах Чану пришлось прекратить огонь в Маньчжурии (хотя он и продолжал с некоторым успехом теснить силы Мао в отдельных местах). Один из ближайших соратников Чана, Чэнь Лифу, был категорически не согласен с такими ограничениями. «Будьте как генерал Франко в Испании, — говорил он Чану, — если хотите сражаться с коммунизмом, сражайтесь до конца». «Метод преподавания активных военных действий с пассивностью» не принесет результата, убеждал он Чан Кайши: «Не будет никакого толка в прекращении и возобновлении огня, возобновлении огня и его прекращении…» Но Чану нужна была американская помощь, которая за весь период гражданской войны составила около 3 миллиардов долларов (около 1,6 миллиарда в виде прямой финансовой помощи и около 850 миллионов в виде безвозмездных поставок оружия), и он уступил американскому нажиму.

Таким образом, Мао получил на севере Маньчжурии территорию размером 1000 на 500 километров, то есть превосходящую по площади Германию и имевшую протяженную границу и железнодорожное сообщение с Россией и ее сателлитами. Своим командующим Мао говорил, что эту базу можно сравнить с удобным креслом, где СССР — удобная спинка, на которую можно опереться, а Северная Корея и Внешняя Монголия — не менее удобные подлокотники.

Имея в распоряжении четырехмесячную передышку, красные получили время для того, чтобы включить двухсоттысячную марионеточную армию Маньчжоу-Го в свою регулярную армию, а также призвать в нее большое число новобранцев. Кроме того, старые войска прошли переподготовку. Любой солдат, которого коммунисты не могли контролировать, подлежал чистке (цин-си), которая наделе часто означала расстрел. Систематизированные данные позволяют утверждать, что число таких «вычищенных» в Красной армии вместе с «бежавшими» составляет устрашающую цифру 150 тысяч человек, что почти равно числу убитых, предположительно попавших в плен и искалеченных (172 тысячи человек).

Воодушевление солдат на борьбу с Чаном было ключевой задачей переподготовки армии. Для этого регулярно устраивались митинги, на которых солдат побуждали говорить горькую правду. Большинство солдат были из бедных крестьян, хорошо знавших, что значит терпеть голод и несправедливость. Вслух муссировались самые горькие воспоминания, что причиняло солдатам тяжелые моральные травмы. Толпы приходили в возбужденное состояние. В одном из сообщений председателю Мао говорилось, что «на митинге одного из солдат охватил такой приступ горя и отчаяния, что он потерял сознание, но разум не вернулся к нему, когда он снова пришел в себя, и теперь этот солдат превратился в настоящего идиота». Когда возмущение митингующих достигало высшей точки, слово брали члены партии и говорили, что теперь партия воюет с врагами, чтобы отомстить Чан Кайши за все притеснения и унижения, так как именно режим Чана является источником всех зол. Таким образом у солдат появлялся личный мотив для участия в справедливой войне. Люди, прошедшие через такие митинги, свидетельствуют, что они были очень эффективны, хотя теперь, находясь в спокойном состоянии, они с трудом могут в это верить.

Многие солдаты, однако, находили в себе силы противостоять этой психологической обработке, а некоторые на митингах отпускали скептические замечания. Таких осуждали, как представителей «эксплуататорского класса», и, как правило, такие люди пополняли ряды тех, кто подлежал чистке.

Военная подготовка была такой же интенсивной, как и политзанятия. Здесь русские оказались незаменимыми помощниками. Когда первые подразделения Красной армии прибыли в Маньчжурию, русские приняли их за разбойничьи шайки. Эти так называемые солдаты не были даже отдаленно похожи на регулярное войско и не умели обращаться с современным оружием. Во время перемирия русские открыли по меньшей мере шестнадцать военно-учебных центров, включая авиационные, артиллерийские и инженерные. Многие китайские офицеры были отправлены в Россию на учебу, других послали в русские анклавы — Порт-Артур и Далянь. Эти два порта, которые Сталин получил по условиям Ялтинской конференции, стали укрытием для потрепанных подразделений и командных кадров Мао в Южной Маньчжурии; здесь они находили убежище, здесь их учили, готовили и вооружали.

Москва наращивала темпы вооружения Мао. Русские передали его войскам 900 японских самолетов, 700 танков, более 3500 пушек, гаубиц и минометов, около 12 тысяч пулеметов плюс крупную Сунгарийскую речную военную флотилию, а также множество бронеавтомобилей, зенитных орудий и сотни тысяч винтовок. По железной дороге было доставлено более 2 тысяч вагонов с оружием и военным снаряжением из Северной Кореи, где находились крупнейшие японские арсеналы. Еще больше трофейного японского оружия было доставлено из Внешней Монголии. Доставлялось также советское и трофейное немецкое оружие, с которого сбивали заводскую маркировку. Красные потом утверждали, что это трофейное американское оружие.

Кроме того, русские тайно передали КПК десятки тысяч японских военнопленных. Именно эти подразделения сыграли решающую роль в превращении никуда не годной коммунистической армии в устрашающую военную машину, именно японцы обучали красных обращению с японским оружием, на котором основывалась огневая мощь Красной армии, а также обслуживали и ремонтировали это оружие. Именно японцы, и никто другой, были создателями военно-воздушных сил КПК, в которых японские пилоты служили инструкторами. Тысячи хорошо подготовленных японских военных медиков подняли лечение раненых в Красной армии на качественно новый уровень профессионализма, радикально изменив его результаты. Некоторые японские подразделения даже принимали непосредственное участие в боевых действиях.

Еще одним чрезвычайно важным фактором стала советская оккупация Северной Кореи. Оттуда не только доставлялось оружие; более 200 тысяч солдат регулярной корейской армии, подготовленных и обученных русскими и японскими инструкторами, были отправлены в Китай на помощь Красной армии. Кроме того, благодаря восьмисоткилометровому участку границы Северной Кореи с Маньчжурией красные получили то, что в КПК называли «нашим тайным тылом» и «лазейкой для отхода». В июне 1946 года, будучи в стадии развертывания, красные перемещали войска, раненых и снаряжение через территорию Северной Кореи. Когда националисты захватили большую часть Центральной Маньчжурии, расколов надвое силы красных, коммунисты могли использовать территорию Кореи как связующий участок между своими силами на севере и юге Маньчжурии, а также между Маньчжурией и восточным побережьем Китая, в частности с очень важной в стратегическом отношении провинцией Шаньдун. Для того чтобы управлять этим важнейшим транспортным комплексом, КПК создала в Пхеньяне и четырех корейских портах свои опорные базы.

Ни в коем случае нельзя недооценивать вклад русских в восстановление железнодорожного движения. В конце 1946 года, когда власть Мао в Северной Маньчжурии укрепилась, группа русских специалистов восстановила обширную железнодорожную сеть на территории, контролируемой Мао, и к весне 1947 года связала ее с Россией. В июне 1948 года, когда Мао готовился к последнему броску, чтобы занять всю Маньчжурию, Сталин послал бывшего министра путей сообщения, Ивана Ковалева, для наблюдения за ходом работ. В целом русские обеспечили ремонт и восстановление более 10 тысяч километров пути и 120 наиболее важных мостов. Железная дорога сыграла важнейшую роль для коммунистов, позволив им быстро перебрасывать крупные воинские соединения и тяжелую артиллерию для того, чтобы той же осенью осуществить нападения на крупные города.

Огромная помощь со стороны России, Северной Кореи и Монголии оказывалась в обстановке величайшей секретности. Об этой помощи мало известно даже сегодня. Красные употребили массу усилий для того, чтобы скрыть ее. Мао приказал Линю изъять упоминание о фактах поддержки коммунистических баз «Кореей, Советским Союзом и Монголией» даже из сверхсекретных внутренних партийных документов[88]. Москва выступала в своей привычной роли, утверждая, что сведения о советской помощи «являются сфабрикованными от начала и до конца». В действительности сфабрикованными были утверждения Мао о том, что Красная армия сражается только пулями и винтовками.

Русская помощь, однако, обернулась горем и трагедией для людей, живших на территориях, управляемых Мао. Он не желал оказаться в кабале у Сталина в обмен за полученную помощь, хотел иметь свободу рук, чтобы при необходимости попросить еще больше. Дважды, в августе и октябре 1946 года, он предлагал расплачиваться за помощь продовольствием. Эти первые предложения, сделанные русскому торговому представителю в Харбине, были отклонены. Тогда Мао отправил в Москву одного из самых преданных помощников, Лю Ялоу, чтобы настоять на своем предложении. В результате было подписано секретное соглашение о ежегодной поставке в Россию миллиона тонн продовольствия.

Результатом стал голод и массовая смертность от него в районах Китая, оккупированных коммунистами. Согласно докладу начальника тыла армии Мао, только в Яньане в 1947 году умерли от голода более 10 тысяч крестьян. Мао хорошо знал положение, так как в том году посетил эту провинцию и видел голодных детей, подбиравших горошины, которые обронили члены его свиты, и женщин, искавших в воде, где мыли предназначенный для Мао рис, хотя бы несколько зернышек. Начальник охраны Мао, посетивший родные места в соседнем регионе, в Шаньси, рассказывал своему шефу, что люди голодают и что его семье посчастливилось остаться в живых — и это вскоре после сбора урожая. В Маньчжурии число умерших от голода среди гражданского населения достигло в 1948 году сотен тысяч, и даже солдаты Красной армии часто находились на грани голодной смерти.

Мало кто знал, что голод в коммунистических районах был обусловлен главным образом тем, что Мао экспортировал продовольствие. Недостаток еды списывали «на войну». Но это был лишь предвестник настоящего Великого голода, который тоже был страшным результатом правления Мао — следствием его решения экспортировать продовольствие в Россию.

Во время навязанного Маршаллом перемирия, в июне 1946 года, Чан в военном отношении все еще намного превосходил Мао. В армии Гоминьдана под ружьем было 4,3 миллиона человек, что намного больше, чем в армии Мао, насчитывавшей 1,27 миллиона человек. Какое-то время генералиссимус имел преимущество. Оставив красных в покое в Маньчжурии, он вытеснил их с баз собственно в Китае, включая и единственный город, который они еще удерживали, Чжанцзякоу. Красные сдали город в октябре 1946 года. Далее на юге красные были практически полностью изгнаны из района Янцзы. На всех театрах войны Мао повторял все тот же неудачный маньчжурский сценарий, приказывая своим генералам любой ценой брать города. Например, в ходе военных действий в Восточном Китае он приказал 22 июня 1946 года окружить Нанкин, куда Чан только что перенес свою столицу. Хотя Мао утверждал, что в этом наступлении нет никакого риска, этот план был оставлен, как, впрочем, и многие другие планы Мао.

Несмотря на эти существенные и ощутимые потери, Мао чувствовал себя очень уверенно, так как в его руках была самая главная база — Северная Маньчжурия. Когда Чан начал наступление и здесь — в октябре 1946 года, после того, как перемирие дало красным четыре месяца на консолидацию сил, — он не смог проломить их оборону. В ту зиму 1946/47 года, самую холодную за много лет на памяти местных жителей, пришлось вести тяжелые сражения с реформированными силами коммунистов, которыми командовал Линь Бяо, проявивший в эти тяжелые месяцы незаурядный и весьма своеобразный военный талант. Сам Мао кратко охарактеризовал полководческий стиль Линя как «беспощадный и весьма странный». Одним из методов ведения войны стало необычное использование сильных морозов. Когда температура воздуха опускалась ниже 40 градусов и солдат, помочившись на морозе, рисковал отморозить член, Линь заставлял свои войска лежать в засадах во льду и снегах в течение нескольких дней. Красные ветераны оценивают потери умершими и искалеченными от обморожений приблизительно в 100 тысяч человек. Националисты страдали от морозов меньше — они были лучше обмундированы и у них были не такие беспощадные командиры.

К весне 1947 года коммунистическая база в Северной Маньчжурии стала неприступной. Маршалл покинул Китай в январе, тем самым положив конец посредническим усилиям Соединенных Штатов. Позже США оказывали существенную помощь Чану, но все это было уже бесполезно. Цель, которой коммунисты тайно добивались в течение более двух десятилетий, — «соединиться с Советским Союзом» — была достигнута, не без помощи Вашингтона, хотя и невольной. Победа Мао в общенациональном масштабе была теперь лишь вопросом времени.

Глава 29

Тайные агенты, предательство и близорукая политика обрекают на поражение режим Чана

(1945–1949 гг.; возраст 51–55 лет)

К началу 1947 года, когда националистам не удалось уничтожить огромную базу Мао на границе с Россией, Чан понял, что попал в трудное положение. Очень многие в стране тоже отчетливо это понимали. Тогда Чан решил захватить цитадель Мао — Яньань. Это стало бы событием «величайшего значения», записал Чан в своем дневнике 1 марта. В тот же день он возложил выполнение этой жизненно важной задачи на человека, которому всецело и безусловно доверял. Генерал Ху Цзуннань был опекуном его младшего (приемного) сына Вэйго и на церемонии бракосочетания Вэйго стоял рядом с Чаном.

Наше исследование заставило нас подозревать, что генерал Ху был «законсервированным» красным агентом. Он начал свою карьеру в Вампу, военной академии националистов, в 1924 году. Эту академию основала, финансировала и обеспечивала преподавательскими кадрами Москва. Было это в то время, когда Сунь Ятсен старался использовать поддержку России для захвата власти в Китае. Чан Кайши был начальником академии, а Чжоу Эньлай руководил ключевым политическим департаментом. В академию были внедрены многочисленные тайные коммунистические агенты, которые потом становились офицерами армии Гоминьдана.

В Вампу Ху Цзуннаня сильно подозревали в том, что он является коммунистическим агентом[89], но у него были высокопоставленные друзья, которые свидетельствовали в его пользу. Потом он завязал дружбу с начальником разведки Чана, Дай Ли, который к тому же устроил женитьбу Ху. Эти два человека настолько сдружились, что Дай приказал своим подчиненным в частях, вверенных Ху, посылать копии секретных донесений одновременно ему самому и Ху. В результате ни один из подчиненных так и не осмелился высказать свои подозрения относительно Ху.

В 1947 году Чан поручил Ху взять Яньань. В тот же день, когда Ху получил новое задание, сообщение об этом лежало на столе у Мао. Мао приказал эвакуировать город, а местное население силами вооруженной милиции было согнано на окрестные холмы. Большая часть красной администрации перебралась на другую базу — к востоку от Хуанхэ.

18–19 марта Ху взял Яньань, о чем националисты трубили, как о своей великой победе. Но в действительности им без боя достался город-призрак. По приказу Мао все эвакуированные и оставшиеся на месте местные жители закопали в землю не только продовольствие, но даже кухонную утварь.

Сам Мао покинул город всего за несколько часов до прихода националистов, оставил с напускной неторопливостью. Он даже задержался на некоторое время, чтобы осмотреть пагоду — символ Яньаня. Он любовался зданием, а шофер периодически давил на педаль газа американского джипа (подаренного Мао уехавшими сотрудниками американской миссии), напоминая о том, что националисты уже на подходе. Мао сыграл этот спектакль, чтобы вселить уверенность в свое окружение. Незадолго до этого Мао поразил высшее командование Красной армии своим приказом вывести из Яньаня большую часть войск, оставив в регионе всего 20 тысяч солдат — меньше одной десятой от их исходной численности. Ху наступал на Яньань, имея под своим началом приблизительно 250 тысяч штыков.

Мао отступил на север в одной машине с Чжоу Эньлаем, который стал теперь начальником его штаба, и госпожой Мао. По пути Чжоу и Мао оживленно болтали и смеялись, словно, по словам сопровождавшего их телохранителя, «ехали на веселый пикник».

Примерно в 30 километрах к северо-востоку от Яньаня, в местечке под названием Цинхуабянь, Мао попросил шофера сбросить скорость, когда они проезжали по лёссовому склону, превращенному дождями в довольно глубокую расселину. Телохранители терялись в недоумении, видя, как Мао и Чжоу многозначительно переглянулись. Только через неделю явилась разгадка, когда именно в этом месте 31 — я штабная бригада Ху и еще 2900 солдат попали в засаду 25 марта.

Бригада получила приказ Ху следовать по этой дороге за день до катастрофы, 24 марта, но люди Мао начали готовить засаду на много дней раньше, и Мао послал на выполнение этой операции все свои силы — 20 тысяч солдат. Еще до того, как раздались первые выстрелы, бригада обнаружила засаду и тотчас по радио проинформировала об этом Ху. Генерал Ху приказал наступать, угрожая трибуналом за невыполнение приказа, отчего погибли 2900 человек. В это же самое время Ху отправил основные силы своей армии в другом направлении, на запад, исключив возможность отправить их на помощь попавшей в тяжелое положение бригаде.

Три недели спустя, 14 апреля, Мао точно таким же способом записал на свой счет еще одну победу, когда одно из соединений Ху попало в заранее приготовленную для него засаду в Янмахэ. Потери составили 5 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. Как и раньше, Ху отвел подальше свои главные силы, и обреченная бригада оказалась отрезанной от них непроходимым ущельем.

4 мая коммунистам досталась еще одна легкая победа, когда они захватили товарную станцию Ху, Паньлун. И снова Ху послал свои главные силы выполнять второстепенные задачи, оставив товарную станцию практически без прикрытия. Как защитники станции, так и разведчики основных сил доносили, что красные «прячутся поблизости от станции», но Ху сказал, что они видят волка там, где его нет, и кричат: «Волк, волк!» Когда же главные силы дошли до указанного им города, то не обнаружили там противника.

Вместе со станцией Паньлун красным достался склад с продовольствием, обмундированием, боеприпасами и медицинским имуществом, в то время как националистам оставалось теперь только умирать от голода. Некоторым пришлось стаскивать обувь с разлагающихся трупов убитых коммунистов. «Как бы мы ни мыли ботинки, — вспоминал один из националистов, — мы не могли избавить их от страшной вони!» Многие заболевали, но лекарств теперь тоже не было.

После этих трех побед, одержанных в течение двух месяцев после взятия Яньаня националистами, коммунистическое радио передало, что Мао остался в Особом районе. Смысл передачи заключался в следующем: хотя он и не находился в столице, глава КПК уцелел и мог действовать в районе, оставаясь там хозяином положения.

Мао находился в 150 километрах от штаба Ху в городе Яньань в течение одного года, свободно перемещаясь по провинции с эскортом в 800 человек, численность которого иногда увеличивалась до 1400 человек, не считая кавалерийской роты. Радиостанция Мао работала круглосуточно, поддерживая контакты с коммунистическими армиями и базами во всем Китае, а также с русскими.

Мао переезжал с места на место впервые с тех пор, как начал управлять Особым районом десять лет назад. Для него был изготовлен паланкин, но Мао предпочитал передвигаться пешком или верхом на лошади, вопреки своему обычаю, выработанному еще во время Великого похода, и физически весьма окреп. Личный повар повсюду носил с собой любимые блюда Мао — красный перец и сосиски. Мао никогда не ел вместе с местными крестьянами или в ресторанах, боясь недоброкачественной пищи или яда. Теперь он спал так хорошо, что перестал пользоваться снотворными таблетками, и вообще находился в прекрасном расположении духа. Он с удовольствием осматривал достопримечательности и охотно позировал кинодокументалистам, которые прибыли из Маньчжурии, чтобы снять о нем фильм. Госпожа Мао приобрела фотоаппарат и стала много фотографировать. Это увлечение захватило ее, и со временем она стала в этом искусстве большим мастером. Из коммунистической базы на востоке, с противоположного берега Желтой реки, часто приезжали русские врачи, осматривали Мао и сообщали Сталину о состоянии здоровья председателя КПК.

В течение всего этого года большая часть Особого района оставалась под контролем коммунистов, а огромная армия Ху раз за разом попадала в заранее расставленные ей ловушки. Катастрофа всегда происходила по одному и тому же образцу: мелкое подразделение попадает в окружение превосходящими силами коммунистов в то время, когда основные силы Ху гоняются где-то за собственной тенью. Превосходно подготовленный артиллерийский дивизион Ху тоже попал к красным и составил ядро артиллерии Мао. Еще одно образцовое подразделение Ху было похоронено в показательной ловушке, когда Ху приказал ему двинуться в Яньань, якобы ввиду того, что город находится под угрозой нападения. В узкой горной долине воинская часть попала в засаду и была буквально расстреляна из орудий. Таким образом, пока Ху планомерно уничтожал свою армию, Мао разъезжал по району, строил из себя военного гения и, словно фокусник, доставал из карманов одну за другой образцово-показательные победы.

Правда, один раз Мао едва не оказался на краю гибели. В то время, летом 1947 года, он в течение двух месяцев жил в одной деревне под названием Ванцзявань, в крестьянской семье, впервые в жизни оказавшись в непосредственной близости от народа. Здесь он совершал частые пешие прогулки и ради удовольствия катался верхом. Когда установилась жаркая погода, он решил устроить во дворе навес, чтобы читать на улице. Его телохранители ободрали кору с нескольких деревьев, обрубили сучья, сделав какое-то подобие столбов, и сплели из веток и листьев навес, под которым Мао каждый день читал, ради развлечения изучая английский язык.

8 июня 1947 года один из подчиненных Ху командиров, Лю Кань, с большими силами внезапно появился вблизи деревни. О местопребывании Мао он узнал от местных крестьян, которым удалось бежать из Особого района. Мао едва не взорвался от гнева, накричал на Чжоу Эньлая, а потом между ними завязался жаркий спор относительно того, куда бежать. Ближайшим безопасным местом была опорная база на восточном берегу Желтой реки, где на переправе всегда находились в готовности машины и лодки. Но это место было слишком далеко, поэтому Мао решил бежать на запад, в направлении пустыни Гоби. Так и поступили, предварительно выгнав из деревни большую группу крестьян — в противоположном направлении — для маскировки.

Мао бежал в грозу и дождь на спинах телохранителей, которые несли его по горным тропинкам, слишком скользким для лошадей. Соблюдалось строжайшее радиомолчание, чтобы свести к минимуму риск пеленгации, — работал только один радиопередатчик, причем он работал безостановочно, скорее всего в попытке связаться с Ху и попросить его отозвать войска[90].

Вот что происходило дальше. 11 июня Лю Кань уже буквально наступал Мао на пятки. Он был так близко, что красные слышали топот солдатских сапог и видели огни. Охранники Мао рассказывают, что у них на голове волосы уже стояли дыбом. Они уже были готовы насмерть защищать Мао, когда тот вышел из пещеры и, широко улыбаясь, объявил, что враги пройдут стороной и не тронут никого из них. В тот же момент на глазах у изумленных телохранителей вражеские войска отошли немного в сторону и прошли мимо, оставив беглецов в целости и сохранности. Ху приказал Лю Каню бросить все и быстрым маршем вернуться на место постоянной дислокации, в Баоань.

Этот инцидент послужил причиной экстренного обращения к Сталину с просьбой перевезти Мао в Россию. Телеграмма Сталина от 15 июня была, несомненно, ответом на эту просьбу. Сталин предложил прислать за Мао самолет.

Но к тому моменту Мао был уже в безопасности. За день до сталинской телеграммы он уже отправил весточку своим коллегам, на опорную базу на восточном берегу Желтой реки: «9–11-го числа этого месяца четыре бригады Лю Каня прошли мимо нас парадным маршем… Потерь, если не считать нескольких убитых среди гражданского населения, нет. Теперь армия Лю совершает маневры туда и сюда в промежутке между Яньанем и Баоанем». Мао на этот раз не принял сталинского предложения эвакуироваться в Россию. Но на всякий случай приказал построить взлетно-посадочную полосу непосредственно к востоку от Желтой реки.

Вскоре Лю Кань нашел свою смерть. В феврале 1948 года ему было приказано усилить оборону города Ичуань, расположенного между Яньанем и Желтой рекой. Для прохода к городу существовало три возможных маршрута, и Ху выбрал маршрут, пролегавший по узкой, поросшей лесом, речной долине. Разведчики обнаружили большое скопление войск противника, что с несомненностью говорило о засаде. Лю по радио доложил Ху обстановку, испросив разрешения атаковать противника, а затем сменить маршрут. Ху категорически отказал.

Один из дивизионных командиров Лю Каня, Ван Инцзунь, позже писал: «Получив этот приказ, который полностью игнорировал обстановку и наши интересы, офицеры и солдаты пали духом… Мы шли молча, повесив голову». Они шли прямо в окружение, попав в которое были практически поголовно уничтожены. Погибли полдюжины генералов, Лю Кань застрелился. Этот дивизионный командир уцелел и позже встретился с генералом Ху. По словам командира, Ху «выразил лицемерное сожаление и спросил, зачем мы наступали, не имея достаточно сил. Я подумал: это же был твой приказ, и из-за него мои люди попали под обстрел и погибли…». Этот командир дивизии свидетельствовал: «После гибели 29-й армии Лю Каня уже не могло быть и речи о каком-то моральном духе в войсках Ху Цзуннаня. Более того, общий настрой населения в районах, занятых Чаном, в корне изменился…» Это поражение предопределило судьбу гоминьдановцев на Яньаньском театре военных действий и сделало бессмысленным захват Чаном Яньаня, который должен был поднять боевой дух армии и придать уверенности националистам во всей стране.

Чан прекрасно понимал, что Ху портит все, к чему прикасается. 2 марта 1948 года генералиссимус записал в своем дневнике, что «эта катастрофа стоила нам более чем одной трети сил, находившихся под командованием Ху» и что Ху «снова и снова идет по одной и той же фатальной дороге». И тем не менее, когда Ху, изворачиваясь, подает рапорт об отставке, Чан отклоняет рапорт, не удержавшись, правда, от горькой жалобы: «Потеря целой армии в Ичуане — это не только крупнейшая неудача за всю кампанию армии националистов против бандитов, но также и совершенно бессмысленная жертва. Убиты хорошие генералы, уничтожена целая армия. Горе и гнев снедают меня…» Небрежно проведенное следствие возложило вину за катастрофу на мертвого Лю Каня. Корпоративная система националистов сработала — они сомкнули ряды, в частности, потому, что все видели, каким покровительством Чана пользуется генерал Ху.

Тот факт, что генералиссимус позволил Ху выйти сухим из воды после целого года невероятных поражений и неудач, исполненных по одному сценарию, многое говорит о стиле руководства и суждениях Чана. Он доверял людям, которых любил, и готов был поддерживать их, что бы ни случалось, часто из чисто сентиментальных побуждений. Чан был упрям и с трудом отказывался от своих ошибок и заблуждений. Чан даже позволял Ху забирать войска с других театров военных действий. Главный американский военный советник генерал-майор Дэвид Барр наблюдал, как Ху «убедил» Чана «усилить» подчиненный ему гарнизон в Сиане до такой степени, что потом это обернулось для националистов катастрофой на востоке Центрального Китая; понесенные там огромные потери стали прямым следствием такой передислокации войск на запад, где, согласно сообщениям Барра, они либо оказались бесполезными, либо погибли.

Когда Мао наконец покинул Особый район Яньаня и 23 марта 1948 года направился на восток от Желтой реки, на одну из опорных баз, то он сделал это демонстративно, на глазах у тысяч крестьян, которые провожали его на переправе. Мао публично пожал руки местным кадрам, прежде чем сесть в лодку. Эта демонстрация была устроена для того, чтобы показать всем, что его отъезд не есть паническое бегство. Тот факт, что в этом районе Китая господствовали красные, подтвердился всего лишь месяц спустя, когда Ху окончательно оставил Яньань. За прошедший год он потерял 100 тысяч солдат. Уход националистов из Яньаня был неожиданно упавшим с неба подарком для красных, но Мао вел себя весьма сдержанно, не проявляя бурных восторгов по этому поводу. Помощник Мао Ши Чжэ ожидал, что Мао примет самое живое участие в торжествах по такому случаю, и он «ждал, находясь поблизости… Но ничего не произошло». Мао, по-видимому, не желал привлекать внимание к Ху на случай, если того придется отстранить.

Ху продолжал одно за другим терпеть образцово-показательные, катастрофические поражения, потеряв в конце концов много сотен тысяч солдат и одну треть американского оружия, бывшего у националистов. Когда Чан выехал на Тайвань, Ху последовал за ним. Там ему немедленно были предъявлены обвинения в том, что из всех националистов он «нанес наибольший вред нашей армии и стране». Но расследование зашло в тупик, и обвинение рассыпалось из-за заступничества Чана. Более того, Чан поручил Ху возглавить диверсионные операции на континенте; все они закончились весьма печально. Ху умер на Тайване в 1962 году. Возможно, в последние годы Чан начал сомневаться и что-то подозревать. Начальник его охраны (а потом премьер-министр Тайваня) Хао Боцунь рассказывал нам, что Чан кривился от отвращения при одном упоминании о военной школе в Вампу, которая, как полагали, была его базой. В стенах этой академии воспитывались многие будущие «кроты» Мао.

«Кроты» Мао продолжали играть роковую роль в поражениях, которые терпел Чан на протяжении трех военных кампаний 1948–1949 годов, которые решили исход гражданской войны. Первая кампания развертывалась в Маньчжурии, где Чан поставил командующим генерала Вэй Лихуана. На этот раз не только подчиненные говорили Чану, что Вэй коммунистический шпион; Чан и сам подозревал в этом генерала. Но при всем том он все же назначил Вэя командовать пятисотпятидесятитысячными отборными силами на этом решающем театре войны в январе 1947 года.

Вэй подал просьбу о вступлении в КПК в 1938 году. В 1940 году Мао передал эту информацию в Москву, доложив русским, что КПК поручила Вэю не афишировать своей принадлежности к коммунистам, оставшись в рядах националистов. Похоже, что Вэй решился на предательство из неприязни к Чану за то, что тот не продвигал его по службе так высоко, как сам Вэй считал себя достойным. Своим закадычным друзьям Вэй говорил: «Я стою за коммунистов… Мне очень нравится Яньань… Давайте работать на коммунистов, чтобы свалить Чана».

О тайных связях Вэя Чану рассказывал один коммунист-перебежчик, и генералиссимус не стал назначать Вэя на высшие командные посты после 1945 года, несмотря на то что тот отлично проявил себя в Бирме в боях с японцами, где заслужил прозвище «Вэй — сто побед». Вэй был обижен настолько, что удалился в добровольное изгнание за границу.

Причиной вызова Вэя и назначения его на ответственнейший пост было лихорадочное стремление Чана угодить американцам, которые высоко ценили достижения Вэя в Бирме и считали его настоящим либералом. Тогдашний вице-консул США в Шэньяне Уильям Стокс говорил нам, что «Чан назначил Вэя в тщетной попытке получить больше американского снаряжения и денег, потому что американцы считали Вэя проверенным военачальником».

Когда Чан позвонил Вэю в Париж, генерал немедленно сообщил об этом в русское посольство в Париже и таким образом с первых минут координировал все свои действия с КПК. Прежде всего он перебросил все свои войска обратно в несколько крупных городов, позволив тем самым коммунистам без боя овладеть 90 процентами маньчжурской территории, а потом окружить эти города.

Мао желал, чтобы Вэй оставил все подчиненные ему войска в Маньчжурии, чтобы коммунисты смогли их там уничтожить. Поэтому Вэй все время игнорировал неоднократные приказы Чана отвести войска в Цзиньчжоу, самый южный железнодорожный узел Маньчжурии, чтобы затем полностью вывести их из Маньчжурии (такую же передислокацию предлагал американский военный советник генерал-майор Дэвид Барр). Вместо того чтобы отстранить Вэя от командования, Чан месяцами спорил с ним — до тех пор, пока коммунисты 15 октября не взяли Цзиньчжоу, окружив при этом сотни тысяч солдат националистов в Маньчжурии. После этого армии Мао осадили националистов в оставшихся под их контролем городах, а потом взяли их один за другим. С падением Шэньяна 2 ноября 1948 года вся Маньчжурия оказалась в руках Мао.

За действия в Маньчжурии Чан посадил Вэя под домашний арест, и ходили слухи, что строптивого генерала ожидает военно-полевой суд. Но Чан редко казнил и даже сажал в тюрьму высших командиров или высокопоставленных противников. Он позволил Вэю уехать, и тот, целый и невредимый, отбыл в Гонконг. Год спустя, через два дня после провозглашения коммунистического Китая, Вэй, виляя хвостом как преданная собака, послал Мао телеграмму: «Мудрое руководство… величественный триумф… великий вождь… радость, восторг и всемерная поддержка… Взлетев как птица в небо…» Однако Вэй цинично отклонил приглашение Мао приехать в континентальный Китай и попытался в 1951 году связаться с ЦРУ, чтобы Америка оказала ему поддержку в создании третьей силы. На континент он в конце концов вернулся в 1955 году.

Своему племяннику Мао рассказывал о Вэе, прибегая к довольно блеклым определениям: «Вэй Лихуан не возвращался до тех пор, пока не лопнул его бизнес в Гонконге. Такие люди, как Вэй Лихуан, достойны лишь презрения…» И Мао отчетливо продемонстрировал это презрение. Старые коммунисты, друзья Вэя, получили распоряжение не приглашать его на обеды, и это пренебрежительное отношение сохранялось до самой смерти Вэя в Пекине в 1960 году. Его помощь Мао замалчивается до сих пор, ибо военный гений его сильно потускнеет, если станет известно, что один из высших вражеских командиров буквально подставил под его удар свои силы, кстати лучшие войска Чана.

Мао ни разу не побывал в Маньчжурии за все время маньчжурской кампании. Он постоянно находился в своем штабе, в Сибайпо, в 240 километрах к юго-западу от Пекина. После того как в начале ноября 1948 года Маньчжурия пала, он приказал расположенной там армии под командованием Линь Бяо отойти на юг. Численность армии была теперь доведена до 1,3 миллиона человек. Ее задачей стало уничтожение шестисоттысячной армии националистов в Северном Китае. Командовал этой армией Фу Цзои, прославленный генерал, руководивший первыми победоносными сражениями с японскими марионетками в 1936 году. Столкновение Линя и Фу, так называемая Пекинско-тяньцзиньская операция, стала второй из трех ключевых кампаний, решивших исход гражданской войны.

В отличие от Вэя генерал Фу не был тайным коммунистическим агентом. Но он был окружен ими; собственной дочери генерала, члену КПК, партия поручила неотлучно находиться при отце и докладывать о каждом его шаге. Чаи смутно догадывался о происходящем, но не предпринял ничего, чтобы исправить положение.

В ноябре, еще до того, как Линь пошел из Маньчжурии на юг, Фу принял решение сдаться, не сказав об этом Чану. Фу потерял веру в режим Чана и решил попытаться спасти занятую им область от бессмысленных разрушений — не в последнюю очередь Пекин, культурную столицу нации, где был расположен его штаб. Он не стал сдаваться только потому, что не питал никаких иллюзий относительно коммунистов, которые, как он публично говорил в то время, принесут с собой «жестокость… террор и тиранию», и поэтому желание сдать город вызывало у него мучительное двойственное чувство. Фу разрывался на части. Видели, как он иногда бьет себя по лицу. Однажды он пытался покончить с собой.

Чан знал, что происходило с Фу. 12 декабря 1948 года Чан записал в своем дневнике, что «Фу сильно подавлен… и, как кажется, впадает в безумие». Но Чан все же отказывался отстранить Фу и на просьбу последнего об отставке ответил сентиментальными «десятью тысячами нет».

Мао внимательно следил задушевным состоянием Фу, пользуясь сведениями дочери генерала, и решил, что сможет извлечь из этого положения нечто большее, чем обыкновенная капитуляция. Он имел возможность предстать перед всеми в блеске военного гения, если бы ему удалось победить Фу — прославленного национального героя. Мао два месяца задерживал у себя парламентеров Фу, не принимая капитуляции, но и не говоря «нет», продолжая все время беспокоить Фу своими мелкими атаками. По прошествии времени Фу утратил всякую способность к командованию войсками. Один офицер вспоминал, как во время одного из решающих сражений, когда у Фу потребовали инструкций, «он вздрогнул, пошатнулся, а потом тихо произнес: «Сыграйте это на слух». В тот момент я почувствовал, что все кончено». Как и следовало ожидать, армия Мао брала город за городом, включая Тяньцзинь, третий по величине город страны, который пал 15 января 1949 года. Только после того, как Мао создал свой образ победителя титанов, он согласился принять оставшееся в силе предложение Фу о сдаче Пекина. Таким образом, Мао мог теперь сказать, что Фу выбрал мир только после того, как был не раз бит на поле боя — и бит самим Мао. Истина же заключалась в том, что всей этой кампании, стоившей десятков тысяч жертв, вообще могло не быть. Сломленный Фу сотрудничал с Мао до самой своей смерти на континенте в 1974 году.

Приблизительно в то же самое время, когда разворачивалась фиктивная Пекинско-тяньцзиньская операция, в сердце Китая, к северу от столицы Чана — Нанкина, развертывалась третья, гигантская по масштабам и отнюдь не поддельная кампания, известная как Хуайхайская операция. В битве приняли участие более миллиона солдат и офицеров. Сражение продолжалось с ноября 1948 по январь 1949 года. Командующий силами националистов на этом направлении не был ни коммунистическим агентом, ни морально надломленным человеком. Однако среди его непосредственных подчиненных были поставленные на стратегически важные посты красные шпионы, включая двух генералов, бывших тайными членами партии в течение десяти и двадцати лет соответственно и раскрывших замыслы ведения кампании спустя 48 часов после ее начала.

Двумя другими главными изменниками были два человека в собственном штабе Чана — Лю Фэй и Го Жугуй, которые участвовали в составлении и подготовке самых секретных планов ведения кампании. Эти люди постоянно ставили силы националистов в положение обороняющейся стороны, преднамеренно давая неправильные указания по развертыванию кампании, одновременно передавая эти планы коммунистам.

Особенно сильно Чан зависел от Го, с которым он почти ежедневно говорил по телефону и губительным советам которого следовал. Боевые командиры в войсках первыми начали подозревать Го, а раскрыл его шпионаж в пользу коммунистов не кто иной, как приемный сын Чана — Вэйго. Но генералиссимус бездействовал до тех пор, пока не стало слишком поздно, и даже тогда он просто перевел Го в Сычуань — по рекомендации второго коммунистического агента Лю Фэя. В Сычуани Го отличился тем, что сдал коммунистам целую армию.

К середине января 1949 года Мао триумфально завершил все три кампании. Вся территория к северу от Янцзы, где находилось до 80 процентов всех китайских войск, оказалась в руках Мао. Теперь Мао хотел посадить своих агентов в армии Гоминьдана в южных, еще не захваченных районах Китая с тем, чтобы выждать, когда коммунисты придут на юг, и потом в подходящий момент сдаться. Высокопоставленные националисты толпами бежали с тонущего корабля. 7 января Мао сообщил Сталину, что «многие выдающиеся» люди Чана, включая его министра обороны Бая, ищут контактов с коммунистами. Бай Чунси спрашивал наших людей: какие приказы будут от КПК? «Я немедленно выполню любой из них»[91]. Таким просителям Мао приказывал оставаться у Чана и даже оказывать сопротивление коммунистам и ждать подходящего момента. Хотя Янцзы — могучая водная преграда, а у Чана была сильная речная флотилия, все эти старые и новые предатели позаботились о том, чтобы открыть коммунистам путь к столице, Нанкину, и к финансовому сердцу Китая — Шанхаю, и к остальным районам Южного Китая. 9–10 января Мао конфиденциально известил Сталина о том, что его правительство «может быть создано летом» или «несколько раньше».

Победе Мао в гражданской войне в огромной степени помогло неумение Чана разбираться в людях — хотя, конечно, выявить и обезвредить коммунистических агентов было очень и очень нелегко. Мао же в своей политике не допускал ни малейшей случайности. Кампания террора, развязанная в Яньане и других коммунистических районах, выявила и уничтожила любые возможные личные связи отдельных коммунистов с националистами, а тотальное уничтожение коммунистами возможности сохранения личных секретов и частной жизни исключило сношения с националистами людей, находившихся под властью коммунистов, даже если эти люди стремились установить эти связи.

Мао никогда не останавливался на полпути. Каждый раз, приобретая новую территорию и людей, он без устали предпринимал беспощадные меры по укреплению своей власти, требуя, чтобы каждый вступивший в партию заполнял анкету о составе семьи и о ее социальном положении, — и это было только начало. Он никогда не прекращал вынюхивать, выискивать, расставлять сети, провоцировать, заглядывать в замочные скважины. Очень немногие агенты, националистические или иностранные, выживали в стане коммунистов, и не уцелел ни один, сумевший получить мало-мальски высокий пост в коммунистической иерархии.

Сильное чувство, какое питал Чан к своей жене, также способствовало тому, что он потерял Китай. Первым премьер-министром Чана после окончания японо-китайской войны стал Т.В. Сун, брат госпожи Чан. Семейства Сун и Кун (за представителя последнего вышла замуж старшая сестра мадам Чан) сильно разжирели благодаря проводимой Т.В. политике. После капитуляции японцев Т.В. установил курс обмена валюты марионеточного правительства за пределами Маньчжурии на абсурдном уровне 1:200. Это решительно повысило благосостояние семьи, но зато сделало нищим сразу все население оккупированных японцами областей Китая, к каковым относились такие крупные города, как Шанхай и Нанкин, где жило подавляющее большинство китайского среднего класса. При премьерстве Т.В. имевшие полную власть чиновники занялись беззастенчивым вымогательством, пугая богатых людей обвинениями в «коллаборационизме». Сам Чан признавал, что его чиновники «устроили настоящую вакханалию, предаваясь дикому разврату и азартным играм, ничем себя не стесняя… Они роскошествуют, наглеют, вымогают деньги… не останавливаясь ни перед чем…». «Бедствием победы» назвала влиятельная газета «Та Гун Бао» всевластие и произвол чиновников.

К моменту капитуляции японцев Чан казался всем славным победителем, но через короткое время слава его стала меркнуть. Гиперинфляция, продовольственный кризис, паническая скупка товаров и продуктов стали настоящим бичом крупных городов. Во время правления Т.В. правительство сумело промотать не только собственные резервы, но и значительные накопления золота и иностранной валюты, полученные в наследство от марионеточного правительства.

Супы и Куны получили доступ к иностранной валюте по льготному курсу, что позволило им с огромной прибылью продавать в Китае американские товары, чем был вызван тяжелейший за всю историю Китая торговый дефицит 1946 года. Этот демпинг обанкротил едва начавшую вставать на ноги промышленность и торговлю, и Т.В. был вынужден уйти в отставку 1 марта 1947 года, после того как подвергся нападкам в Национальной ассамблее и в прессе. Чан приказал начать следствие, которое пришло к выводу, что кампании Суна и Куна незаконно конвертировали более 180 миллионов долларов США.

Но единственное, что сделал генералиссимус, — это понизил Т.В. в должности, что вызвало неприкрытую злобу и отчуждение среди преданных делу и некоррумпированных сторонников Чана. Деморализация населения стремительно усиливалась, многие открыто называли режим «бандой разбойников» и «кровососов». Неспособность Чана вычистить эти авгиевы конюшни и, в особенности, обуздать преступную деятельность семьи своей жены обошлась ему потерей поддержки со стороны Америки.

Доклад о результатах расследования злоупотреблений родственников Чана был засекречен. Тогда газета гоминьдановцев «Чжунъян жибао», раздобыв копию этого доклада, опубликовала его 20 июля 1947 года, чем вызвала настоящую сенсацию. Два дня спустя, после телефонного звонка взбешенной госпожи Чан ее мужу, газета опубликовала заметку, в которой говорилось, что редакция по недосмотру поставила запятую не в том месте и поэтому сумма хищений составляла не 300 миллионов, а всего лишь 3 миллиона американских долларов.

Чан всегда позволял личным чувствам руководить его политическими и военными решениями. Он проиграл Китай человеку, начисто лишенному таких слабостей.

Глава 30

Покоренный Китай

(1946–1949 гг.; возраст 52–55 лет)

Самым страшным оружием Мао была безжалостность. В 1948 году, когда он двинулся на Чанчунь в Маньчжурии и не смог взять его сразу, то приказал голодом вынудить город сдаться. Подлинные слова Мао 30 мая 1948 года на месте боевых действий повторил его командующий Линь Бяо: «Превратить Чанчунь в город мертвых».

Оборонявший город генерал Чжэн Дунго, герой войны с Японией, капитулировать отказался. Так как продовольствия в городе могло до конца июля 1948 года хватить только на 500 тысяч мирного населения, он постарался его эвакуировать.

Ответ Линь Бяо, поддержанный авторитетом Мао, гласил: «Строго воспретить гражданским лицам покидать город». Коммунисты разрешали выходить из города только людям с оружием и боеприпасами, чтобы поощрить к бегству солдат националистов, но блокировали в городе всех гражданских. Мао рассчитывал на то, что генерал Чжэн, будучи «добрым парнем», как он называл его в беседах с Линь Бяо, будет просто вынужден сдаться, видя массовую гибель гражданского населения от голода. Сам начисто лишенный жалости, Мао знал, как манипулировать другими с помощью этого чувства. Когда так и случилось, Чжэн в конце концов смирился со своим положением, хотя и испытывал при этом большие нравственные мучения.

Через три месяца после начала блокады Линь Бяо докладывал Мао: «Блокада приносит замечательные результаты. В городе сильный голод… Гражданское население питается травой и листьями, многие уже умерли от истощения…»

«Наша политика заключается в запрете покидать город, — писал Линь. — На передовой мы расставили караулы на расстоянии 50 метров друг от друга плюс к этому натянули колючую проволоку и вырыли ров… Тех, кто выходил из города, мы убеждали (sic!) вернуться обратно… Когда голод усилился и положение стало совсем отчаянным, люди скапливались большими группами, стараясь выйти из города, но мы оттеснили их, и они оказались на ничейной земле… Многие там умерли от голода. Только в одном месте таких было около двух тысяч…»

Эта политика была настолько жестокой, что солдаты отказывались выполнять варварский приказ. Линь докладывал Мао: «Умиравшие от голода люди становились на колени перед нашими солдатами, умоляя пропустить их. Некоторые клали перед солдатами маленьких детей, а сами возвращались назад, некоторые вешались на виду у солдат. Караульные часто были не в силах вынести этого зрелища. Некоторые сами опускались на колени рядом с людьми и плакали вместе с ними… другие пропускали беглецов. Когда нам удалось это исправить, мы подметили другую тенденцию. Солдаты избивали, связывали беглецов, чтобы вернуть их назад, и даже открывали по ним огонь, стреляя на поражение».

Даже жестокосердный Линь советовал пропускать беженцев. Ответа от Мао не последовало. Линь, знавший излюбленную Мао тактику молчаливых запретов, взял ответственность на себя и 11 сентября 1948 года издал приказ: «Немедленно и сразу выпустить из Чанчуня [беженцев]». Но приказ не был выполнен, так как Мао аннулировал его. Единственными беженцами, которых выпускали из города, были те, кто мог принести какую-то пользу красным, обычно это были относительно богатые люди или специалисты. Например, одна из уцелевших семей смогла выйти 16 сентября 1948 года из города, так как глава семьи был врачом и мог оказаться полезным для красных. Один из выживших участников тех событий вспоминал, что коммунистические солдаты, прохаживаясь вдоль передовой, выкрикивали: «Все, у кого есть оружие, патроны, фотоаппараты, — сдавайте их, и мы дадим вам пропуск».

Во второй половине сентября 1948 года мэр Чанчуня зафиксировал резкое увеличение смертности, когда с деревьев опали листья, последний источник пищи. К концу пятимесячной осады численность гражданского населения сократилась с полумиллиона до 170 тысяч. Погибших было больше, чем во время «Нанкинской резни», учиненной японцами в 1937 году[92].

Ветеран-коммунист, служивший в осаждавшей Чанчунь армии, так описал чувства, испытанные им и его товарищами: «Когда мы слышали, что многие люди в городе умирают от голода, то это не слишком сильно нас потрясало. Мы бывали в разных переделках, видели горы трупов, и сердца наши огрубели и ожесточились. Мы утратили вкус к жизни и не испытывали никакой жалости. Но когда мы вступили в город и увидели, что там творилось, мы были по-настоящему потрясены. Многие из нас плакали. Очень многие говорили: «Мы пришли воевать за бедных, но среди тех, кто умер здесь, много ли богачей? Сколько было среди них националистов? Не были ли все они бедняками?»

Новость об этой чудовищной мерзости действовала угнетающе. Тем немногим беженцам, которым удалось спастись, в паспорта ставился штамп с перечислением четырех «правил поведения беженца». В одном из пунктов было сказано: «Не распространять слухи», то есть молчать. Чанчуньский образец был использован и в других местах, когда надо было ценой голодной смерти гражданского населения принудить к сдаче военный гарнизон. Коммунистический генерал Су Юй говорил, что такая тактика была применена в нескольких городах. Генерал, правда, не стал уточнять, в каких именно.

Гражданское население занятых коммунистами областей, помимо всего прочего, подвергалось беспощадной эксплуатации. Большинство мужчин работоспособного возраста были либо мобилизованы в принудительном порядке в растущую Красную армию, либо направлялись на тяжелые, а подчас и опасные работы в прифронтовой полосе. Последних было особенно много. В Маньчжурии красные таким образом «мобилизовали» 1,6 миллиона человек, то есть приблизительно по два человека на одного воюющего бойца. Во время Пекин-тяньцзиньской операции эта цифра составила 1,5 миллиона человек, а во время Хуайхайской операции — 5,43 миллиона. Эта гигантская рабочая сила использовалась для решения тех войсковых задач, которые в армии Гоминьдана были возложены на регулярные войска, — демонтаж укреплений, перевозка боеприпасов и раненых.

Женщины были оставлены на местах, и на их плечи легли все тяготы сельскохозяйственного труда, так же как на детей и мужчин, не годных по состоянию здоровья для службы в армии. Женщинам приходилось также ухаживать за ранеными, чинить обмундирование, изготовлять бесчисленное количество пар обуви и готовить еду для огромной армии военных и рабочих. Каждое хозяйство должно было выставить для нужд армии определенное количество продовольствия — только во время Хуайхайской операции крестьянские дворы отдали армии умопомрачительное количество зерна — 225 тысяч тонн. Помимо того что это продовольствие шло на питание красных солдат, его еще использовали и в психологической войне, едой соблазняя солдат националистов, таким образом толкая их на дезертирство.

Националисты постоянно испытывали недостаток продовольствия, так как они в основном полагались на поставки продовольствия по железной дороге и на случайные доставки по воздушным мостам, что случалось лишь изредка. Один ветеран-гоминьдановец вспоминал, как сотни тысяч человек однажды сидели в окружении целый месяц, голодая и замерзая при температуре –10°. Солдаты дрались — а иногда и убивали друг друга за продовольствие, которое сбрасывали с самолетов. Позже за «хорошую пищу» начали считать древесную кору, а потом солдаты начали есть кожу своих ремней и подметок. Этот ветеран вспоминал, как они откапывали дохлых крыс: «Это было мясо! Деликатес!» В конце осады у красных не было уже никакой надобности даже стрелять. «Когда ты окружил пространство не больше средней задницы, то можно просто бросать камни, чтобы добить сидевших там 300 тысяч издыхавших от голода скелетов». Некоторые солдаты перебегали к коммунистам в результате регулярной радиообработки: «Эй, чанкайшисты, у нас чудные оладьи. Идите сюда, мы дадим вам поесть». «Нет такой политики, которая была бы лучше еды, — заметил тот ветеран. — Все знали, что жареная свинина лучше вареной сапожной подметки».

Помимо того что крестьяне терпели реквизиции красных и угонялись на принудительные работы, многие из них лишились своих домов, так как они были разобраны либо на дрова, либо на материал для наведения мостов. Вся занятая коммунистами территория была превращена в гигантскую военную машину, жернова которой перемалывали личную жизнь людей. Все население вынудили день и ночь работать даром — и часто в самой гуще военных действий. Мао назвал это «народной войной».

Но «народ» отнюдь не добровольно шел на такое самопожертвование, и еще меньше от энтузиазма, который приписала ему коммунистическая мифология. Только террором можно было принудить служить войне «долгое время и без устали», как сформулировал это Мао. Весь процесс проходил под аккомпанемент так называемой «земельной реформы».

Во время войны с японцами коммунисты отказались от политики конфискации и перераспределения земли и ввели сниженную арендную плату за землю. Когда война с Чаном началась всерьез, коммунисты вернулись к своей прежней радикальной политике. Но перераспределение земли не было главным содержанием земельной реформы Мао. Настоящей целью стала практика, названная доу ди-чжу, «борьба с помещиками», что наделе означало насилие по отношению к более или менее зажиточным крестьянам (в отличие от дореволюционной России в Китае было очень мало крупных землевладельцев). Когда люди вспоминают земельную реформу, то первое, о чем они говорят, — так это о «борьбе» с помещиками.

Насилие обычно совершалось на митингах, которые должны были посещать все без исключения жители деревни. Сначала выбирали жертвы, заставляли становиться этих несчастных лицом к возмущенной толпе, а потом подстрекали людей выходить вперед и изливать свои гнев и обиду на «избранных». Толпа выкрикивала лозунги, выбрасывая вперед кулаки и мотыги. Потом деревенские хулиганы и пришлые головорезы начинали подвергать жертвы физическому насилию: несчастных заставляли становиться голыми коленями на битую черепицу, подвешивали за руки или за ноги и в таком положении жестоко избивали. Иногда людей забивали насмерть, часто теми же мотыгами. Зачастую пытки были куда более изощренными и отвратительными.

Партийное начальство в своих инструкциях кадрам даже не пыталось остановить это насилие. Согласно официальной линии партии считалось, что это законные акты мести со стороны угнетенных. Партийным кадрам внушали, что «они должны позволять людям делать то, что они считают нужным» с теми, кто угнетал и эксплуатировал их. В действительности партия желала побудить народ к насилию, а там, где его не было, партийные начальники обвиняли местные кадры в саботировании движения земельной реформы. Таких местных партийных функционеров смещали и заменяли более активными и преданными.

Модель земельной реформы была создана в период с марта по июнь 1947 года специалистом Мао по террору Кан Шэном. Кадровые работники во всех остальных районах Китая должны были копировать его методы. Сам тот факт, что проведение земельной реформы было доверено человеку, который был специалистом не по аграрной реформе, а по террору (и который ничего не смыслил в сельском хозяйстве), ясно показывает суть и значение программы. Кан приехал в деревню Хаоцзяпо на северо-западе Шаньси. После первого же митинга он устроил разнос местным кадрам и активистам, обвинив их в излишней «мягкотелости». «Должно быть насилие, — говорил он. — Крестьян надо научить беспощадности… Будут убийства… Но не надо бояться убийств».

Кан велел кадровым работникам и активистам обращаться с целыми семьями, не исключая и детей, как с мишенями насилия. Он улыбался, видя, как деревенские дети избивают «маленьких помещиков» — так называли детей из «неправильных» семей. Жертвой мог стать кто угодно, так как Кан расширил критерии для обвинения людей далеко за пределы прежних толкований слов «помещик» и «кулак», чтобы создать жертвы там, где не было богатых. (Особенно часто такое положение встречалось в областях, где много лет правили коммунисты и где давно обнищали некогда зажиточные крестьяне.) Кан изобрел новый (и весьма туманный) критерий: «насколько их любят массы». Это означало, что жертвой насилия могстать практически каждый человек, поэтому те, кто вызывал по отношению к себе чувство негодования или зависти со стороны части своих односельчан, например из-за неких «незаконных делишек», становились первыми жертвами.

По коммунистическим районам Китая прокатилась невиданная волна насилия. Одна женщина-чиновник описывала нам митинг, на котором «четырех человек рядом подвесили за руки на четырех веревках» на глазах «всех мужчин, женщин, стариков, подростков и даже детей» деревни. На одну из веревок подвесили женщину-помещицу. «Очень больно вспоминать об этом», — сказала нам свидетельница.

«На самом деле у нее было не так уж много земли; ей просто не хватало рабочих рук, и она наняла батрака… Ее спросили, где она прячет зерно… Я знала, что у нее не было никакого зерна. Но они настаивали на своем и принялись ее бить… Они сорвали с нее блузку. Женщина только что родила, и с ее груди капало молоко. Ребенок кричал и ползал по земле, слизывая молоко. Люди опускали головы, не в силах смотреть на этот ужас… Многим это было омерзительно, но их заставляли смотреть. Если бы они отказались, то с ними самими поступили бы точно так же. Некоторые кадровые работники были настоящими бандитами. Честные крестьяне боялись им перечить».

Такие жуткие спектакли, как этот, десятилетиями вызывали дрожь у людей, которым пришлось стать их свидетелями. Во многих местах заставляли смотреть и на более страшные сцены. В какой-то деревне одному старику, старшему члену местной дворянской семьи, имя которого было Ню, что означает «бык», пропустили через ноздри проволоку и заставили его сына водить отца на проволоке, словно быка, по деревне, хотя кровь заливала несчастному старику лицо. Во многих местах «были убиты целые семьи — от мала до велика. Грудных детей либо разрывали на части, либо просто бросали в колодец». Наводившие ужас сцены происходили прямо под носом Мао в уезде Цзясянь в Особом районе, где он находился с 16 августа по 21 ноября 1947 года, совершая инспекционные поездки. В докладах, представленных Мао, относительно событий в этом уезде, говорилось, что одного человека утопили в чане с соленой водой, а другого убили, вылив ему на голову ведро кипящего масла. В одной деревне существовало правило: того, кто не доносил на помещиков, побивали камнями.

Мао видел сцены насилия и собственными глазами. Телохранители рассказывали, что он инкогнито ходил смотреть митинги в деревне, в которой жил осенью 1947 года, в Янцзягоу, где творились страшные вещи. После этого он рассказывал охране о различных способах пыток, о том, как сильно избивали детей.

Вывод из сделанных Мао докладов был ясен: «Все запуганы»[93]. Мао добился своей цели.

К началу 1948 года красные контролировали территорию с населением около 160 миллионов человек. Крестьяне составляли подавляющее большинство, запуганное до последней степени самыми жестокими и изощренными способами. Партия сказала, что 10 процентов населения — это семьи «помещиков» и «кулаков». Это означало, что только в эту категорию (а ведь Кан Шэн создал и новые критерии) попадали по меньшей мере 16 миллионов человек, которых ждали физические издевательства и унижения. Сотни тысяч человек, возможно, около одного миллиона были убиты или доведены до самоубийства.

В 1942–1943 годах в Особом районе Мао создал эффективные инструменты для того, чтобы терроризировать опору власти — членов коммунистической партии. Теперь он терроризировал свою экономическую и военную (в смысле пушечного мяса) базу, крестьянство, для того чтобы привести его ктотальной, безусловной покорности. Результат был налицо: крестьяне практически не сопротивлялись реквизициям, мобилизации, принудительному труду, насильственным поставкам продовольствия и вообще всему, что он считал необходимым для достижения своих целей.

Мао рассматривал этот процесс запугивания и террора как необходимое средство победы в войне. Так, когда он готовился к последней решающей операции, Хуайхайской, он послал Кан Шэна в провинцию Шаньдун, на которую должна была лечь основная тяжесть тылового обеспечения войск, чтобы провести вторую земельную реформу до конца 1947 года, решив, что первая оказалась недостаточно устрашающей. Кан устроил такие жестокие публичные пытки и казни, что Шаньдунская партийная организация взбунтовалась. Последовала тотальная чистка ее рядов. Можно получить некоторое представление о масштабах насилия, если вспомнить, что в одном маленьком городке, где до этого царила вполне мирная и дружелюбная атмосфера, были забиты до смерти 120 человек; некоторых из них всего лишь заподозрили в симпатиях к помещикам. Среди погибших было двое детей семи лет, убитых другими детьми, членами детской организации. Именно этот всеобщий тотальный террор в Шаньдуне стал фундаментом победы при Хуайхае.

В ходе земельной реформы террору и жестокостям подверглись и люди, проводившие политику Мао, кадровые партийные работники. Это было частью замысла Мао. Большинство новых членов партии были посланы в деревни, чтобы учиться на опыте земельной реформы. Мао сделал объектом такой же закалки своего двадцатипятилетнего сына Аньина, которого он отдал на попечение Кан Шэна в 1947–1948 годах под видом племянника господина Кана. Не прошло и десяти дней после его прибытия в штаб Кана, как Аньин начал испытывать на себе революционное воспитание. Его сильно критиковали и заставили почувствовать, что его образ мыслей близок правым. Ночами он лежал без сна, подвергая себя самокритике за «мелкобуржуазные чувства». «Я так и не стал думать и чувствовать, как подобает пролетарию, — писал он в своем дневнике, который до сих пор хранится под грифом «Секретно». — У меня совершенно гнилой характер». Он писал, что испытывал: «душевную боль, такую боль, что иногда не могу сдержать слез».

Аньин был потрясен видом публичной массовой жестокости, какой он не видел в сталинской России. Это было именно то, к чему, по мысли Мао, должен был привыкнуть его сын и к чему он должен был научиться подстрекать других под чутким руководством Кана. Пробыв два месяца в обществе Кана, он писал отцу (пользуясь красным жаргоном), что «мое пролетарское сознание окрепло». Но он сохранил прежнее чувство отвращения, которое прорывается в заметках, где он пишет о массовых митингах, описанных ему другими людьми. В одном случае 10 тысяч человек были согнаны на митинги, которые продолжались почти неделю. «В тот день было очень холодно, — писал Аньин. — Все говорили: «Как холодно! Должно быть, сегодня опять замерзло несколько человек. Что такое мы сделали, чем заслужили это?» Он явно выказывает отвращение и к самому митингу. «После тщательных репетиций, на пятый день, начались доносы и обвинения… Когда произносились слова обвинения, массы должны были поднимать в воздух свое оружие и несколько раз выкрикнуть слово «Смерть! Смерть! Смерть!». На митинге происходил настоящий кровавый хаос. Все кончилось тем, что восемь человек были забиты до смерти». Аньин также отмечает, что в проведении земельной реформы партия часто опирается на самых худших людей. «Некоторые из выдвинутых на руководящие должности активистов — головорезы и отбросы, бывшие солдаты японской марионеточной армии и лакеи». Такие люди составляли существенную часть новых партийных рекрутов в сельских районах.

Подобно Аньину, многие члены партии, вступившие в нее во время войны с Японией, были идеалистами; их отталкивали невиданные зверства, и многие коммунисты писали о них Мао. Некоторые из высших лидеров партии тоже опасались, что такой уровень насилия может стоить партии ее шансов захватить и удержать власть. Мао сохранял полнейшее спокойствие и ни о чем не тревожился. Он понимал, что его власть основана отнюдь не на популярности. Так же как раньше в Особом районе, он позволил террору пустить глубокие корни в душах людей и только потом дал команду остановить его. Это произошло в начале 1948 года, когда он разослал отчет, где критиковал жестокости, о которых, как он притворно заявил, «услышал впервые».

После яньаньского террора Мао выступил с поминальными извинениями, которые носили, правда, весьма наступательный характер. Мао и не думал просить ни у кого прощения. Он просто решил утихомирить партийные кадры. Теперь он назначил козла отпущения, который должен был ответить за все зверства и жестокости. 6 марта 1948 года он обратился с письмом ко второму человеку в партии, Лю Шаоци, где объявил, что мальчиком для битья станет именно он. «Я чувствую, что многие ошибки, совершенные во всех областях, являются главным образом следствием недосмотра руководящего звена… которое вовремя не смогло отграничить допустимое от недопустимого… Прошу Вас выступить с самокритикой». Сначала Лю сопротивлялся, но потом отступил: «В большинстве ошибок есть моя вина, — сказал он на совещании высшего партийного руководства. — И они были исправлены только после того, как председатель Мао подверг их систематической критике». С тех пор именно Лю, а не Мао является тем человеком, которого высшие партийные чиновники обвиняют в насилиях, чинимых в ходе земельной реформы. Для того чтобы высоко подняться под руководством Мао, надо носить за него ведра.

Это признание «ошибок» произошло лишь внутри партии. Общество так ничего и не узнало, поскольку партия осталась в высшей степени секретной организацией. Никаких извинений обществу и крестьянам Мао не принес. Он не собирался умиротворять простой народ, — простые люди не шли в счет. Это касалось как коммунистических районов, так и районов, где у власти стояли националисты.

Хотя люди, жившие в районах, контролируемых Чан Кайши, были хорошо осведомлены о жестокостях земельной реформы, и не в последнюю очередь от сотен тысяч людей, которым посчастливилось бежать, они все же склонны были объяснять это отдельными эксцессами со стороны угнетенного класса. В любом случае никто не мог ничего поделать с наступлением Мао, а поскольку никто не испытывал большого восхищения существующим режимом, то многие сомневались в жестокостях, приписываемых Мао.

Капитан армии Гоминьдана Сюй Чжэнь стал свидетелем террора, и это сделало его ярым антикоммунистом. В начале 1948 года, когда он вернулся домой в Нинбо близ Шанхая, он понял, что люди не желают слушать то, что он им говорил, и считают его больным.

«Многие родственники и друзья пришли навестить меня… Я говорил с каждым из них… У меня пересохло во рту, у меня потрескались губы… Я рассказывал им о бессердечных и зверских деяниях коммунистических бандитов… Но я так и не смог пробудить их от спячки, скорее возбудил в них неприятие в отношении меня… Я понял, что большинство их думает так:

«Его слова — это националистическая пропаганда. Как можно этому верить?

В такой жестокой войне это всего лишь временные меры…

Мы прошли через японскую оккупацию и выжили. Не хочет ли он сказать, что коммунисты хуже японцев?»

Такие взгляды были характерны для людей среднего и низшего класса общества… Эти люди всегда учатся только на своих ошибках и на своем опыте…»

Люди отрицали очевидное, но были бессильны остановить страшную колесницу Мао. Этот фатализм подкреплялся крушением иллюзий относительно националистов, которые также совершали злодеяния, часто против групп людей, которые были на виду у жителей городов, и в обстановке более открытого общества, чем в районах, бывших под властью коммунистов, — здесь существовало общественное мнение, более свободная пресса, люди могли общаться, сплетничать и громко жаловаться. Националисты открыто арестовали большую группу студентов и интеллектуалов, многих из которых подвергли пыткам, а нескольких человек казнили. Студент-националист писал в апреле 1948 года знаменитому интеллектуалу, стороннику Чана Ху Ши: «Правительство не должно быть таким глупым и считать всех студентов коммунистами». Четыре месяца спустя он написал еще одно письмо: «Теперь они начали убивать еще больше». Хотя убийства, совершенные националистами, были каплей в море по сравнению со злодействами, чинимыми Мао, они вызывали возмущение, а некоторые даже думали, что красные — это меньшее из двух зол.

Но, несмотря на то что многие не испытывали никакой симпатии к националистам, лишь малое число радикалов было готово броситься в объятия коммунистов. Даже в январе 1949 года, когда никто не сомневался, что коммунисты вот-вот одержат полную победу, Мао сказал посланнику Сталина Анастасу Микояну, что даже среди рабочих Шанхая, которые должны были составлять ядро коммунистической организации, националисты пользовались большим влиянием, чем красные. Даже в самом конце гражданской войны в Кантоне, который в 1920-х годах был рассадником радикализма, по словам русского консула, практически не было коммунистического подполья… Поэтому люди не вышли на улицы, чтобы приветствовать вступление в город коммунистической армии.

В Центральном Китае, как говорил Линь Бяо русским в январе 1950 года, население отнюдь не выражает большой радости по поводу смены власти. Не было ни одного восстания ни в городах, ни в сельской местности в поддержку коммунистов во всем Китае — в отличие от России, Вьетнама или Кубы — на протяжении всей их революции. Были случаи дезертирства в армии Гоминьдана (в противоположность сдаче на поле боя), но то были мятежи не рядовых солдат, а высшего начальствующего состава, представители которого были зачастую заранее внедренными «агентами» и сдавались вместе со своими войсками.

20 апреля 1949 года коммунистическая армия численностью 1,2 миллиона человек начала переправляться через Янцзы. 23 апреля пала столица Чана Нанкин, в результате чего был положен конец двадцатидвухлетнему правлению националистов в континентальном Китае. В тот день Чан улетел в свое родовое имение в Сикоу. Понимая, что это, скорее всего, последний визит, Чан провел много времени, стоя на коленях у могилы матери. Он молился и плакал. (Вскоре после победы Мао издал приказ, защищавший от разрушения могилу, фамильный дом Чана и его родовой храм.) Корабль увез Чана в Шанхай, после чего он вскоре пересек пролив и прибыл на Тайвань.

Несколько месяцев спустя Мао обратился к Сталину с просьбой предоставить самолеты с советскими экипажами и подводные лодки для помощи в захвате Тайваня в 1950 году или «даже раньше». Мао убеждал Сталина в том, что на Тайване работают агенты коммунистов, которые «бежали» вместе с Чаном. Сталин, однако, не был готов рисковать возможной открытой конфронтацией с Америкой в этом непростом регионе, и Мао пришлось отложить исполнение своих планов, позволив Чану превратить Тайвань в сильную островную крепость[94].

Но как ни была велика ненависть Чана к коммунистам, он не стал, уходя, проводить тактику выжженной земли. Чан лишь вывез множество культурных ценностей и почти всю гражданскую авиацию. Он также попытался забрать оборудование нескольких заводов, в основном электротехнику. Но эта попытка была блокирована высокопоставленными националистическими чиновниками, и все более или менее значительные промышленные предприятия в целости и сохранности достались коммунистам, включая 67 артиллерийских заводов. Чан принес меньше ущерба промышленности всего континентального Китая, чем русские в одной только Маньчжурии. В 1949 году Мао досталась отнюдь не пустыня: в действительности он унаследовал относительно нетронутую промышленную структуру — не меньше тысячи заводов и шахт, — а также дееспособный государственный аппарат. По части беспощадности Чану было очень далеко до Мао. Как сказал критически настроенный по отношению к ним обоим наблюдатель, «старик Чан был не похож на старика Мао, и именно поэтому Чан был бит Мао».

Весной 1949 года Мао наслаждался персиковыми цветами в Сибайпо, в пригородах Пекина, где он уже останавливался в предыдущем году. Пекин был столицей Китая во время появления многих династий, начиная с XII столетия; Мао тоже решил сделать его своей столицей. В самом сердце города огромный императорский дворцовый комплекс, Чжуннаньхай, Центральное и Южное озера, с водопадами, виллами и павильонами, Мао превратил в резиденцию и рабочее место для себя и остальных вождей. Это было подобие Кремля, и русские так иногда и называли эту резиденцию. Прежние обитатели были выселены, и вся гора была окружена кордоном, за который допускались только вожди, личная охрана Мао и около 6 тысяч человек обслуживающего персонала. Для того чтобы удержать этот переезд в секрете, на воротах повесили вывеску «Рабочий университет», но это привлекло очень много молодых людей, которые интересовались, как в него поступить. Поэтому пришлось изменить текст: «Рабочий университет еще не готов. Читайте газеты, где будет опубликовано время приема заявлений».

Мао переехал в Чжуннаньхай в сентябре 1949 года. Везде, куда только могла ступить его нога, русские саперы прошлись с миноискателем, а китайские солдаты ходили, как живые миноискатели, по территории дворца сомкнутым строем. Была создана чрезвычайная, но не бросающаяся в глаза система безопасности, паролем которой стали слова «вай-сун, нэицзинь» — «внешне спокоен, внутри напряжен»[95]. Система была такой изощренной, что даже бывший переводчик Сталина, человек с большим опытом в области безопасности, был не в состоянии разгадать ее.

И все же, несмотря на непроницаемую охрану, накануне утверждения на высшем посту Китая Мао испытывал сильнейший, хотя и потаенный страх. Его старая знакомая, госпожа Ло Фу, описала свой визит к супругам Мао в то время. Мао находился в «превосходном расположении духа… Когда я спросила его о здоровье, Цзян Цин ответила, что со здоровьем у мужа все в порядке, но он вздрагивает при виде каждого незнакомца. Сначала я не поняла… и сказала: «Но он прекрасно выглядит!» Председатель Мао с улыбкой перебил меня: «Вы — старый друг, а не незнакомец». Казалось, Мао понимал, что террор породил не только покорность населения, но и потенциальных убийц его самого.

1 октября 1949 года Мао явился народу, стоя на арке ворот Тяньаньмынь, в нескольких десятках метров от Чжуннаньхая, перед Запретным городом, и провозгласил Китайскую Народную Республику (КНР). Это было его первое публичное появление перед огромной, в несколько сотен тысяч человек, толпой. Толпа была хорошо организована и находилась на почтительном расстоянии от высоких ворот. Отныне Мао в торжественных случаях поднимался на арку ворот. Этот обычай он скопировал с практики советских вождей, которые во время торжеств поднимались на трибуны ленинского Мавзолея на Красной площади, усыпальницы, которая уступала воротам Тяньаньмынь величиной и пышностью. В тот раз Мао обратился к народу с публичной речью. Это была единственная речь, произнесенная им за все двадцать семь лет его правления. (Впоследствии, поднимаясь на ворота по случаю торжеств, он открывал рот только для того, чтобы произнести один-два лозунга.) После каждой произнесенной фразы он откашливался и вообще больше походил на нервничающего лектора, чем на пламенного оратора. Более того, речь эта была на удивление бессодержательна — Мао просто огласил список назначений. Самым выдающимся стало то, чего он не сказал. Он ни словом не коснулся программы служения на благо народа, именем которого был установлен этот режим.

Толпа в сто тысяч глоток принялась скандировать «Да здравствует председатель Мао!». Мао, казалось, был очень взволнован, переходя от одного края величественных ворот к другому. Он приветственно взмахнул рукой и крикнул в микрофон: «Да здравствует народ!» В тот день Мао стал самодержавным правителем пятисотпятидесятимиллионного народа.

Глава 31

Тоталитарное государство, экстравагантный образ жизни

(1949–1953 гг.; возраст 55–59 лет)

Переход власти от националистов к коммунистам прошел без особых потрясений. Наступавшая коммунистическая армия брала под свой контроль все гражданские учреждения и рекрутировала в них образованных городских мужчин и женщин, чтобы дополнить ими проверенные партийные кадры. Эта государственная машина немедленно приступила к управлению страной.

Многие старые администраторы остались на своих местах и при новых партийных боссах; какое-то время в экономике не происходило ничего нового. Частному бизнесу было сказано, что его собственность еще долго останется нетронутой и что фабрики, заводы и магазины могут продолжать работать как прежде. Промышленность и торговля оставались не затронутыми национализацией в течение нескольких лет, а коллективизация сельского хозяйства не проводилась до середины 1950-х годов.

За эти годы, когда большая часть экономики оставалась в частной собственности, страна быстро оправилась от военного десятилетия.

Значительно выросло сельское хозяйство, так как новое правительство давало крестьянам кредиты и делало большие вложения в ирригацию. В городах платили субсидии, чтобы предотвратить голод. Снизилась смертность.

Однако в некоторых областях жизни разительные перемены произошли практически сразу. Одной из таких областей стало право, в котором суды были заменены партийными комитетами. Еще одной стали средства массовой информации, на которые незамедлительно накинули петлю строгой цензуры; общественное мнение было растоптано. Остальную часть общества Мао «переваривал» постепенно.

У Мао была весьма способная команда: вторым человеком в партии был Лю Шаоци, а третьим премьер-министр Чжоу Эньлай. В июне 1949 года Мао отправил Лю в Россию детально знакомиться с русской моделью управления государством. Лю пробыл в России около двух месяцев и (что было беспрецедентно для Сталина) виделся с ним шесть раз. Он встречался с множеством советских министров и управленцев и посетил многие учреждения. Сотни советских консультантов и советников были направлены в Китай; многие поехали туда на одном поезде с Лю. Но государство сталинского типа было построено в Китае еще до того, как Мао формально пришел к власти.

Новый режим столкнулся с вооруженным сопротивлением в сельских местностях и подавил его жесточайшим образом. Когда власть удалось консолидировать и укрепить, Мао начал проводить политику систематического террора, чтобы привести население к повиновению и покорности. Методы его были уникальными — маоистскими.

Мао испытывал поистине животную ненависть к праву, и его подданные были начисто лишены юридической защиты. В беседе с Эдгаром Сноу он говорил о себе как о человеке, который «не знает ни законов, ни ограничений» (эти слова были неправильно истолкованы и переведены словосочетанием «одинокий монах»). Вместо законов режим издавал указы, резолюции и газетные передовицы. Все это сопровождалось регулярным проведением «кампаний», организованных партийной системой власти. Был фасад существовавших на бумаге законов, которые формально допускали «право апелляции», но пользование этим правом рассматривалось как открытый вызов, «повод к следующему наказанию», как сказал об этом один бывший заключенный. Апелляция часто заканчивалась удвоением срока за то, что жалобщик усомнился в мудрости «народа».

В октябре 1950 года Мао развернул общенациональную «кампанию по подавлению контрреволюционеров», потратив массу энергии на эту первую крупную атаку после захвата власти, приказав начальнику милиции «докладывать о ходе кампании лично мне». Целью кампании стало все, что осталось от старого националистического режима. Все вместе бывшие сторонники националистов назывались «классовыми врагами». Враги делились на категории, такие как «бандиты», то есть те, кто участвовал в вооруженной борьбе, а их одних в стране насчитывалось несколько миллионов. Другой группой были «шпионы» — в эту группу в основном попадали не те, кто действительно шпионил, а любой интеллигент-националист. Жертвой пала вся молодая поросль бывших националистических руководителей. Старых националистов пощадили, оставив как приманку для возвращения эмигрантов. «Мы не убиваем больших чанкайшистов, — сказал Мао, — мы убиваем только маленьких чанкайшистов».

Мао издавал приказ за приказом, жестко критикуя провинциальные партийные кадры и обвиняя их в мягкотелости, побуждая их к «массовым арестам и массовым казням». 23 января 1951 года, например, он критиковал одну провинцию за «излишнюю снисходительность и малое число казней»; когда количество смертных казней возросло, он сказал, что это «улучшение» работы доставило ему «большую радость».

Эта общенациональная кампания шла рука об руку с земельной реформой в захваченных областях, где жило приблизительно две трети населения Китая. Около 3 миллионов человек были казнены, убиты разъяренными толпами или покончили с собой[96]. Мао хотел, чтобы убийства и казни были эффективными, а это означает, что они должны были совершаться публично. 30 марта 1951 года он поучал: «Во многих местах не осмеливаются убивать контрреволюционеров в больших количествах и публично. Эту ситуацию надо переломить». В одном только Пекине было проведено около 10 тысяч публичных вынесений приговора и казней. На этих процедурах присутствовали 2–4 миллиона человек. Молодая женщина, наполовину китаянка из Британии, стала свидетельницей одного такого митинга в центре Пекина, когда на площади были построены около 200 человек, которых потом одного за другим застрелили в голову, так что мозги разлетались, обрызгивая присутствующих. Даже те, кто уклонялся от присутствия на этих кровавых представлениях, не могли уклониться от вида смерти, так как по улицам часто возили на грузовиках горы свежих трупов, с которых на мостовую стекала кровь.

Мао хотел, чтобы подавляющее большинство населения — дети и взрослые — стали свидетелями насилий и убийств. Целью было запугать и ожесточить людей. В этом он далеко превзошел Сталина и Гитлера, которые по большей части старались скрывать самые гнусные свои преступления.

Мао мог бы убить и больше людей, но они были нужны ему как рабы для подневольного труда. Мао так и заявил в одном из своих приказов: некоторые люди «совершили преступления, за которые заслуживают наказания смертью», но их не надо убивать, «потому что это лишит нас рабочей силы». Миллионы людей были пощажены только для того, чтобы попасть в трудовые лагеря. Пользуясь советами русских специалистов по ГУЛАГу и депортациям, Мао устроил и у себя обширнейший архипелаг лагерей, которые официально назывались лао-гаи, «реформа через труд». Быть сосланным в такой лагерь означало быть обреченным на непосильный труд в самых отдаленных пустынях или в глубине самых ядовитых шахт, непрерывно подвергаясь оскорблениям и издевательствам. Упрятанные в эти лагеря, как слабые телом, так и сильные духом, работали до смерти. Многие заключенные были казнены, другие любыми способами совершали самоубийства, например бросаясь в соломорезку. Всего за время правления Мао число казненных и погибших в тюрьмах и лагерях достигло приблизительно 27 миллионов человек[97].

В дополнение к казням и заключению в лагеря и тюрьмы была и третья, типично маоистская форма наказания, которому подверглись многие миллионы людей во время правления Мао. Это наказание называлось «взять под наблюдение». Жертва при этом оставалась жить в обществе. Это означало «жизнь в страхе», жизнь под угрозой заключения. Этих подозреваемых арестовывали в первую очередь и снова начинали мучить при каждом новом витке усиления угнетения. Все члены семьи такого человека превращались в отверженных. Такое обращение служило предостережением обществу — не становиться на пути режима[98].

Террор работал и приносил плоды. В докладе, представленном Мао 9 февраля 1951 года, всего через несколько месяцев после начала кампании, говорилось, что «распространение провокационных слухов прекратилось, а общественный порядок стабилизировался». То, что правительство называло «слухами», было единственным способом, каким люди могли выражать свои истинные чувства. В одном случае какая-то, казалось бы, совершенно нелепая тревога вдруг распространялась не из деревни в деревню, а из одних провинций в другие: «Председатель Мао присылает в деревни своих людей, чтобы отрезать у мужчин яички и отдавать их в Советский Союз для производства атомной бомбы» (по-китайски «яичко» и «бомба» передаются одним словом дань). В некоторых случаях, когда вблизи деревни появлялись группы людей, весьма похожих на сборщиков налогов, как лесной пожар распространялся слух «Приехали срезать яйца!» — и вся деревня бросалась прятаться. Эта история есть отражение того факта, что Мао и без того наложил на крестьянство невыносимый налоговый гнет и многие крестьяне отчетливо догадывались, что продовольствие отправляют в Россию.

Эта кампания словно тяжелым колпаком накрыла общество, закупорив отдушины для выражения несогласия, но в первые годы в этой системе все же были трещины. Иногда жертвам удавалось прятаться. Одна мелкая землевладелица из Аньхоя умудрилась быть в бегах вместе с сыном в течение 636 дней. На них никто не донес, даже те люди, которых послали на их поимку. Когда беглецы вернулись в деревню, «подавляющее большинство жителей, особенно женщины… лили слезы жалости», вспоминал сын беглянки. Так как кампания к тому времени закончилась, и мать и сын уцелели.

Но контроль постепенно становился более жестким и всепроникающим. Вместе с ним наступала потеря свободы на всех фронтах: в словах, поступках, в работе и получении информации. Общенациональная система слежки, получившая название «Комитеты по поддержанию порядка», была организована на всех промышленных предприятиях, в деревнях и жилых кварталах. Членами этих комитетов стали общественники, очень активные, назойливые, шумные и сующие нос не в свое дело типы, ставшие теперь соучастниками репрессий режима. Комитеты следили за всеми — не только за политически подозрительными и за мелкими правонарушителями. Помимо всего прочего, режим пригвоздил каждого жителя Китая к фиксированному, не подлежащему смене месту работы и жительства. Это было сделано с помощью регистрационной системы (ху-гоу). Эта регистрация началась в июле 1951 года и вскоре обрела силу железного закона.

Тактику и стратегию «подавления контрреволюции» правительство использовало в борьбе с разного рода неполитическими нарушениями, такими как обычный бандитизм, разбой, убийства, грабежи, азартные игры, торговля наркотиками и проституция («освобожденные» проститутки были организованы в бригады подневольного ручного труда). Благодаря феноменальной организации и беспощадности эти акции имели чрезвычайный успех. К концу 1952 года торговля наркотиками практически была искоренена, точно так же как и бордели.

Мао постоянно повторял, что его убийства «были чрезвычайно необходимыми». «Но это средство обеспечивает усиление власти только при правильном применении».

* * *

За время правления Мао были казнены очень многие китайцы, но известно всего о двух иностранцах, разделивших их судьбу, — об одном итальянце, Антонио Риве, и об одном японце по имени Рюити Ямагути. Обвинение было нешуточным — подготовка убийства Мао выстрелом из миномета 1 октября 1950 года, во время национального праздника на площади Тяньаньмынь. Эти двое были арестованы за несколько дней до праздника вместе с несколькими другими иностранцами. Десять месяцев спустя, 17 августа 1951 года, этих двоих провезли по улицам Пекина в открытых джипах и публично расстреляли недалеко от Небесного Моста. На следующий день сообщение о казни появилось в «Жэньминь жибао» под заголовком: «Дело американских шпионов, замышлявших вооруженный мятеж». В статье содержались намеки на то, что покушение было организовано помощником американского военного атташе полковником Дэвидом Барреттом.

Для каждого, а тем более для иностранца, совершить покушение на Мао в такой день, как национальный праздник, когда усилены все меры безопасности, в толпе из сотен тысяч хорошо организованных и бдительных китайцев, не говоря о 10 тысячах милиционеров и 10 тысячах солдат, было абсолютно невыполнимой задачей. Кроме того, Дэвид Барретт, предполагаемый организатор покушения, покинул Китай за много месяцев до 1 октября 1950 года. Два десятилетия спустя Чжоу Эньлай извинился весьма своеобразным способом за прежнее обвинение, пригласив Барретта вернуться в Китай. Это было косвенным признанием того, что обвинение было сфабрикованным.

Увязывание покушения с именем Барретта позволило возбудить в стране антиамериканские настроения, которые до этого были не так сильны, как того хотелось бы властям. Дутое обвинение использовалось также для того, чтобы очернить другую главную мишень Мао — Римско-католическую церковь, один из ведущих иностранных представителей которой, итальянец Монсиньор, также был арестован. В то время в Китае насчитывалось 3,3 миллиона католиков. Мао очень интересовался Ватиканом, особенно его способностью добиваться преданности, невзирая на государственные границы, а итальянские гости Мао неоднократно отмечали, что их засыпали вопросами о природе папской власти. Цепкость и эффективность католической организации лишали покоя режим, который использовал мнимое покушение для того, чтобы отнять у католической церкви ее учреждения, включая школы, больницы и детские приюты. В ходе оглушительной кампании клеветы католические священники и монахини были обвинены во множестве гнусных действий — от обычных убийств и каннибализма до медицинских опытов на детях. Сотни китайских католиков были казнены, а иностранные священники подвергались физическому насилию.

В целом религиозные и квазирелигиозные организации были объявлены реакционными и подавлены или же поставлены под неусыпный контроль. Почти все иностранные священники были высланы из страны вместе с многими иностранными бизнесменами. Таким образом, Китай оказался практически очищенным от иностранного некоммунистического элемента к 1953 году. Само собой разумеется, что некоммунистическая иностранная пресса, так же как и слушание иностранного радио, была запрещена.

* * *

«Кампания по подавлению контрреволюционеров» продолжалась чуть больше года, хотя обыденные, изо дня в день, преследования беспрерывно продолжались и после этого. Теперь Мао сосредоточил свое внимание на пристальном контроле за сохранностью государственных финансов, он хотел быть уверенным, что деньги, которые государство выжимает из народа, не попадут в частные руки. В конце 1951 года он начал проведение кампании, известной под названием «Три анти-» — антикоррупция, антибюрократизм и антирасточительство — и направленной соответственно против хищений, растрат и «бюрократизма» (имелась в виду волокита, а не бюрократия как таковая). Главной ее целью было запугивание всех и каждого, кто имел доступ к государственным деньгам, для того чтобы не возникало желания класть эти деньги в свой карман. Предполагаемых расхитителей назвали «тиграми». «Больших тигров», уличенных в хищении суммы больше 10 тысяч юаней, приговаривали к смерти.

Так как коррупция была бичом режима националистов, кампания была встречена в обществе с непритворным одобрением. Многие думали, что коммунисты решили всерьез искоренить коррупцию. Правда, народ не понял, что, хотя после этой кампании охотников запускать руку в государственный карман действительно поуменьшилось, деньги, которые благодаря этому скапливались в казне, никто не собирался расходовать в интересах этого самого народа.

Мао наложил тяжелую руку на то, что в действительности стало теперь его деньгами. Он бомбардировал министров правительства, провинциальных и военных руководителей телеграммами, в которых требовал ловить «больших тигров», устанавливая при этом квоты: «Вероятно, нам придется казнить до нескольких десятков тысяч расхитителей в стране, чтобы решить проблему». Он устроил соревнование между провинциями — кто больше расстреляет, угрожая при этом: «Тот, кто не подчинится этим требованиям, тот либо бюрократ, либо сам является расхитителем».

По предписанию Мао, методы разоблачения тех, кого режим называл преступником, оставались все теми же — «чистосердечное признание и донос». Таким способом было просеяно и отфильтровано около 3,83 миллиона чиновников (и еще больше военнослужащих). Хотя в этом случае публичные пытки не поощрялись, тем не менее в некоторых местах к ним прибегали, о чем информировали Мао. Русские, работавшие на строительстве железной дороги в Маньчжурии, говорили, что слышали крики («будто из японских жандармских застенков»), доносившиеся из расположенных рядом официальных учреждений. Оказалось, что это кричали их китайские коллеги, которых «допрашивали» с помощью расщепленных стволов бамбука, в которых им зажимали мошонки.

В конце концов выяснилось, что чиновников, которым можно было бы прилепить ярлык «большого тигра», оказалось не слишком много, но Мао достиг своей цели — посеял страх. Отныне мало кто осмеливался воровать казенные деньги.

Что же касается второй мишени кампании, растрат, то здесь кампания скорее привела к потерям, нежели к выигрышу. Заставляя квалифицированных служащих и технический персонал присутствовать на тянувшихся бесконечной многомесячной чередой митингах, коммунисты лишили экономику нужных ей кадров. 14 февраля 1952 года из Тяньцзиня докладывали, что объем торговли уменьшился наполовину, банки прекратили предоставлять кредиты, а частные бизнесмены не осмеливаются покупать товары. Промышленное производство падало, снизились налоговые поступления, надвигался экономический спад. В Маньчжурии промышленное производство уменьшилось вдвое. В действительности сама репрессивная система была главным источником растрат. Один бельгийский священник подсчитал, что его допрашивали — без всякого результата — более 3 тысяч часов в течение трех лет. В допросах принимали участие не меньше трех-четырех человек, занятых полный рабочий день (что составило не меньше 10 тысяч человеко-часов), не говоря уже о громадном расходе дефицитной бумаги.

В январе 1952 года, вскоре после того, как началась кампания «Три анти-», Мао приказал развернуть параллельно ей еще одну кампанию, названную «Пять анти-». На этот раз на прицеле оказались: взяточники, лица, уклонявшиеся от налогов, расхитители государственной собственности, мошенники и похитители экономической информации. Кампания была направлена против частных бизнесменов, чья собственность еще не была конфискована и которых запугиванием решили отучить от дачи взяток и уклонения от налогов. Один из высокопоставленных чиновников того времени оценивает число самоубийств в тот период цифрой 200–300 тысяч человек. В Шанхае так много людей кончали с собой, бросившись из окна небоскреба, что в народе их прозвали «парашютистами». Один очевидец удивлялся: почему люди выбрасываются из окон вместо того, чтобы прыгнуть с моста в реку? Он сам решил, что тем самым самоубийцы хотели обезопасить свои семьи: «Если вы прыгнете в реку Хуанпу и вас выловят, то коммунисты не получат труп, а вас обвинят в том, что вы хотели бежать в Гонконг, и от этого пострадает ваша семья. Поэтому самое лучшее — это действительно выброситься из окна на улицу».

К маю 1953 года, когда Мао довел свои кампании до конца, он добился того, чего хотел, а именно запугал людей до такой степени, что они действительно перестали зариться на государственные деньги. Коммунистическое руководство на самом деле не стало коррумпированным, в том смысле, что оно не брало взяток, но зато ему были предоставлены права на привилегированный жизненный уровень. Эти привилегии были до мелочей регламентированы в зависимости от положения, занимаемого в коммунистической иерархии.

Сам Мао обычным способом не расхищал государственные деньги, как более мелкие диктаторы, которые держат свои личные счета в швейцарских банках. Но так было просто потому, что Мао не приходилось опасаться потери власти. Он позаботился о том, чтобы такой черный день в его жизни никогда не наступил. Он не расхищал, он просто обращался с государственными деньгами как со своими собственными и использовал их как хотел, невзирая на нужды населения и преследуя каждого, кто считал, что расходовать деньги можно было бы и по-другому. Что касается личного образа жизни Мао, то он вел поистине королевскую жизнь и очень недешево обходился государственной казне. Это коррумпированное поведение проявилось сразу же после того, как Мао покорил Китай.

Мао жил за непроницаемой стеной секретности, поэтому очень немногие знали о его образе жизни и о его окружении. Никто не знал точно, где он живет и где в данный момент находится (он редко появлялся на публике). Даже своему ближайшему окружению он не давал очевидных свидетельств своей роскошной жизни. У него не было тяги к внешней роскоши, он не стремился обладать вещами, которые обычно связывают с роскошью, — например, золотые краны в ванной, антиквариат, картины, обширный гардероб, изящная мебель. Но это не означает, что он как-то ограничивал себя в желаниях. В действительности Мао ежедневно и ежечасно потакал каждому своему капризу.

Мао любил виллы. За двадцать семь лет его правления для Мао было построено свыше пятидесяти имений, из них не менее пяти в самом Пекине. Во многих из них он так и не побывал. Эти имения строились на огромных земельных участках и в самых живописных местах. Во многих красивых местностях для имения Мао отгораживались целые горы (как Юйцюаньшань в пригороде Пекина) или длинные цепи озер (как, например, знаменитое Западное озеро в Ханчжоу). В таких местах уже находились старинные виллы, многие из которых были настоящими архитектурными жемчужинами. Эти виллы сносились, а на их месте проектировали и под надзором сотрудников сил безопасности строили новые, более крупные и комфортабельные здания во вкусе Мао. Эти целенаправленно возведенные дома имели пуленепробиваемые, неуязвимые для бомб стены и крыши, а под землей, как правило, строили атомное бомбоубежище. Большая часть вилл была построена по одному и тому же плану: два флигеля — один для Мао, второй для его жены. Флигели соединялись огромной гостиной в центре. Все виллы были одноэтажными, так как Мао боялся, что его могут загнать в ловушку на более высоком этаже.

Эти одноэтажные здания отличались большой высотой, соответствуя по высоте двух- и трехэтажным домам, — это делалось для того, чтобы угодить склонности Мао к величественным сооружениям. Одна такая вилла, построенная в окрестностях Нанкина, имела высоту 50 футов. Это одноэтажное здание было похоже на чудовищной величины серый ангар. Когда после смерти Мао многие из вилл были переделаны в гостиницы, в них были такие широкие коридоры, что даже после того, как вдоль обеих стен были устроены большие номера, посередине оставался проход вполне достаточной ширины.

Строительство первой новой виллы для Мао началось в 1949 году, в то время, когда Мао входил в Пекин. За первой последовали другие, строившиеся уже во время кампании «Три анти-». Одна из этих вилл, законченная в 1954 году, находилась возле Бэйдайхэ, на восточном побережье. В начале века там был приморский курорт, а на его территории располагались 600 вилл. Многие из них отличались большими размерами и изяществом, но ни одна не пришлась Мао по вкусу, и ни одна не соответствовала требованиям безопасности, поэтому в этом изумительном по красоте анклаве был поставлен огромный уродливый дом, из окон которого открывался некогда замечательный вид на морской берег, пляжи и прибрежные холмы с поросшими пышным лесом склонами. Холмы теперь были изрыты бункерами и подземными туннелями. Участок берега был закрыт для всех, кроме горстки избранных.

В 1952 году начальник службы безопасности Мао послал в Хунань указание, согласно которому в центре провинции, городе Чанша, надо было построить виллу на случай, если Мао захочет посетить свои родные места. Лидеры Хунани сомневались в том, что это действительно было пожелание самого Мао. Так как это случилось в самом разгаре кампании «Три анти-», то такое пожелание выглядело вопиюще. Чиновники освободили свои дома и переоборудовали их на случай приезда Мао, но он так и не приехал. Тогда до них дошло, что указание о строительстве виллы действительно исходило от Мао, что это на самом деле было именно его желание. Тогда начались строительные работы. Только после того, как вилла была закончена, Мао соблаговолил приехать. Позже всего в нескольких сотнях метров от первой виллы была построена вторая. Еще больше домов было построено в родной деревне Мао, в Шаошани. Другие провинции тоже жаждали приезда Мао, однако их лидерам говорили: «Но председателю негде будет у вас жить», и тогда местные чиновники принимались за строительство следующей виллы.

В построенных домах постоянно совершенствовалась система безопасности и повышалась комфортность. Когда Мао состарился, к домам стали пристраивать крытые внешние коридоры, чтобы он мог гулять без риска простудиться. Для того чтобы максимально снизить риск возможного покушения, окна в этих коридорах были расположены зигзагообразно по отношению к окнам в комнатах Мао, с тем чтобы снаружи, при взгляде с любого направления, была видна только стена. В самых последних виллах были приняты еще более жесткие меры безопасности — галерея с обеих сторон заканчивалась стальными воротами, которые встраивались в дом, так что Мао теперь мог на машине въезжать едва ли не в собственную гостиную.

Иногда на территорию виллы въезжал даже поезд Мао. Точнее, он въезжал в сад по специально проложенной для этого колее. Во многих местах виллы соединялись с ближайшими военными аэродромами длинными подземными туннелями, чтобы можно было в случае необходимости быстро покинуть это место на поезде или на самолете. В течение всего своего правления Мао жил в собственной стране как в зоне боевых действий.

По большей части Мао путешествовал на трех видах транспорта — на поезде, самолете или на корабле (когда последнее было необходимо). Если даже он выбирал какой-то один вид транспорта, два других должны были следовать за ним на случай, если они вдруг понадобятся. Когда Мао поднимался в воздух, отменялась половина гражданских авиарейсов. Каждый второй самолет в Китае оставался на земле. Когда же с места трогался его поезд, время отправления которого объявлялось всегда в последнюю минуту, на железной дороге наступал хаос, так как ни один поезд не мог двигаться поблизости от идущего состава председателя. Эти нарушения графика происходили весьма часто, так как Мао постоянно куда-то ездил на поезде. Паровозные бригады всегда были наготове, и людям иногда не разрешали уходить домой неделями, а подчас и месяцами.

Одним из излишеств, которое отличало виллы Мао, были плавательные бассейны, так как Мао любил плавать. В те годы бассейны были большой редкостью из-за крайней бедности страны. (В Чэнду, столице провинции Сычуань, когда для Мао был построен бассейн, никто из сотрудников не знал, сколько хлорной извести надо добавлять в воду. В результате у всех, кто имел привилегию купаться в этом бассейне, постоянно воспалялись глаза. Мао подозревал, что его хотели отравить.) Первый бассейн был построен для Мао на вилле в Юйцюанылани, как раз в самом разгаре кампании «Три анти-». По собственным расчетам Мао, строительство бассейна обошлось в 50 тысяч юаней, то есть в пять раз больше, чем сумма, за которую «большие тигры» подлежали смертной казни. В Чжуннаньхае, официальной пекинской резиденции Мао, за видным издалека плакатом «Служить народу», специально для Мао вскоре после окончания кампании был построен внутренний бассейн, хотя рядом, на улице был еще один бассейн, который до прихода Мао к власти был открыт для посещения публики.

Постоянный подогрев воды в этих бассейнах на случай, если Мао вдруг придет в голову блажь окунуться, стоил баснословных денег. Вода подогревалась горячим паром, подававшимся в бассейн по трубам из котла, на подогревание которого расходовалось дефицитное топливо.

Мао никогда не ограничивал себя в наслаждениях и удовольствиях. Он был гурманом, и любимые блюда доставлялись ему со всех концов Китая. (Мао и высшие руководители редко ездили в рестораны, так как число их заметно сократилось при коммунистах.) Особую рыбу, которую он любил, доставляли живой, возя ее за тысячу километров в специальных емкостях с водой, через которую пропускали кислород. Что касается риса, то Мао требовал, чтобы в зернышках оставалась пленка между шелухой и сердцевиной, так как это сохраняет вкус риса, а это требовало ручной и весьма тщательной очистки рисовых зерен. Однажды он пожаловался, что не ощущает вкуса этой пленки, и сказал своему домоправителю, что из-за этого он заболел бери-бери. Домоправитель немедля бросился на ферму в Юйцюаньшань и сам очистил рис, как хотел Мао.

Эту ферму построили специально для того, чтобы выращивать для Мао рис, так как здесь была самая лучшая в Китае вода. В старые времена воду из здешних ключей пили при императорском дворе. Теперь этой водой поливали рисовые делянки Мао. Овощи, которые Мао любил так же, как птицу и молоко, тоже выращивали на специальной ферме в Цзюйшани. Мао предпочитал чай «Колодец Дракона», считавшийся лучшим в Китае, самые лучшие листья с кустов собирали для Мао в идеальное время сбора чая. Все блюда для Мао готовили под строжайшим медицинским надзором, а за процессом варки наблюдал домоправитель, который, кроме того, должен был пробовать готовые блюда. Жареные блюда надо было подавать немедленно, но кухня находилась в отдалении от столовой, чтобы кухонные запахи не докучали Мао. Слугам приходилось бегать с каждым блюдом из кухни в столовую.

Мао не любил мыться и ни разу не принял ванну за двадцать пять лет. Но вместо этого слуги каждый день растирали его горячим влажным полотенцем. Он обожал массаж. Никогда не ходил в больницу. Медицинское обслуживание оказывалось ему на дому, лучшими специалистами. Если же Мао был не в настроении, то приехавшие к нему медицинские светила были вынуждены ждать поблизости — иногда неделями.

Мао никогда не имел склонности к красивой одежде. Он любил комфорт и удобства. Он годами носил одну и туже обувь, говоря, что в старых ботинках удобнее ходить. Телохранители разнашивали для него новые башмаки. Его банный халат, личное полотенце и одеяла были покрыты заплатами — но то были не обычные заплатки. Вещи специально возили в Шанхай, где первоклассные мастера накладывали заплаты, которые, будучи настоящими произведениями искусства, стоили больше, чем новые вещи. Таковы были гедонистические причуды самодержца.

Возможно, нет ничего неразумного или предосудительного в том, что высший руководитель государства наслаждается виллами и другими предметами роскоши, но Мао ублажал себя в то время, когда других казнили за присвоение малой толики того, что он просто прожигал. Причем он наслаждался комфортом и немыслимыми для китайцев удобствами в то время, когда проповедовал воздержание, а себя представлял «слугой народа». Такие двойные стандарты были продиктованы невиданным, свойственным одному Мао цинизмом.

Ни в одной сфере обыденной жизни эти двойные стандарты не проявились с большей силой, чем в сфере сексуальной. Мао требовал от своих подданных поистине пуританского самоограничения. Супружеские пары разлучались, мужья и жены посылались на работу в противоположные концы Китая, и им разрешалось быть вместе в течение всего двенадцати дней в году. Таким образом миллионы людей были обречены на вынужденное воздержание в течение многих месяцев. Попытки неестественным способом снять сексуальное напряжение, если о них узнавали, служили поводом для унижений и издевательств. Одного патриотически настроенного китайца, вернувшегося «на родину», заставили повесить над кроватью в спальне оскорбительную надпись с самокритикой в связи с онанизмом.

И при всем том сам Мао имел возможность за непроницаемой завесой секретности исполнять любой свой сексуальный каприз. 9 июля 1953 года армии было приказано отбирать молодых женщин из артистических бригад и отправлять их в особые подразделения «преторианской гвардии» Мао. Все, кто этим занимался, знали, что основное предназначение этих женщин — быть сексуальными партнершами Мао. Командующий армией Пэн Дэхуай называл это «отбором императорских наложниц» — высказывание это дорого стоило ему впоследствии. Но возражения Пэна не подействовали на Мао — все больше армейских артистических бригад превращались в своднические агентства. Кроме певиц и танцовщиц, в эту группу женщин отбирали медсестер и горничных — на виллах постоянно жили эти женщины, среди которых Мао всегда мог выбрать для сексуальных утех приглянувшуюся ему красотку.

Некоторые из этих женщин, так же как обслуживающий персонал и родственники, получали от Мао пособие. Суммы эти были жалкими подачками, но Мао лично следил за размерами даже этих выплат. Мао знал счет деньгам и всегда лично контролировал свои домашние расходы, просматривая счета своими маленькими крестьянскими глазками.

Расходы на содержание Мао покрывались секретным персональным «специальным счетом». На этом счете накапливались деньги, полученные за написанные им сочинения. Превыше всех своих привилегий он ставил возможность заставить все население Китая читать свои шедевры, в то же время не разрешая публиковать произведения других писателей. Был момент, когда на этом счете скопилось больше 2 миллионов юаней — астрономическая сумма. Чтобы показать стоимость этих денег, скажем, что люди из обслуживающего персонала Мао получали приблизительно по 400 юаней в год. Не в самые плохие годы доход крестьянина в денежном исчислении не превышал нескольких юаней. Даже привилегированные китайцы имели сбережения не больше нескольких сот юаней.

Мао стал единственным миллионером в созданном им маоистском Китае.

Часть пятая

Мечта о сверхдержаве

Глава 32

Соперничество со Сталиным

(1947–1949 гг.; возраст 53–55 лет)

Еще до прихода к власти в Китае Мао задумался о более широком поле деятельности и начал воплощать свой замысел в жизнь, как только замаячила победа в гражданской войне.

Мао надеялся повторить небывалый для коммунистического лагеря успех пропагандистской кампании, проведенной посредством книги «Красная звезда над Китаем», автором которой являлся Эдгар Сноу. Однако Москва наложила на Сноу запрет, и Мао пришлось прибегнуть к помощи малоизвестной американской журналистки Анны Луизы Стронг, которая не только не обладала таким серьезным влиянием, как Сноу, но и воспринималась всеми кем-то вроде прислуги.

В 1947 году для возбуждения интереса к себе Мао отправил Анну Луизу Стронг в мировое турне. Журналистку снабдили документами, которые по указанию Мао она должна была передать «коммунистическим партиям мира». Мао особенно настаивал на том, чтобы она «показала их партийным лидерам в США и Восточной Европе», многозначительно добавив, что, «по его мнению, брать их в Москву необходимости нет»[99].

Стронг своевременно выпустила статью под названием «Мысли Мао Цзэдуна» и книгу «Рассвет Китая» (Dawn Out of China), с восторженно-хвалебными отзывами о Мао, такими как: «Смысл великого труда Мао Цзэдуна состоит в том, что он преобразовал марксизм из европейского в азиатский… он подошел к решению всевозможных проблем так, как ни Маркс, ни Ленин и мечтать не могли»; «Вся Азия гораздо большему научится у [Китая], чем у СССР»; «Труды Мао оказали сильнейшее влияние на недавно сложившиеся формы правления в регионах послевоенной Европы». Подобные заявления оскорбляли Сталина, и неудивительно, что в России публикации книги чинились препятствия, а лидеры Коммунистической партии США потребовали сократить ее наполовину. Полная версия книги вышла в Индии и, что еще знаменательнее, в нескольких странах Восточной Европы, включая Югославию.

Международная пропаганда идей Мао без одобрения Сталина, высказывания о том, что Мао усовершенствовал теории Сталина и может предложить миру больше, чем Сталин, подействовали на Кремль как красная тряпка на быка. Мао ясно сознавал, что для завоевания новых сфер влияния ему придется побороться, и полагал, что теперь обладает реальным политическим влиянием.

Появились также признаки того, что Сталин готов пойти на некоторые территориальные уступки. В сентябре 1947 года он учредил новую организацию под названием Коммунистическое информационное бюро (Коминформ), в которую вошли только европейские партии. Это открывало азиатам путь формирования собственного союза. В ноябре 1947 года, всего лишь через несколько недель после создания Коминформа, еще блуждая близ Яньаня, Мао переименовал свою «свиту» в «отряд Азия».

Сталин не отказался от намерения поддерживать Мао, но принял меры к тому, чтобы

удержать его в определенных рамках и не позволить забыть, кто истинный хозяин.

Уверившись в скорой победе в гражданской войне, Мао намекнул Сталину на необходимость своего визита в Россию. Это случилось 30 ноября 1947 года, а 16 декабря канцелярия Сталина отправила ответную телеграмму, в которой эта идея была одобрена. Доктор Орлов, получивший телеграмму, безусловно имел приказ Сталина подробно доложить о том, как отреагирует Мао. На следующий день Орлов сообщил Сталину, что Мао был «чрезвычайно доволен», «весьма оживлен» и «сразу же сказал: «Очень хорошо, теперь я могу прожить там три месяца…»

Прошло три месяца, но никакого приглашения от Сталина не поступило. На следующий день после того, как КП К вновь овладела Особым районом, 22 апреля 1948 года, Мао снова затронул эту тему, сказав Орлову, что планирует выехать 4–5 мая. На этот раз Сталин ответил согласием. Мао попросил разрешения взять с собой и обоих русских врачей, якобы беспокоясь о собственном здоровье, но в действительности для того, чтобы в его отсутствие никто из соратников не мог поддерживать связь с русскими. Сталин согласился. Мао еще хотел посетить Восточную Европу, но это предложение Сталин не одобрил.

10 мая 1948 года, через несколько дней после назначенной самим Мао даты, Сталин неожиданно отложил визит. Весна плавно перетекла в лето, а нового приглашения так и не последовало. Мао не терпелось отправиться в путь. В то время он со своими сподвижниками находился в штаб-квартире партии в Сибайпо, и все знали, что он собирается в Москву на встречу со Сталиным. Создавалось впечатление, что поездка может состояться в любой момент. Об этом говорило хотя бы то, что не принималось никаких мер против лягушек, тревожащих сон Мао. В обычных обстоятельствах везде, где останавливался Мао, любую шумную живность вроде кур и собак брали «под контроль». Телохранители предложили заткнуть радостно квакавших в поросшем камышом пруду лягушек динамитом. Этот план так и не осуществили, поскольку предполагалось, что пребывание Мао в Сибайпо будет коротким. Мао понимал, что необходимо предупредить любые отрицательные последствия отсрочки, и организовал своему конкуренту Ван Мину очередной медицинский «несчастный случай». 25 июня 1948 года Ван Мину поставили клизму с лизолом, повредив кишечник.

4 июля Мао телеграфировал Сталину: «Я решил поехать к Вам в ближайшее время». Он установил новую дату отъезда через десять дней: «Мы в любом случае отправимся числа 15-го этого месяца» — и уведомил Сталина о «необходимо[сти] прислать два транспортных (пассажирских) самолета».

14 июля 1948 года, накануне сообщенной в Москву даты вылета, вместо самолета от Сталина прибыла телеграмма на имя доктора Орлова с сообщением о том, что визит откладывается до зимы: «Передайте Мао Цзэдуну следующее: «Ввиду начавшихся хлебозаготовок руководящие товарищи с августа месяца разъезжаются на места, где они пробудут до ноября месяца. Поэтому ЦК ВКП(б) просит тов. Мао Цзэдуна приурочить свой приезд в Москву к концу ноября, чтобы иметь возможность повидаться со всеми руководящими товарищами».

Выдвигая подобную причину, в Москве даже не потрудились скрыть иронию. Орлов доложил, что Мао выслушал новость «с небольшой улыбкой» и сказал: «Хорошо, хорошо», однако спросил: «Разве в СССР придают такое большое значение хлебозаготовкам, что на них выезжают руководящие лица ЦК партии?» Насколько я знаю Мао Цзэдуна, более шести лет, — далее отметил в отчете Орлов, — его улыбка и слова «хао, хао — хорошо, хорошо»… отнюдь не говорят, что он доволен…» «Мельников [второй русский врач] мне говорил, что 15 [июля] Мао Цзэдун задавал ему аналогичный вопрос о хлебозаготовках…» «Он [Мао] был уверен, что именно сейчас он поедет. Видимо, поездка для него самого стала нужной… Чемоданы Мао Цзэдуна упаковывались, даже были куплены кожаные туфли… сшито драповое пальто».

Мао понял, что Сталин им недоволен и колеблется в отношении предстоящего визита, и попытался исправиться, начав с собственного культа личности. 15 августа 1948 года Мао наложил вето на программу Северо-Китайского университета, основанную «на изучении мыслей Мао Цзэдуна», заявив: «Пользы от этого не будет, один вред». Он также изменил в документах термин «мысли Мао Цзэдуна» на «марксизм-ленинизм». Сталин не одобрял попыток Мао ввести в «Мысли» собственные формулировки: советские средства массовой информации никогда не упоминали «Мысли» Мао и вычеркивали этот термин, когда публиковали документы КПК.

Наконец с наступлением осени, а именно 28 сентября, Мао послал необычайно вкрадчивую телеграмму, в которой обращался к Сталину «хозяин» и просил предоставить ему возможность «лично доложить… главному хозяину, поскольку это «необходимо». Искренне надеюсь, что они [Советская партия и Сталин] дадут нам указания».

Сталину удалось продемонстрировать, кто истинный хозяин положения. Теперь Мао лебезил перед ним. Продемонстрировав превосходство, 17 октября 1948 года Сталин дал сдержанный, но обнадеживающий ответ, наметив визит Мао в «конце ноября». Мао, наученный горьким опытом, попросил короткую отсрочку. Сталин завершил первый этап наказания Мао за честолюбивые замыслы вне границ Китая.

В этом вопросе Мао дрогнул первым, но он не сдавал своих позиций, когда в противостоянии со Сталиным затрагивались его фундаментальные интересы. На последнем этапе гражданской войны, перед бегством Чан Кайши на Тайвань, 9 января 1949 года, Нанкин потребовал прекращения огня и подписания мира. Сталин приказал Мао ответить, что КПК «стоит за непосредственные переговоры». Мао пришел в ярость («говорил более резко», как доложил Орлов Сталину). Сталин на следующий день послал еще одну телеграмму, пытаясь — что совсем не свойственно ему — объясниться, и заявил, что его предложение было чисто тактическим, нацеленным на то, чтобы показать: именно националисты несут ответственность за продолжение войны, «наш проект Вашего ответа… рассчитан на срыв мирных переговоров».

Сам Мао считал, что националистам нельзя давать ни дня передышки даже ради приличий. Он ответил Сталину, что желает «безусловной капитуляции нанкинского правительства… Нам не потребуется предпринимать еще раз обходных политических маневров».

Впервые Мао дал указание Сталину, продиктовав Хозяину, как ответить националистам, потребовавшим участия русских в переговорах в качестве посредников: «Мы считаем, следовало бы ответить следующим образом». Здесь Мао как бы взял верх над Сталиным, что не прошло незамеченным в Кремле. Один из высокопоставленных советников Сталина по Китаю подтвердил нам: окружение Сталина стало свидетелем того, что Мао недвусмысленно отчитал Хозяина.

Сталин не замедлил нанести ответный удар. 14 января он резко отчитал Мао, объяснив, что уклонение от переговоров произведет плохое впечатление и породит угрозу иностранной интервенции. Хотя Мао в интервенцию не верил, он все же нашел способ и свой курс сохранить, и Сталину угодить: опубликовал список условий мирных переговоров, равный требованиям безоговорочной капитуляции. А затем он ловко процитировал Сталину его же собственные слова о сложившейся ситуации: «В основном курсе (срыв мирных переговоров с Гоминьданом, продолжение революционной войны до конца) мы с Вами совершенно едины». На следующий день Сталин сдался: «Между нами установилось единство взглядов… Значит, вопрос надо считать исчерпанным».

Похоже, Мао Цзэдуну удалось произвести впечатление на Сталина. За год до этого случая Сталин сказал югославскому и болгарскому лидерам, что Мао нарушает субординацию, но удачлив. Мао отвоевывал свои позиции яростно и эффективно. Когда 14 января (1949 г.) Сталин «настаивал» на том, чтобы Мао снова отложил поездку в Москву, «так как ваше пребывание в Китае очень необходимо», похоже, он искренне в это верил. Вместо вновь отложенного визита Сталин предложил (немедленно) послать на встречу с Мао «ответственного» члена Политбюро.

Сначала очередная отсрочка разгневала Мао. Его секретарь помнит, как он бросил телеграмму на стол со словами: «Ну и пусть!» Однако, поразмыслив, Мао понял, что Сталин действительно высоко его ценит, и 17 января ответил, что «мы очень приветствуем» посланника. Сталин раньше никогда не отправлял членов Политбюро в военную зону навестить коммунистическую партию, вовлеченную в гражданскую войну с правительством, поддерживавшим с Москвой дипломатические отношения.

Посланником Сталина стал его давний доверенный человек, Анастас Микоян. 30 января 1949 года он прибыл в штаб-квартиру Мао в Сибайпо с двумя специалистами по обезвреживанию бомб замедленного действия и подслушивающей аппаратуре. Как доложил Микоян, Мао был чрезвычайно доволен и благодарил товарища Сталина за заботу. С Микояном приехал и бывший министр путей сообщения Иван Ковалев, прежде занимавшийся ремонтом железных дорог в Маньчжурии, а ныне личный связной Сталина с Мао.

На следующий день после приезда Микояна правительство Гоминьдана переехало из Нанкина в Кантон. Из всего дипломатического корпуса его сопровождал лишь советский посол Рощин. Демонстрируя свое самомнение и уязвленное самолюбие, Мао не встретился с Микояном ни 1, ни 2 февраля 1949 года, а за объяснениями отправил Чжоу Эньлая. Отзываясь о произошедшем как о чем-то «вполне естественном», Микоян сказал, что это «не нанесет ущерб нашему общему делу, а, наоборот, облегчит его»[100]. Мао не успокоился, и Сталин это знал. Вскоре Сталин попытался объяснить человеку номер два в окружении Мао, Лю Шаоци, что подобный шаг был предпринят в целях сбора информации. Объяснения Мао не удовлетворили, и он излил свое неудовольствие на Рощина, когда Сталин назначил того первым советским послом при правительстве Мао. Во время первого официального обеда, который Рощин дал китайскому Политбюро, Мао за весь вечер не вымолвил ни слова, выказывая, по словам одного из советских дипломатов, «насмешливо-равнодушное отношение».

На время визита Микояна Мао обуздал свой гнев и, к удивлению посланника, не выражал недовольства по поводу договора 1945 года, подписанного Чан Кайши и предоставившего СССР экстерриториальные концессии; он даже зашел столь далеко, что назвал договор «патриотическим». Мао хотел добиться от Сталина многого. Его список начинался с просьбы займа в 300 миллионов американских долларов — исключительно для военных нужд — и продолжался длинным перечнем вооружений, включая тяжелые танки и зенитные орудия. Кроме того, ему нужны были военные советники для реорганизации армии. Еще более важной представлялась долговременная помощь в строительстве заводов для производства собственных самолетов, танков и другого тяжелого вооружения. Помощь Сталина была необходима Мао для того, чтобы превратить Китай в мощную военную державу.

Сталин недавно исключил югославского лидера Тито из коммунистического лагеря. Тито оказался слишком независимым и стремился к созданию собственной сферы влияния. В более раннем послании Сталину Мао ссылался на опыт Тито и, по-видимому, собирался использовать как возможную модель развития не только СССР, но и Югославию, за что и получил должный отпор. Теперь же Мао верно оценил ситуацию и одобрил критику, с коей Сталин обрушился на югославский национализм. Таким образом Мао пытался уверить Сталина в том, что ни в коем случае не станет новым Тито.

Мао не преминул также в разговоре с Микояном заявить, что считает себя подчиненным Сталина. Произнося тост за здоровье Сталина, Мао подчеркнул, что Сталин учитель китайского народа и народов всего мира. Микоян доложил Сталину: «Мао Цзэдун упорствовал, заявлял, что ждет указаний и руководства от нашего ЦК, так как у него еще мало опыта, нарочито принижал свою роль, свое значение, как руководителя и как теоретика партии, говорил, что он только ученик Сталина, что не придает значения своим теоретическим работам, так как ничего нового в марксизм он не внес и проч.». Проницательный Микоян не принял уверения Мао за чистую монету. Как сказал он Сталину: «Это, я думаю, восточная манера проявления скромности, но это не соответствует тому, что на деле Мао Цзэдун собой представляет и что он о себе думает».

Действительно, когда Микоян поднял вопрос о «координации действий между коммунистическими партиями азиатских стран», Мао представил собственный план создания азиатского Коминформа, приступить к которому он предполагал сразу же после завершения своего завоевания Китая. Мао хотел, чтобы группа состояла из нескольких партий, и для начала внес в список Корею, Индокитай и Филиппины.

Тогда Микоян изложил предложение Сталина, которое ограничивало Мао непосредственными задворками Китая: Мао должен стать «во главе» бюро партий Восточной Азии, состоявшее на ранней стадии только из трех стран: Китая, Японии и Кореи, «в последующем постепенно можно вовлечь и другие компартии».

Сталин пошел на некоторые уступки и одновременно намекнул Мао, что не следует давить слишком сильно. Через день после этого разговора Сталин прислал телеграмму с категоричным требованием: Микоян должен приказать Мао арестовать некоего Сиднея Риттенберга, американца, работающего с КПК, «как шпиона». Сталин обнаружил связь Риттенберга с Анной Луизой Стронг, американкой, которую Мао послал за границу рекламировать себя. По мнению Сталина, и Стронг была американской шпионкой. (Микоян сказал, что Сталин еще раньше дал ему особый приказ проверить окружение руководства Китайской коммунистической партии на наличие американских и британских шпионов.) Риттенберга своевременно арестовали.

Тогда же Анна Луиза Стронг, получив отказ в китайской визе, застряла в Москве. 13 февраля, на следующий день после того, как Микоян вернулся в Москву и встретился со Сталиным, ее бросили в Лубянскую тюрьму. Самым необычным было то, что на следующий день о ее аресте по обвинению в «шпионаже» написали в газете «Правда». Мао и другие коммунистические режимы получили недвусмысленное предупреждение. Стронг вскоре депортировали, и она написала представителю КПК: «Пожалуйста, передайте председателю Мао… что, насколько я знаю, русские обвинили меня в «шпионаже» из-за моих слишком настойчивых поисков возможностей попасть в Китай».

Одним из московских знакомцев Стронг был Михаил Бородин, главный агент Сталина в Китае в 1920-х годах. Он пытался помочь Анне Луизе опубликовать ее книгу о Мао в России. Через две недели после ареста Стронг Бородина тоже арестовали и подвергли пыткам, добиваясь информации о Мао.

Хотя все эти аресты, несомненно, проводились как предупреждение китайскому лидеру, он сохранял спокойствие. Сталин словно говорил: не лезь в Америку и Европу, однако Микоян уже пообещал ему Восточную Азию, то есть сферы влияния практически обозначились. А потому на предпобедном пленуме ЦК коммунистической партии 13 марта 1949 года Мао радостно рассуждал на эту тему.

На этом пленуме давний конкурент Ван Мин, к тому времени признавший свое поражение и подлизывавшийся к Мао, заявил, что мысли Мао — «развитие марксизма-ленинизма в колониальных и полуколониальных странах». Не в Восточной Азии или просто Азии, а во всех «колониальных и полуколониальных странах».

Ван Мин произнес вслух то, о чем думал Мао, и Мао пришел в такой восторг, что позволил себе зайти весьма далеко: «Слова товарища Ван Мина намекают на разделение «рынка». Колониальные и полуколониальные страны занимают очень большую часть земного шара. Когда они подпадут под наше влияние, не будет ли это означать, что Сталин контролирует лишь развитые промышленные регионы, а [остальной мир] окажется под нашим контролем?..» Сохраняя царственное «мы», Мао продолжал: «…мы говорим, что колониальные и полуколониальные страны принадлежат нам. Но что, если одна из них не станет покупать наши товары, а обратится напрямую к Москве?.. Конечно, не будем торопиться и упиваться мечтами; разберемся сначала с Китаем».

Мао начал мечтать о разделе мира со Сталиным.

* * *

Сталин явно решил, что, если позволит Мао управлять даже ограниченной частью планеты, его собственная власть будет подорвана. Поэтому, когда Лю Шаоци тем летом посетил СССР и аккуратно спросил Сталина, может ли Китай присоединиться к Коминформу, он в полной мере прочувствовал хитрость Хозяина. «Думаю, в этом нет необходимости, — ответил Сталин. — Китаю следует организовать союз коммунистических партий Восточной Азии». Однако за этим вроде бы подтверждением прежнего предложения немедленно последовало: «Поскольку СССР — страна, расположенная как в Европе, так и в Азии, мы будем участвовать в этом союзе». Хозяин вовсе не собирался сдавать свои позиции.

Сталин снова послал Мао строгое предупреждение, арестовав целый ряд агентов, прежде работавших в Китае. За время московского визита Лю многие из ключевых агентов, работавших с Мао, последовали за Бородиным в пыточные камеры; врача Мао, сотрудника ГРУ Орлова жестоко пытал сам глава МГБ Виктор Абакумов. Орлова обвинили в связях с «американским и японским шпионом» Мао. Об аресте Орлова сообщили Мао, когда русские обратились к Ши Чжэ, переводчику и помощнику Мао, и попросили сообщить сведения об Орлове. Всеми этими действиями Сталин готовил почву для того, чтобы в подходящий момент объявить Мао шпионом или пособником Тито[101].

Однако Мао не испугался откровенных угроз Сталина и готовился к более важному для себя делу: первой международной встрече коммунистов в своей новой столице Пекине. Эта широкомасштабная профсоюзная конференция должна была вывести Мао на международную арену, поскольку охватывала не только всю Азию, но и Австралию, передовой капиталистический континент. Огромное политическое значение она имела именно как международная встреча коммунистических партий, а не профсоюзная конференция. Сталин подумывал сорвать мероприятие или перенести его в другое место, но Мао через Лю настаивал на проведении конференции в Китае в назначенное время. Лю пообещал, что никакой организационной работы проводиться не будет, имея в виду, что Мао не станет пытаться использовать конференцию для создания собственной международной сети.

Мао пришел к власти 1 октября 1949 года, а конференция открылась 16 ноября. В своей программной речи Лю объявил о «пути Мао Цзэдуна», ни разу не обмолвившись ни о Сталине, ни о советской модели. Темой конференции был захват власти во всей Азии через «путь Мао Цзэдуна», и более того: «Путь, по которому прошел китайский народ, — это путь, по которому должны пройти народы многих колониальных и полуколониальных регионов…» Лю был категоричен: «В таких регионах революционным народам не избежать [этого] пути… [и] они совершили бы огромную ошибку, если бы пошли другим путем. Вооруженная борьба, — сказал он, — должна быть основной формой борьбы».

Это уже были не шутки, а последующие события продемонстрировали, как далеко продвинулся Мао. Когда русский делегат назвал речь Лю «крайне левой», Сталин объявил собственного представителя перебежчиком. Злополучный делегат, Леонид Соловьев, вынужденно признал свою ошибку на встрече под председательством Мао. Впервые в жизни высокопоставленный русский приносил Мао извинения в присутствии его соратников. Мао даже великодушно попросил Сталина «простить» Соловьева.

Осмелев еще больше, Мао нарушил свое обязательство не проводить на конференции никаких организационных мероприятий. 23 ноября 1949 года Лю Шаоци объявил об организации в Пекине Контактного бюро, через которое все страны-участницы «смогут осуществлять связь». Мао создавал организацию, с помощью которой мог отдавать приказы «красным» иностранцам, и Сталин промолчал.

Мао понимал, что Хозяин не стерпит оскорбления и какое-то наказание непременно последует, но теперь он владел Китаем, а с ним и четвертью населения земного шара. Он значительно усилил коммунистический лагерь, как количественно, так и в политическом отношении. Сталин уже не мог позволить себе лишить его власти, и Мао намеревался вынудить Сталина помогать ему в осуществлении его честолюбивых замыслов мирового масштаба.

Глава 33

Борьба двух тиранов

(1949–1950 гг.; возраст 55–56 лет)

Главное требование Мао состояло в том, чтобы Сталин помог ему построить военную машину мирового класса и превратить Китай в мировую державу. И дело было не в количестве предоставленного Сталиным оружия, а в технологиях и инфраструктуре для производства вооружения в Китае. В то время китайские военные заводы могли производить лишь стрелковое оружие. Для достижения желаемых темпов роста — больших, чем у Японии, в XIX веке построившей военную индустрию с нуля, — Мао не мог обойтись без иностранной помощи. И Сталин был не просто лучшим выбором Мао; он был его единственно возможным вариантом. Недавно началась холодная война. Запад никоим образом не мог помочь ему в достижении его целей без смены сути его режима, а это даже не обсуждалось.

Однако у Мао была проблема: предстояло убедить Сталина в том, что его честолюбивые замыслы не идут вразрез с планами Сталина и сам он вполне управляем. Поэтому он преувеличенно демонстрировал свою преданность, щедро расточал похвалы Сталину перед его высокопоставленным посланником Микояном и ломал комедию перед его связным Ковалевым. Последний докладывал Сталину, что Мао как-то подпрыгнул, вскинул руки и трижды выкрикнул: «Пусть Сталин живет десять тысяч лет». Кроме пустословия Мао предложил и нечто очень существенное — порвать связи Китая с Западом. «Мы были бы рады, если бы все посольства капиталистических стран убрались из Китая навсегда», — сказал Мао Ковалеву.

Такое поведение диктовалось и внутренними проблемами. «Признание — облегчает подрывную работу против нас США и Англии», — сказал Мао Микояну 31 января 1949 года. Он боялся, что любое западное присутствие воодушевит либералов и предоставит оппонентам благоприятные возможности, пусть даже и небольшие. Поэтому он «задраил люки» и начал проводить политику, которую назвал «уборкой дома перед приглашением гостей». «Уборка дома» была эвфемизмом для радикальных кровавых чисток и воцарения удушающей системы контроля в масштабе всей страны, что включало закрытие границ, запрет выезда из страны китайцев, изгнание практически всех представителей западного мира. Благодаря последнему исключались внешние наблюдатели за чистками. Только «убрав» или «немного прибрав» дом, Мао собирался приоткрыть дверь и впустить нескольких иностранцев, разумеется под неослабным контролем, не позволяющим позабыть, что они «гости», а не ревизоры.

Хотя Мао добился долгожданной власти, у него оставались причины для беспокойства. В Китае было сильно влияние Запада. «Многие представители китайской интеллигенции получили образование в Америке, Англии, Германии и Японии», — говорил Мао Микояну. Почти все современные образовательные заведения были либо основаны иностранцами (часто миссионерами), либо находились под западным влиянием. «Кроме газет, журналов и новостных агентств», писал Лю Сталину летом 1949 года, только Америка и Англия имеют в Китае 31 университет и специализированное училище, 32 религиозных образовательных учреждения, 29 библиотек, 2688 школ, 3822 религиозные миссии и организации и 147 больниц.

Китай испытывал недостаток в образованных людях, особенно в квалифицированном управленческом персонале, необходимом Мао как в сельской местности, так и в городах. Вопреки расхожему мнению, именно города были главной заботой Мао. «Если мы не сможем управлять городами, — говорил он своим приближенным в марте 1949 года, — мы долго не продержимся». Он поставил себе задачу так напугать образованные слои общества, чтобы они забыли о своих либеральных прозападнических взглядах. Достичь этого было бы легче, если бы потенциальные диссиденты знали, что в стране нет ни представителей Запада, ни западных средств массовой информации, куда можно обратиться и рассказать о своих проблемах.

Мао также волновала привлекательность Запада в глазах членов его собственной партии. Его армия любила американское оружие: его собственные телохранители считали, что американские карабины гораздо лучше советских автоматов. «[Американские] карабины легче и стреляют точнее. Почему бы не закупить побольше карабинов?» — просили они Мао. Американские машины внушали благоговение. В оккупированном русскими порту Далянь у одного из функционеров КПК был сверкающий черный «форд» 1946 года выпуска. «Я любил им похвастаться, — вспоминал он. — Автомобиль вызывал интерес высшего командования Советской армии». Поскольку командование иногда одалживало автомобиль на денек, функционер ощущал свое превосходство над русскими. Мао стремился задушить в зародыше любую возможность влияния Запада на своих партийцев в любой области, особенно в сфере потребления. В этом Мао превзошел самого Сталина.

Власть была главной причиной, по которой Мао решил избежать признания Запада, однако первоначально он хотел показать Сталину, что новый Китай на сто процентов предан коммунистическому блоку. В основном по этим соображениям новый китайский режим не установил дипломатических отношений с Америкой и большинством западных стран. Широко распространено мнение, что Соединенные Штаты Америки сами отказались признать маоистский Китай. На самом деле Мао приложил все усилия к тому, чтобы признание стало невозможным. Он пошел на открытое противостояние. Когда в ноябре 1948 года коммунисты захватили Шэньян, там находились три западных консульства (американское, британское и французское), и поначалу местные коммунисты относились к ним вполне лояльно. Однако вскоре пришел приказ Мао «изгнать их». «Мы создаем для них невыносимые условия, чтобы вынудить их уехать», — недвусмысленно заявил Чжоу Микояну[102].18 ноября 1948 года американского консула генерала Уорда и его персонал взяли под домашний арест. Позже Уорда обвинили в шпионаже и выслали. Когда красные войска захватили столицу националистов Нанкин в апреле 1949 года, солдаты ворвались в резиденцию американского посла Дж. Лейтона Стюарта.

Столь же враждебно Мао относился и к британцам. Когда коммунисты, двигаясь на юг, в конце апреля 1949 года переправились через Янцзы, на том участке реки стояли два британских корабля, «Аметист» и «Консорт». Мао приказал: «Все оказавшиеся на нашем пути военные корабли разбомбить. Обращаться с ними как с кораблями националистов». Погибли сорок два британских моряка — это больше всех других потерь западных стран во всей гражданской войне. «Консорту» удалось уйти, но «Аметист» сел на мель. Вернувшись в Британию, разъяренные моряки так сильно избили главу коммунистической партии Гарри Поллита, что он попал в больницу. Уинстон Черчилль, в то время лидер оппозиции, запросил парламент, почему у Британии нет «в китайских водах одного или даже двух авианосцев, способных… на эффективный ответный удар».

Этот инцидент сильно встревожил Сталина; он привел в боевую готовность советские войска на Дальнем Востоке — единственный раз в связи с гражданской войной в Китае. Сталин испугался, что Запад может осуществить военную интервенцию и вовлечь в боевые действия Россию, и срочно телеграфировал Мао: «Мы не думаем, что сейчас подходящий момент для афиширования дружбы между СССР и демократическим Китаем». Мао пришлось смягчить свою агрессивность и издать новые приказы «избегать стычек с иностранными кораблями. Не обстреливать [их] без приказа Центра. Чрезвычайно, чрезвычайно важно». Он приказал своим командующим «защищать… особенно дипломатов из Америки и Британии», «или может случиться еще большая катастрофа». 27 апреля 1949 года он остановил наступление на Шанхай, самый важный экономический и финансовый центр страны и средоточие западных интересов, а потому самое вероятное место, где Запад, располагавший там значительными военными силами, мог бы оказать решительное сопротивление.

Дабы уменьшить риск интервенции Запада, 10 мая Мао предпринял отвлекающий маневр, санкционировав переговоры с послом США Стюартом, оставшимся в Нанкине после того, как его покинуло правительство Гоминьдана. Стюарт давно жил в Китае и искренне надеялся примирить Вашингтон с Мао. Несколько десятилетий спустя Хуан Хуа, который в то время был представителем Мао, а впоследствии министром иностранных дел, озвучил намерение Мао: «Мао и Чжоу… не стремились к дружеским отношениям. У них была одна забота: предотвратить американскую интервенцию, которая в последний момент могла бы спасти националистов…»

Для более надежной страховки от ответного удара иностранных держав Мао сплел паутину дезинформации. 30 мая 1949 года Чжоу Эньлай через посредника передал устное послание Трумэну. В послании, тщательно скроенном под американские представления того периода, говорилось о расколе в КПК между прозападными «либералами» во главе с самим Чжоу и просоветскими «радикалами», возглавляемыми Лю Шаоци, и утверждалось, что, поддержав Чжоу, Америка сумеет повлиять на иностранную политику КПК. Безусловно, это был обман, но он подкрепил мнение США, что КПК может броситься в объятия Запада[103].

Шквал псевдодипломатии никоим образом не означал, что Мао изменил свою позицию по отношению к Западу. К середине мая 1949 года он отдал приказ о массированном наступлении на Шанхай, и к концу месяца Шанхай был взят. Когда при приближении красных иностранные военные корабли покинули Шанхай, а американские войска быстро оставили свою последнюю базу на материке в Циндао, Мао как никогда верил, что западные державы не вторгнутся в Китай, где они просто завязнут, как показал опыт Японии.

Теперь Мао демонстрировал тотальную враждебность к Западу. В статье за его подписью, появившейся в «Жэньминь жибао», он утверждал, что его иностранная политика состояла в том, чтобы «держать сторону исключительно одного лагеря»: и-бянь-дао. Это вовсе не означало, что он собирался непоколебимо оставаться в коммунистическом лагере. Это означало замораживание отношений с Западом. Через несколько дней американский вице-консул в Шанхае Уильям Олив был арестован на улице, брошен в тюрьму и так сильно избит, что вскоре умер. США немедленно отозвали из Китая посла Стюарта. В конце июля, когда «Аметист» попытался уйти, Мао приказал «нанести по нему удар». «Аметист» ускользнул, но прятавшийся за ним китайский пассажирский корабль затонул.

В том же июле Мао сообщил Сталину, что предпочитает выжидать и не спешить добиваться признания от этих [западных] государств. Сталин ликовал. «Да! Лучше не спешить», — написал он на полях, подчеркнув слова Мао.

* * *

Разрыв связей с Западом был подарком Мао Сталину перед их встречей. Мао стремился к этой встрече с того момента, как провозгласил свой режим в октябре 1949 года. Сталин был главным в коммунистическом лагере, и аудиенция была неизбежна. Мао также прекрасно понимал, что необходимые ему сделки заключаются лишь с глазу на глаз.

Визит откладывался целых два года. Сталин водил Мао за нос, манипулируя его терпением и желанием встретиться, чтобы наказать за амбиции, переходящие все разумные границы. Даже став верховным правителем Китая, приглашения из Москвы Мао не дождался. В конце октября 1949 года Чжоу пришлось отправиться к советскому послу и заявить, что Мао хочет поехать в Москву и 21 декабря 1949 года лично поздравить Сталина с семидесятилетием. Сталин согласился, но не предложил Мао нанести государственный визит, подобающий человеку, который только что привел в коммунистический лагерь четверть населения земного шара. Мао приглашался всего лишь как один из коммунистических лидеров со всего света, стремившихся отдать дань уважения Сталину в день его рождения.

6 декабря 1949 года Мао выехал поездом в свое первое путешествие за пределы Китая. Он не взял с собой ни одного из высокопоставленных соратников. Персоной самого высокого ранга в делегации был его секретарь. Связной Сталина Ковалев полагал, что Мао не желал иметь «китайских свидетелей» унижения, которому наверняка подвергнет его Сталин. На первой встрече Мао со Сталиным не присутствовал даже китайский посол. Мао должен был сохранить лицо, чтобы не потерять власть. Пренебрежение Хозяина ослабило бы его власть над соратниками.

Мао встретился со Сталиным в день приезда и снова заверил в исключительной преданности Китая Советскому Союзу. «Некоторые страны, — сказал он Сталину, — особенно Англия, проявляют большую активность в деле признания Китайской Народной Республики. Однако мы считаем, что нам не следует спешить с признанием». Затем Мао изложил основные просьбы: помощь в строительстве единого военно-промышленного комплекса с акцентом на авиационной промышленности, современной армии и современном военном флоте.

В обмен Мао предлагал значительные уступки. Он, мол, приехал в Москву с желанием заключить китайско-советский договор взамен старого договора между СССР и Чан Кайши. Однако, узнав, что Сталин «решил пока не изменять никаких пунктов этого договора», поскольку расторжение старого — из-за несогласованности с Ялтинским соглашением — может вызвать осложнения, Мао сразу же отступил. «Мы должны поступать так, как выгодно общему делу… сейчас изменять договора не следует». По договору с Чан Кайши СССР получил территориальные концессии. Мао с энтузиазмом предложил оставить их Советскому Союзу. Статус-кво, сказал он, «соответствует интересам Китая…».

Готовность Мао пойти на значительные уступки ради своей цели — получения помощи для обеспечения его глобальных устремлений — не являлась секретом. Сталину только оставалось оценить, как амбиции Мао повлияют на его собственное место в мире. Могущественный в военном отношении Китай стал бы обоюдоострым мечом: ценнейшее приобретение для коммунистического лагеря и для него лично, но в то же время — потенциальная угроза. Сталину требовалось время, чтобы все это обдумать. Стоит ли вообще что-либо предлагать Мао? А если предлагать, то как много?

Мао препроводили в отведенную ему резиденцию, напичканную подслушивающими устройствами, — на сталинскую дачу номер два в 27 километрах от Москвы. Несколько дней его к Сталину не вызывали. Он пристально глядел в венецианское окно на укрытый снегом сад и отыгрывался на своих спутниках. Сталин присылал к Мао разных подчиненных, но все это были мелкие сошки, не уполномоченные вести деловые переговоры. Скорее, как сформулировал Сталин в разговоре с Молотовым, им была поставлена задача: выяснить, что представляет собой Мао, и понаблюдать за ним. Когда связной Ковалев доложил Сталину, что Мао огорчен и встревожен, Сталин ответил: «У нас сейчас много иностранных гостей. Не следует делать исключений для товарища Мао и обращаться с ним по-особому».

На самом же деле для товарища Мао сделали исключение и обращались с ним по-особому — плохо с ним обращались, — и уж точно, когда дело касалось «гостей». Мао жаждал познакомиться с коммунистическими лидерами из других стран, и они с не меньшим пылом хотели с ним встретиться — ведь он был человеком, который только что триумфально совершил то, что можно было назвать второй Октябрьской революцией. Однако Сталин надежно оградил Мао от встреч с кем бы то ни было, кроме бессмысленных бесед с посредственным венгерским лидером Матьяшем Ракоши. Мао просил встречи с руководителем Итальянской коммунистической партии Пальмиро Тольятти, но, как рассказал Мао итальянской коммунистической делегации (после смерти Сталина), «Сталин с помощью тысячи хитростей умудрился отказать мне в этом»[104].

Во время самого празднования, 21 декабря 1949 года, Мао держал себя в руках, и хроника запечатлела его бурно аплодирующим Сталину. Сталин со своей стороны проявлял к нему внимание, посадил в президиуме справа от себя, а газета «Правда» сообщила, что Мао был единственным из выступавших иностранцев, чью речь присутствующие выслушали стоя. На последовавшем за официальной частью концерте Мао встретили овацией, «равной которой в Большом театре, несомненно, никогда прежде не слышали», как отметил Ракоши, а публика скандировала: «Сталин, Мао Цзэдун!» Мао в ответ выкрикнул: «Да здравствует Сталин! Слава Сталину!»

На следующий день Мао потребовал встречи со Сталиным. «Я здесь не только ради дня рождения, — в гневе орал он Ковалеву. — Я приехал по делу!» В выражениях он не стеснялся: «Я что, приехал сюда жрать, ср… и спать?»

В этом трио естественных физиологических потребностей организма ни одна не обошлась без проблем. В отношении еды Мао выражал недовольство тем, что хозяева поставляли ему ненавистную мороженую рыбу. «Я буду есть только сырую рыбу, — заявил он обслуживающему персоналу. — А это бросьте им обратно!» Главной же проблемой было очищение организма, поскольку Мао не только страдал запорами, но и никак не мог приспособиться к унитазу, предпочитая сидеть на корточках. Ему не нравились ни мягкий русский матрац, ни подушки. «Как они на этом спят? — воскликнул он, тыча в пуховые подушки. — Голова проваливается!» И послал за собственной, набитой гречневой шелухой, а матрац велел заменить на деревянные доски.

Мао увиделся со Сталиным два дня спустя, 24 декабря 1949 года, однако Хозяин отказался обсуждать просьбы о строительстве китайской военной промышленности и говорил лишь о том, чего они не коснулись во время первой встречи: роли Мао в отношениях с другими коммунистическими партиями, такими как вьетнамская, японская и индийская. Прощупав территориальные аппетиты Мао, Сталин затаился на несколько дней, и пятьдесят шестой день рождения Мао 26 декабря 1949 года прошел незамеченным. Мао провел все эти дни взаперти на даче, разбираясь с домашними делами по телеграфу. Позже он сказал, что пытался дозвониться [до Сталина] на его квартиру, но ему сказали, что Сталина нет дома, и порекомендовали встретиться с Микояном. Все это глубоко его оскорбило. Несколько раз Сталин звонил Мао, но разговоры были короткими и бессодержательными. Мао отказался осматривать достопримечательности, сказав, что не испытывает к ним интереса и что приехал в Москву работать. Если работы нет, он предпочитает остаться на даче и спать. Мао был разочарован и разгневан; иногда он казался своим ближайшим помощникам «несчастным».

Похоже, Мао, чтобы заставить Сталина действовать, решил разыграть «западную карту». Он распустил слух — не только громкими разговорами в напичканной подслушивающими устройствами резиденции, — что готов иметь дело с Англией, Японией и Америкой. И вопреки тому, что он сказал Сталину но прибытии в Москву (что он не собирается спешить с получением дипломатического признания Англией), начались переговоры с Англией, закончившиеся тем, что 6 января 1950 года Лондон признал режим Мао. Английская пресса тем временем сообщила, что Сталин посадил Мао под домашний арест. «Утечку», вполне возможно, организовали люди Мао. «Вероятно», позже заявил Мао, политический поворот к Западу помог «изменить позицию Сталина», поскольку реальные переговоры «начались сразу после этого».

* * *

К 1 января 1950 года Сталин принял решение. 2 января «Правда» опубликовала «интервью» с Мао, которое, как с сарказмом вспоминал Мао годы спустя, Сталин «набросал для меня, словно был моим секретарем». Из подготовленного Сталиным текста следовало, что он готов подписать новый договор. Для Мао это означало, что Сталин решил обсудить ключевой вопрос: превращение Китая в могущественную военную державу. Для обстоятельных переговоров Мао вызвал из Пекина Чжоу Эньлая и руководителей основных отраслей промышленности и экономики, оговорив, что в целях безопасности Чжоу должен воспользоваться поездом, а не самолетом. Чжоу пришлось бы лететь русским самолетом, и Мао намекал, что предпринимает меры предосторожности.

Однако Мао не собирался прощать то, как с ним обошлись, и возможность поддеть Сталина представилась очень скоро. 12 января 1950 года госсекретарь США Дин Ачесон произнес речь в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне, приуроченную к затянувшемуся пребыванию Мао в Москве. Он обвинил Россию в «отделении северных провинций Китая… и… присоединении их к Советскому Союзу», уточнив, что этот процесс «завершен» во Внешней Монголии, «почти завершен» в Маньчжурии и идет полным ходом во Внутренней Монголии и Синьцзяне. Сталин послал своего незаменимого помощника Молотова передать Мао, что он должен опровергнуть эти обвинения через министерство иностранных дел Китая, а Монголия и Россия поступят так же. Мао согласился, но вместо опровержения от министерства иностранных дел написал текст от имени своего пресс-секретаря, весьма незначительной в политическом отношении персоны. В опровержении формально независимая Внешняя Монголия упоминалась в одном ряду с китайскими провинциями; подразумевалось, что Китай не признает фактическую аннексию этой территории Россией.

21 января 1949 года статья появилась в главной газете Мао «Жэньминь жибао». Тем же вечером Сталин вызвал Мао в Кремль, где тому задали хорошую головомойку; среди прочих прозвучало обвинение в том, что в Китае появляется собственный Тито. Обвинения в основном озвучивал преданный лакей Молотов в присутствии Берии. Сталин настоял на том, чтобы словесная экзекуция проводилась перед лицом Чжоу Эньлая, прибывшего накануне. Хотя Чжоу Эньлай был при Мао кем-то вроде евнуха и из всех своих соратников Мао стеснялся его меньше всех, он все равно смертельно побледнел.

После нагоняя Сталин пригласил Мао и Чжоу на свою дачу на обед. Сталин понимал, что у Мао нет оснований претендовать на Внешнюю Монголию, поскольку Пекин официально признал ее независимость в октябре 1949 года. Непокорность, проявленная Мао в случае с Ачесоном, была больше демонстрацией негодования, чем политическим заявлением (хотя Сталин все же потребовал официального обмена нотами, касающимися статуса Монголии). По дороге на дачу Сталин и переводчик Мао Ши Чжэ занимали откидные сиденья, а Мао и Чжоу — основные. В автомобиле, как вспоминал Ши Чжэ, все хранили молчание, и атмосфера была напряженной, словно в воздухе был разлит жидкий свинец.

«Чтобы ослабить напряжение, я немного поболтал со Сталиным, а затем спросил его: «Разве вы не обещали посетить нашу делегацию?»

Он сразу же ответил: «Да, и не забыл об этом обещании».

Сталин еще не закончил фразу, когда председатель Мао спросил меня: «О чем ты с ним говорил? Не вздумай приглашать его к нам».

Я немедленно признался, что именно об этом говорил со Сталиным.

Председатель Мао сказал: «Возьми свои слова назад. Никаких приглашений».

…Снова воцарилось молчание. Еще более тягостное, чем прежде, словно в воздух налили еще больше расплавленного свинца. Так мы ехали полчаса.

…Обед прошел столь же сдержанно и скучно… Председатель молчал, он не обронил ни слова.

Чтобы нарушить молчание, Сталин встал, включил граммофон.

…Хотя три или четыре человека по очереди пытались вытащить председателя Мао потанцевать, им это не удалось… Все это оставило очень неприятное впечатление…»

14 февраля 1950 года обе заинтересованных стороны наконец подписали новый договор. Опубликованный текст был формальностью. Суть договора состояла в секретных приложениях. Подтверждался запрошенный Китаем заем в 300 миллионов американских долларов, правда растянутый на пять лет, а из транша первого года Китай фактически получил одну треть (20 миллионов американских долларов) на основании погашения долга за предыдущие «закупки». Весь заем предназначался на военные поставки из России (в ближнем кругу Мао его называли «военным займом»). Половина всего займа, 15 миллионов американских долларов, ассигновалась на военный флот. Сталин дал добро на 50 крупномасштабных промышленных проектов — гораздо меньше, чем хотел Мао.

В обмен Мао согласился на вхождение Маньчжурии и Синьцзяна в сферы советского влияния, СССР получал эксклюзивный доступ к их промышленной, финансовой и коммерческой деятельности. Поскольку два этих огромных региона были основными территориями, богатыми залежами пригодных к разработке полезных ископаемых, Мао на деле подписывал отказ от самого ценного достояния Китая. В беседах со своими приближенными Мао называл эти две провинции «колониями». Американцам же десятилетия спустя он сказал, что русские «присвоили половину Синьцзяна. И обозначили это как сферу влияния. И Маньчжурию (sic!) они гоже обозначили сферой влияния». Мао на четырнадцать лет отдал СССР монополию на все китайские «излишки» вольфрама, олова и сурьмы, тем самым в середине 60-х годов лишив Китай возможности продавать около 90 процентов реализуемых сырьевых ресурсов на мировом рынке.

В 1989 году постмаоистский лидер Дэн Сяопин сказал российскому лидеру Михаилу Горбачеву: «Из всех иностранных держав, оккупировавших, эксплуатировавших и порабощавших Китай со времени «опиумной войны» (в 1843 году), наибольший ущерб нанесла Япония; но в конечном счете страной, извлекшей максимальную выгоду из Китая, была царская Россия, включая (sic!) в определенный период Советский Союз…» Дэн безусловно имел в виду этот договор.

Мао ни перед чем не остановился, чтобы скрыть свои колоссальные уступки по договору. Вычитывая черновик заявления, он тщательно вычеркнул все определения типа «дополнительные соглашения» и «приложения», которые могли дать повод подозревать существование этих секретных документов. Вычеркнутое он помечал так: «Исключительно важно, исключительно важно!»[105]

По настоянию Сталина Китай не только платил огромные зарплаты советским специалистам в Китае, предоставил широкие привилегии им и их семьям, но и вынужден был выплачивать компенсации советским предприятиям за потерю специалистов, выехавших в Китай. Однако более всего Мао старался скрыть тот факт, что он вывел советских граждан из-под юрисдикции Китая. Именно этот пункт КПК всегда считала воплощением «унижения от империалистов», а теперь сам же Мао тайно утвердил его.

Мао хотел достойно завершить свою поездку, а потому попросил Сталина, не посещавшего приемов вне стен Кремля, присутствовать на банкете, который он решил устроить в гостинице «Метрополь» вечером после подписания договора: «Мы очень надеемся, что вы заглянете ненадолго. Можете покинуть банкет в любой момент…» Сталин решил подарить Мао этот момент славы. Когда в десять часов вечера Сталин появился с собственной бутылкой вина, изумленные гости бурно встретили вождя.

Однако Сталин приехал не просто продемонстрировать расположение к Мао. Ему требовалось кое-что передать. В своем тосте он вспомнил югославского лидера Тито, которого недавно вычеркнул из коммунистического лагеря. Любая коммунистическая страна, которая пошла своим путем, многозначительно заметил Сталин, плохо кончит и непременно вернется в наши ряды под руководством другого лидера. Недвусмысленное предупреждение, и оно было бы еще более грозным, если бы были известны планы Сталина убить Тито.

Но ничто не могло умерить амбиций Мао. На церемонии подписания договора, когда все фотографировались, малорослый Сталин сделал шаг вперед. Позже Мао с улыбкой сказал своему окружению: «Он хотел выглядеть таким же высоким, как я!» (Рост Мао был метр восемьдесят сантиметров.)

Мао стремился воплотить мечту: сделать свою базу, Китай, сверхдержавой. Сталин был полон не меньшей решимости помешать осуществлению его честолюбивых замыслов. Мао понимал, что в обмен на огромные уступки он относительно мало получил от Сталина. То, что Сталин дал ему, не могло даже заложить фундамент военной машины мирового уровня. Мао собирался найти другие пути добиться от Сталина большего.

Глава 34

Почему Мао и Сталин развязали корейскую войну

(1949–1950 гг.; возраст 55–56 лет)

Сталин признавал, что у Мао есть и энергия, и ресурсы, особенно людские ресурсы, для того, чтобы значительно расширить границы коммунизма в Азии. Не желая подрывать собственную власть, Сталин принял решение не создавать азиатский Коминформ, который снабдил бы китайского лидера официальной паназиатской структурой, а вместо этого выделять Мао отдельные страны таким образом, чтобы он, Сталин, оставался главным хозяином. На второй встрече во время визита Мао в Москву Сталин поручил ему присматривать за Вьетнамом.

До тех пор Сталин мало интересовался Вьетнамом. В 1945 году, когда лидер вьетнамских коммунистов Хо Ши Мин поднял восстание против французского колониального режима и объявил о создании Временного правительства, Москва даже не побеспокоилась ответить на его телеграммы. Но, даже не доверяя Хо до конца, Сталин радикально изменил свое отношение к нему, как только Мао пришел к власти и китайские войска подошли к границе Вьетнама в конце 1949 года. 30 января 1950 года, когда Мао находился в Москве, Сталин признал режим Хо через несколько дней после того, как это сделал Мао. Отсутствие общей границы с Вьетнамом мешало Сталину командовать им, тогда как Китай мог поставлять оружие, товары и инструкторов через свою границу с Вьетнамом (и Лаосом). Поручив опеку Вьетнама Мао, Сталин получил возможность проникнуть во Вьетнам и порадовал Мао, в то же время переложив на Китай огромные расходы по поддержке индокитайских повстанцев.

Мао и прежде пытался взять вьетнамцев под свою опеку. Хо жил в Китае более десяти лет, включая яньаньский период, и бегло говорил по-китайски. Мао тренировал, финансировал и вооружал вьетнамцев, но, когда, получив контроль над границей с Вьетнамом, в конце 1949 года разработал план послать в страну китайские войска, Сталин велел ему притормозить. Сталин хотел сначала захватить все бразды правления.

Хо Ши Мина через Пекин привезли в Москву, подгадав его неожиданное появление к прощальному обеду, который Сталин дал в честь Мао в Кремле 16 февраля 1949 года. Сталин сообщил Хо, что помощь Вьетнаму и все расходы на нее возложены на Китай. Хо стал единственным иностранным коммунистическим лидером, с которым Мао в той поездке дозволили провести настоящие переговоры. Оба они вернулись в Китай одним и тем же поездом, который сопровождали два других. Впереди шел эшелон с советскими летчиками, направляющимися защищать Шанхай и прибрежные китайские города, а позади — эшелон с Миг-15С.

Теперь Мао лично отвечал за все, что происходило во Вьетнаме, — от большой стратегии до деталей военных операций. Первая задача состояла в том, чтобы связать базу вьетнамских коммунистов с Китаем, как это было у КПК с СССР в 1945–1946 годах. На территории Китая уже в августе 1950 года было закончено строительство шоссе к границе. Это позволило вьетнамцам в течение двух месяцев выиграть ряд решающих сражений — вошедших в историю как приграничная операция, — в результате которых французская армия потеряла контроль над границей с Китаем. И во Вьетнам хлынула помощь из Китая. 19 августа 1950 года Мао сообщил сталинскому эмиссару Павлу Юдину о том, что собирается подготовить 60–70 тысяч вьетнамских солдат. Именно благодаря крепкому тылу и поставкам из Китая вьетнамцы могли сражаться двадцать пять лет и победить сначала французов, а затем американцев.

Большую часть того периода тяжесть военных поставок в Индокитай почти полностью лежала на плечах Китая и не приносила Мао никакой пользы. Когда первый эмиссар Французской компартии прибыл во Вьетнам и предложил помощь французских коммунистов, Лю Шаоци сказал Хо Ши Мину: «Не тратьте время попусту. Не связывайтесь с медицинской помощью. Это можем сделать мы. В конце концов, китайцев 600 миллионов…»

Очень скоро Мао предпринял попытку «маоизировать» своего клиента, навязав в 1950 году ненавистную земельную реформу, в ходе которой китайские советники даже председательствовали на судах по сфабрикованным обвинениям, приговаривавшим вьетнамцев к смерти в их собственной стране. «Выдающийся поэт» Вьетнама То Хыу воспел роль Мао в на удивление откровенных виршах:

Убивайте, убивайте больше…

За ферму, хороший рис, проворный сбор налогов…

Поклоняйтесь председателю Мао, поклоняйтесь Сталину…

Несмотря на то что некоторые вьетнамские руководители энергично-возражали против навязанной Мао земельной реформы, Хо Ши Мин оказал очень слабое и запоздалое сопротивление попыткам превратить вьетнамскую революцию в двойник китайской.

С сентября по октябрь 1950 года Мао уделял меньше внимания военным операциям во Вьетнаме, сосредоточившись на гораздо более масштабной войне на другом клочке земли, который Сталин ему выделил, — в Корее.

Корея, в начале века аннексированная Японией, была в 1945 году разделена посередине, вдоль 38-й параллели. В конце Второй мировой войны СССР оккупировал северную половину, а США — южную. После предоставления официальной независимости в 1948 году Северной Кореей стал управлять коммунистический диктатор Ким Ир Сен. В марте 1949 года, когда маоистские армии были близки к победе, Ким приехал в Москву, надеясь убедить Сталина помочь ему захватить Юг. Сталин сказал «нет», поскольку не хотел конфронтации с Америкой. Тогда Ким обратился к Мао и месяц спустя послал заместителя министра обороны в Китай. Мао дал Киму твердое обещание, сказав, что рад помочь, но придется подождать, пока он захватит весь Китай. «Было бы гораздо лучше, если бы правительство Северной Кореи начало крупномасштабное наступление на Юг в первой половине 1950 года, — сказал Мао, многозначительно добавив: — Если возникнет необходимость, мы тайком предоставим вам китайских солдат». У корейцев и китайцев черные волосы, пояснил Мао, американцы их не различат, они ничего не заметят.

Мао поощрил Пхеньян вторгнуться в Южную Корею и помериться силами с США и добровольно предложил китайскую живую силу — еще в мае 1949 года. На том этапе он говорил о тайной отправке китайских войск под видом корейцев, а не об открытом столкновении Китая с Америкой. Однако во время визита в СССР Мао передумал. Он решил бороться с Америкой открыто, ибо только с помощью такой войны мог вырвать у Сталина все необходимое для создания собственной военной машины мирового уровня. Задумка Мао вылилась в сделку: китайские солдаты будут сражаться с американцами за Сталина в обмен на советские технологии и снаряжение.

Сталин получал доклады о страстном стремлении Мао начать войну в Корее как от своего посла в Корее, так и от связного с Мао. В свете вновь открывшихся обстоятельств Сталин начал пересматривать свой отказ Киму, желавшему оккупировать Юг.

Ким побудил Сталина к действию. 19 января 1950 года советский посол в Пхеньяне Терентий Штыков доложил, что Ким взволнованно сказал ему: «Теперь, когда Китай заканчивает свое освобождение, на очереди стоит освобождение корейского народа на юге страны». Ким считает, что ему «нужно вновь побывать у товарища Сталина и получить указание и разрешение на наступательные действия…». Ким добавил, что, если нет возможности встретиться с товарищем Сталиным сейчас, он попытается встретиться с Мао. Он особенно подчеркнул, что Мао пообещал оказать ему помощь после завершения войны в Китае. Разыгрывая «карту Мао», Ким сказал Штыкову, что у него есть и другие вопросы к Мао Цзэдуну, особенно вопрос об организации Восточного бюро Коминформа (и никакого упоминания о необходимости разговора на эту тему со Сталиным). То есть Ким сообщал Сталину, что Мао жаждет оказать ему военную помощь и что если Сталин не намерен поддержать вторжение, то он (Ким) обратится к Мао напрямую и будет ему подчиняться.

Одиннадцать дней спустя, 30 января 1950 года, Сталин телеграфировал Штыкову передать Киму, что «я готов помочь ему в этом деле». Это первое документированное свидетельство согласия Сталина на начало войны в Корее. Он изменил свою позицию из-за Мао, обладавшего решающим преимуществом — неисчерпаемыми людскими ресурсами. Когда через два месяца Ким приехал в Москву, Сталин заявил, что международная обстановка «изменилась достаточно для того, чтобы предпринять более активные меры для объединения Кореи». Далее он ясно дал понять: это произошло потому, что китайцы теперь могут уделить больше внимания корейскому вопросу. Остается одно жизненно важное условие — поддержка Пекина в этой войне. Ким «должен положиться на Мао, который прекрасно разбирается в азиатских делах[106].

Война в Корее с участием китайцев и корейцев дала бы Советскому Союзу неисчислимые преимущества: проверку в полевых условиях собственного нового оружия, особенно реактивных Мигов, американских технологий и доступ к некоторым из них, а также ценную информацию о США. И Китай, и Корея всецело зависели бы от советского оружия, так что Сталин мог точно регулировать степень участия СССР. Более того, он мог опытным путем проверить, как далеко способна зайти Америка в войне против коммунистического лагеря.

Однако для Сталина главная привлекательность войны в Корее состояла в том, что многочисленные китайцы, коих Мао жаждал использовать, могли отвлечь на себя столько американских войск, что баланс сил мог измениться в пользу Сталина и он осуществил бы свои планы. А в его планы входил захват европейских стран, среди них Германия, Испания и Италия. Одним из сценариев, обсуждаемых Сталиным во время корейской войны, была воздушная атака на американский флот в международных водах между Японией и Кореей (по пути в Инчхон в сентябре 1950 года). В действительности 5 октября 1950 года Сталин сказал Мао, что данный период открывает уникальные и скоротечные возможности, поскольку две крупных капиталистических страны, Германия и Япония, сошли со сцены как военные державы. Обсуждая вероятность третьей мировой войны, Сталин сказал: «Должны ли мы этого бояться? По моему мнению, не должны… Если война неизбежна, пусть она начнется сейчас, а не через несколько лет…»[107]

Мао неоднократно напоминал Сталину о своих возможностях, дабы подчеркнуть свою полезность. 1 июля 1950 года, через неделю после того, как северяне вторглись в Южную Корею, и задолго до того, как туда вошли китайские войска, он велел Чжоу передать русскому послу: «Теперь стране следует энергично наращивать авиацию и флот», многозначительно добавив лично для Сталина: «Дабы нанести сокрушительный удар… вооруженным силам США». 19 августа 1950 года Мао сам сказал сталинскому эмиссару Юдину, что Америка может прислать от тридцати до сорока дивизий, но китайские войска всех их «перемелют». То же самое он повторил Юдину неделю спустя. 1 марта 1951 года в послании Сталину он несколькими бросающими в дрожь словами подвел итог своему плану корейской войны: «Вести ее несколько лет, истребляя сотни тысяч американцев».

Поскольку Мао готов был предоставить солдат, Сталин, безусловно, хотел войны с Западом в Корее. Когда 25 июня 1950 года Ким вторгся в Южную Корею, Совет Безопасности ООН быстро провел резолюцию, обязывающую войска ООН поддержать Юг. Посол Сталина в ООН Яков Малик бойкотировал работу Совета с января, якобы из-за того, что Тайвань занимал в нем место КНР. Все ждали, что Малик, не покинувший Нью-Йорк, вернется в зал заседаний и наложит на резолюцию вето, но этого не произошло. Малик действительно запросил разрешения вернуться в Совет Безопасности, но Сталин позвонил ему и приказал не возвращаться. Отказ СССР наложить вето на резолюцию озадачил наблюдателей, поскольку вроде бы был упущен случай заблокировать вовлечение Запада в корейскую войну. Однако если Сталин решил не пользоваться своим вето, то только по одной причине: он не хотел, чтобы западные войска остались в стороне. Он хотел видеть их в Корее, где, благодаря ошеломляющему перевесу в живой силе, Мао действительно мог бы их «перемолоть».

* * *

Теперь Сталин был заинтересован в том, чтобы подчинившийся ему Мао взял под шефство Кима, но, однако, этот случай сильно отличался от ситуации с Вьетнамом. Из-за непредсказуемых последствий схватки с США Сталину понадобилась дополнительная власть. Ему необходима была полная уверенность в том, чтобы до перехода в руки Мао Ким ясно понял: абсолютный глава — он, Сталин. Поэтому, несмотря на то что 30 января 1950 года, когда Сталин дал Киму согласие на развязывание войны, а Мао находился в Москве, Сталин ни словом не обмолвился об этом Мао и приказал Киму китайцев не информировать. Сталин вызвал Кима в Москву только в конце марта 1950 года, после отъезда Мао. Сталин детально проработал с Кимом военные планы, а на последней встрече в апреле 1950 года предупредил Кима: «Если вы получите в зубы, я и пальцем не пошевелю. Всю помощь вам придется просить у Мао». С этим дружеским напутствием Ким был передан под опеку Мао.

13 мая 1950 года русский самолет доставил Кима в Пекин. Ким сразу отправился к Мао объявить, что Сталин дал добро. В половине двенадцатого ночи Чжоу отправили к советскому послу Рощину за подтверждением. Наутро пришло высокопарное послание от Сталина: «Северная Корея может переходить к активным действиям; однако этот вопрос следует обсудить… лично с товарищем Мао». На следующий день (15 мая) Мао пообещал Киму полную поддержку: «Если американцы примут участие… [Китай] поможет Северной Корее собственными войсками». Мао изо всех сил пытался исключить участие русских войск: «Поскольку Советский Союз связан с Америкой демаркационным соглашением по 38-й параллели [разделяющей Корею], [ему] было бы «неловко» принимать участие в военных действиях, но Китай такими обязательствами не связан, а потому может оказать северянам полную поддержку». Мао предложил сразу же развернуть войска на корейской границе.

Мао одобрил план Кима — Сталина, и 16 мая 1950 года Сталин прислал телеграфом свое согласие. 25 июня 1950 года северокорейская армия перешла через 38-ю параллель. Похоже, Мао не сообщили о точной дате наступления. Ким не хотел привлекать китайские войска, пока не возникнет крайняя необходимость. Сталин тоже собирался привлечь китайцев, только когда Америка введет в бой большое количество войск, чтобы было что «истреблять».

Трумэн мгновенно отреагировал на вторжение. Через два дня, 27 июня 1950 года, он объявил, что посылает воздушные и военно-морские войска в Корею и увеличивает размеры помощи французам в Индокитае. Более того, он круто изменил политику «невмешательства» по отношению к Тайваню. Именно благодаря этим новым обязательствам США ни Мао, ни его преемники так и не смогли захватить Тайвань.

В начале августа 1950 года северные корейцы оккупировали 90 процентов Южной Кореи, но США послали хорошо вооруженные подкрепления, и 15 сентября 1950 года войска высадились в Инчхоне, чуть ниже 38-й параллели, отрезав северокорейскую армию, находившуюся в Южной Корее, и развернувшись для наступления на Северную. 29 сентября Ким послал Сталину призыв о помощи, умоляя выделить китайские «добровольческие части».

1 октября 1950 года Сталин подал Мао сигнал к активным действиям и бесстыдно снял с себя всякую ответственность за поражение: «Я нахожусь далеко от Москвы на отдыхе и несколько оторван от событий в Корее…» После этой наглой лжи он перешел к главному: «Думаю, что, если… вы сочтете возможным послать войска на помощь корейцам, вам следует выдвинуть к 38-й параллели по меньшей мере 5–6 дивизий… Их можно будет назвать добровольцами…»

Мао бросился выполнять распоряжение. В два часа ночи 2 октября он отдал приказ войскам, уже выдвинутым к корейской границе: «Быть готовыми к приказу в любой момент войти в Корею…»

Нищий, измученный Китай стоял на грани войны с США. Кажется, только сейчас, в начале октября 1950 года, Мао собрал высший орган страны, Политбюро, чтобы обсудить этот важнейший вопрос. Политбюро не было командой для принятия важных решений, а лишь служило резонатором Мао. В этом же случае он специально провоцировал различные мнения, ведь война с Америкой грозила тяжелейшими последствиями. Почти все его соратники решительно выступили против вторжения в Корею, включая и человека номер два в Китае Лю Шаоци, и номинального главнокомандующего Чжу Дэ. Красноречивее всех других оппонентов был Линь Бяо. Чжоу Эньлай занял осторожную, двусмысленную позицию. Позже Мао сказал, что вторжение в Корею было «решением полутора человек»: «один» — он сам и «половина» — Чжоу. На заседании были озвучены огромные проблемы: полное превосходство США в воздухе и превосходство в артиллерии примерно 40:1; вероятность того, что при вмешательстве Китая Америка разбомбит большие китайские города и разрушит его промышленную базу; Америка может сбросить на Китай атомные бомбы.

Сам Мао терял сон, размышляя над этими вопросами. Ему нужен был жизнеспособный Китай как база для удовлетворения его более широких амбиций. И все же он решил сделать ставку на то, что Америка не станет переносить военные действия на территорию Китая. Русские военно-воздушные силы могли защитить китайские города и промышленные районы от американских бомбардировок. А что касается атомных бомб, он нутром чуял, что международное общественное мнение этого не допустит, особенно после того, как Трумэн уже сбросил две бомбы на азиатскую страну. Правда, лично для себя Мао предпринял меры предосторожности. В период корейской войны он в основном скрывался в сверхсекретной военизированной резиденции Юйцюаньшань, оборудованной отличными бомбоубежищами.

Мао был убежден в том, что Америка не сможет победить его по одной элементарной причине — благодаря миллионам не представлявших для него ценности китайцев, включая и тех, от кого он давно стремился избавиться. В действительности война предоставляла ему отличный шанс послать в бой и обречь на уничтожение бывшие войска националистов. Эти люди на последних этапах гражданской войны сдавались целыми соединениями, и Мао осознанно решил послать их в Корею как основное ядро китайских войск. На тот случай, если войска ООН не справятся с их уничтожением, в тылу отступавших ждали специальные карательные отряды.

Мао знал, что Америка просто не в состоянии конкурировать с ним в решимости жертвовать жизнью своих солдат. Он был готов рискнуть всем, потому что схватка китайских войск с американскими была единственной возможностью выцарапать у Сталина все необходимое для того, чтобы сделать Китай военной державой мирового уровня.

2 октября 1950 года Мао лично написал текст телеграммы Сталину, принимая на себя обязательство послать китайскую армию в Корею. А составив черновик, похоже, задумался. В своем рвении вторгнуться в Корею он позабыл проинформировать Сталина о своих проблемах, обыграть их и набить себе цену. Поэтому он не стал спешить с отправкой этой телеграммы, а послал совсем другую о том, что китайское вторжение «может вызвать чрезвычайно серьезные последствия… Многие товарищи… считают необходимым соблюдать осторожность. Поэтому лучше… воздержаться от введения войск…» Однако Мао не забыл оставить щелочку: «Окончательное решение пока не принято. Мы хотим проконсультироваться с вами».

В то же время Мао подготовил почву для вторжения в Корею надуманным «честным предупреждением» США. С этой целью Чжоу Эньлай искусно разыграл спектакль: посреди ночи 3 октября 1950 года разбудил индийского посла и сообщил ему: «мы вмешаемся», если американские войска перейдут 38-ю параллель. Выбор этого окольного пути, использование посла, имеющего минимальный вес в западном мире, когда гораздо проще было бы сделать официальное заявление, наводит на мысль о том, что Мао хотел, чтобы его «предупреждение» проигнорировали. Таким образом он мог вторгнуться в Корею, заявив, что действовал в целях самообороны.

К 5 октября 1950 года, когда войска ООН уже входили в Северную Корею, Сталин выказывал нетерпение. В тот же день он ответил на телеграмму Мао от 2 октября, в которой тот говорил о том, что может остаться в стороне. Сталин напомнил, что Мао связал себя обязательствами: «Я счел возможным обратиться к вам по поводу пяти-шести китайских добровольческих дивизий, поскольку хорошо осведомлен о ряде заявлений высокопоставленных китайских товарищей [то есть вас] относительно их готовности передислоцировать несколько армий для поддержки корейских товарищей…»

Сталин грозно отозвался о «политике пассивного выжидания», которая, по его мнению, будет стоить Мао Тайваня. Мао прежде использовал Тайвань как аргумент в попытках убедить Сталина помочь ему в строительстве авиации и военного флота. Сталин теперь говорил Мао, что тот ничего не получит, если уклонится от своей миссии в Корее.

На самом деле Мао и не пытался уклониться. Он просто набивал себе цену. К тому времени, когда пришел ответ Сталина, Мао уже назначил главнокомандующим китайскими войсками, намеченными для отправки в Корею, Пэн Дэхуая. Мао продвигался в собственном темпе. 8 октября 1950 года, приказав своим войскам переименоваться в «китайских народных добровольцев», он телеграфировал Киму: «Мы решили отправить в Корею вам на помощь добровольцев». Он также отправил Чжоу Эньлая и Линь Бяо к Сталину договориться о поставках вооружения. С дороги Линь послал Мао длинную телеграмму, убеждая его отказаться от вторжения в Корею. Мао потому и выбрал Линь Бяо, ярого противника интервенции, чтобы поразить Сталина военными трудностями, ожидающими Китай, и таким образом выжать из Хозяина максимум возможного.

Чжоу и Линь приехали на черноморскую дачу Сталина 10 октября и проговорили всю ночь до пяти часов утра. Сталин пообещал им «самолеты, артиллерию, танки и другое вооружение». Чжоу даже не упомянул о вознаграждении, но Сталин вдруг ни с того ни с сего заговорил о ключевом условии: воздушном прикрытии китайских войск. Сталин обещал это (дивизию реактивных истребителей — 124 единицы для прикрытия [китайских] войск) еще 13 июля 1950 года, но теперь вдруг заявил, что самолеты будут готовы только через два месяца.

Без воздушного щита китайские войска стали бы легко поражаемыми целями. Чжоу и Линь Бяо настаивали на необходимости воздушного прикрытия, и переговоры зашли в тупик. Сталин телеграфировал Мао указание не вступать в войну.

Мао блефовал, Сталин, как позже вспоминал Мао, отреагировал на это так: «Забудьте!» Мао тут же сдался. «С воздушным прикрытием Советского Союза или без него, — ответил он, — мы начнем». Эта война была Мао необходима. 13 октября 1950 года он телеграфировал Чжоу: «Мы должны вступить в войну. Мы должны вступить в войну…» Получив эту телеграмму, Чжоу схватился за голову. В тот же день Мао сообщил советскому послу, что Китай вводит войска в Корею лишь в надежде, что русское воздушное прикрытие прибудет, «как только это станет возможным, но не позже чем через два месяца», то есть по графику Сталина.

Вот так, из-за мировых устремлений двух коммунистических тиранов, Сталина и Мао, а также несколько более скромных амбиций Кима, 19 октября 1950 года Китай был ввергнут в ад корейской войны.

Глава 35

Мао извлекает выгоду из Корейской войны

(1950–1953 гг.; возраст 56–59 лет)

Когда в октябре 1950 года китайские войска вошли в Корею, северные корейцы отступали. Два месяца спустя армия Мао вытеснила войска ООН из Северной Кореи и восстановила диктатуру Ким Ир Сена. Однако к тому времени Ким потерял всю свою военную мощь; его армия уменьшилась до 75 тысяч человек и была в шесть раз меньше войск Мао в Корее, насчитывавших 450 тысяч человек. 7 декабря 1950 года, через день после того, как китайцы отвоевали северную столицу Пхеньян, Ким передал им командование. Китайский главнокомандующий Пэн Дэхуай отправил Мао телеграмму: «Ким согласился… в будущем не вмешиваться в вопросы военного командования». Пэна назначили начальником объединенного китайско-корейского штаба. Мао взял на себя войну Кима.

Пэн хотел остановиться севернее 38-й параллели, первоначальной границы между Северной и Южной Кореями, но Мао отказал ему. Пэн объяснял, что коммуникации слишком растянуты, слишком уязвимы для бомбардировок: «Мы не сможем снабжать наши войска ни продовольствием, ни вооружением, ни обувью, ни топливом, ни солью… Главная проблема — отсутствие воздушного прикрытия и надежного железнодорожного сообщения; не успеваем мы отремонтировать пути, как их снова бомбят…» Мао настаивал. Он не желал приостанавливать бои, пока не получит от Сталина максимально возможное. «Вы должны пересечь 38-ю параллель», — приказал он Пэну 13 декабря 1950 года. В начале января 1951 года китайцы взяли Сеул, столицу Южной Кореи, оказавшись в итоге в 100 километрах к югу от 38-й параллели.

Военные успехи китайцев сильно подняли престиж Мао в глазах Сталина; он послал Мао такие поздравления, каких Мао не дождался, даже когда триумфально завладел всем Китаем. Сталин особенно подчеркивал тот факт, что победы одержаны над «американскими войсками».

Мао нанес США страшный психологический удар. 15 декабря 1950 года Трумэн объявил по радио чрезвычайное положение, чего не случалось ни в период Второй мировой войны, ни позже, во время вьетнамской войны. Самым трагическим тоном, будто предвещая конец света, он сказал американскому народу: «Наши дома, наша нация… в огромной опасности». В жутких погодных условиях, при температуре воздуха ниже нуля, при пронизывающих ледяных ветрах китайцы за несколько недель отогнали американцев примерно на 200 километров. Госсекретарь США Дин Ачесон назвал это поражение «самым серьезным» поражением американских войск за столетие.

Китайцы платили за свои победы страшную цену. 19 декабря Пэн доложил Мао: «Температура упала до минус тридцати по Цельсию. Солдаты истощены, у многих обморожены ноги, а им приходится спать на земле… Большинство солдат не получили курток и утепленной обуви. Их ватники и одеяла сожжены напалмом. Многие до сих пор ходят в тонких хлопчатобумажных башмаках, а некоторые даже босиком…»

«Какими будут наши потери, невозможно даже представить», — предупредил Пэн. 2 января 1951 года начальник тыла и снабжения китайцев сказал русским, что от холода погибли целые соединения. У многих «добровольцев» от недоедания развилась куриная (ночная) слепота. Из штаба ответили: «Собирайте сосновые иголки и варите из них суп. Ешьте живые личинки для обеспечения витаминами и протеином».

Китайцы применяли «тактику человеческой волны» (жэньхай чжань-шу), используя свое единственное преимущество — численное превосходство. Британский актер Майкл Кейн, мобилизованный на войну, рассказал нам, что пошел в армию, полный симпатий к коммунизму, поскольку происходил из бедной семьи. Однако личный опыт отвратил его от коммунизма навсегда. Китайские солдаты шли в атаку волна за волной, пока у западных армий не заканчивались патроны, и Майкл задумался: «Если им наплевать на жизнь своих людей, то неужели они станут заботиться о моей?»

Китайское наступление вскоре захлебнулось. 25 января 1951 года войска ООН пошли в контрнаступление и ситуация коренным образом изменилась. Китайцы несли тяжелейшие потери. 21 февраля 1951 года Пэн прибыл в Пекин, чтобы лично рассказать Мао о «серьезных трудностях» и «масштабных неоправданных потерях». Из аэропорта он примчался в Чжунцаньхай, где узнал, что Мао находится в Юйцюаньшани в своем бункере. Когда Пэн добрался туда, ему сказали, что у Мао послеобеденный отдых, но Пэн пробился сквозь охрану и ворвался в спальню Мао (практически оскорбление величества). Мао дал Пэну высказаться, а затем заявил, что беспокоиться не о чем и следует готовиться к длительной войне: «Не пытайтесь добиться скорой победы».

Мао обрисовал свою «общую стратегию» в телеграмме Сталину 1 марта 1951 года. Начиналась она так: «Мы не позволим врагу покинуть Корею, не истребив огромные массы солдат…» Затем он рассказал Сталину, что для изматывания американцев собирается использовать свои неисчерпаемые ресурсы живой силы. Китайская армия, докладывал Мао (и это было правдой), уже потеряла более 100 тысяч человек, а в этом и следующем году ожидаются потери по 300 тысяч человек. Но можно не беспокоиться, поскольку он, мол, уже восполнил потери 120 тысяч свежих войск и пошлет еще 300 тысяч для возмещения будущих потерь. В заключение Мао заявил, что готов настаивать на затяжной войне, в течение нескольких лет истребляя сотни тысяч американцев, и тем заставить их уйти. Мао напоминал Сталину, что может серьезно ослабить Америку[108], однако Сталин должен помочь ему построить первоклассную армию и военную промышленность.

Мао начал продвигаться к своей главной цели с того самого момента, как Китай вступил в войну в октябре 1950 года. В том же месяце китайского главнокомандующего флотом послали в Россию просить помощи в строительстве военного флота. За ним в декабре 1950 года последовала высокопоставленная делегация от военно-воздушных сил, и ей удалось добиться значительного успеха. 19 февраля 1951 года Москва одобрила проект договора на строительство в Китае заводов для ремонта и обслуживания самолетов, поскольку многим из уже существующих был нанесен ущерб, и требовалось современное ремонтное оборудование. По китайскому плану эти ремонтные заводы должны были быть превращены в авиазаводы. К концу войны в Китае, очень бедной стране, были третьи по величине военно-воздушные силы в мире — более 3 тысяч самолетов, включая современные Миги. Заводы должны были выпускать 3600 истребителей ежегодно (слишком оптимистичные ожидания, как оказалось) уже через три — пять лет. Даже начались дискуссии по производству бомбардировщиков.

Сразу же после договоренности по самолетам в начале 1951 года — и после того, как Сталин одобрил план Мао — за «несколько лет разгромить сотни тысяч американских войск», — Мао поднял ставки, попросив чертежи всего вооружения, которое китайцы использовали в Корее, и помощи русских в строительстве заводов по его производству, а также такое количество оружия, чтобы вооружить не менее шестидесяти дивизий. Вести переговоры на эту тему Мао отправил в Россию своего начальника штаба.

Хотя Сталин хотел, чтобы Китай вел за него войну, и с радостью продал бы Мао оружие для шестидесяти дивизий, он не собирался обеспечивать его развитой военной промышленностью, так что китайская делегация застряла в России на долгие месяцы. Мао приказал своему начальнику штаба не отступать, и в октябре 1950 года русские неохотно согласились передать технологии для производства семи видов стрелкового оружия, включая пулеметы, но остальные предложения отклонили.

К тому моменту война длилась уже год. Американские бомбы разрушали Северную Корею. Ким понимал, что, вполне вероятно, вскоре будет править пустыней, к тому же гораздо меньшей, чем его прежние владения. Он уже хотел закончить войну. 3 июня 1951 года Ким тайком отправился в Китай, чтобы обсудить начало переговоров с США. Поскольку Мао к своей цели так и не приблизился, он вовсе не был заинтересован в окончании войны. На самом деле он только что приказал китайским войскам втянуть войска ООН еще глубже в Северную Корею: «чем дальше на север, тем лучше», при условии, что это будет не слишком близко к китайской границе. Мао затеял эту войну и использован Корею, невзирая на интересы Кима.

Однако, поскольку его войска терпели горькие поражения, передышка была тактически полезна Мао, поэтому он послал вместе с Кимом в Москву своего руководителя Маньчжурии, дабы проконсультироваться со Сталиным и добиться еще нескольких военных заводов. После встречи Сталин послал Мао телеграмму; назвал Кима сатрапом Мао, чтобы успокоить того, поскольку опять отказал ему в строительстве военных заводов. Поговорив «с вашими представителями из Маньчжурии и Кореи» (sic!), сообщал Сталин Мао, он понял, что «перемирие сейчас целесообразно». Это вовсе не означало, что Сталин хотел остановить войну. Он хотел, чтобы солдаты Мао нанесли как можно больше вреда Соединенным Штатам, но понимал, что участие в переговорах может быть выгодным, и, возможно, проявление интереса к миру поможет приукрасить образ коммунистов. Между тем 10 июля 1951 года в Корее начались переговоры о прекращении огня между представителями войск ООН и китайско-корейских армий.

Большинство пунктов согласовали довольно быстро, но один пункт — репатриацию военнопленных — Мао и Сталин превратили в камень преткновения. Америка хотела добровольной «непринудительной» репатриации; Мао настаивал на полномасштабной. Войска ООН удерживали 20 тысяч китайцев, главным образом бывших солдат националистов, большинство которых не желало возвращаться в коммунистический Китай. Памятуя о возвращении военнопленных Сталину в конце Второй мировой войны — многих на верную смерть, Америка отвергла недобровольную репатриацию как по общечеловеческим, так и по политическим причинам. Мао приказал своим переговорщикам твердо держаться курса: «Ни один человек не должен улизнуть!» Пугающее заклинание Мао продлило войну на полтора года, в течение которых погибли сотни тысяч китайцев и еще больше корейцев. Ким жаждал уступить и доказывал, что «нет смысла продолжать военные действия» ради возвращения «политически неблагонадежных» бывших националистов. Но Мао и слушать об этом не хотел. Мао дела не было до военнопленных. Ему необходим был предлог для продолжения войны, чтобы добиться от Сталина еще большего.

К началу 1952 года Ким уже и не надеялся закончить войну. 14 июля 1952 года он послал Мао телеграмму с просьбой пойти на компромисс. Американские бомбардировки превращали его страну в груду камней. «Там уже нечего бомбить», — заметил помощник госсекретаря США Дин Раск. Население находилось на критической грани выживания, примерно треть взрослых мужчин была убита.

Мао осадил Кима хладнокровной ответной телеграммой: «Отклонить предложение — значит привести лишь к одному пагубному последствию — дальнейшим жертвам для корейского народа и китайских народных добровольцев. Однако…» И далее Мао перечислил «преимущества» этих дальнейших жертв, такие как «страдающие закаляются и приобретают опыт в борьбе с американским империализмом». В конце он пригрозил, что доложит Сталину, а получив ответ, вновь свяжется с Кимом.

Не ожидая, пока Мао передаст ему мнение Сталина, Ким ответил сразу, признав, что Мао, конечно, «прав» и что он, Ким, полон решимости продолжать войну. Одновременно Ким послал телеграмму Сталину, трогательно пытаясь объяснить свои колебания.

17 июля Сталин телеграфом сообщил Мао свой приговор: «Мы считаем Вашу позицию в переговорах по заключению перемирия абсолютно правильной. Сегодня мы получили доклад из Пхеньяна о том, что товарищ Ким Ир Сен также согласен с Вашей позицией».

Ким обезумел, но был бессилен остановить войну в собственной стране. Более того, он чувствовал шаткость своего положения. Зловещий разговор между Сталиным и Чжоу Эньлаем месяц спустя доказывает, что у Кима была причина опасаться за свою судьбу. После того как Чжоу сказал, что Китай готовится к возможному ведению войны еще два или три года, Сталин спросил об отношении к этому корейских лидеров. Приводим протокол этой встречи (наши комментарии в скобках):

«Сталин говорит об американской тактике — напугать. Но они китайцев не запугали. Можно ли сказать, что они не запугали также и корейцев?

Чжоу Эньлай подтверждает, что в основном это сказать можно.

Сталин (с явным скептицизмом). Если это верно, то неплохо.

Чжоу Эньлай (подхватывая скептицизм Сталина) добавляет, что корейцы несколько колеблются… У некоторой части корейских руководящих работников наблюдаются даже панические настроения.

Сталин упоминает, что ему об этих настроениях известно из телеграммы, которая была послана Ким Ир Сеном Мао Цзэдуну.

Чжоу Эньлай подтверждает это».

Паника Кима из-за Америки померкла перед страхом, который ему внушали Мао и Сталин. Под американскими бомбами могла погибнуть большая часть его народа, а Сталин и Мао могли свергнуть его (что Мао позже и замышлял) или того хуже.

* * *

К августу 1952 года Мао решил надавить на Сталина еще сильнее и заставить выполнить два своих главных требования: территории и военная промышленность. С этими просьбами он послал в Москву Чжоу. Чжоу сразу же заявил, что Мао оказал Сталину неоценимую услугу. На их первой встрече 20 августа он сказал Сталину, что Мао «считает продолжение войны выгодным для нас». «Мао Цзэдун прав, — ответил Сталин. — Эта война портит кровь американцам». Повторяя пренебрежительные слова Мао о жертвах с их собственной стороны, Сталин отпустил убийственное замечание: «Северокорейцы ничего не проиграли, кроме жертв». «Война в Корее показала слабость Америки, — сказал он Чжоу, а потом «пошутил»: — Главное вооружение американцев — это чулки, сигареты и прочие товары… Они хотят покорить весь мир, но не могут справиться с маленькой Кореей. Нет, американцы не умеют воевать… Американцы вообще не способны вести большую войну, особенно после корейской войны».

Именно благодаря Мао Сталин смог сделать этот вывод. Америка теряла больше самолетов, чем могла себе позволить в военном отношении, и больше людей, чем могло принять общество. Всего США потеряли в Корее более 3 тысяч самолетов и не смогли скомпенсировать потери достаточно быстро, чтобы обеспечить безопасное ведение войны на два фронта в Азии и в Европе. К тому Же США потеряли погибшими около 37 тысяч человек.

Хотя потери американцев не шли ни в какое сравнение с китайскими, демократическая Америка не желала соревноваться с тоталитарным Китаем, когда речь шла о солдатах, возвращавшихся домой в похоронных мешках. Когда Америка вступила в президентскую кампанию 1952 года, за продолжение войны выступало лишь около 33 процентов американцев. Республиканский кандидат Дуайт Д. Эйзенхауэр выдвинул лозунг «Я пойду в Корею», истолкованный многими как желание закончить войну.

Роль Китая в борьбе с США неизмеримо усилила его позиции, и Чжоу потребовал у Хозяина ни много ни мало как 147 крупных предприятий военного характера, завершенных не позже чем через пять лет, включая заводы по производству военных самолетов и кораблей, мощностью на выпуск тысячи легких танков в год, и один завод по производству средних танков.

Сталин уклонился от прямого ответа, прибегнув к банальным фразам («Китай должен быть хорошо вооружен, особенно боевыми самолетами и военными кораблями»; «Китай должен превратиться в арсенал»), но список Чжоу так и не подписал.

Оставался еще вопрос о территориях. Мао запустил щупальца в полудюжину азиатских стран от Японии (японские коммунисты приезжали в Пекин весной 1950 года для координации своих вооруженных выступлений с корейской войной) до Филиппин (где США располагали стратегическими военными базами) и Малайи, где многочисленные повстанцы, в основном этнические китайцы, боролись с британским правлением. В Юго-Восточной Азии повстанческие войска коммунистов Бирмы продвигались к китайской границе, чтобы, как вьетнамская армия Хо Ши Мина, напрямую получать от Китая военную помощь в виде инструкторов и вооружения. Одним из предвестником бедствий был вскоре прибывший в Китай на обучение будущий лидер камбоджийских красных кхмеров Пол Пот.

В сентябре 1952 года Чжоу говорил со Сталиным о Юго-Восточной Азии так, словно ее судьба всецело решалась в Пекине и как будто китайская армия могла войти туда, если этого просто захочет Пекин. В записях о встрече 3 сентября 1952 года отмечено: «Чжоу говорит, что в отношениях со странами Юго-Восточной Азии Китай проводит политику мирного влияния без использования вооруженных сил. Он приводит пример Бирмы… То же самое в Тибете. Спрашивает, хорошая ли это стратегия». Чжоу отзывался о Бирме в том же ключе, что и о Тибете. Сталин ответил с иронией: «Тибет — часть Китая. В Тибете следует развернуть китайские войска. Что касается Бирмы, вы должны действовать с осторожностью». Правда, Сталин тут же подтвердил, что Бирма принадлежит Мао: «Хорошо, если бы в Бирме было прокитайское правительство». (Сталин тщательно следил за Бирмой через своего посла, давнишнего связного в Яньане, Владимирова.)

Теперь Мао планировал организовать региональный конгломерат, используя Мирный конгресс Азиатско-Тихоокеанского региона, который должен был собраться в Пекине. Этот вопрос стоял на повестке дня переговоров Чжоу со Сталиным. От Сталина ждали, что он признает «главную роль» Китая. Его недовольство стало ясным из следующего: Чжоу спросил, «какие конкретные меры» предпримет русская делегация, и это было завуалированным преложением Сталину подтвердить, что русские не станут перехватывать лидерство. Сталин с сарказмом ответил одним словом: «Мир».

Чжоу этим не удовлетворился и сказал, что Лю Шаоци хотел бы встретиться с лидерами азиатских коммунистов во время предстоящего съезда Коммунистической партии Советского Союза. Так он пытался обеспечить сталинское благословение на то, чтобы Мао возглавил азиатские партии, но вытягивание одобрения из Хозяина было равносильно выжиманию воды из камня. Первыми упомянули индонезийцев. В протоколе отмечено:

«Чжоу Эньлай… спрашивает, своевременно ли будет обсудить с ними в Москве партийные вопросы.

Сталин говорит, что сейчас это трудно сказать…

Чжоу Эньлай сообщает, что японские товарищи должны также прибыть и, вероятно, также захотят поговорить по поводу партийных дел.

Сталин отвечает, что старшие братья не могут отказывать своим младшим братьям в таком деле. Говорит, что об этом надо будет поговорить с Лю Шаоци…

Чжоу Эньлай указывает на то, что Лю Шаоци имеет в виду взять с собой соответствующие материалы, чтобы обсудить ряд вопросов.

Сталин замечает, что если китайские товарищи захотят обсудить эти вопросы, то, конечно, с нашей стороны не будет возражений, если не захотят, то не придется говорить.

Чжоу Эньлай говорит, что китайские товарищи, безусловно, захотят поговорить».

Каким волевым человеком был Чжоу Эньлай! Как безжалостно он преследовал пытавшегося уклониться Хозяина. С тех пор как Сталин в зимней Москве оградил Мао от всех подобных встреч, прошло два с половиной года и началась разорительная война. Теперь Сталин был вынужден уступить: «Тогда время найдется». Однако не смог удержаться от сарказма, когда вкрадчивый Чжоу, «заканчивая беседу, говорит, что это не все вопросы, по которым они хотели бы получить указания».

«Сталин спрашивает — указания или советы?

Чжоу Эньлай отвечает, что с точки зрения товарища Сталина это, может быть, и советы, но в их представлении это будут указания».

Тактичностью Чжоу маскировал поразительно возросшую самоуверенность Мао. Мао даже начал тайные операции на территории самого СССР.

В августе — сентябре 1952 года Чжоу Эньлаю явно было поручено повернуть дело так, чтобы Мао стал влиятельным и главным соперником Сталина. Сталин угрозу почувствовал и решил принизить роль Мао, продемонстрировав особое благоволение к его соратникам. Для начала Сталин проявил расположение к военачальнику Пэн Дэхуаю, который приехал в Москву в начале сентября с Кимом на единственный трехсторонний российско-китайско-корейский саммит по проблемам войны. В конце одного из совещаний, вопреки своим привычкам, Сталин отвел Пэна в сторону для разговора тет-а-тет, о чем Чжоу и доложил разъяренному Мао. Пэн объяснил Мао, что Сталин говорил всего лишь о плохом обращении северных корейцев с военнопленными (что приводит к дипломатическим проблемам для коммунистов). Подозрений Мао ему рассеять не удалось, но тот хотя бы пришел к выводу, что Сталин просто хотел его расстроить.

Затем Сталин еще раз попытался вбить клин — на этот раз между Мао и Лю Шаоци, в октябре 1952 года приехавшим в Москву на советский партийный съезд. Сталин был чрезвычайно внимателен к Лю, демонстрируя такие дружеские отношения, что все окружение Лю пребывало в изумлении. «Сталин даже говорил о своих личных делах и настроениях», — отметил Ши Чжэ, переводчик Лю. Ши прежде переводил и для Мао, а потому видел резкий контраст в отношении к Мао и Лю. Чжоу Эньлай позже отметит в узком кругу, что Сталин оказал Лю гораздо более теплый прием, чем Мао.

Затем Сталин нанес Мао беспрецедентный в истории мирового коммунизма удар. 9 октября «Правда» опубликовала поздравления Пекина партийному съезду, которые накануне передал Лю. Крупным шрифтом Лю был назван генеральным секретарем КПК (высший пост в других партиях). Однако, как прекрасно знала Москва, КПК не имела генерального секретаря. В случайность поверить невозможно. «В те дни «Правда» ошибок не допускала», как сказал нам один из русских послов в Британии. Сталин посылал Мао сигнал: «Я мог бы сделать Вашего заместителя первым человеком в государстве!»

Лю срочно требовалось оправдаться, поэтому он написал записку второму человеку в стране после Сталина Георгию Маленкову с объяснением, что он не генеральный секретарь и что Коммунистической партией Китая «всецело руководит товарищ Мао Цзэдун, председатель». Мудро рассудив, что паниковать не стоит, он не стал посылать неистовых извинений домой, Мао. После съезда Лю остался в Москве на запланированные переговоры с азиатскими коммунистическими лидерами, включая Хо Ши Мина. Лю и Хо обсуждали со Сталиным не только дела Вьетнама, но также Японии и Индонезии. Сталин задержал Лю в России на несколько месяцев, вплоть до января 1953 года, ради встреч с людьми, которые занимали первую строчку в списке Мао, — с индонезийцами. В ночь с 6 на 7 января 1953 года Лю, Сталин и главный агент России в Индонезии наконец провели необычайно длинную встречу с лидерами индонезийских коммунистов Айдитом и Ньото для обсуждения «перехода» индонезийской партии под крыло Пекина. Айдит отпраздновал эту встречу, выйдя на мороз и затеяв игру в снежки, не допуская и мысли о том, что меньше чем через десять лет, в 1965 году, опека Мао приведет его и Ньото и сотни тысяч их последователей к жестокой и преждевременной смерти.

Встретившись с индонезийцами, Лю в тот же день отправился домой. В общей сложности он провел в России три месяца. Мао ничего не мог поделать с проделками Сталина, направленными на то, чтобы раздразнить его и возбудить его подозрения, не мог и излить свой гнев на Лю, так как это сыграло бы на руку Сталину. Однако он косвенно предупредил Лю, как только тот вернулся в Пекин, — предупреждение сводилось к следующему: «Даже и не думай!»[109]

Тем временем Мао продолжал бомбардировать Сталина просьбами, касающимися военной промышленности. В поразительной восьмистраничной телеграмме, посланной 17 декабря 1952 года, он без околичностей обращался к Сталину: «Прошу советское правительство удовлетворить нашу заявку на оружие для войны в Корее в 1953 году и наши заявки на военную промышленность». Перед этим Мао изложил свое видение корейской войны: «На следующем этапе (предположительно в один год) война станет более напряженной». В виде дополнительного мотива для того, чтобы Сталин раскошелился, Мао информировал босса о том, что берет на себя обанкротившееся государство Кима и будет субсидировать Пхеньян три года до 60 миллионов американских долларов ежегодно, что в точности соответствовало «займу», полученному Мао от Сталина в феврале 1950 года. Однако надушу населения это в пятьдесят раз больше того, что Сталин готов был ссудить, — и от гораздо более бедной страны. К тому же, не в пример займу Сталина, Мао не требовал от Кима никаких процентов. Несколько недель спустя, в январе 1953 года, Мао выдвинул еще одно серьезное требование, касающееся оснащения военного флота. Сталин сказал, что вышлет требуемое вооружение, и впервые одобрил участие китайского флота в военно-морских операциях в нейтральных водах, но твердо отказался удовлетворить требования Мао насчет военной промышленности.

На том этапе переговоры о прекращении огня давно прервались, продолжались тяжелые бои. 2 февраля 1953 года новый президент США Эйзенхауэр в ежегодном послании конгрессу «О положении страны» заговорил о вероятности использования атомной бомбы против Китая. Эта угроза прозвучала музыкой для Мао, поскольку обеспечивала предлогом для того, чтобы просить у Сталина самое заветное: ядерное оружие.

С того самого дня, как в 1945 году первая бомба упала на Хиросиму, Мао жаждал завладеть атомной бомбой. Министр финансов Бо Ибо вспоминал, что в начале 1950-х годов «каждое заседание по любому поводу председатель Мао начинал с упоминания того, что у нас нет атомных бомб. Он говорил и говорил. Председатель Мао был глубоко встревожен!» Мао успешно скрывал свое страстное желание от общества, публично высказывая безразличие и презрение к атомному оружию и делая вид, что предпочитает опираться на «народ». Эта его позиция стала известной по замечанию, отпущенному в 1946 году: мол, атомная бомба — «бумажный тигр».

Как только Эйзенхауэр высказался о возможности использования бомбы, Мао отправил в Москву своего лучшего специалиста-ядерщика Цянь Саньцяня. Послание Мао сводилось к следующему: «Если не хотите быть втянутыми в ядерную войну с Америкой, дайте мне бомбу». Ультиматум поставил Сталина перед серьезной дилеммой, поскольку СССР подписал с Китаем договор о военно-политическом союзе.

Сталин не хотел давать Мао бомбу, но встревожился из-за заявления Эйзенхауэра. Похоже, что именно под неослабным давлением, как со стороны Мао, так и со стороны Запада, Сталин решил закончить корейскую войну. По словам Дмитрия Волкогонова, русского генерала, имевшего доступ к самым секретным архивам, Сталин принял решение закончить войну 28 февраля 1953 года и сказал своим соратникам, что намерен действовать на следующий день. В ту ночь у Сталина случился удар, и 5 марта 1953 года он умер. Мао, безусловно, этому поспособствовал. На последнем обеде Сталин говорил о корейской войне, связывая неспособность удержать Югославию под руководством Тито в коммунистическом лагере с тем, что коммунисты упустили шанс победить в Корее. Он также вспомнил Дальневосточный коминтерн и его провал в Японии. После обеда он читал документы, и последним был доклад о том, что его попытка убить Тито провалилась. Сталин подозревал, что Мао в прошлом был японским шпионом, и видел в Мао потенциального Тито. Вероятно, его преследовали навязчивые мысли о Мао; он думал, что попытка избавиться от Мао станет такой же трудной задачей, как попытка покончить с Тито[110]. Так что, можно сказать, Мао приложил руку к инсульту Сталина.

Мао отправился в советское посольство, чтобы выразить соболезнования по поводу смерти Сталина. Один из сотрудников посольства уверяет, что у Мао на глазах были слезы и он с трудом стоял на ногах, а Чжоу рыдал. На самом деле день смерти Сталина стал для Мао днем освобождения.

9 марта 1953 года на площади Тяньаньмынь состоялось гигантское мемориальное действо, в котором участвовали сотни тысяч китайцев. Населению были отданы строгие приказания, включавшие запрещение «Не смеяться!». Огромный портрет Станина украшал центральный проход. Церемония началась с того, что Мао поклонился портрету и возложил венок. Было произнесено множество речей, но Мао молчал. Не приехал он и на похороны в Москву, хотя госпожа Мао, которая в то время находилась в России, посетила зал с гробом Сталина. Чжоу присутствовал на похоронах на Красной площади и был единственным иностранцем в группе высокопоставленных советских скорбящих. Он шел рядом с Берией на страшном морозе (среди дарований Чжоу была невосприимчивость к низким температурам).

Смерть Сталина повлекла за собой незамедлительные перемены. Прозаседав всю ночь, 21 марта 1953 года новые русские лидеры, возглавляемые премьером Георгием Маленковым, сообщили Чжоу, что решили закончить войну в Корее. Преемники Сталина стремились ослабить напряжение, возникшее в отношениях с Западом, и ясно дали понять, что сотрудничество Мао в прекращении войны будет вознаграждено большим количеством военных предприятий — девяносто одним, — строительство которых Сталин откладывал. Не в пример Сталину, видевшему в Мао личного соперника, новые советские лидеры решили, что мощный в военном отношении Китай будет полезен коммунистическому лагерю.

Однако Мао настаивал на продолжении корейской войны. Ему требовалось еще только одно: атомная бомба. Фактически, если не считать военной промышленности, бомба была главной целью поездки Чжоу. Чжоу изо всех сил пытался добиться допуска к работе группы ученых под руководством китайского физика-ядерщика Цянь Саньцяня в российских институтах, занимающихся ядерными исследованиями, но неоднократные просьбы о передаче ядерных технологий были отвергнуты. Цянь не отступался целых три месяца, ровно столько, сколько Мао умышленно тянул с окончанием войны. В мае 1953 года Москва приняла твердое решение.

К тому времени коммунистический лагерь уже некоторое время проводил широкомасштабную кампанию по обвинению США в использовании бактериологического оружия в Корее и Китае и называл огромные цифры погибших от этого оружия. Пленных американских летчиков заставляли перед кинокамерами признаваться в том, что они сбрасывали бактериологические бомбы.

Мао воспользовался этими обвинениями для разжигания ненависти к США внутри Китая. Однако обвинения были сфабрикованы[111]. После смерти Сталина Кремль немедленно решил снять обвинения, которые, как написал Берия Маленкову 21 апреля 1953 года, нанесли СССР «серьезный политический урон на международной арене».

Уличение в фабрикации ложных обвинений теперь стали использовать для того, чтобы вынудить Мао закончить войну. Советский министр иностранных дел Молотов написал своим коллегам, что китайцы передали северным корейцам преднамеренно сфальсифицированное заявление об использовании бактериологического оружия американцами. Корейцы, утверждал он, были поставлены перед свершившимся фактом. Русские готовили почву для перекладывания всей вины на Мао.

2 мая 1953 года Кремль приказал своему новому послу в Пекине В.В. Кузнецову вручить Мао беспрецедентно жесткое заявление, гласившее: «Советское правительство и Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза были введены в заблуждение. Распространение в прессе сведений об использовании американцами бактериологического оружия в Корее основано на фальшивой информации. Обвинения против американцев были вымышленными».

В заявлении Пекину рекомендовали снять обвинения и грозно информировали Мао о том, что русские, участвовавшие в фабрикации, понесут суровое наказание. Действительно, как точно знал Мао, уже был отозван советский посол в Пхеньяне В.Н. Разуваев, и подручные Берии подвергли его пыткам.

Кузнецов встретился с Мао и Чжоу в полночь 11–12 мая 1953 года. Затем он доложил в Москву, что Мао пошел на попятную. По словам Кузнецова, Мао сказал, что «кампания была начата на основе рапортов [китайского] командования… Теперь трудно установить достоверность этих докладов… Если фальсификация будет обнаружена, то этим рапортам доверять не следует». Кузнецову явно приказали дать подробный отчет о реакции Мао. Он доложил, что «заметил в Мао Цзэдуне некоторую нервозность; он давил сигареты… К концу разговора смеялся и шутил, а затем успокоился.

Чжоу Эньлай был встревожен и демонстрировал напускную серьезность».

У Мао для тревоги было полно оснований. Москва заговорила с ним необычайно жестко, демонстрируя решительное намерение закончить войну, и недвусмысленно намекнула, что готова применить чрезвычайное давление и дезавуировать некоторые обещания Сталина. Новый Кремль уже отказался от последнего сфабрикованного Сталиным дела, «заговора врачей» (впервые одно из деяний Сталина было публично разоблачено, что как громом поразило коммунистический мир), и тут же заявил Мао, что намерен действовать по-своему. Как только Мао получил это известие, то распорядился немедленно привести в исполнение план подготовки программы экономического развития в послевоенной Корее[112].

Мао понял, что теперь о получении бомбы от СССР не может быть и речи, так как новый Кремль намерен ослабить напряжение в отношениях с Америкой. Поэтому он отозвал свою делегацию ядерщиков из Москвы и согласился на предложения по вооружению, сделанные новыми кремлевскими лидерами. Мао приказал своим переговорщикам в Корее принять условие о добровольной репатриации военнопленных, которое обсуждалось уже более восемнадцати месяцев.

Две трети из 21 374 китайских военнопленных отказались возвращаться в коммунистический Китай, и большинство из них отправилось на Тайвань[113]. Одна треть из вернувшихся на родину получила клеймо «предателей» за то, что сдалась в плен, и жестоко страдала до самого конца правления Мао. Еще одним злодейским и малоизвестным вкладом Мао в несчастья корейского народа была помощь в нелегальной задержке на севере во время перемирия более 60 тысяч южнокорейских военнопленных. Мао приказал Киму придержать их. Несчастных спрятали от любопытных глаз в самых отдаленных уголках Северной Кореи, где у них практически не было шансов на побег, и, возможно, тех, кто выжил, содержат там до наших дней.

27 июля 1953 года перемирие в конце концов было подписано. Корейская война, длившаяся три года, унесшая миллионы человеческих жизней и оставившая огромное количество раненых, закончилась.

В Корею отправили более 3 миллионов китайцев; из них по меньшей мере 400 тысяч погибли[114]. В официальном советском документе называется один миллион погибших китайцев.

Среди жертв корейской войны был старший сын Мао Цзэдуна Аньин. Он погиб во время американского налета на штаб-квартиру Пэн Дэхуая, где работал у Пэна русским переводчиком. Это случилось 25 ноября 1950 года, примерно через месяц после его приезда в Корею. Ему было двадцать восемь лет.

Он женился всего за год до гибели, 15 октября 1949 года. Его жена Сыци была для Мао вроде приемной дочери, и они с Аньином знали друг друга несколько лет. Когда в конце 1948 года Аньин сказал отцу, что хочет на ней жениться, Мао впал в ярость и так ужасно орал на сына, что тот потерял сознание, его руки похолодели так сильно, что, когда его пытались согреть, не реагировали даже на бутылку с кипятком, от которой осталось два больших ожога. Ярость Мао предполагает ревность сексуального характера (красивая и элегантная Сыци находилась рядом с Мао с подросткового возраста). Мао не давал согласия много месяцев, а затем приказал парочке отложить свадьбу до официального объявления начала его правления 1 октября 1949 года. Аньин не дожил до первой годовщины своей свадьбы. Как было заведено, он не сказал жене, куда отправляется, а она его не спросила.

Когда Мао узнал о смерти сына, он некоторое время молчал, а потом прошептал: «Как может война обходиться без смертей?» Секретарь Мао отметил: «Он действительно никак не выказал сильную боль потери». Даже госпожа Мао, не ладившая с пасынком, пролила несколько слезинок.

Более двух с половиной лет никто не сообщал молодой вдове Аньина о его смерти. Пока продолжалась война, она по привычке относила отсутствие от него вестей на счет партийной секретности. Однако летом 1953 года, после подписания перемирия, она сочла его молчание странным и обратилась к Мао, который и сообщил ей о смерти мужа. Все те годы она постоянно встречалась с Мао, проводила с ним уик-энды и праздники, и он ни разу не выказал печали, не намекнул на беду. Он даже шутил об Аньине так, будто тот был жив.

Глава 36

Запуск секретной программы по превращению Китая в сверхдержаву

(1953–1954 гг.; возраст 59–60 лет)

После того как Мао в мае 1953 года согласился закончить корейскую войну, кремлевские преемники Сталина согласились продать Китаю 91 крупное промышленное предприятие. С этими предприятиями и 50 проектами, одобренными Сталиным, 15 июня Мао смог начать реализацию своего плана индустриализации. План, полностью посвященный строительству военной промышленности, по существу был программой Мао по превращению Китая в сверхдержаву. Ее военную суть тщательно скрывали, и в сегодняшнем Китае она малоизвестна.

На выполнение своей программы Мао хотел направить все ресурсы нации. На весь процесс «индустриализации» он отводил «десять — пятнадцать лет», в крайнем случае чуть дольше. Темпы — это «смысл существования», не уставал повторять он, не озвучивая истинной цели: превратить Китай в военную державу еще при своей жизни и заставить весь мир прислушиваться к его словам.

Мао приближался к шестидесятилетнему рубежу и часто, обсуждая индустриализацию, ссылался на свой возраст и смертность населения. Разговаривая как-то с группой охранников, он подчеркнул: «Мы обязательно сделаем это за пятнадцать лет», затем вдруг произнес: «Конфуций умер в семьдесят три года». Явно он имел в виду: «Безусловно, я проживу дольше Конфуция и смогу увидеть результаты через пятнадцать лет».

В другой раз он сказал, что «мы перегоним Британию… через пятнадцать лет или чуть позже», а затем добавил: «У меня есть личный пятилетний план: прожить… еще пятнадцать лет, тогда я буду удовлетворен; конечно, было бы лучше перевыполнить этот план», то есть прожить еще больше.

Мао не интересовало, что будет с последующими поколениями. Еще в 1918 году он написал: «Кое-кто считает, что мы несем ответственность перед историей. Я в это не верю… Такие люди, как я, не добиваются успехов, чтобы оставить свои достижения будущим поколениям…» (курсив наш. — Дж. X, Ю. Чж.). Таких взглядов он придерживался всю жизнь. В 1950 году после посещения мавзолея Ленина Мао сказал своей свите, что высококачественное сохранение тела осуществлено ради других, а для самого Ленина это значения не имеет. Умерев, Ленин перестал чувствовать, и ему все равно, как хранится его тело.

Когда умер Мао, он не оставил ни завещания, ни официального наследника. Как ни странно, в отличие от большинства китайских родителей, особенно китайских императоров, его совершенно не волновал вопрос о наследнике (Чан Кайши, например, не погнушался ничем, чтобы защитить своего наследника)» У старшего сына Мао, погибшего в корейской войне, отпрысков не было, так как его жена не хотела иметь детей до окончания учебы. Мао не оказывал на сына давления, хотя он был единственным из сыновей Мао, находившимся в здравом уме; младший сын был умственно отсталым.

Мао был полон решимости в грядущие десятилетия самолично править военной сверхдержавой, и это было единственным важным фактором, влияющим на судьбу китайского народа.

Мао спешил создать свой арсенал. В сентябре 1952 года, когда Чжоу Эньлай представил Сталину список необходимого Пекину для первого пятилетнего плана (1953–1957), Сталин отреагировал так: «Это очень напряженная цифра. У нас даже во время войны не было такой высокой цифры… Дело здесь… в том… сможем ли мы произвести столько оборудования». Согласно официальной статистике, траты в этот период на военную и связанные с военной индустрии съедали 61 процент бюджета, хотя в реальности процент был выше и с годами прогрессировал.

Для сравнения: траты на образование, культуру и здравоохранение, вместе взятые, составляли ничтожные 8,2 процента, и не существовало частного сектора, который мог бы возместить то, что не могло дать государство. Образование и здравоохранение никогда не были бесплатными, за исключением случаев эпидемий, а потому часто оставались недоступными для крестьян и низших городских слоев общества. Чтобы сэкономить деньги на здравоохранение, правительство прибегало к таким мероприятиям, как гигиенические кампании, целью которых было уничтожение не только мух и крыс, но в некоторых регионах также собак и кошек, хотя, как ни странно, дело никогда не доходило до чистки вонючих и распространяющих заразу китайских уборных; они так и оставались нечищеными в течение всего правления Мао.

Китайскому народу говорили туманно, но настойчиво, что оборудование из СССР, используемое в китайской индустриализации, — «советская помощь», подразумевая под «помощью» подарок. Ничего подобного. За все приходилось расплачиваться, в основном продовольствием. Этот факт тщательно скрывался от китайского народа и в большой степени скрывается до сих пор. В те дни Китай мало что имел для продажи. Торговля с Россией, говорил Чжоу в узком кругу, «сводится к тому, что мы продаем сельскохозяйственную продукцию, чтобы купить оборудование»[115]. Согласно современной официальной статистике, все 1950-е годы «главным экспортом были рис, соя, растительное масло, свиная щетина, колбасная оболочка, шелк-сырец, свинина, кашемир, чай и яйца». В этот период Мао весьма легкомысленно сказал индонезийскому президенту Сукарно: «Откровенно говоря, у нас не так много товаров [для экспорта], кроме яблок, земляных орехов (арахиса), свиной щетины, сои».

Все товары, которые Китай экспортировал в СССР и его сателлиты, в большинстве своем были крайне необходимы его собственному народу и включали все основные продукты, богатые протеином: сою, растительное масло, яйца и свинину, которых всегда более чем не хватало самим китайцам. Поскольку Китай располагал всего лишь 7 процентами имеющейся в мире пахотной земли, а население его составляло 22 процента от населения земного шара, земля здесь ценилась слишком высоко, чтобы в большинстве районов выращивать скот, поэтому у китайцев не было молочных продуктов и было очень мало мяса. Даже зерно, основной продукт питания, входило в экспортный список Мао. Хотя производство зерна в Китае было удручающе неадекватно нуждам народа, страна традиционно являлась крупным экспортером зерна.

Ради экспорта Мао был готов лишить продуктов питания собственный народ. Одна из инструкций министерству внешней торговли в октябре 1953 года гласила: «Что касается главных продуктов, необходимых для выживания нации [то есть зерна, сои и растительного масла], мы действительно должны снабжать ими китайский народ, но мы не можем руководствоваться лишь этим… Мы должны думать о всевозможных способах выжимания их для экспорта (курсив наш. — Дж. X, Ю. Уж.)… Что касается продуктов (таких как мясо, арахис), менее необходимых для выживания населения, у нас есть тем более веские причины сократить их потребление внутри Китая, чтобы удовлетворить нужды экспорта».

Еще один приказ от июля 1954 года: «Ради гарантированного экспорта требуется сократить внутренний рынок таких продуктов, как мясо. Другие продукты, такие как фрукты, чай… следует экспортировать в как можно большем количестве и потреблять на внутреннем рынке только в том случае, если что-нибудь остается…» (курсив наш. — Дж. X., Ю. Чж.).

Больше всего страдали крестьяне. Политический курс был взят на то, чтобы гарантировать основные продовольственные товары для городского населения с утверждением строгих норм, а в случае неизбежной нехватки продовольствия крестьянам приходилось голодать. Во времена правления Мао всем зарегистрированным как крестьяне запрещалось переезжать в города или менять свой статус. Крестьянам даже не дозволялось переезжать из одной деревни в другую без особого разрешения (например, когда они выходили замуж или женились). Другими словами, они были приговорены жить в своей деревне всю жизнь, как их дети и внуки. Это полное отсутствие мобильности было в Китае новинкой. Традиционно крестьяне всегда имели право перемещаться как в географическом плане, так и в общественном. Они могли стремиться к власти и богатству — как сам Мао. В случае голода они могли бежать в города или другие регионы и, по крайней мере, попытать счастья. Теперь даже в лучшие времена они не могли и надеяться улучшить свою участь, разве что правительство мобилизовало бы их в армию или на завод. А когда случалась катастрофа, они голодали и умирали в своих деревнях[116].

Однажды, пообещав отправить в Восточную Германию больше сои, Чжоу Эньлай сказал своим немецким собеседникам: «Если наш народ и голодает, то не в городах, а в сельской местности, так же как у вас». Другими словами: нашего голода никто не увидит.

Крестьянам приходилось производить продукты питания на экспорт практически без всякой государственной помощи. Этот факт премьер Чжоу подтвердил 27 февраля 1957 года Коммунистическому парламенту, механически утверждавшему все решения Всекитайского собрания народных представителей, прямо сказав: «Сельскому хозяйству никаких дотаций». Как объявил министр сельского хозяйства маоистского правительства своим сотрудникам: «В производстве сельхозпродукции мы зависим от двух крестьянских плеч и одной задницы» — то есть от ручного труда и экскрементов, используемых как удобрения.

Крестьяне производили продукты питания не только для оплаты военного импорта из СССР и Восточной Европы; им приходилось расставаться с бесценной продукцией, чтобы Мао мог осуществлять благотворительность в целях расширения подконтрольных территорий. Китай не только снабжал продуктами питания бедные страны, такие как Северная Корея и Северный Вьетнам, но и щедро раздавал их гораздо более богатым европейским коммунистическим режимам, особенно после смерти Сталина, когда в Пекине лелеяли мечту сделать Мао главой мирового коммунистического лагеря. Когда Румыния устраивала молодежный фестиваль, Мао поставил 3 тысячи тонн растительного масла. В то же самое время китайские крестьяне, которые произвели это масло, получали всего один его килограмм в год как для приготовления пищи, так и для освещения, поскольку электричества в большинстве сельских районов не было. В 1956 году после восстания в неизмеримо более богатой Венгрии Пекин послал венгерскому правительству продуктов на 30 миллионов рублей и 3,5 миллиона фунтов стерлингов, а также займы, которые, как не уставал повторять Мао, не надо возвращать.

Когда в июне 1953 года вскоре после смерти Сталина в ГДР вспыхнуло самое крупное в Восточной Европе восстание, Мао бросился на помощь диктаторскому режиму, немедленно предложив продуктов питания на 50 миллионов рублей. Однако немцы хотели большего, предлагая в обмен оборудование, совершенно бесполезное для Китая. Чиновники из министерства внешней торговли уже решили отказаться от этой акции, как вмешался Мао и приказал совершить сделку, сопроводив приказ нелепым заявлением: «Им гораздо труднее, чем нам. Мы должны сделать заботу о них нашей святой обязанностью» (выделено самим Мао). Именно благодаря китайским продуктам Восточная Германия смогла увеличить продуктовые пайки в мае 1958 года.

Простые китайцы не только не могли возражать против щедрот Мао, но и понятия о них не имели. Мао делал все, что хотел. Когда жестокий лидер Социалистической единой партии Германии Вальтер Ульбрихт в 1956 году приехал в Китай и сделал Мао дежурный комплимент, Мао величественно ответил: «Вы не должны подражать нам во всем». Мао говорил свысока, как ментор. Он также хотел убедить Ульбрихта в своей деспотичности. «Вы многих посадили в тюрьму после 17 июня [1953 года, восстания в Восточном Берлине]?» — спросил Мао. Он предложил одну китайскую «модель», которую, возможно, захотели бы позаимствовать восточные немцы: Великую стену. Стена, сказал Мао, очень помогла бы отгородиться от таких людей, как «фашисты». Несколько лет спустя была возведена Берлинская стена.

Самый высокий процент валового национального продукта, выделяемого богатейшими странами в качестве международной помощи, едва ли когда-либо превышал 0,5 процента, а в США к началу нового тысячелетия был гораздо меньше 0,01 процента. Под руководством Мао Китай достиг невероятной цифры в 6,92 процента (в 1973 году) — самый высокий процент за всю мировую историю.

Китайские крестьяне относились к беднейшим людям мира, и Мао это прекрасно знал. И еще он знал, что они голодают. 21 апреля 1953 года, накануне начала программы по превращению Китая в сверхдержаву, он заметил: «Около 10 процентов семейств, занятых в сельском хозяйстве, весной и летом испытывают недостаток в пище… или вообще не имеют ее». Это случается «каждый год», сказал он. Как же могла страна платить за безграничные амбиции Мао столь ограниченным запасом продуктов питания? Элементарные арифметические подсчеты подсказывают, что, если он в таком масштабе экспортировал продукты питания, без массовых смертей от голода не обошлось.

Мао Цзэдуна это не волновало. Он часто отпускал замечания типа: «У них всего три зеленых листочка на обед? Ну и что». Вся экономическая статистика была глубоко засекречена, и простых людей держали в абсолютном неведении. Народ никак не мог влиять и на политический курс. Однако высокопоставленные чиновники и партийные функционеры имели обо всем четкое представление, и один из них, человек номер два в государстве после Мао, Лю Шаоци, тормозил осуществление программы Мао. Он приветствовал курс на индустриализацию и получение статуса сверхдержавы, но хотел двигаться к этим целям постепенно, построив сначала основательный экономический фундамент и подняв уровень жизни народа.

«Мы не можем начинать с развития тяжелой индустрии, — объяснял он небольшой аудитории 5 июля 1951 года, — потому что она безвозвратно поглощает огромное количество денег… а мы можем добывать деньги, лишь отбирая их у собственного народа… Наш народ живет очень плохо. Мы должны сначала поднять уровень жизни людей, а на это ушло бы лет десять. Именно это должно стать приоритетом партии». Еще он написал: «Народ очень беден. Он отчаянно нуждается в лучшей жизни, зажиточной и культурной жизни»; «Главной задачей партии должно стать достижение этой цели…» В другой раз он сказал: «Крестьяне хотят иметь новую одежду, покупать носки, носить обувь, пользоваться… зеркалами, мылом и носовыми платками… их дети хотят ходить в школу». Мао так никогда не говорил.

Пять лет Лю был подчиненным Мао. Он родился в деревушке в провинции Хунань, всего в нескольких километрах от деревни, где родился Мао. В 1921 году он приехал учиться в Москву и двадцатитрехлетним студентом вступил в коммунистическую партию. Хотя Лю очень нравился женщинам, он был серьезным молодым человеком, и никаких увлечений, кроме чтения, у него не было; он не любил пустую болтовню. Познакомился он с Мао, когда в 1922 году вернулся в Хунань, однако они не сдружились, а сблизились лишь в конце 30-х годов, когда Лю проникся идеями Мао о том, что уничтожить Чан Кайши можно, лишь воспользовавшись войной с Японией. В 1943 году Мао возвысил Лю, сделав его вторым лицом в своем движении. В 1945 году, когда Мао пришлось отправиться в Чунцин, и в 1949–1950 годах, находясь в Москве, Мао оставлял за себя Лю, полагаясь на него во всем, как на главу исполнительной власти.

Лю был самым способным и разносторонним заместителем Мао. В нем также сочетались абсолютная преданность и желание быть всецело в распоряжении Мао. Днем Мао предпочитал спать, работал по ночам, и Лю изменил свой уклад, чтобы согласовать его с суточным графиком Мао. Однако Мао был непредсказуем и часто вызывал Лю, когда тот был одурманен очень сильными снотворными, которые он, как почти все приближенные Мао, вынужден был принимать, чтобы заснуть. Один из секретарей Лю вспоминал: «Когда бы ни звонил секретарь председателя Мао, приказ был всегда один и тот же: «Явиться немедленно»… Пока действовали таблетки, Лю выглядел очень усталым и явно испытывал страдания. Часто у него не было даже времени на глоток крепкого чая, который заваривал ему слуга; он сразу же отправлялся к Мао». Самым важным для Мао было то, что Лю совершенно не лелеял честолюбивой мечты занять его место.

Однако примерно в то время, когда коммунисты пришли к власти, между двумя соратниками возникли серьезные разногласия по вопросу о способах построения военной сверхдержавы — форсированным маршем или предварительно улучшив уровень жизни народа. Мао постоянно насмехался над Лю, передразнивая его: «Ах, крестьяне так тяжело живут» — конец света! Я никогда об этом не думал».

При жизни Сталина Мао сдерживался, стараясь не давать Хозяину никакого повода для вмешательства и срыва своих планов. Во время визитов Лю в Россию Сталин и без того, пытаясь принизить Мао, демонстрировал внимание к Лю. Пойдя на беспрецедентный шаг, Сталин назвал Лю Шаоци в «Правде» генеральным секретарем КПК.

Как только в марте 1953 года Мао узнал, что Сталин умирает, он тут же развил бешеную деятельность. Лю, в конце февраля перенесший операцию по удалению аппендикса, в то время лежал в больнице. Мао принял меры к тому, чтобы Лю там оставался, и даже оградил его от известия о смерти Сталина. Мао дважды посещал советское посольство — в связи с болезнью Сталина и его кончиной, — оба раза в сопровождении всех китайских руководителей, кроме Лю, хотя тот чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы передвигаться. Когда «Жэньминь жибао» опубликовала телеграмму Сталину с пожеланиями здоровья от Общества китайско-советской дружбы, вместо подписи Лю, председателя общества, под ней стояла подпись одного из второстепенных лиц, что было чрезвычайным нарушением правил. И Лю не допустили на мемориальную церемонию на площади Тяньаньмынь.

В мае Мао послал Лю резкое, угрожающее письмо с указанием: «Все исходящие документы и телеграммы Центра обязательно отдавать мне на визирование. Иначе они будут считаться недействительными (выделено Мао). Будьте внимательны». Он отправил еще один приказ Лю (и Чжоу, и командующему Пэну) «проверять все телеграммы и документы, исходящие от имени Центра или Военного совета… на предмет того, просмотрены ли они мною… В прошлом несколько решений… было принято без моей визы. Это абсолютно недопустимое нарушение правил…». Очень резкие слова, безусловно устрашившие Лю еще больше.

Затем началась открытая атака на Лю в узком, но важнейшем кругу. 15 июня, когда Политбюро собралось на заседание, чтобы выслушать заявление Мао о Программе индустриализации, Мао заклеймил Лю «правым уклонистом». Хотя он и не произнес имени Лю, все поняли, о ком идет речь. Мао принял меры предосторожности для того, чтобы Лю не использовал для ответного удара его личную гвардию, также охранявшую и Лю, хотя вероятность этого была ничтожно мала. Мао заранее провел тайное расследование личных отношений гвардейцев с Лю, и в день заседания некоторых охранников вывезли из Пекина.

В последующие месяцы Мао организовал травлю Лю перед еще большими аудиториями, критикуя ставленников Лю, таких как министр финансов Бо Ибо, который разработал налоговую систему, не дававшую таких доходов, которые требовались для программы Мао. Затем в сентябре Мао спровоцировал мелкого чиновника, чтобы тот на партийной конференции выдвинул клеветнические обвинения против Лю и его протеже с подозрительным прошлым, в том, что они могли бы быть вражескими агентами. Это было очень грозное обвинение. Лю мог потерять гораздо больше, чем просто работу.

Мао заставил Лю помучиться несколько месяцев, а 24 декабря 1953 года неожиданно объявил Политбюро, что собирается в отпуск и назначает Лю своим заместителем. Это означало, что Лю по-прежнему второй человек в государстве. Психологический эффект был потрясающим. Вернувшись из бездны на свое высокое место, Лю подчинился требованиям Мао опровергнуть свое прежнее мнение перед всеми высокопоставленными коллегами и делал это безостановочно три дня и три ночи. Мао получил желаемое — бесконечно униженного Лю.

Еще раньше Мао угрожал заменить Лю Гао Ганом, руководителем Маньчжурии. Гао был сторонником жесткой линии и поддерживал программу создания сверхдержавы на сто процентов. Он энергичнее других высших руководителей критиковал взгляды Лю. Мао демонстрировал свое расположение к Гао и недовольство Лю и намекал Гао, что подумывает отдать ему пост Лю. Гао передал правящей верхушке слова Мао и сыграл ключевую роль в травле Лю. Многие ожидали, что Гао вот-вот займет его место.

Затем совершенно неожиданно Мао восстановил Лю в прежнем положении и обвинил Гао в том, что тот «замышлял расколоть партию, чтобы узурпировать власть в партии и государстве». Эта была первая в высшем кругу чистка со времени прихода коммунистов к власти, и воцарилась атмосфера тревоги и страха. Сразу после осуждения Гао в Пекин прибыл далай-лама, и свита немедленно предупредила его, что чистка — грозный признак. И это была первая тема, которую далай-лама решил обсудить с нами, когда давал нам интервью сорок пять лет спустя.

Истинной причиной чистки был Советский Союз. Как хозяин Маньчжурии, Гао был тесно связан с русскими и все им разбалтывал, даже рассказывал связному Сталина Ковалеву о разногласиях в Политбюро, где он заклеймил Лю лидером проамериканской фракции. Мао узнал об этом, когда был в Москве в 1949 году и Сталин дал ему почитать доклад Ковалева, частично основанный на разговорах с Гао. Другим русским Гао говорил, что Лю слишком мягко относится к буржуазии, жаловался он и на Чжоу, выболтав русским, что на заседании Политбюро сцепился с Чжоу из-за корейской войны[117].

То, что Гао — болтун, заметила и одна британская пара в Яньане еще десятью годами ранее. Гао, записали они, был, «пожалуй, самым несдержанным из всех коммунистов, у которых мы брали интервью». Должно быть, они сильно удивились, поскольку Гао тогда был совершенно неизвестной личностью.

Мао никоим образом не мог допустить, чтобы его подчиненные болтали с чужаками о делах его режима. Изгнанием Гао он словно посылал предупреждение: держите рот на замке, особенно с русскими. Поскольку программа создания сверхдержавы в основном зависела от Советского Союза, многочисленные контакты с русскими были неизбежны. Мао боялся, что тесная дружба с ними приведет к ослаблению его влияния и, следовательно, к угрозе его власти. Мао не мог допустить здесь ни малейшего риска. Главным образом, бдительность и умение предчувствовать потенциальные угрозы позволили ему спокойно умереть в собственной постели. Мао не мог запретить все контакты с русскими, поэтому он решил создать невидимый барьер между своими людьми и «братьями». Судьба Гао послужила отличным предупреждением подчиненным: не увлекайтесь дружбой с русскими!

Вскоре Мао использовал пример Гао для недвусмысленного приказа высшему эшелону власти прекратить отношения с любыми советскими гражданами, назвав эти отношения «незаконными контактами с иностранными державами»: «Есть ли в Китае люди, которые за спиной Центра [то есть моей] информируют иностранцев? Думаю, да — например, Гао Ган… Надеюсь, мы полностью избавимся от этих товарищей… Все должно проходить через Центр [снова меня]. Что касается информации, не передавайте ее… Те, кто передал информацию, признайтесь, и вы не подвергнетесь преследованиям.

Если вы не признаетесь, мы проверим и все выясним. У вас будут неприятности».

Мао не определил, что считает информацией, то есть с иностранцами нельзя было разговаривать ни о чем.

Мао назначил Чжоу Эньлая главным «обвинителем» Гао на время своего отсутствия. На встрече руководства в феврале 1954 года, когда Чжоу предъявлял обвинения Гао (находившемуся тут же), чай, вопреки традиции, был заранее разлит по чашкам, чтобы слуги не подслушивали. Однако, когда у лидеров закончилась горячая вода, пришлось впустить одного из слуг. Каково же было его изумление, когда он увидел обычно вежливого Чжоу, разъяренного до такой степени, каким его никто не знал. Чжоу, старый убийца, принял меры предосторожности, приказав двоим доверенным подчиненным принести пистолеты, нечто немыслимое для встреч высших руководителей.

Гао был потрясен коварством, с которым Мао заманил его в ловушку, и 17 февраля попытался убить себя электрическим током, но безуспешно. За попытку самоубийства он был вынужден принести извинения, но извинения не были приняты с обычной для партии безжалостностью. Этот акт отчаяния был заклеймен, как «несомненно предательские действия против партии». Гао посадили под домашний арест, и в конце концов через шесть месяцев, накопив достаточно снотворного, он сумел свести счеты с жизнью.

В коммунистическом мире заговор всегда был предпочтительнее одинокого интригана. Для фальсифицирования «заговора» Мао выбрал руководителя организационного отдела Жао Шуши, которого обвинил в создании «антипартийного альянса» с Гао, хотя они и не были особенно близки. Среди прочего Жао успел поработать руководителем разведывательной сети КПК в Америке. Возможно, именно поэтому Мао, собиравшийся устроить чистку в своей разведывательной системе, хотел видеть его за решеткой. Жао арестовали, и он умер в тюрьме двадцать лет спустя, в марте 1975 года.

Подготовив почву для кончины Гао 26 декабря 1953 года, Мао весело отпраздновал с приближенными свое шестидесятилетие. Он выпил больше вина, чем обычно, и, хотя не любил фрукты, даже поел персики, символ долголетия. Во время трапезы он тихонько подпевал пластинкам с записями пекинской оперы и отбивал такт, ударяя себя по бедру. У него были все основания для веселья. Сталин умер, и он успешно завершил две интриги, решающие для его программы создания сверхдержавы: приструнил своего главного исполнителя Лю и изолировал своих высших подчиненных от любого русского влияния, которое могло бы подорвать его власть.

На следующий день, оказавшись в живописных окрестностях озера Ханчжоу, близ Шанхая, он пребывал в таком отличном настроении, что, не успев устроиться, приказал принести маджонг. Мао не был в Ханчжоу тридцать два года, с лета 1921 — когда отдыхал там после I съезда коммунистической партии. Тогда он был бедным провинциальным учителем, путешествовавшим на русские деньги. Теперь он стал хозяином Китая. К его приезду должным образом подготовились, выбрав для него знаменитое имение начала века под названием «Вода и бамбук». Там были и пруды, и бамбуковые рощи, и виноградники, и пальмы, и роскошный вид на Западное озеро. Соседние виллы и холмы были объединены в одно огромное поместье площадью 36 гектаров. В холме за домом вырубили атомное убежище, Мао остановился в изысканном здании, сочетающем классическую китайскую архитектуру с экзотическими иностранными стилями; с колоннами, дверями и украшениями, любовно собранными бывшим владельцем. Однако очень скоро Мао приказал разрушить виллу и заменить ее ничем не примечательным строением. Поскрипывающие старые доски действовали ему на нервы, навевая мысли о подкрадывающихся убийцах. Он чувствовал себя в безопасности только в укрепленном бетонном бункере.

Мао влюбился в эти прекрасные виды. Каждый день, даже в мелкий дождик, он поднимался на особо охраняемые ближайшие высоты. Он любовался цветущими сливовыми деревьями, нюхал лепестки. Он болтал и шутил со своим персоналом. Его личному фотографу удалось ухватить это настроение, запечатлев греющегося на солнышке сияющего, пухлощекого Мао.

Вскоре случился самый страшный за многие десятилетия снегопад. Мао встал в необычное для себя время, в семь утра, и замер, пораженный видом укутанного снегом южного сада. Затем он прошелся по заснеженной дорожке, которую приказал оставить нерасчищенной, полюбовался засыпанным снегом озером. Он сочинял стихотворение.

Пришла весна, чередуя туманную морось и ослепительное солнце. С каждым днем распускалось все больше Цветов. Во время одной из экскурсий его женщина-фотограф Хоу Бо собрала и подарила Мао букет полевых цветов. Никто не знал названия этого цветка, и Мао сказал: «Пусть называется цветком Хоу Бо».

Мао задумал поездку на находившуюся неподалеку родину его любимого чая, в деревню Колодец Дракона. Крестьян заблаговременно удалили «на массовое собрание» — на деле в целях безопасности Мао. Однако отдельные случайные визиты считались достаточно безопасными, и как-то Мао заглянул в один крестьянский дом. Проживавшая там супружеская пара не поняла ни слова из хунаньского диалекта Мао, а он не понял их речи. Стали собираться любопытные сельчане, и охрана быстро увела Мао прочь.

Во время одного из походов на вершину холма Мао заметил на некотором расстоянии загоревшуюся соломенную хижину. Ее обитатели стояли поодаль и беспомощно наблюдали за поглощающим их дом пламенем. По словам фотографа Мао, он «взглянул на меня и холодно сказал: «Хороший пожар. Полезно сжечь дотла, полезно сжечь дотла!».

Фотограф была поражена. Почувствовав это, Мао пояснил: «Если бы не пожар, они бы так и жили в соломенной хижине». — «Но теперь она сгорела, и где же им жить?» Он не ответил на мой вопрос, как будто и не слышал…»

У Мао не было ответа на этот вопрос. Все время его правления, когда дело касалось жилья, крестьянам приходилось надеяться лишь на себя. Государство никаких пособий не предоставляло. Даже в городах, кроме апартаментов для элиты и жилых кварталов в индустриальных комплексах, практически никакого жилья не строили.

Наблюдая, как соломенная хижина превращается в пепел, Мао в конце концов тихо сказал: «Хм… действительно чисто, когда земля засыпает ямы и пустоты!»

Это была строчка из классического произведения «Сон в красном тереме». Однако Мао не только декламировал стихи. В этой фразе отразилась страсть к разрушению, которое он демонстрировал еще в юности. Он продолжил: «Это называется «ни разрушения, ни созидания».

Созидание Мао связывал исключительно с превращением Китая в военную сверхдержаву. Здесь, в Ханчжоу, он начал перерабатывать проект первой конституции, к необходимости принятия которой он пришел лишь после четырех лет пребывания у власти. Среди прочего он хотел пересмотреть обещание государства «защищать безопасность и права всех граждан…». Мао подчеркнул слова «всех граждан» и написал на полях: «А кого именно называть гражданином?»

Подхалимы предложили назвать документ «Кодекс Мао Цзэдуна», явно проводя параллель с Кодексом Наполеона. Мао эту идею отверг. Он питал отвращение к закону и не желал связывать себя какими-либо обязательствами. И действительно, несмотря на безнадежную слабость Конституции, от нее вскоре и вовсе отказались.

Однажды Мао осматривал храм, из которого, как обычно, в целях безопасности удалили всех, кроме одного слепого монаха. На алтаре стояла деревянная коробочка с бамбуковыми полосками для предсказаний, и Мао попросил своего фотографа взять одну полоску для него. Женщина потрясла коробочку, вынула полоску и подошла к шкафу со старыми поэтическими сборниками, чтобы найти строчку, указанную на полоске. Строчка гласила: «Никакого мира (покоя, порядка) ни в Доме, ни вне его». Поскольку и речи не было о том, чтобы представить Мао эту зловещую строчку, женщина быстро выбрала другую: радостную и вызвавшую смех.

Предсказание оказалось сверхъестественно точным. Госпожа Мао приехала с их дочерью Ли На, чтобы встретить китайский Новый год, традиционное время семейного единения. Но визит закончился тем, что госпожа Мао разрыдалась и потребовала самолет, чтобы покинуть резиденцию. Ханчжоу, славившийся не только пейзажами, но и женщинами, возродил сексуальные фантазии Мао. Он впоследствии возвращался туда сорок один раз, частично по этой самой причине. Ему нравились юные и на вид невинные женщины, которых подчиненные поставляли ему для танцев и последующего секса.

Мао больше не испытывал сексуального влечения к своей жене. Еще до 1949 года русский врач Орлов пытался решить «проблемы сексуального характера» Мао с женой. (В одной из своих телеграмм Сталину Орлов язвительно назвал госпожу Мао императрицей.) Затем у госпожи Мао начались серьезные гинекологические расстройства, которые она лечила в России, приезжая под фамилией Юсупова: она гостила во дворце в Ялте, прежде принадлежавшем князю Юсупову, человеку, убившему Распутина. (Сам Сталин останавливался в этом дворце во время Ялтинской конференции.) Ее болезнь наверняка еще больше отвратила Мао от нее. Его интрижки становились все более наглыми. Однажды госпожу Мао увидели рыдающей у озера Чжуннаньхай. «Не говорите никому, — попросила она обнаружившего ее врача Мао. — Никто, даже Сталин, не может победить председателя в политической борьбе; никто не может превзойти его и в обладании женщинами». Госпожа Мао становилась все несноснее и истеричнее и вымещала свой гнев на обслуживающем персонале, обычно обвиняя медсестер в том, что они «преднамеренно пытают» ее; сама их била и требовала, чтобы их наказали.

Тем временем жуткое предсказание оправдывалось. Очень немногие соратники Мао пережили смуту страшных времен, ибо чем дальше продвигалась программа превращения Китая в сверхдержаву, тем более жестким становился экономический курс.

Глава 37

Война с крестьянами

(1953–1956 гг.; возраст 59–62 года)

С осени 1953 года по всей стране начались изъятия сельскохозяйственной продукции с целью сконцентрировать ее в руках государства для реализации программы превращения Китая в сверхдержаву. Система больше всего напоминала трудовой лагерь: оставить населению только количество пищи, необходимое для поддержания жизни, и изъять все остальное. Руководство страны решило, что для существования человека необходима масса продуктов, эквивалентная 200 килограммам зерна в год, и такой лимит получил название «основное питание».

Но даже этой нормы при Мао никогда не доставалось народу. В 1976 году, когда он умер, пробыв у власти двадцать семь лет, среднее по стране количество пищи составляло только 190 килограммов. Если городскому населению и доставалось немного больше, то на душу сельского населения не приходилось даже такого минимума.

И Мао хотел добиться того, чтобы крестьянство потребляло много меньше этого количества. Им «надо только 140 килограммов зерна, а некоторым вообще 110 килограммов», заявил однажды он. Эта последняя цифра представляла собой едва половину того количества, которое необходимо лишь для поддержания жизни человека. Но этот желательный для Мао лимит потребления не был достигнут на этом этапе, и результаты такой политики «выгребания подчистую» прорываются в горьких стенаниях отдельных крестьян, доносившихся до слуха некоторых сочувствовавших им партийных работников спустя год после начала конфискаций. «Ни у одной семьи нет достаточно еды…» «Я трудился весь год, а теперь я несколько месяцев голодаю… У моих соседей положение такое же». «Урожай собрали неплохой, но что с этого? Сколько бы мы ни собрали, у нас не хватает на еду…» Что же касается «основного питания», то «ни один человек столько не получает». Теоретически любой голодающий человек мог купить некоторое количество еды, но это количество было совершенно недостаточным. И Мао постоянно упрекал своих чиновников за то, что «слишком много зерна продается населению (!)», и настаивал на «значительном» сокращении таких продаж.

На все мольбы крестьян ответ Мао был на редкость жестоким. Им предлагалось есть ботву батата, которой обычно кормили скотину. «Научите крестьян есть меньше и варить похлебку пожиже, — предписывал он. — Государство должно приложить все силы для того, чтобы… отучить крестьян есть слишком много».

Один из экономических советников Мао, Бо Ибо, впоследствии признавался, что в процессе политики изъятия «большая часть произведенной крестьянами продукции просто забиралась», при этом «насилие» было повсеместным, а люди были «доведены до голодной смерти». Причем насильственное изъятие одобрялось и даже предписывалось Мао, который обсуждал последствия такого изъятия со своим идеологом Чэнь Юнем 1 октября 1953 года. На следующий день Мао объявил на Политбюро, что государство находится «в состоянии войны» со всем населением: «Это война с производителями продовольствия — а также и с его потребителями», имея в виду под последними городское население, которое теперь было обречено на небывало низкие нормы потребления. Для оправдания политики отношения к крестьянам как к врагу Мао достаточно глупо сослался на Маркса и Энгельса, которые «никогда не считали всех крестьян хорошими». Когда спустя несколько дней Чэнь Юнь передавал директивы Мао региональным руководителям, он указал на готовность к смертям и восстаниям в 100 тысяч деревень — одной десятой от количества всех деревень Китая. Но это не ослабит коммунистическую власть, заверил Чэнь Юнь, напомнив им о Маньчжоу-Го, где оккупационные японские власти реквизировали у населения большое количество зерна. «Маньчжоу-Го, — сказал он, — не пало бы, если бы не подошла советская Красная армия». Другими словами, грубая сила в духе японской военщины могла бы гарантировать, что крестьяне не смогут представить собой опасности для режима, вне зависимости от того, сколь масштабными будут реквизиции.

К началу 1955 года политика изъятия привела к страшным бедам для народа. К Мао поступали многочисленные доклады о крестьянах, вынужденных питаться древесной корой и бросать детей на произвол судьбы, потому что не могли прокормить их. В свое время Мао организовал многочисленные каналы обратной связи с народными массами, поскольку он должен был быть в курсе положения на местах, чтобы сохранять контроль над ситуацией. Одним из таких каналов была его личная охрана. Когда сотрудники в этом году вернулись на службу после отпуска, проведенного у себя на родине, Мао попросил доложить ему о положении в их родных деревнях. Нарисованная ими картина оказалась ужасной. Один из охранников написал, что 50 процентов хозяйств в его деревне голодают, что весной жители питались древесными листьями. Другой сообщил, что люди употребляют только лесные травы и ягоды и умирают с голоду.

По другим каналам Мао узнавал, что люди произносят слова вроде «Что же хорошего в социализме? Даже сейчас, когда мы только начали его строить, нам не дают подсолнечного масла» или «Коммунистическая партия ведет людей к смерти!». А позднее один неизвестный ему ранее партийный чиновник из провинции Гуандун по имени Чжао Цзыян (ставший руководителем партии в постмаоистскую эпоху) доложил, что партийные функционеры заставляют нижестоящих членов партии обыскивать крестьянские дома, связывать и избивать крестьян, чтобы силой изъять продовольствие, а тех, кто говорит, что у них ничего нет, запирают в домах. Чжао Цзыян поведал о случае с пожилой женщиной, которая, будучи запертой у себя в доме, повесилась. В одном типичном китайском городе Гаояо 110 человек были доведены до самоубийства. Если экстраполировать эту цифру на все более чем 2 тысяч китайских округов, то число самоубийств в сельских районах за этот короткий период достигло приблизительно четверти миллиона.

Некоторые отважные руководители осмеливались обращаться к Мао с просьбами. Один известный в прошлом путешественник написал Мао, что он получает много писем с жалобами людей, у которых просто нет сил работать, поскольку им оставляют слишком мало продуктов. Мао резюмировал: «10 тысяч докладов [«10 тысяч» в данном случае означает просто громадное количество] о смертях населения, смертях животных, о людях, грабящих амбары: 10 тысяч докладов о мраке…» Но при этом Мао оставался совершенно неколебим и сурово покарал бывшего путешественника за то, что цинично назвал «надоедливыми приставаниями». Он ничтоже сумняшеся позволил себе публично заявить, что люди не остаются «без пропитания на целый год — лишь на шесть… или на четыре месяца» (sic!). Партийные руководители высшего звена, которые, руководствуясь традиционной концепцией совести (лян-синь), просили Мао ослабить давление на крестьян, слышали от него поучения вроде: «Вам следует иметь меньше совести. Некоторые из наших товарищей слишком сострадательны, что значит — они не вполне марксисты». «В этом отношении, — сказал как-то Мао, — у нас совести нет! Марксизм достаточно жесткая вещь».

С середины 1955 года Мао стал закручивать гайки еще туже, загоняя все крестьянство в колхозы. Эта мера была предпринята для увеличения масштабов насильственного изъятия продовольствия. Ранее крестьяне собирали свой урожай и привозили его домой, прежде чем отдать «долю» государству. Мао решил, что эта технология оставляет прорехи для «злоупотреблений»: крестьяне могли занижать количество собранного и скрывать часть урожая для себя, а проверить около сотни миллионов хозяйств было не так-то просто. Если же урожай собирался в рамках коллективного хозяйствования, то прямо с поля он поступал бы прямо в руки государства, давая режиму полную возможность бесконтрольного распределения. Как сказал один крестьянин: «Как только ты вольешься в колхоз, тебе будет перепадать от государства ничтожная доля твоего урожая».

Еще одно громадное преимущество коллективизации для Мао состояло в том, что в этом случае было гораздо проще управлять крестьянами в процессе труда. С коллективизацией пришло рабство. Теперь государство диктовало, сколько часов крестьянин должен работать и с какой интенсивностью. Редакционная статья в «Жэньминь жибао» от 1 января 1956 года совершенно ясно говорила о курсе на увеличение вдвое рабочего времени крестьян. Особое внимание при этом Мао уделял женщинам: те из них, кто ранее не работал в поле, теперь должны были делать это.

Чтобы подавить сопротивление как изъятиям, так и коллективизации, в распоряжении Мао была его давняя панацея — террор. В мае 1955 года он заговорил о новом «пятилетием плане», на этот раз плане подавления: «Мы должны арестовать за пять лет 1,5 миллиона контрреволюционеров… Я всецело выступаю за как можно большее число арестов… Наша цель: аресты в громадных, гигантских масштабах…» Прибегая к копрологическому языку, который он так любил употреблять, Мао добавил: «Мое пуканье [то есть распоряжения] есть социалистические выделения, они не могут быть неароматными», то есть необязательными для исполнения. Любой сопротивляющийся изъятию продовольствия или коллективизации, а также любой государственный служащий, сочувствовавший такому человеку, считался уголовным преступником, и по всей стране расклеивались настенные объявления, информировавшие о приговорах этим людям.

Коллективизация сельского хозяйства знаменовала собой важный шаг к еще большему разгулу тоталитаризма в Китае. В то же самое время Мао распорядился осуществить национализацию промышленности и торговли в городских районах с целью мобилизовать все оставшиеся ресурсы для осуществления программы превращения страны в сверхдержаву. Но бизнесменов не подвергали гонениям, как деревенских хозяев, из практических соображений. «Буржуазия, — провозгласил Мао, — гораздо более полезна, чем… землевладельцы. Она обладает знаниями различных производственных секретов и управленческими умениями». Хотя позднее он стал демонстративно разбрасываться этими управленческими и техническими талантами. Вдобавок в недалеком будущем прославленное искусство китайских ремесленников стало приходить в упадок. Ремонтные мастерские и службы сервиса стали сокращаться в размерах и количестве, значительно возросли трудности повседневной жизни. «Мы двинулись к социализму, и все пропало», — прокомментировал существо происходящего Лю Шаоци.

Чтобы подавить страхом государственных служащих, Мао начал кампанию чистки кадрового состава, в ходе которой не менее 14,3 миллиона мужчин и женщин, состоявших на государственной службе, были пропущены сквозь контрольные комиссии, где им пришлось испытать «покаяние и признание», публичные обвинения и оскорбления действием. Служебные и жилые здания были превращены в места заключения, наряду со спортивными залами и университетскими общежитиями. Мао постановил, что «контрреволюционеры… составляют… около 5 процентов» от числа тех, кто проходит чистку. Это означало, что около 715 тысяч человек были приговорены к различным наказаниям, в том числе к смертной казни. Косвенным образом Мао признал, что это число может быть и большим, поскольку в одной его инструкции указывалось: «Всякий раз, когда эта цифра [5 процентов] превышается, необходимо запрашивать подтверждение».

Кампания сопровождалась репрессиями в сфере литературы и искусства. С присущей ему основательностью Мао приступил к удушению культуры с того момента, как он пришел к власти. Практически прекратилось кинопроизводство. В 1950 году в стране было выпущено 39 полнометражных фильмов, в 1952 — только 5. В 1954 году Мао начал борьбу за устранение влияния крупных писателей, историков и ученых, не разделявших коммунистических взглядов, некоторые из которых эмигрировали за границу или на Тайвань. Теперь он обратил свое внимание на тех, кто остался в стране и выказывал определенную независимость. Мао остановил свой взгляд на известном писателе по имени Ху Фэн, который призывал к более либеральному отношению к творческой интеллигенции. В мае 1955 года Ху был публично обвинен и брошен в тюрьму, из которой вышел психически больным человеком лишь после смерти Мао, проведя в ней более двух десятилетий.

Дело Ху Фэна широко освещалось в прессе. И такое широкое освещение служило еще одной цели — отучить людей посвящать друг друга в свои взгляды. Были опубликованы письма, которыми обменивались Ху и его единомышленники, критикуя те или иные действия режима, причем эта переписка была представлена в качестве обвинительного материала. В результате люди стали опасаться доверять свои мысли бумаге. Не имея возможности посвятить другого человека в запечатленные таким образом мысли, тем более не имея возможности огласить их публично, будучи вынужденными постоянно контролировать свои высказывания, люди стали отучаться формировать собственное независимое мнение.

Террор заработал. В начале 1956 года Мао сказал, выступая перед высшим партийным эшелоном власти: «Первая половина 1955 года была просто омерзительна… черные тучи застлали весь небосклон… Отовсюду на нас сыпались проклятия. Люди говорили, что мы плохи. И все это потому, [что мы взяли у них] немного зерна. Но во второй половине года проклятия смолкли. Произошло несколько счастливых событий. Двумя самыми значительными из них были добрый урожай и прошедшая коллективизация, а также счастливым событием стало избавление от контрреволюционеров».

Еще одно «счастливое» событие, о котором Мао предпочел промолчать, было гораздо значительнее всех остальных. Он заполучил единственную вещь, которая была дорога его сердцу: технологию производства атомной бомбы. В 1953 году Мао не удалось получить от Москвы бомбу под предлогом продолжения войны в Корее. Но вскоре он нашел иной путь, развязав другую войну, на этот раз против Тайваня. В июле 1954 года Пекин имитировал серьезные приготовления к началу войны против Тайваня. Чжоу Эньлай отправился с визитом в Москву и передал Кремлю послание от Мао: он должен начать войну за «освобождение Тайваня».

На самом же деле военные руководители Китая сообщили Мао о том, что имеется весьма мало шансов на успешное форсирование водного пространства, отделяющего материковый Китай от Тайваня, и он решил для себя не предпринимать ничего в отношении Тайваня, пока его страна не будет к этому полностью готова. Весь этот шум и крики о военном походе на Тайвань нужны были Мао только для того, чтобы довести всю ситуацию до края пропасти ядерной конфронтации с Америкой, что, в свою очередь, вынудило бы СССР снабдить Китай ядерным оружием.

3 сентября расположенная на побережье материкового Китая артиллерия открыла огонь по находящемуся в руках националистов острову Куэмой (Цзиньмэнь), который расположен всего в нескольких километрах от побережья и считается исходным плацдармом для любого наступления на Тайвань. Так началось то, что впоследствии получило название «первого кризиса в Тайваньском проливе». Вашингтон воспринял этот кризис как кризис в отношениях собственного руководства и руководства Пекина, хотя на самом деле это был всего лишь прием Мао для оказания давления на Москву.

Вскоре после этого Никита Хрущев, который только что утвердился на посту руководителя коммунистической партии и советского правительства, прибыл 1 октября 1954 года в Пекин на празднование пятой годовщины коммунистического режима в Китае, сопровождаемый своими менее значимыми коллегами — нечто непредставимое при Сталине. Целью Хрущева было установить максимально добрые отношения. Он отбросил большую часть «черного списка» Сталина, предложил денонсировать секретные пункты к договору 1950 года, посягавшие на интересы Китая. Хрущев также согласился поставить дополнительное оборудование для 141 военного завода, строительство которых шло полным ходом, и пошел на продажу Мао еще 15 военных предприятий, а также открыл новый кредит на 520 миллионов рублей.

Мао немедленно завладел инициативой и запросил помощи в создании своего собственного атомного оружия, чтобы удержать американцев от агрессии. На вопрос Хрущева, что может вызвать нападение США, он сослался на Тайваньский кризис. Хрущев попытался отговорить его от создания своей собственной атомной бомбы, пообещав укрытие под русским ядерным зонтиком и гарантировав помощь СССР, если на Китай будет совершено нападение. Хрущев также привел экономические аргументы, указав, что создание атомного оружия обойдется слишком дорого для Китая. Мао тут же сделал вид, что затронута его национальная гордость. И хотя это раздражало Хрущева, советский лидер уклончиво пообещал подумать над тем, чтобы оказать помощь Китаю в строительстве ядерного реактора.

Вскоре после отъезда Хрущева Мао пошел на обострение Тайваньского кризиса, подвергнув артиллерийскому обстрелу и бомбежке с воздуха еще несколько находящихся в руках националистов островов. Президент США Эйзенхауэр ответил на это согласием подписать с Тайванем договор о совместной обороне. Мао продолжал давление, явно намереваясь захватить прибрежные острова Куэмой, Мацзу и другие. Целью его было побудить Америку пригрозить применением ядерного оружия. В марте 1955 года США заявили, что при определенных условиях могут пойти на применение ядерного оружия. 16 марта в ходе пресс-конференции Эйзенхауэр вполне определенно заявил, что он не видит причин, почему оно не может быть использовано «точно так же, как пуля или любое другое». Мао добился того, к чему он так стремился, — ситуации, при которой Китай как будто бы оказывался перед лицом реальной угрозы ядерного нападения со стороны США.

Не желая быть втянутым в ядерное противостояние с Америкой, Хрущев принял важное решение — предоставить Китаю техническую помощь в создании атомной бомбы.

В это время в провинции Гуанси были разведаны значительные месторождения урана. Мао был чрезвычайно доволен и немедленно приказал продемонстрировать ему руду. Министр геологии Лю Цзе вспоминает: «Я разложил урановую руду на столе и… провел над ней счетчиком Гейгера. Счетчик затрещал… Председатель Мао выглядел чрезвычайно заинтересованным. Он рассмеялся, как ребенок, и сам взял счетчик Гейгера, провел им над рудой, слушая его треск… Когда я прощался с ним… Мао задержал мою руку в своей и сказал: «Ах, Лю Цзе! Я хочу, чтобы вы знали: вы сделали то, что решительно изменит нашу судьбу!»

По этому случаю был устроен банкет. На нем Мао произнес тост: «Выпьем за то… чтобы мы как можно быстрее обзавелись нашей собственной атомной бомбой!»

В апреле русские согласились построить для Китая два ключевых устройства, необходимые для создания атомной бомбы: циклотрон и ядерный реактор. Мао вступил на путь создания ядерной державы. Большая группа китайских ученых отправилась на учебу в СССР. В декабре пришло известие о том, что СССР взял на себя обязательство помочь в создании современной ядерной промышленности в Китае. Мао был в восторге. По рекомендации советских ученых был разработан двенадцатилетний ядерный план. В начале 1956 года Мао сказал своим помощникам, что сейчас пребывает в лучшем расположении духа, чем когда получил власть в Китае шесть лет тому назад. Он ощущал себя впереди всех других государств и напыщенно провозгласил в своем ближнем круге: «Мы должны править миром!»

Во время двенадцатилетнего ядерного плана, в январе 1956 года Мао с группой его ближайших сотрудников разработали проект двенадцатилетнего сельскохозяйственного плана. На самом же деле для Мао это была схема получения максимального количества продуктов питания для обеспечения его обновленной и расширенной программы создания сверхдержавы. Крестьянству было велено к окончанию этого двенадцатилетнего срока производить сельскохозяйственную продукцию, эквивалентную 500 миллионам тонн зерна в год. Такой план более чем в три раза превосходил самый высокий урожай предшествующих лет (в 1936 году). И этот высочайший показатель должен был быть достигнут буквально без каких-либо капиталовложений, даже без удобрений.

Тогда же Мао столкнулся с новым сопротивлением, на этот раз в лице практически всего Политбюро. Во главе же сопротивления оказался преданный ему, как пес, Чжоу Эньлай, который отвечал за планирование, и поддерживавший его Лю Шаоци. Все они понимали, что астрономической величины цель, которой добивается Мао, недостижима. Мао вывел эту цифру расчетом по методу «от необходимого», исходя не из реальных возможностей, но от того количества продовольствия, которое ему было необходимо для осуществления всех его закупок, и настаивал на этом. План явно предполагал изъятие у крестьянства гораздо большего процента урожая, чем раньше. Поскольку крестьянство и так уже жило на грани голодной смерти, план означал гибель как минимум миллионов людей от голода.

Поняв последствия такой политики, Чжоу Эньлай в феврале 1956 года более чем на четверть снизил финансирование проектов в промышленности. Он не менее Мао стремился сделать Китай сверхдержавой, но не мог не считаться с тем фактом, что у страны просто нет средств на финансирование всего, что планировал Мао, причем одновременно. Поэтому Чжоу Эньлай предложил в качестве альтернативы сосредоточиться на ядерной программе и основных направлениях в промышленности, заморозив до поры до времени другие проекты, для осуществления которых все равно не хватало таких основных материалов, как сталь, цемент и древесина.

Мао, наоборот, желал всего и сразу. Наряду с дьявольски развитым чутьем к сути различных проектов Мао не имел никакого представления об экономике. По воспоминаниям Бо Ибо, Мао в то время требовал и слушал отчет своих министров, но «он считал их чрезвычайно обременительными» и жаловался, что эти доклады содержат только «скучные данные и цифры и никакого сюжета». Однажды, слушая доклад министра, он вдруг нахмурил брови и сказал, что «это хуже, чем сидение в тюрьме» (в которой он никогда и не сидел). Чжоу Эньлай часто получал замечания за то, что он «заваливает председателя Мао скучными данными и цифрами». Мао испытывал трудности даже с основополагающими данными. Однажды, председательствуя на совещании, посвященном торговле с Японией, он подготовил для себя тезисы своего выступления, в которых содержалась цифра объема торговли с этой страной в 280 миллионов долларов, но строкой ниже тот же объем уже назывался равным 380 миллионам долларов, то есть с разницей в 100 миллионов долларов. «Статистические данные и цифры ни в коей мере не были для него святым, — заметил после встречи с Мао в 1957 году второй человек в руководстве Югославии Эдвард Кардель. — Он мог сказать, например, «через двести лет или, может быть, через сорок». Главный экономический советник в Китае Иван Архипов поведал нам с обреченным видом, что Мао «не обладал абсолютно никаким пониманием экономики».

В апреле 1956 года Мао указал своим коллегам на то, что финансирование должно быть восстановлено в полном объеме, но на этот раз они проявили упорство. Мао, разгневавшись, закрыл совещание, на котором рассматривался этот вопрос. Через некоторое время к нему в кабинет зашел Чжоу Эньлай и стал умолять его согласиться с уменьшением финансирования, говоря — и это звучало совершенно необычно, — что его совесть не позволяет ему повиноваться распоряжению Мао. Мао пришел в совершенную ярость, но не мог воспротивиться урезанию.

Ближайшие соратники Мао пошли в данном случае наперекор его желаниям: даже такие жестокие люди, как они, понимали ужасные последствия планируемого председателем шага — миллионы умерших от голода. К этому решению их подтолкнули еще и события, происшедшие в Москве. Там 24 февраля 1956 года на XX съезде коммунистической партии выступил Хрущев и осудил культ личности Сталина, массовые репрессии, а также форсированную индустриализацию страны, стоившую миллионов жизней, — процесс, который на самом деле был куда менее напряженным, чем планировавшаяся Мао индустриализация Китая. После этого коллеги Мао уже позволяли себе критические высказывания в отношении Сталина (всегда только внутри своего узкого круга). Лю Шаоци назвал политику Сталина в отношении крестьянства одной из его «крупнейших ошибок». Бывший человек номер один в партии Ло Фу заметил как-то, что «Сталин уделял слишком много внимания… тяжелой промышленности». «Когдая был послом в России, — сказал он однажды, — я часто заходил в магазины и не мог в них ничего купить. И там всегда чувствовался недостаток продовольствия…. Это должно стать для нас серьезным уроком». «Мы допустили бы большую ошибку, если бы не уделяли внимания развитию сельского хозяйства, — сказал Чжоу Эньлай на заседании Государственного совета 20 апреля. — Уроки Советского Союза и стран Восточной Европы доказывают это». Едва ли кто-нибудь из присутствовавших не понял намека на практику Мао.

Мао отнюдь не возражал против развенчания Сталина, но не по тем пунктам, которые были основой его собственного кредо. Он старался придерживаться той достаточно топорной формулировки, что Сталин был прав на 70 процентов и лишь на 30 процентов ошибался. Причем эти 30 процентов падали не на долю убийств, пыток и экономического хаоса в управлении страной, но главным образом на то, как Сталин вел себя по отношению к Мао Цзэдуну.

Однако Мао не мог открыто пойти против Хрущева, который воплощал собой авторитет Советского Союза, лидера коммунистического лагеря, который передал Мао так много военных заводов, да еще и атомную бомбу. Кроме того, хрущевское неожиданное и решительное осуждение Сталина застало Мао врасплох и заставило его всерьез заинтересоваться Хрущевым. Насколько Мао понял, Хрущев внес сумятицу во весь социалистический лагерь и «потряс целый мир». Это посеяло в Мао благоговейный ужас и внушило ему чувство, что он имеет дело с необычайно самоуверенным и непредсказуемым политическим деятелем, который не позволит манипулировать собой. Несколько раз, пребывая в печальных размышлениях, он говорил: «У Хрущева и вправду кишка не тонка, он осмелился затронуть Сталина. Для этого надо иметь немало мужества».

Мао чувствовал, что ему следует быть настороже. В этой ситуации он не мог дать отпор своим коллегам, когда они ссылались на Хрущева, противостоя политике Мао. Расстроенный и злой, он уехал из Пекина, чтобы обдумать решение в провинции. Региональные руководители (известные как «первые секретари») были особой группой партийных работников, отобранной по принципу слепой преданности высшему руководству. Они должны были, не сомневаясь ни на йоту, проводить в жизнь решения партийной верхушки, чтобы в любом уголке огромной страны выполнялось то, что приказал Мао.

Внезапные незапланированные отъезды из столицы были обычной практикой для Мао, но на этот раз он покидал Пекин самым необычным для себя образом. Совершенно неожиданно поздно ночью в конце апреля он самолично связался if о телефону с преданным ему соратником, командующим авиацией Лю Ялоу, и попросил его подготовить к вылету самолет. Мао никогда не пользовался самолетом, кроме как в 1945 году, когда он по настоянию Сталина слетал в Чунцин. Теперь он хотел как можно быстрее оказаться среди своих приспешников.

Поскольку это был первый полет Мао на самолете собственного воздушного флота, были приняты беспрецедентные меры как в отношении комфорта, так и в отношении безопасности. В самолете была установлена большая деревянная кровать, а о том, кто будет пассажиром самолета, его экипажу сообщили буквально в последнюю минуту. Экипажу пассажир показался несколько отрешенным от всего происходящего: сидя в молчании, он держал в пальцах горящую сигарету, не затягиваясь, пока та не превратилась в длинный столбик пепла, а потом внезапно встал, словно воспрянув ото сна, и дал команду на взлет. Первую посадку сделали в Ухане, где Мао встретил местный руководитель, ярый приверженец председателя, установивший в зале ожидания аэропорта большую статую Мао — возможно, одну из первых в Китае. Мао продемонстрировал свое раздражение, поскольку это происходило как раз после развенчания Хрущевым культа личности, и велел чиновнику убрать ее. Однако этот человек не мог понять, искренне ли желание Мао, и статуя осталась на своем месте.

Затем Мао перелетел в столицу одной из южных провинций — Кантон, где встретился с другим главным помощником-приверженцем, а также с госпожой Мао. Находившаяся здесь его резиденция «Островок» (Сяодао) располагалась на берегу Жемчужной реки, поэтому движение речных судов было прервано, и этот отрезок фарватера строго охранялся. Окружавшим Мао людям было запрещено принимать посетителей или писать письма, звонить по телефону, а тем более покидать резиденцию. Погода стояла весьма душная, и даже пять громадных глыб льда, находившихся в комнате Мао, ничуть не смягчали жару. Окрестности резиденции, засаженные тропическими кустарниками, кишели москитами и мошкарой. Для борьбы с ними в Гонконге был закуплен порошок ДДТ, но успеха эта мера не принесла. Мао выходил из себя, постоянно ругая слуг за то, что они плохо охотятся за насекомыми.

Но на самом деле Мао куда больше тревожили события в Пекине, где его коллеги по руководству страной, в частности человек номер два — Лю Шаоци и номер три — Чжоу Эньлай, сопротивлялись его желаниям и даже все настойчивее продолжали сокращать финансирование проектов в области военной промышленности. Разъяренный таким противостоянием своим планам, Мао решил дать им уникальный предупредительный сигнал. В конце мая он перебрался из Кантона в Ухань, чтобы совершить там заплыв по реке Янзцы, крупнейшей реке Китая. Этим Мао хотел продемонстрировать свою решимость сокрушить противников и показать, что он полон жизненных сил.

Под Уханем Янцзы широко разливается, и свита пыталась отговорить Мао от попытки переплыть реку. Но Мао чувствовал в себе уверенность. Как заметил один из офицеров его личной охраны, он «не стал бы делать того… что несло в себе риск». Позднее Мао задумал было переплыть теснину Янцзы, но тут же отказался от этой идеи, как только выяснил, что течение в месте, где реку сжимают окружающие горы, очень сильное и опасное. В Ухане толпы местных чиновников, от первого секретаря вплоть до самых низких должностей, вместе с сотрудниками службы безопасности проверяли реку на предмет незамеченных водоворотов и придонных течений. Когда Мао вошел в воду, несколько дюжин особо подготовленных телохранителей образовали кордон вокруг него, а за ними следовали три катера.

Мао переплыл реку трижды. Довольно сильный ветер разогнал большую волну, но он невозмутимо плыл, демонстрируя свою энергию. Перед первым заплывом Мао остановился на берегу, позируя для фотографов, запечатлевших его для истории. По словам своей свиты, он выглядел «как неколебимая скала». В день последнего заплыва шел мелкий дождь, но поодаль на берегу реки стояли согнанные посмотреть на спортивные подвиги Мао несколько десятков тысяч людей, которые кричали «Да здравствует председатель Мао!». Это редкое появление на публике стало для Мао способом направить послание коллегам в руководстве. Несколько позже он продемонстрировал свою решимость в поэме, посвященной этому заплыву. Там были такие строки:

Мне все равно — пусть ветер бьет в лицо, пусть волны хлещут,

Я пойду наперекор им, с большим удовольствием, чем если бы

Я гулял в саду.

* * *

А в Пекине коллеги Мао и не думали складывать оружие. 4 июня Политбюро утвердило новое сокращение финансирования промышленности и заморозило новые промышленные проекты. Мао вернулся в Пекин во второй половине дня, но его присутствие ничего не изменило.

12 июня Лю Шаоци переслал Мао набросок передовой статьи, которую он (Лю Шаоци) написал для «Жэньминьжибао». Темой статьи, как гласил заголовок, было «нетерпение мысли». В ней порицались люди, которые «планируют те или иные действия, не принимая во внимание средств, которыми они располагают, и ставят задачи, которые не могут быть достигнуты», деятели, «желающие достичь всего за одно утро» и потому «плодящие траты». «Такое нетерпение мысли, — говорилось в статье, — существует прежде всего и главным образом среди руководящих кадров», которые ведут страну вперед. Как впоследствии вспоминал Мао, эта строгая критика была неприкрыто направлена против него. Разъяренный, он начертал на гранках три иероглифа: «Не желаю читать». Но статья тем не менее была напечатана.

Проблема Мао состояла в том, что для него наступил период большой неопределенности — в некоторых отношениях даже еще большей неопределенности, — чем при Сталине, которого, по существу, предал Мао, поскольку Мао был сталинистом. Но Хрущев отверг сталинизм, и ничто не говорило о том, что этот бульдозер не может двинуться на лидеров-сталинистов, может быть, даже на самого Мао.

И в самом деле, Хрущев только что низверг руководителя сталинистского типа Венгерской компартии — Ракоши, единственного коммунистического лидера европейской страны, которому Сталин доверял вести переговоры с Мао во время визита Мао Цзэдуна в Россию. Более того, в августе в Северной Корее несколько партийных руководителей, поощряемых хрущевским ниспровержением Сталина, сделали попытку сместить посредством голосования на пленуме ЦК партии, казалось бы, хорошо там окопавшегося диктатора Ким Ир Сена, пытаясь ограничить его власть.

Мао тоже ждал партийный ареопаг: первый съезд его собственной партии был назначен на сентябрь — первый съезд с момента прихода к власти коммунистов (VIII Всекитайский съезд КПК). О переносе не могло быть и речи, поскольку о съезде было уже широко объявлено, а новая атмосфера, установившаяся после хрущевского ниспровержения Сталина, требовала соблюдения правил. Мао заботило одно обстоятельство: если его коллеги почувствуют себя загнанными в угол, то они могут попытаться в ходе съезда сместить его с руководства или вообще изгнать из партии, раскрыв все последствия осуществления его заветной программы. Всего за несколько недель Хрущев принял решение отправить в качестве своего представителя на съезд Китайской компартии Анастаса Микояна, руководившего смещением Ракоши в Венгрии.

Мао предпринял рад шагов, чтобы убедиться, что съезд не представляет для него опасности. Для начала он выпустил несколько предупредительных выстрелов поверх склоненных в почтительном поклоне голов своих соратников. За несколько дней до съезда, 10 сентября, Мао напомнил им, как много людей выступало против него в прошлом и как он их всегда побеждал. Совершенно нехарактерным для него образом Мао сам признался в совершенных им в прошлом «ошибках», назвав в качестве таковых чистку начала 1930-х годов и две крупнейшие катастрофы во время Великого похода, Тучэн и Маотай, которые он назвал «реальными промахами». Причем все это отнюдь не выглядело, как можно было бы предположить, попыткой оправдаться или извиниться, но скорее предупреждением: ничто не может свалить меня; никакие ошибки, даже катастрофы, не имеют ни малейшего значения. Так что даже и не пытайтесь.

Но основная тактика Мао заключалась в демонстрации смирения и доброй воли к компромиссу. Он позволил пригасить свой собственный культ, разрешив убрать фразу «Мысли Мао Цзэдуна» из программы партии, хотя и компенсировал это другими формами самовозвеличивания, вроде изображения себя как мудрого руководителя, всегда отвергающего культ своей личности. В конце концов ему удалось повернуть волну критики культа личности себе на пользу, убрав отовсюду портреты своих коллег и сняв лозунги вроде «Да здравствует главнокомандующий Чжу Дэ!», сделав себя единственным божеством.

Мао создал впечатление, что он идет и на другие значительные уступки, не последней из которых было разрешение своим коллегам заговорить о роли закона. Лю Шаоци пообещал остановить массовые убийства и насилие и установить правовую систему: «Мы должны… убедить всех и каждого… что, пока он не нарушает закона, его гражданские права гарантированы и не будут попраны…» В другом докладе критиковались «кампании», которые были сутью правления Мао. Но все-таки Мао смеялся последним. Он позволил разработать проект Уголовного кодекса, но затем сделал так, чтобы тот так и не был принят при его жизни.

Самая же важная уступка Мао состояла в том, что он расширил временные рамки программы превращения страны в сверхдержаву. В своем главном докладе на съезде партии он опустил свой любимый лозунг «Больше и быстрее!» и позволил заменить прежний пятнадцатилетний срок превращения страны в сверхдержаву термином «в отдаленном будущем». В докладе Лю Шаоци порицалась спешка в проведении индустриализации страны, которая «легла слишком тяжелым бременем на народ… и повлекла за собой потери». Мао согласился на более низкий уровень изъятия сельскохозяйственной продукции. В результате в 1956 году средний уровень продовольственного пайка стал равным 205 килограммам зерна (в эквиваленте) — самый высокий уровень, который был достигнут при Мао. Он также согласился на дальнейшее сокращение на 21 процент капиталовложений в производство вооружений на 1957 год. В результате 1957 год, как и 1956, стал относительно более легким годом для простых людей.

Однако для Мао все эти уступки были невыносимы, поскольку они замедляли ход программы превращения страны в сверхдержаву. В течение года он нашел пути для их нейтрализации и все-таки вернулся к прежде разработанному плану.

Глава 38

Подкоп под Хрущева

(1956–1959 гг.; возраст 62–65 лет)

Через несколько месяцев после ниспровержения культа Сталина Хрущев столкнулся с неприятностями. В июне 1956 года началось движение протеста в Польше, на заводе, носившем имя Сталина, в городе Познани. В ходе его подавления было убито более пятидесяти рабочих. Владислав Гомулка, бывший руководитель Польской коммунистической партии, арестованный при Сталине, вернулся к власти и начал проводить в отношениях с Москвой более независимую политику. 19 октября русские сообщили Мао, что в Польше нарастают антисоветские настроения и что они намерены применить силу, чтобы сохранить контроль над положением в этой стране.

Мао увидел в этой ситуации идеальный повод для разрыва с Хрущевым и принятия на себя роли защитника Польши, противостоящего «советской военной интервенции». Поскольку это означало схватку с Хрущевым, Мао, лежа в постели, долго и тщательно взвешивал все за и против. Затем он назначил заседание Политбюро на вторую половину дня 20 октября. Никто не пытался предостеречь Мао в этом вопросе. Тогда, облачившись в широкие одежды, он вызвал советского посла Юдина и заявил ему следующее: «Если Советская армия применит в Польше вооруженную силу, мы публично осудим ее действия». Мао предложил Юдину немедленно позвонить прямо Хрущеву. К этому времени Мао пришел к заключению, что Хрущев в определенной степени «растяпа», склонный попадать во всякие неприятности. Тот благоговейный страх, который Мао испытывал к Хрущеву в то время, когда советский лидер сокрушал Сталина, быстро прошел и сменился уверенностью, что он сможет использовать уязвимость Хрущева в своих собственных интересах.

К тому моменту, когда сообщение Юдина дошло до Кремля, Хрущев уже принял решение не использовать войска. 21 октября он пригласил Компартию Китая и четыре другие правящие партии направить своих представителей в Москву, чтобы обсудить кризис. Мао направил на это совещание Лю Шаоци, дав ему инструкции критиковать СССР за «великодержавный шовинизм» и за планирование «военной интервенции». В Москве Лю Шаоци предложил советскому руководству заняться «самокритикой». Мао хотел снизить масштаб Хрущева как лидера коммунистического блока и заявить свои собственные претензии на лидерство, что было его заветной мечтой со времени смерти Сталина. Теперь наступила возможность эту мечту осуществить.

На этом этапе взорвалась Венгрия, другой сателлит Советского Союза. Восстание в Венгрии стало крупнейшим на тот момент кризисом в коммунистическом блоке, причем не просто попыткой обрести большую независимость от Москвы (что было целью Польши), но попыткой сбросить коммунистический режим и вырваться из социалистического блока. 29 октября русские решили вывести свои войска из Венгрии и информировали об этом Пекин. Вплоть до того момента Мао постоянно побуждал советское руководство вывести свои войска из Восточной Европы, но теперь он осознал, что венгерский режим может пасть, если русские оттуда уйдут. Поэтому на следующий день он настоятельно рекомендовал, чтобы Советская армия осталась в Венгрии и подавила восстание. Сохранить коммунистический режим в Восточной Европе было для него первоочередным приоритетом по сравнению с ослаблением Хрущева. Претензии Мао на роль лидера коммунистического лагеря испарились бы, как утренняя роса, если бы сам лагерь перестал существовать.

1 ноября Москва сделала новый поворот на сто восемьдесят градусов. Ее армия осталась в Венгрии и подавила восстание в крови. Осознание того, что присутствие советских войск было необходимым для сохранения под коммунистическим правлением европейских сателлитов СССР, стало ударом по планам Мао вырвать эти страны из-под контроля Москвы. Но он не сдавался. 4 ноября, когда советские танки катили по Будапешту, Мао сказал коллегам по Политбюро: «Венгры должны найти новый путь руководства своей страной, и мы должны помочь им в этом». Это означало, что восточноевропейские режимы должны взять на вооружение его метод руководства и пойти на свои собственные жестокие репрессии, только тогда им не придется уповать на советские танки. В 1954 году Мао посвящал в свои идеи государственного управления человека, который должен был стать премьер-министром Венгрии после начала восстания, — Андраша Хегедюша. Хегедюш поведал нам, что Мао всячески советовал ему установить полный контроль над армией; постоянно твердил о том, что венгерский режим мог бы взять власть только путем террора. Когда Мао услышал о том, что югославский диктатор Тито арестовал своего либерального оппонента Милована Джиласа, он выказал «такой восторг», как заметил командующий армией Пэн, «что лицо его осветилось». Мао намеревался продолжать отстаивать сталинистские рецепты для стран Восточной Европы в надежде на то, что последние станут копировать его модель репрессий и с распростертыми объятиями примут его лидерство.

В январе 1957 года Мао отправил в Польшу Чжоу Эньлая с тем, чтобы тот попытался втянуть Гомулку в сферу своего влияния. «Ключевой вопрос всего, — поучал Гомулку Чжоу Эньлай, — состоит в том, чтобы навалиться на силы правого политического фланга и разделаться с контрреволюционерами… выставляя каждый раз в качестве цели какую-нибудь одну группу». Призыв этот не нашел никакого отклика у Гомулки, ранее проведшего несколько лет в сталинской тюрьме. В отчете Чжоу Эньлая, сделанном некоторое время спустя, явно просматриваются как идея идеологической опеки Пекина, так и ее поражение: «Польское руководство придерживается правильной линии… хотя все еще не осознает ключевого вопроса». Год спустя, во время визита в Москву, Мао снова пытался склонить Гомулку на проведение подобной линии во власти, именуя при этом правительство Гомулки «ваш двор». В своих попытках Мао не преуспел. Гомулку не вдохновляла идея превращения в тирана.

Мао надеялся подвигнуть поляка на такой путь, поманив его перспективой стать главой коммунистического лагеря. Причем, убеждая Гомулку, он избрал весьма извилистый путь: продолжал твердить, что коммунистический лагерь должен возглавлять Советский Союз. Говоря, что лагерь должен иметь главу, Мао пытался перейти к обсуждению вопроса о том, кто должен быть таким главой, надеясь, что поляку такая идея западет в душу. Но Гомулка просто хмурился каждый раз, когда Чжоу Эньлай употреблял эту формулировку.

На самом же деле поляки хотели просто большей свободы, а не сталинизма и бедности. Яркой иллюстрацией той зияющей пропасти, которая лежала между видением ситуации Мао и польскими реалиями, стал визит в Китай группы польских партийных деятелей, которые сообщили Мао, что их сограждане страдают от низкого уровня жизни в стране, а партия считает, что надо предпринять какие-то меры, чтобы удовлетворить чаяния людей. Мао ответил: «Мне не кажется, что уровень жизни в Польше так уж низок. Наоборот, я думаю, что он довольно высок: поляки получают больше двух или даже трех тысяч калорий в день, тогда как [около 1500] было бы вполне достаточно. Если же люди считают, что у них мало товаров народного потребления, то [власти] просто следует усилить свою пропаганду». После такого «монолога» Мао, как записал один польский дипломат, поляки «поняли, что китайское содействие им не может быть ни существенным, ни долговременным, поскольку их программа была даже более «антинародной», чем советская»[118].

Когда Чжоу Эньлай убедился, что поляки, мягко говоря, не представляют себе Мао во главе коммунистического лагеря, Мао оставил такие попытки и обратился в сторону другой стоящей особняком от Москвы социалистической страны — Югославии. Ее дипломатический представитель уже в январе 1957 года получил предписание — добиться встречи с Тито наедине и просить югославского президента стать вместе с Пекином инициаторами встречи коммунистических и рабочих партий стран мира в Китае, мотивировав это тем, что у КПСС столь дурная слава, что на ее призыв о такой встрече никто просто не откликнется. До этого момента Мао в своем внутреннем кругу отзывался о Тито как о враге — точно так же, как он отзывался о Гомулке. Отношение Мао к этим двум коммунистическим странам было сугубо прагматичным, основывавшимся исключительно на том факте, что они были в значительной мере антисоветскими. После того как до Тито дошли слухи о том, как Мао отзывается о нем, он не только отклонил предложение стать наряду с Китаем организатором встречи, но даже отказался участвовать в ней.

И в то же самое время Мао снова и снова пытался ослабить Кремль, ставя русских в такие ситуации, чтобы они унижали сами себя. В январе 1957 года в Москве Чжоу Эньлай снова требовал, чтобы советские руководители предприняли «открытую самокритику» и вновь вознесли на должную высоту Сталина в соответствии с представлениями Мао об этом руководителе. Русские рассвирепели и резко отказали ему в обоих требованиях. Мао отреагировал на это тем, что наорал на Чжоу Эньлая, в чем сам потом признался одному из местных партийных руководителей: «Я сказал по телефону товарищу Чжоу Эньлаю, что эти люди стали полными кретинами в погоне за своими материальными выгодами и что лучше всего было бы просто надавать им хороших пинков. Чем они на самом деле располагают? Не более чем 50 миллионами тони стали, 400 миллионами тонн угля и 80 миллионами тонн нефти… Большое дело!» Такими словами Мао признался в провале своего плана обвинить Хрущева в слабости экономического развития Китая.

У Мао были и другие причины для недовольства. Источником одной из них был Средний Восток, где разразился острый кризис в то же самое время, что и в Венгрии. Причиной кризиса стал Суэцкий канал, который Египет национализировал в июле 1956 года. 29 октября Израиль нанес удар по Египту, действуя на острие тайно скоординированного англо-франко-израильского вторжения.

Мао не терпелось выступить в качестве защитника и наставника Египта. Он устроил в Пекине грандиозную демонстрацию против британцев и французов, в которой участвовало более 100 миллионов человек. Гость из франкистской Испании, бывший в этот момент в Пекине, так описывал ее: «Страшнее, чем сборища фашистов… повсюду лидеры выкрикивают лозунги, а толпа хором подхватывает. Это не настоящая демонстрация… очень скучная». Мао забрасывал египетского посла, генерала Хасана Рагаба, своими предложениями по любым вопросам, от того, каким образом следует обращаться с изгнанным королем Фаруком, и до того, какие меры должен принимать египетский президент Гамаль Абдель Насер, чтобы избежать покушения. Мао постоянно твердил, что посол должен «изучать опыт Китая», поскольку этот опыт «чрезвычайно ценен». Выдавая едва прикрытое соперничество с Советским Союзом, он подталкивал Рагаба к своей цели: «Советский Союз будет делать все возможное, чтобы оказать содействие Египту. Китай тоже хотел бы сделать все возможное, чтобы помочь вашей стране, причем наша поддержка будет абсолютно бескорыстной… Все, что вам надо сделать, — сказать, в чем вы нуждаетесь… И вам даже не придется оплачивать нашу помощь… если же вы будете на этом настаивать… то можете рассчитаться через сотню лет». Китай передал Насеру 20 миллионов швейцарских франков наличными и скорректировал двусторонний торговый баланс главным образом в пользу последнего.

Мао до такой степени вошел в роль советчика, что 3 ноября направил Насеру план военных действий. Более того, он даже предложил пушечное мясо — 250 тысяч китайских добровольцев. Предложение это Насер не принял — к счастью для «добровольцев», но также и для Мао, поскольку у Китая просто не было возможности перебросить такое количество людей на Средний Восток.

Насер едва ли придал значения всем этим указаниям. Главный военный советник Насера Мохаммед Хейкаль сообщил нам, что президент оставил военный план Мао покоиться в самом низу под грудой другой корреспонденции. На самом же деле Насер нуждался в оружии. Он решил использовать Пекин в качестве его поставщика, поскольку КНР, не входившая в состав ООН, могла служить каналом поставки для русского оружия в случае, если бы ООН ввела эмбарго на военные поставки.

Когда Каир в декабре запросил помощь, Китай немедленно предложил снабдить его любым производимым оружием, причем бесплатно. Но тогда китайская промышленность выпускала только легкое стрелковое оружие, и предложение не было принято. Мао почувствовал себя вне игры. Все это лишь подстегнуло его желание ускорить программу превращения страны в сверхдержаву и заполучить ядерное вооружение; иначе, как он сказал, «вас просто никто не станет слушать».

Для этой цели ему понадобился Хрущев. К счастью для Мао, Хрущев тоже нуждался в нем. Едва стихли беспорядки в Польше и Венгрии, как Хрущев столкнулся с кризисом в собственной стране. В июне 1957 года Молотов, Маленков и группа старых сталинистов сделали попытку сместить его с руководящих постов. Хрущев подавил этот переворот, но ощутил, что должен получить решительную поддержку своим действиям от иностранных коммунистических партий. Другие коммунистические руководители быстро высказали одобрение — но не Мао. Поэтому Хрущев отправил к Мао своего личного представителя, Анастаса Микояна. Мао в тот момент находился на юге Китая, в городе Ханчжоу, расположенном на берегу озера. «Я думаю, они хотели, чтобы кто-нибудь из советского руководства посетил с визитом Китай», — говорил нам впоследствии личный переводчик Микояна. Мао позволил Микояну разглагольствовать большую часть ночи и лишь затем небрежно бросил через плечо своему бывшему послу в Москве: «Старина Ван [Цзясян], где там наша телеграмма?» Телеграмма с просьбой о поддержке была, конечно, давно уже готова. Мао, разумеется, собирался поддержать Хрущева, за которым стояла вся мощь Кремля. Он просто хотел заставить Хрущева просить о помощи, чтобы набить себе цену. Китай сразу же предложил возобновить переговоры и подписать соглашение о передаче ядерных технологий.

Москва ответила в высшей степени положительно, сообщив, что она будет рада помочь Китаю создать атомную бомбу, ракеты, а также самые современные истребители. Из этого можно было заключить, что Москва гораздо больше нуждается в поддержке Мао. Крупнейшая из всех встреча коммунистических и рабочих партий всего мира была назначена на 7 ноября, на день сороковой годовщины большевистской революции. Чтобы это мероприятие прошло как можно более гладко, Москве было необходимо участие в нем Мао.

Мао использовал эту ситуацию полностью. Он заявил, что примет участие в совещании коммунистических партий только в том случае, если русские до этого подпишут соглашение, гарантировавшее передачу Китаю материалов и образцов для производства атомного оружия и средств его доставки. 15 октября, за три недели до начала совещания, Москва подписала судьбоносное для мира соглашение, в соответствии с которым она обязывалась предоставить Мао образец атомной бомбы. Руководителям советских министерств было приказано снабжать китайцев всем, что им нужно для создания своей собственной атомной бомбы. В Китай в срочном порядке было направлено такое количество специалистов по ракетной технике, что это, по словам одного ведущего ракетного конструктора, внесло «смуту» в производство советских ракет[119]. Советские специалисты также помогли Китаю выбрать площадки для ракетных и ядерных испытаний в глубинных районах страны.

Хотя «отец советской атомной бомбы» Игорь Курчатов решительно возражал против этого, Хрущев поручил ведущему ученому-ядер-щику Евгению Воробьеву курировать создание китайского атомного оружия. В период пребывания Воробьева в Китае число китайских специалистов по ядерной физике выросло с 60 до 6 тысяч человек. Россия «хочет, чтобы у нас были все чертежи, — сказал как-то Чжоу Эньлай в тесном кругу партработников. — Все, что было сделано в этой области, они хотят дать нам, в том числе атомные бомбы и ракеты. Это максимальная степень доверия, максимальная помощь». Когда несколько позднее Хрущев сказал: «Они получили от нас очень много…» — то Микоян добавил: «Мы построили для китайцев заводы [по производству ядерного оружия]».

Советские ноу-хау позволили китайцам создать свою атомную бомбу с наименьшими затратами, пройдя кратчайшим путем, который проторили для них русские. Китай стал единственной страной в мире, которая получила подобный уровень поддержки в производстве ядерного оружия. Мао однажды сказал своим представителям накануне подписания нового соглашения, что благодаря такому уровню советской помощи он мог бы стать обладателем всех атрибутов военной сверхдержавы к концу 1962 года. Эта помощь стоила невероятных денег. Авторитетные западные источники оценивают создание Китаем атомного оружия в одиночку суммой примерно в 4,1 миллиарда долларов США (в ценах 1957 года). Значительная часть этой суммы была оплачена продукцией сельского хозяйства.

Но Мао хотел иметь не только атомное оружие и ракеты. 4 октября 1957 года русские запустили искусственный спутник Земли, который стал первым рукотворным объектом в космосе. И в первый раз коммунистический мир обогнал Запад в технической области. Мао сразу же захотел включиться в космическую гонку. «Мы во что бы то ни стало должны иметь спутник, — заявил он высшим партийным руководителям в мае 1958 года. — И не такой, в один или два килограмма… он должен быть весом в несколько тонн или центнеров… Нам не нужен спутник размером с куриное яйцо, какой запустили американцы». Первый американский искусственный спутник Земли, запущенный в январе 1958 года, весил 8,22 килограмма против советского спутника весом 83,6 килограмма. Мао хотел создать китайский спутник больше американского или русского и запустить его в 1960 году.

* * *

2 ноября 1957 года Мао вылетел в Москву для участия в совещании коммунистических и рабочих партий с намерением проявить отзывчивость и дружелюбие, чтобы получить от Хрущева все, что он хотел. Но вместе с тем Мао решил попытаться позиционировать себя на карте коммунистического лагеря как ровню Хрущеву и даже продвинуться выше его. На этом совещании, ставшем крупнейшим мероприятием подобного рода, присутствовали лидеры 64 коммунистических и дружественных им партий, из них 12 коммунистических партий были у власти. Накануне своего отъезда из Пекина Мао подбросил русским идею о том, чтобы заключительная декларация этого совещания была подписана только ими и Мао.

Ему не удалось провести эту идею в жизнь, но Китай наряду с русскими стал единственным составителем заключительной декларации, а сам Мао пользовался исключительным вниманием Москвы, став единственным иностранным лидером, которого поместили в Кремле. В помещениях, где гостил Мао, все было устроено по его вкусу, и даже туалет был оборудован так, чтобы он мог справлять нужду сидя на корточках, для чего к унитазу была пристроена специальная платформа. На торжественной демонстрации, посвященной годовщине большевистской революции, Мао и Хрущев появились рука об руку. Проходившие по улице Горького и Красной площади демонстранты размахивали флажками Китая и скандировали: «Да здравствует Мао и Китай!»

В этом стремлении Мао к равному статусу с СССР основным активом Китая были его людские ресурсы. Один москвич поделился в то время с руководителем финских коммунистов: «Теперь мы можем больше не бояться Америки. Китайская армия и наша дружба с Китаем изменили все положение в мире, и Америка ничего не может с этим поделать». И этот козырь Мао постоянно разыгрывал во время своего пребывания в Москве. В беседах с Хрущевым он принимался подсчитывать, сколько дивизий каждая страна может выставить, исходя из численности ее населения. Китай по численности превосходил СССР и всех его союзников в соотношении два к одному. Сразу же после возвращения из Москвы Мао решительно отменил программу контроля за рождаемостью в Китае, то есть ту политику, которой режим придавал ранее большое значение.

Для того чтобы показать, что он ровня русским хозяевам конференции и стоит выше остальных ее участников, Мао одним махом отмел действовавшее на ней правило: каждый выступающий должен заранее представить текст своего доклада, сказав: «У меня нет текста. Я смогу говорить от себя». Он и в самом деле не пользовался написанным текстом, но тщательно подготовил свою импровизацию. Прежде чем подняться на трибуну конференции, Мао привел себя в состояние сверхконцентрации и так погрузился в свои думы, что, когда его переводчик, в ожидании лифта, стал застегивать воротник на верхние пуговицы, он смотрел на того пустым взглядом, явно не понимая, чем занят его помощник.

Мао стал также единственным докладчиком, который говорил не выходя на трибуну, а сидя на своем месте. Перед началом своего выступления он объявил, что «слаб на голову». Это, как заметил посол Югославии, «стало сюрпризом для большинства присутствующих».

Мао докладывал о проблемах войны и мира с вызывающе-небрежным безразличием к человеческим страданиям: «Давайте прикинем, сколько людей может погибнуть, если разразится война. Сейчас в мире живут 2,7 миллиарда человек. Погибнуть может одна треть или даже чуть больше, может, половина… Я бы сказал, даже принимая самый худший вариант: пусть половина погибнет, а половина останется в живых, но империализм будет стерт с лица земли, и весь мир станет социалистическим».

Итальянский участник этого совещания Пьетро Инграо сообщил нам, что слушатели были «шокированы» и «недоумевали». Мао дал понять, что он не только не имеет ничего против ядерной войны, но даже готов приветствовать ее. Глава югославской делегации Кардель уехал с твердым убеждением: «Совершенно ясно, что Мао Цзэдун хочет войны…» Даже убежденные сталинисты из Французской компартии были потрясены этими словами.

Мао также развеял все сомнения относительно повышения уровня жизни: «Говорят, что бедность — это плохо. На самом деле бедность — это хорошо. Чем народ беднее, тем он революционнее. Просто ужасно представить себе время, когда все станут богатыми… Из-за избытка калорий у людей будет по две головы и по четыре ноги».

Взгляды Мао шли вразрез с настроениями постсталинских коммунистических режимов, которые хотели избежать войны и повысить уровень жизни. Успеха у них председатель не имел. Хотя в этот приезд у него было много встреч с лидерами компартий (в противоположность его предыдущему приезду в Москву, когда Сталин воспротивился всем подобным встречам) и он не упускал при этом возможности раздать советы, мало кто воспринял его слова всерьез. Судя по записям Джона Голлана, вот какие советы давал Мао генеральному секретарю крошечной и не имеющей никакого влияния Коммунистической партии Великобритании: «…дождитесь подходящего момента — и однажды Англия станет вашей… А когда победите, не убивайте своих противников, лучше держите их под домашним арестом». Одному из самых молодых участников совещания, болгарину Тодору Живкову, третьестепенной фигуре в коммунистическом лагере, Мао пророчил: «Вы молоды и умны… Когда социализм победит во всем мире, мы предложим вас на пост президента всемирной коммуны». Никто, кроме самого Живкова, не верил, что Мао и в самом деле так думает. Мао привел в восторг и очаровал отдельных деятелей, но ему не удавалось добиться того уважения, которое трансформируется в преданность или убежденность.

Мао приписал свою неудачу военной и экономической слабости Китая. «Мы низенькое деревце, а Советский Союз — громадное дерево», — сказал он поляку Гомулке, приводя выпуск стали в качестве единицы измерения. Он намеревался изменить эту ситуацию. В своей заключительной речи он сказал: «Товарищ Хрущев сказал мне, что через пятнадцать лет Советский Союз обгонит Америку. Я ответил на это, что через пятнадцать лет мы тоже сможем догнать и даже перегнать Британию». Подтекст этого высказывания заключал в себе признание того факта, что Мао тоже участвует в гонке и столь же заядлый игрок, как и Хрущев.

Чтобы принизить Хрущева, Мао избрал для себя нравоучительный стиль, разговаривая с советским лидером как наставник: «Вы несдержанны и этим порождаете себе врагов… дайте людям высказывать разные точки зрения и говорите с ними медленно…» В присутствии большой аудитории Мао позволял себе еще более величественные высказывания: «В помощи нуждается каждый. Искусному умельцу нужна помощь троих подручных, забору нужны три опоры, чтобы они его поддерживали. Такова китайская пословица. Другая китайская пословица гласит, что при всей своей красоте лотосу нужны зеленые листья, чтобы они оттеняли его великолепие. Вам, товарищ Хрущев, даже если вы прекрасный лотос, тоже необходимы зеленые листья…»

При этих словах, по воспоминаниям одного из участников совещания, Хрущев «склонил голову и густо покраснел»[121].

И что было еще хуже для Хрущева — Мао перед лицом делегатов из всех 64 стран коснулся попытки сместить Хрущева несколькими месяцами раньше и, упомянув о Молотове, главе всего заговора, охарактеризовал его такими словами: «Это наш старый товарищ, давнишний борец». Мао также заметил, что линия действий Хрущева была только «относительно правильной». При этих его словах в зале повисла зловещая тишина. Несколько раз наедине с высшими советскими руководителями Мао позволял себе слова вроде «Мы очень любим Молотова». (В 1955 году крайне непривлекательный Молотов назвал Китай «соруководителем» коммунистического лагеря.)

В своих воспоминаниях Хрущев писал о «мании величия» Мао: «Мао считал себя человеком, посланным Богом, чтобы возносить к Богу мольбы. На самом же деле Мао, скорее всего, думал, что Бог возносит к Мао свои собственные мольбы». Но Мао не был всего лишь мегаломаном, он также настойчиво пытался принизить статус Хрущева и вознести свой собственный. Хрущев закрывал на это глаза ради сохранения единства коммунистического лагеря. Эти соображения связывали Хрущеву руки в его отношениях с Мао, и тот использовал это слабое место в полной мере.

После возвращения из Москвы Мао добавил к своему списку закупок еще один пункт, столь дорогой его сердцу: атомные подводные лодки, которые Пекин считал «основой современного арсенала». В июне 1958 года Чжоу Эньлай направил Хрущеву просьбу о передаче технологии и оборудования для их производства, а также авианосцев и других крупных военных кораблей.

Но на этот раз Хрущев не стал просто так передавать все то, о чем его просил Мао. Вместо этого он предложил вариант «услуги за услугу»: использовать протяженную береговую линию Китая, с которой, в противоположность советской, открывался быстрый и удобный выход в открытый океан. Хрущев стремился создать совместные экипажи из китайцев (и вьетнамцев) на советских кораблях с тем, чтобы эти корабли могли использовать китайские (и вьетнамские) порты. Посол Юдин направил такое предложение Мао 21 июля.

Мао хотел иметь свой собственный военный флот и хотел строить свои собственные корабли. Чтобы создать повод для отказа от инициативы русских, он разыграл приступ гнева. На следующий день, 22 июля, он вызвал Юдина к себе и сказал ему: «Вы так меня расстроили, что я не спал всю ночь». Затем он исказил суть предложения Москвы как покушение на суверенитет Китая, обвинив русских в желании контролировать Китай посредством объединенного флота. «Вы всегда не доверяли китайцам…» И сквозь маску показного раздражения Мао выдавил свое подлинное требование: «Вы должны помочь нам создать военно-морской флот!.. Нам надо иметь двести или триста [атомных] подводных лодок» (курсив наш. — Дж. Х., Ю. Чж.).

Хрущев принял спектакль Мао всерьез, как тот и надеялся, и очень забеспокоился. 31 июля он выехал в Пекин с неофициальным визитом. Мао устроил ему демонстративно холодный прием. Когда оба лидера встретились для первой беседы, Хрущев прямо заявил: «У нас нет намерений создавать объединенный флот». После нескольких напыщенных фраз Мао отступил и признал, что предложение Хрущева было неверно истолковано, что он не спал «из-за ничего», хотя и продолжал вести себя так, словно национальная гордость получила смертельное ранение. Но театральные представления Мао уже заставили Хрущева пойти навстречу Китаю, и советский лидер согласился построить в Китае «большой завод… для выпуска значительного числа подводных лодок». Чтобы усилить давление на Советский Союз, Мао прозрачно намекнул, что в противном случае русские могут быть втянуты в войну: «Сейчас, когда у нас нет флота атомных подводных лодок, мы просто будем вынуждены отдать вам все наше побережье, для того чтобы вы сражались за нас». Затем, чтобы донести этот момент до сознания своих собственных соратников, сразу же после отъезда Хрущева Мао снова спровоцировал военный конфликт, и опять-таки против Тайваня. Второй кризис в Тайваньском проливе весьма напоминал первый кризис 1954–1955 годов, который устроил Мао, чтобы выкрутить руки своему союзнику ради обладания технологией создания атомного оружия. На этот раз ставкой в игре стали атомные подводные лодки и другие секреты высокотехнологичного военного производства. 23 августа Мао приказал начать сильный артобстрел острова Куэмой, трамплина к Тайваню. По крошечному островку Китай выпустил более 30 тысяч артиллерийских снарядов (в основном советского производства). Вашингтон решил, что Мао вполне определенно намеревается вторгнуться на Тайвань. Никто на Западе даже не мог представить себе истинную цель этой игры: заставить США пригрозить ядерной войной, чтобы напугать своего собственного союзника, — весьма редкий прием в отношениях между государствами.

США направили мощный флот в район конфликта, и 4 сентября Государственный секретарь Джон Фостер Даллес заявил, что США намереваются защищать не только Тайвань, но и Куэмой, и пригрозил обстрелом материкового побережья Китая. Кремль испугался возможного вооруженного столкновения с США и направил на следующий день министра иностранных дел Андрея Громыко с неофициальным визитом в Пекин. Громыко привез с собой проект письма Хрущева к Эйзенхауэру, в котором было сказано, что нападение на Китай «будет рассматриваться как нападение на Советский Союз». Хрущев хотел услышать комментарии Мао по этому поводу, которые, как он надеялся, будут заверениями, что дело не зайдет так далеко. Мао пошел ему навстречу, пообещав Громыко, что «на этот раз мы не намереваемся захватить Тайвань, какие собираемся и воевать с американцами, такчю мировая война не грянет». При этом он ясно дал понять, что война за обладание Тайванем определенно поставлена на «карту будущего» и, вероятнее всего, такая война станет ядерной.

Хрущев считал, что Мао вполне может развязать подобную войну, но в своих воспоминаниях он записал: «Мы не делали никаких попыток сдерживать наших китайских товарищей, поскольку считали, что они абсолютно правы в своих стремлениях воссоединить все территории Китая». Таким образом, привлекательность Тайваня стала выходом для Мао: даже когда он угрожал развязать третью мировую войну, Москва не считала себя вправе урезонить его.

Разработав такой сценарий будущей ядерной войны с Америкой из-за Тайваня, Мао изрядно поиграл на нервах русских. Он сказал Громыко, что на определенном этапе хотел бы обсудить с Хрущевым вопрос о координации действий в такой войне, а затем заговорил о том уроне, который понесет при этом СССР. «Когда война закончится, — сказал он, — где мы построим столицу социалистическою мира?», дав тем самым понять, что Москва перестанет существовать. Мао продолжал настаивать, чтобы новая столица была возведена на рукотворном острове в Тихом океане. Это последнее замечание так испугало Громыко, что он даже хотел изъять упоминание об этом из своей телеграммы, отправляемой в Москву. В Кремле же «обратили особое внимание» на такой полет фантазии Мао, как вспоминал референт, писавший проект телеграммы.

Видя, как потрясен Громыко, Мао начал смягчать свои высказывания, заверив его, что Китай примет на себя весь главный удар грядущей ядерной войны. «Наша политика заключается в том, что мы примем на себя все последствия этой войны. Мы сами будем иметь дело с Америкой, и… мы не хотим втягивать Советский Союз в эту войну». Помимо этого Мао сказал: «Мы должны подготовиться, чтобы вести войну с Америкой» — и что подобные сборы включают «материальную подготовку». Чжоу Эньлай проговорился как-то советскому поверенному в делах: «Мы разработали планы производства современного вооружения с помощью Советского Союза». Мао прояснил свою позицию: «Вы можете не принимать участия, если дадите мне возможность вести войну самому».

Хрущев понял, что хотел сказать Мао. 27 сентября он написал Мао: «Благодарю вас за вашу готовность принять на себя удар, не вовлекая Советский Союз», а затем подтвердил это 5 октября заявлением, что Тайваньский кризис является «внутренним» делом Китая и что СССР не будет втягиваться в конфликт, который он назвал «гражданской войной». Хрущев, сказав, что он позволит Мао самому иметь дело с Америкой в ядерной войне, дал понять: он согласен вооружить китайцев для такой войны. На следующий же день Мао отдал распоряжение своему министру обороны прекратить обстрелы острова Куэмой. Так закончился второй кризис в Тайваньском проливе.

Затем Мао письменно подтвердил Хрущеву, что он был бы только рад за Китай, если бы ему пришлось вести ядерную войну с Америкой одному. «Для нашей окончательной победы, — предлагал он, — для окончательного искоренения империалистов, мы [то есть китайский народ, которого никто, между прочим, не спрашивал] готовы к тому, чтобы принять на себя первый [ядерный] удар США. Пусть даже в результате этого значительная часть народа погибнет»[122] (курсив наш. — Дж. X., Ю. Чж.).

Чтобы поддерживать проблему Тайваня на плаву, Мао приказал возобновить обстрел Куэмоя, а затем прекратить его на следующий день. Такая типично маоистская экстравагантность тяжким бременем легла на экономику. Начальник Генерального штаба армии, который не был посвящен в замыслы Мао, попытался возразить: «Этот обстрел не имеет никакого смысла. Он обойдется нам в копеечку… Что он даст?» Мао не нашелся чем возразить ему и не придумал ничего лучшего, нежели обвинить генерала в «правом уклоне», после чего тот был репрессирован. Обстрел дорогостоящими снарядами скалистого островка продолжался двадцать лет и прекратился только после смерти Мао, 1 января 1979 года, когда Пекин и Вашингтон установили дипломатические отношения.

Тем временем Хрущев разрешил передачу Пекину целого ряда современных высокопроизводительных технологий, которые завершились удивительным договором от 4 февраля 1959 года, по которому СССР обязывался помочь Китаю в создании широкой номенклатуры передовых военных кораблей и современного оружия, в том числе дизельных подводных лодок-носителей баллистических ракет и ракет «земля — земля», стартующих с подводных лодок. Первый кризис в Тайваньском проливе завершился тогда утечкой из Москвы секретов атомного оружия; теперь, спустя четыре года, в результате второго кризиса в Тайваньском проливе, Мао вырвал у Хрущева соглашение о передаче ни много ни мало как широкого спектра оборудования, необходимого для производства атомного оружия.

За годы, прошедшие после 1953-го, когда Мао впервые набросал свою программу превращения страны в сверхдержаву, ее масштаб неимоверно расширился, но каждое такое расширение лишь усугубляло его основную проблему: как выжать достаточное количество продовольствия для оплаты необходимых закупок. В 1956 году, когда рамки этой программы были гораздо менее широки, смерть от недоедания была столь шокирующей, что обычно покорное Политбюро воспротивилось этому плану и потребовало от него снижения темпов. Теперь же в самом недалеком будущем стране предстояло услышать куда более мощный погребальный звон. Но на этот раз Мао не надо было делать уступок своим коллегам по управлению государством. В течение 1957 года ему удалось разрешить одну чрезвычайно важную для себя проблему. Хрущев больше не имел никакого авторитета в Пекине, и Мао совершенно освободился от каких-либо ограничений с этой стороны.

Глава 39

Уничтожение «Ста цветов»

(1957–1958 гг.; возраст 63–64 года)

Запугивание и террор всегда были для Мао основным средством для достижения всех целей. Но в 1956 году, после хрущевских разоблачений сталинского террора, Мао пришлось снизить уровень арестов и убийств своих противников. 29 февраля, как только Мао узнал о секретном докладе Хрущева, он сразу же приказал главе своей милиции пересмотреть намеченные мероприятия: «В этом году число арестов должно быть значительно снижено по сравнению с прошлым годом… Особенно необходимо сократить количество казней…»

Но когда в конце этого года танки Хрущева ворвались в Венгрию, Мао увидел в этом для себя шанс снова вернуться к своей практике преследований. Его соратники продолжали твердить, что беспорядки в Восточной Европе стали результатом сосредоточения всех усилий государства на развитии тяжелой промышленности и пренебрежения уровнем жизни населения. Лю Шаоци доказывал, что Китай должен «замедлить» темпы индустриализации, чтобы «люди не пошли на улицы протестовать… и были счастливы». Чжоу Эньлай тоже хотел остановить некоторые заводы, выпускающие оружие. Хотя он полностью соглашался с Мао в том, что главное внимание должно уделяться ядерному оружию, при этом остроумно заметил: «Мы ведь не можем питаться ни пушками, ни ружьями».

Взгляд Мао на «уроки Восточной Европы» был совершенно противоположным. «В Венгрии, — сказал он 15 ноября своим соратникам из высшего эшелона власти, — уровень жизни не повысился значительно, но оставался не таким уж и плохим. А теперь… теперь там большие проблемы». «Главная проблема с некоторыми восточноевропейскими странами, — считал он, — состоит в том, что в них не устранили всех контрреволюционеров… Теперь они пожинают горькие плоды этого». «В Восточной Европе не было широкого размаха ликвидаций». «Мы же должны убивать, — заявлял Мао. — И мы говорим, что это хорошо — убивать врагов».

Но ветры в коммунистическом лагере дули все же другие, изгоняя из него сталинизм. Поэтому Мао решил, что открыто отстаивать расширение репрессий было бы неразумно. Чтобы иметь для них основания, он разработал окольный план. План этот он обдумывал, проводя почти дни напролет в постели зимой 1956/57 года. Он даже ел в ней, присаживаясь на край, и вставал только затем, чтобы дойти до туалета.

27 февраля 1957 года Мао произнес четырехчасовую речь перед послушным и всегда готовым проштамповать любое его решение Всекитайским собранием народных представителей, в которой провозгласил, что он приглашает к критике коммунистической партии. Партия, сказал он, должна быть подотчетной народу и находиться «под присмотром». Мао говорил вполне разумные вещи, критиковал Сталина за «непомерные» репрессии и создавал впечатление, что ничего подобного в Китае больше не произойдет. В этом же контексте он процитировал древний афоризм: «Пусть расцветают сто цветов».

Мало кто мог догадаться, что Мао расставляет ловушку, приглашая людей к откровенному разговору только для того, чтобы впоследствии использовать высказанные ими слова как повод для расправы. Целью Мао была интеллигенция и образованная часть населения, то есть те, от которых, скорее всего, можно было ожидать какой-либо критики. После прихода Мао к власти его политика по отношению к таким людям заключалась в том, чтобы дать им относительно более высокий уровень жизни по отношению к общей массе. Тем, кто был известен или «полезен», предоставлялись особые привилегии. Однако Мао несколько раз пропускал их сквозь проработочные кампании, в том числе и через «реформу мышления», которую он сам охарактеризовал как идеологическую обработку: «Некоторые зарубежные деятели говорят, что наша реформа мышления является идеологической обработкой. И я думаю, что так оно и есть, это именно идеологическая обработка». На самом же деле даже столь зловещий термин не мог в полной мере описать тех психологических страданий, причиняемых этим процессом, который гнул и ломал души людей. Ныне же Мао планировал обрушиться на образованную часть народа в целом.

Свою схему осуществления этой идеи Мао доверил только нескольким своим самым близким друзьям вроде главы Шанхая Кэ Цинши, не посвятив в нее даже большинство членов Политбюро. В начале апреля он сообщил этим своим приближенным, что в результате разрешенной им критики «интеллигенция начинает… менять свой образ мышления с осторожничанья на более открытый… И однажды кара падет на их головы… Мы хотим дать им выговориться. Вы должны запастись хладнокровием и слушать, как они клянут вас! Пусть эта братия… несколько месяцев поносит нас». Все тем же ближайшим присным Мао сказал, что он «готовит большую удочку, чтобы половить крупную рыбу». Несколько позднее он вспоминал об устроенной им ловушке следующим образом: «Как бы мы могли изловить всех змей, если мы не выманим их из нор? Мы хотели, чтобы эти сыны черепах [негодяи] выползли из своих убежищ, и запели, и засмердели… лишь тогда мы смогли отловить их всех».

Хитрость, придуманная Мао, оказалась чрезвычайно удачной. Едва лишь крышка котла чуточку приоткрылась, из-под нее вырвался дух инакомыслия, главным образом в виде рукописных настенных плакатов (дацзыбао) и небольших собраний, называвшихся «семинарами», которые были единственной разрешенной формой объединений.

Одним из первых явлений, вызвавших целый шквал осуждения, была монополия коммунистической партии на власть, которую один из критиков охарактеризовал как «источник всех бед». Один из настенных рукописных плакатов-дацзыбао был озаглавлен «Тоталитарная власть — это зло!». Правление коммунистов сравнивалось с гитлеровским режимом. Во время одного из семинаров кто-то из выступавших сказал, что «не защищающее гражданские права народа нынешнее правительство много хуже феодальной династии или правления Чан Кайши». Один профессор охарактеризовал Конституцию как «туалетную бумагу». Другой, экономист по своей специализации, стал анализировать самую сущность методов управления Мао и призвал к прекращению практики публичных обличений, «которые куда страшнее тюремного заключения: «одна только мысль о них заставляет человека трепетать». Популярным требованием стало установление демократии.

И еще — правление закона. Один заместитель министра призвал к установлению независимости судов. Другой управленец сказал, что он хочет единственного — «просто выполнять требования закона, а не приказы партии». Упомянув существующие в СССР удушающие методы партийного контроля буквально за всем, один известный драматург задал вопрос: «Зачем необходимо «руководство» в сфере искусства? Кто руководил Шекспиром, Толстым, Бетховеном или Мольером?»

Под огонь критики, особенно со стороны элиты общества, которая имела частичный доступ к информации, попала и внешняя политика страны. Бывший ранее членом партии Гоминьдан руководитель провинции Юньнань, теперь ставший коммунистом, счел «несправедливым то, что Китай должен оплачивать все расходы по корейской войне» и призвал к сокращению уровня помощи, щедро выделяемой иностранным государствам.

Досталось правящему режиму и за его закрытость и тягу к секретности. «Абсолютно все экономико-статистические показатели являются государственными секретами, — негодовал один экономист, — даже объемы производства щелочи… Что это, как не желание держать людей в государстве тупости?» Он требовал информации о программе индустриализации страны. Другой писал: «Мне приходилось слышать, что крестьяне… питаются только травой и кореньями, и это в районах страны настолько богатых, что там, как считается, текут молочные реки в кисельных берегах. Но в газетах не написано обо всем этом ни строчки…»

Многих критиков режима шокировал разрыв между тяжелой жизнью крестьян и благополучием вождей страны (о которой они знали только мельком). В «Жэньминь жибао» был опубликован отчет о приеме в честь председателя Президиума Верховного Совета СССР Климента Ворошилова, на котором присутствовала тысяча человек. «Для чего такой размах?» — вопрошало одно дацзыбао, когда «местные партийные мандарины используют оскорбления, пытки и заключение под стражу, чтобы выжать из крестьян последнее зерно, которое у них есть?». «Мы должны знать, что разочарованные крестьяне могут выбросить портреты председателя Мао в сортиры», — предупреждал этот отважный автор.

Большая часть этой критики никогда не доходила до народных масс, поскольку Мао допускал появления в печати только отдельных, тщательно отобранных критических высказываний. Все же остальное направлялось в два других канала — семинары и дацзыбао, — которые были недолговечны и легкоуничтожимы. Кроме того, Мао принял меры, чтобы эти отдушины имелись только в изолированных поселениях и закрытых коллективах, в которые не было доступа обычным гражданам страны. Этим коллективам и поселениям не было позволено контактировать друг с другом, а их члены не могли покидать их и распространять свои взгляды. Когда отдельные студенты попытались было начать рассылку рукописных журналов, их самиздат был немедленно конфискован, а сами они были репрессированы, как «контрреволюционеры». Таким образом, инакомыслие держалось под строжайшим контролем, так что народное восстание становилось невозможным.

6 июня 1957 года Мао прочитал размноженную на ротаторе листовку, в которой сообщалось о том, что в руководстве страны существует раскол, а сам Мао назывался главой инакомыслящих, выступающих против «консерваторов». В той информационной пустоте, которую он сам создал, некоторые интеллектуалы пришли к ошибочному выводу, что Мао был либералом. Порой даже раздавались призывы вроде: «Сплотимся вокруг Мао Цзэдуна — Хрущева!» Некоторые даже испытывали беспокойство за Мао: «Кажется, наш дорогой товарищ Мао Цзэдун находится в весьма сложном положении». Ошибочное мнение, что Мао либерал, было опасно для него, потому что могло поощрить инакомыслие.

На следующий день Мао распорядился передать вечером по радио передовую статью из «Жэньминь жибао», в которой говорилось, что недопустимо бросать вызов партии. Поскольку он нажал снова на эту кнопку, машина репрессий опять двинулась вперед к тому, что получило название «борьбы с правым уклоном», продолжавшейся около года. Краткий момент «ста цветов» закончился.

12 июня Мао распространил партийный циркуляр, который следовало огласить для всех членов партии, «кроме ненадежных». В нем было откровенно сказано, что он устроил ловушку. Мао не хотел, чтобы члены партии считали его либералом — в этом случае они сами вполне могли начать исповедовать либеральные ценности.

В этом циркуляре Мао установил квоты на число жертв: от 1 до 10 процентов «интеллигентов» (что просто означало хорошо образованных людей), которых в то время насчитывалось около 5 миллионов. В результате по крайней мере 550 тысяч человек были заклеймены, как «правые». Если некоторые из них и высказывали какие-либо претензии к установленному в стране режиму, то многие вообще молчали и попали в число жертв только для того, чтобы заполнить установленную Мао квоту.

Мао считал писателей, художников и историков бесполезными для общества людьми. Ученые же и технические специалисты были в основном ограждены от репрессий — «в особенности те, кто имеет значительные достижения». Как предписывал закон от сентября 1957 года, они «должны быть абсолютно неприкосновенны». В частности, ученые, побывавшие в Европе и Америке, «не были заклеймены и не подвергались проработкам». Отношение к физикам-ядерщикам и инженерам-ракетчикам было исключительно хорошим. (За все время правления Мао ведущие ученые имели привилегии, превосходящие те, которые предоставлялись очень высоким правительственным руководителям.)

Отдаленной целью всех этих жестоких мер было создать атмосферу, необходимую для более жестких изъятий, направленных на финансирование программы превращения страны в сверхдержаву. Мао придавал особое значение подавлению любого протеста, направленного против его политики по отношению к крестьянству. Заголовок «Жэньминь жибао» гласил: «Осудить вздор, будто бы крестьяне тяжело живут!» Для большей убедительности Мао лично срежиссировал нечто вроде садистского представления. Один из известных в стране людей некогда говорил, что крестьяне живут «на грани голодной смерти», поэтому для него была устроена специальная «ознакомительная» поездка. «Жэньминь жибао» сообщала о том, что всюду, куда бы этот человек ни направился, его встречали толпы численностью до 50 тысяч крестьян, «опровергавших его вздор», так что в конце концов он был вынужден спасаться бегством, спрятавшись под пустыми джутовыми мешками в кузове какого-то автомобиля.

Параллельно с театром осуществлялись и казни. Позднее Мао признал, что он поставил перед высшими руководителями одной из провинций, Хунани, следующую задачу: «Обвинить 100 тысяч человек, арестовать 10 тысяч и казнить тысячу человек. Другие провинции сделают то же самое. Таким образом наши проблемы будут решены».

Показательным примером стало дело трех учителей из одного отдаленного городка в сельскохозяйственном районе провинции Хубэй, казненных по обвинению в якобы устроенной ими демонстрации учеников против сокращения финансирования образования. В результате таких урезываний лишь один учащийся из двадцати мог бы продолжать учебу в старших классах. Демонстрация была названа «Малой Венгрией», и руководство приняло особые меры, чтобы о приговоре этим учителям стало известно по всей стране. Практически достоверно доказано, что Мао лично настоял на смертной казни «зачинщиков», поскольку он приехал в эту провинцию за день до вынесения приговора, а местные власти до последней минуты не решались огласить именно такой вердикт. Об этом случае было широко объявлено, чтобы вселить страх в сельские школы, на которые сокращение финансирования в образовании легло своей основной тяжестью. И такую политику Мао также осуществлял для того, чтобы высвободить больше средств на свою программу превращения страны в сверхдержаву.

Расходы на образование и раньше держались на совершенно недостаточном уровне. Теперь предстояло еще большее их сокращение. Целью Мао было не поднимать уровень образованности общества в целом, но сосредоточить основные усилия в этой сфере на немногочисленной элите, преимущественно в науке и других «полезных» отраслях, сделав остальное население неграмотными или полуграмотными рабами-трудягами. Те средства, которые выделялись на образование, поступали главным образом в города; сельские школы финансирование не получали, некоторые крохи перепадали еще малым городам. В результате лишь крайне незначительное число молодых людей из сельских районов могло рассчитывать на продолжение учебы в высших учебных заведениях.

Даже в городах у молодежи шансы на высшее образование значительно снизились в 1957 году, когда было объявлено, что 80 процентов из 5 миллионов выпускников городских средних школ (то есть 4 миллиона человек) и 800 тысяч из миллиона выпускников начальных школ не смогут продолжать образование. В городах стало нарастать широкое недовольство, и казнь учителей по делу «Малой Венгрии» была еще и предупреждением жителям городов.

Эти казненные не были единственными смертями в проводимой властями кампании: самоубийства стали обычным явлением среди тех, кого заклеймили «правыми». В парке Летнего дворца в Пекине люди, вышедшие рано поутру на зарядку, часто наталкивались на висящие на ветвях деревьев трупы и на утопленников с торчащими из озера ногами.

Большинству из объявленных «правыми» пришлось пройти через адские, хотя и без физических оскорблений, собрания общественности, на которых их клеймили позором. Их семьи становились изгоями общества, их супруги переводились на самые тяжелые работы, а дети теряли всякую надежду на получение хотя бы скромного образования. Чтобы спасти своих детей — и самих себя, — многие люди, получившие клеймо «правых», немедленно разводились со своими супругами. Рушилось множество семей, множились жизненные трагедии равным образом родителей и их детей.

После получения клейма «правого» большинство этих несчастных высылалось на тяжелые работы в отдаленные районы страны. Мао требовалась рабочая сила, особенно для освоения целинных земель. Журналист по имени Дай Хуан описал, как эти депортированные «преступники» просто выбрасывались в местах вроде самых северных районов Маньчжурии, известных как Великая Северная пустошь, и были вынуждены срочно копать себе землянки в промерзлой земле, перекрывая их прелой соломой, при температуре –38°C. Даже при горящем очаге в них «было около десяти градусов ниже нуля…».

«Землянки, крытые соломой, в которых мы жили, насквозь продувались ветром… ели мы одни овощи, да и то не каждый день, не говоря уже о мясе… Мы вставали в пятом часу утра и не прекращали работу до семи или восьми часов вечера… за эти 15–16 часов мы даже ни разу не присаживались, чтобы отдохнуть… А летом нам приходилось вставать в два часа ночи… В сутки мы спали едва три часа…»

Под непрестанные разглагольствования охраны — «Вы здесь, чтобы искупить свою вину! Не старайтесь что-нибудь доказывать или отлынивать от работы!» — этих ссыльных заставили трудиться при питании недостаточном даже для того, чтобы просто поддерживать существование человека. Многие умерли от недоедания, болезней, холода, непосильного труда или несчастных случаев, произошедших во время незнакомой им работы вроде лесоповала.

Этот журналист, Дай, на самом деле высказался уже после того, как узнал, что Мао приготовил западню. Он написал петицию, обращенную к Мао, протестуя против поведения «нового правящего класса», который «устраивает пышные банкеты и приемы», тогда как «десятки тысяч людей… питаются кореньями и корой деревьев». Он даже высмеял культ личности Мао. «Шеф-повар, который приготовит хорошее блюдо, обязательно должен сказать, что сделал это благодаря руководству председателя Мао». «Не считайте себя всеведущим Богом», — предостерегал он Мао.

Жена Дай Хуана развелась с ним, его родственники тоже попали под каток репрессий. Сам Дай едва выжил в Северной пустоши, откуда многие так и не вернулись.

Подавление инакомыслия в среде образованных сограждан началось с 1958 года, сразу же по возвращении Мао с Московской конференции коммунистических и рабочих партий. Мао решил вселить страх и в своих ближайших соратников из высшего эшелона власти, угрожая клеймом «правого» любому из тех, кто попытается воспротивиться проведению программы превращения страны в сверхдержаву. Больше всего его беспокоили отношения с ближайшими соратниками Лю Шаоци и Чжоу Эньлаем, которым в свое время удалось настоять на сокращении программы в 1956 году.

На этот раз Мао прибег к новой тактике: унижению своих самых близких соратников в присутствии десятков провинциальных руководителей. Впервые Мао привлек деятелей второго ранга к участию в прямой атаке на свое ближайшее окружение и своих собственных заместителей. Это было средство как для унижения Чжоу Эньлая и Лю Шаоци, так и для оказания давления на них: Мао стал осыпать своих соратников ужасными обвинениями в присутствии их подчиненных. Он продемонстрировал провинциальным чиновникам методы работы власти на самом высоком уровне и унизил вторую и третью фигуры правящего режима и таким образом наделил властными полномочиями людей, непосредственно отвечающих за уровень сбора сельскохозяйственной продукции.

Он сосредоточил свои усилия на Чжоу Эньлае, занимавшемся планированием и управлявшем всеми мероприятиями этой программы. Мао охарактеризовал Чжоу Эньлая как находящегося «лишь в 50 метрах от правых. Попытки Чжоу сдерживать капиталовложения в военную промышленность были, по словам Мао, вполне в духе венгерского восстания и в «значительной степени вдохновлены правыми». Такие зловещие обвинения были чреваты самыми тяжкими потенциальными последствиями. Чтобы придать им еще более угрожающий характер, Мао в феврале 1958 года сместил Чжоу Эньлая с поста министра иностранных дел, а ведущих дипломатов страны, близких к Чжоу, вынудил участвовать в нападках на него.

Атмосфера вокруг Мао накалилась настолько, что становилась совершенно непереносимой, даже с учетом общей и постоянной напряженности в верхних эшелонах правящего режима. Один из министров, подвергшийся ожесточенной критике, получил тяжелое нервное расстройство. Когда личный врач Мао посетил этого министра, чтобы осмотреть и установить диагноз, то нашел его лежащим в постели, «бормочущим не переставая: «Пощадите меня! Пожалуйста, пощадите меня!» Министра вывезли на самолете в госпиталь в Кантоне. Во время полета он неожиданно упал на колени и, стуча головой в пол, стал умолять: «Пожалуйста, пощадите меня…» Через несколько недель он умер в Кантоне в возрасте сорока шести лет[123].

В разгаре процесса запугивания и поношения своих соратников Мао приказал Чжоу Эньлаю в порядке самокритики признать себя близким к правым, причем сделать это следовало на выступлении перед 1360 делегатами чрезвычайного съезда партии в мае 1958 года. Чжоу покаялся и признал, что способствовал снижению требовавшихся Мао темпов «индустриализации», военная направленность которой теперь была ясна даже этому высшему эшелону присных, равно как и ее катастрофические последствия. Такая самокритика была чрезвычайна болезненной для Чжоу. Свою покаянную речь он писал в течение десяти дней. Обычно аккуратный и даже щеголеватый, премьер-министр все эти десять дней не выходил из своей комнаты, сидя там небритым и нечесаным, да и едва одетым. Секретарь, которому он диктовал текст речи, вспоминает, что Чжоу говорил чрезвычайно медленно, «порой не в состоянии произнести одно слово в течение пяти или шести минут… Поэтому я предложил остаться одному в кабинете, чтобы собраться с мыслями… Время было уже за полночь, поэтому я вернулся в свою комнату и прилег на постель, не снимая одежды и поджидая вызова.

Около двух часов ночи [госпожа Чжоу] вызвала меня. Она сказала: «Эньлай сидит в своем кабинете, глядя в одну точку. Как же вы могли оставить его и лечь в кровать?» Поэтому я последовал [за ней] в [его] кабинет, где она и товарищ Чжоу Эньлай долго спорили…»

Затем Чжоу со слезами на глазах продолжил диктовку. Чжоу Эньлай женился не по любви, они с женой были давними товарищами по партии.

К удовлетворению Мао, на съезде Чжоу выступил с покаянной речью. Атмосфера в зале заседаний съезда была гораздо более напряженной, чем обычно, о чем можно судить по информации в печати, где говорилось, что съезд «заклеймил правых, которые буквально прогрызли себе путь в партию». На коммунистическом новоязе от такой формулировки оставался только один шаг до клейма «агента врага». По сценариям Мао владыки провинций рассказывали съезду, как они раскрывали агентуру правых среди провинциальных кадров. Руководитель провинции Хэнань был заклеймен и отстранен от власти за его высказывания о крестьянах, «которые не могут отрывать от себя слишком много в пользу государству, поскольку буквально умирают с голоду». Хэнань, сказал он, переживает «бесконечные наводнения, засухи и другие природные напасти», а ее жители «должны были сами впрячься в сохи, поскольку большая часть тяглового скота пала от бескормицы».

Лю Шаоци также подвергся ожесточенным нападкам прихвостней Мао на съезде из-за своей роли в сокращении финансирования в 1956 году. Подобно Чжоу, он тоже полностью капитулировал, как это делал каждый, кто занимал хоть какие-то управленческие позиции в программе Мао по превращению страны в сверхдержаву. Заметки Мао ясно демонстрируют, что он был готов обрушиться на любого, кто дерзнет хотя бы на йоту отклониться от предписанной им линии, причем эти нападки могли дойти до обвинения в предательстве («используя нелегальные методы… для осуществления своей оппозиционной деятельности»). К концу съезда выяснилось, что ничего этого не потребуется, поскольку все сдались.

Лю Шаоци вспоминал, что Чжоу Эньлай, второй человек в государстве, был так деморализован, что даже спрашивал Мао Цзэдуна: «Может быть, мне лучше подать в отставку с поста премьер-министра?» Ему было велено не умничать, и он даже остался де-факто руководить всей внешней политикой, хотя ему еще не был формально возвращен пост министра иностранных дел. Теперь Мао мог быть вполне уверен, что может не опасаться каких-либо неожиданностей по отношению к его режиму власти. Человек, пришедший на место Чжоу Эньлая в качестве министра иностранных дел, Чэнь И, печально заметил про себя, что ему выпала роль «не более чем возвысившегося балаганного шута».

Во время съезда Мао осуществил одно чрезвычайно важное персональное изменение в составе правительства. Он выдвинул давнишнего друга Линь Бяо на пост одного из своих заместителей как председателя партии (наряду с Лю Шаоци, Чжоу Эньлаем, Чжу Дэ и Чэнь Юнем). Этот шаг дал Мао то, что ему сейчас было чрезвычайно необходимо: преданного человека в среде высшего руководства, имеющего высшее воинское звание маршала. Воинские звания были введены в армии в 1955 году, и тогда Линь и девять других генералов получили маршальские звания.

Наряду со всеми этими шагами Мао стал также интенсивно раздувать культ своей личности, который он начал создавать еще со времени террора в Яньане в 1942–1943 годах. В марте 1958 года он заявил своему высшему эшелону руководителей страны (заместителям, руководителям провинций и министрам): «Должен быть культ личности… Это совершенно необходимо». Его приспешники начали соревноваться между собой в выражении своей «слепой преданности» Мао. Руководитель Шанхая Кэ договорился до того, что стал пропагандировать стадный инстинкт: «Мы должны следовать за председателем подобно слепому стаду».

Чтобы поддерживать свой культ, Мао стал предпринимать такие столь нелюбимые им шаги, как посещения фабрик и сельскохозяйственных кооперативов. Эти визиты громко раздувались послушной прессой, они снимались кинооператорами, и эти ролики крутили в кинотеатрах по всей стране. Литографированная картина «Председатель Мао идет по стране» стала почти обязательной принадлежностью каждого дома. После посещения Мао деревни неподалеку от города Чэнду провинции Сычуань газеты, захлебываясь, наперебой сообщали, что восторженные жители этой деревни переименовали ее в Счастье Кооператива. Когда Мао бросил несколько лопат земли на строительстве плотины около гробницы династии Мин в пригороде Пекина, «Жэньминь жибао» писала: «Как только председатель Мао опустил лопату на землю, солдат по имени Юй Бинсэнь тут же поднял ее и завернул в свой китель. Он произнес голосом срывающимся от счастья: «Теперь, глядя на эту лопату, мы будем думать о председателе Мао и наполняться исходящей от нее энергией…»[124]Эти восторги относительно Мао пресса насильно вколачивала в каждого китайца, как грамотного, так и неграмотного, — политинформации с читкой вслух газет стали постоянным явлением жизни при Мао.

13 августа, единственный раз за все время своего двадцатисемилетнего правления, Мао обедал в ресторане в Тяньцзине. Здесь он был замечен жителями города, что, безусловно, было сделано им намеренно, поскольку Мао не только вышел из автомашины перед входом в ресторан, но и показался, поднявшись по лестнице, в окне. Прохожие стали громко скандировать: «Председатель Мао! Председатель Мао!» Новость быстро разлетелась по всей округе, и вскоре беснующаяся толпа из нескольких десятков тысяч человек обступила ресторан. Люди в толпе подпрыгивали и кричали: «Да здравствует председатель Мао!» Один из секретарей Мао забеспокоился и предложил ему покинуть ресторан через служебный вход, пока один из телохранителей, сложением похожий на Мао, отвлечет на себя внимание толпы. Но Мао запретил это делать. Он появился на людях затем, чтобы его увидели. Опасности он никакой не ждал, поскольку визит этот был неожиданным, от толпы он находился на достаточном отдалении, да и вряд ли кто-нибудь в этой толпе вообще мог иметь пистолет. (Одной из первых акций режима была конфискация оружия.) Люди, собравшиеся вокруг ресторана, почти наверняка были специально отобраны, как и раньше это происходило в тех местах, где появлялся Мао. Теперь он помахал рукой толпе, которая ответила на этот жест новым взрывом ликования и криками. Весь этот спектакль с мельчайшими подробностями был освещен в газетах.

Когда Мао в конце концов через несколько часов вернулся в резиденцию, он поведал приближенным о своем отбытии из ресторана в почти библейской манере: «Я повел рукой, и толпа расступилась». Мао наслаждался тем, что его культ дал столь пышные цветы, и сказал своим присным, что он «был чрезвычайно поражен». Годы насильственного внедрения культа личности наполнили его ужасной энергией.

Глава 40

«Большой скачок»: «Половина Китая вполне может умереть»

(1958–1961 гг.; возраст 64–67 лет)

То, что среди населения распространился культ личности Мао, заставило его запуганное ближайшее окружение беспрекословно ему подчиняться, а потенциальные голоса инакомыслящих глушились кампанией борьбы с правыми. Мао же продолжал наращивать темпы осуществления программы по превращению страны в сверхдержаву, все еще скрывая милитаристскую природу этой программы. Первоначальные намерения 1953 года завершить программу «индустриализации» в течение «десяти — пятнадцати лет» были забыты, теперь это предстояло сделать за восемь, семь или даже пять — а по возможности и за три года. Мао был информирован, что поставки советского оборудования и технологий дадут ему возможность через пять лет прорваться в лигу ведущих держав мира. Но он вообразил, что может выполнить свои намерения «одним рывком», и заявил: «Наш народ подобен атому». Он назвал задуманный им процесс «большим скачком вперед» и запустил его в мае 1958 года.

Как довольно невнятно было объявлено народу, целью такого «скачка» для Китая было «обогнать все капиталистические страны в довольно короткое время и стать одной из самых богатых, самой передовой и мощной державой в мире». В своем узком кругу и строго конфиденциально Мао высказывался более конкретно о том, что он собирается сделать после завершения «скачка». Так, 28 июня, принимая группу высших военных руководителей Китая, он сказал им: «Ныне Тихий океан далеко не спокойный регион. Он может стать таковым только тогда, когда будет целиком нашим». Здесь Линь Бяо вставил: «Нам небходимо построить большие корабли и быть готовыми высадиться [то есть десантироваться] в Японии, на Филиппинах и в Сан-Франциско». Мао продолжал: «Через сколько же лет мы сможем строить такие корабли? В 1962 году, когда у нас будет… тонн стали [в оригинале документа цифры не приводятся]…» 19 августа Мао заявил руководителям провинций: «В будущем мы создадим Контрольный совет Земли и разработаем единый план для всей Земли». Мао владычествовал в Китае. Теперь он собирался владычествовать над миром.

Для китайского населения «большой скачок» и в самом деле обернулся громадным прыжком в размере изымаемого продовольствия. Количество это рассчитывалось не на основе того, что крестьяне могут произвести, но исходя из того, что было необходимо для выполнения программы Мао. Он настаивал на том, что должно произойти невиданное увеличение урожаев, и приказывал руководителям провинций заявлять о том, что их житницы могут дать астрономическое количество зерна и других сельскохозяйственных продуктов. Когда наступило время сбора урожая, эти бесправные подчиненные принялись утверждать, что на их землях и в самом деле собрана невиданная ранее жатва. Пропагандистская машина Мао раздувала эти отчеты до невероятных размеров. Заоблачные урожаи и другие высосанные из пальцев цифры приписывались так называемым «спутникам», выдавая затаенное желание Мао. 12 июня «Жэньминь жибао» сообщила, что в провинции Хэнань, образцово-передовом сельскохозяйственном регионе, кооператив «Вэйсин» («Спутник») вырастил урожай в 1,8 тонны пшеницы с одного му (1/6 гектара) — в десять раз больше обычного. Подобные результаты не могли быть, как пытались в то время уверить своих слушателей официальные китайские СМИ, следствием спонтанного воодушевления местных кадров и крестьян. Пресса была голосом Мао, но никак не народа.

Поля-«спутники» множились как грибы. Обычно они создавались путем пересадки созревшего жита с нескольких полей на отдельную, особо лелеемую делянку. Они стали неким маоистским аналогом потемкинских деревень с той только принципиальной разницей, что делянки эти были призваны не втирать очки правителям, но создавались правителями для втирания очков своим подданным из отдаленных районов, широким массам низовых партийных чиновников из других коллективных хозяйств. Эти кадры стали для Мао самым ценным отрядом, поскольку они были именно теми людьми, которые отвечали за сам процесс изымания сельскохозяйственных продуктов и передачу его в «закрома родины». Мао хотел, чтобы они своими глазами увидели эти поля-«спутники» и затем, вернувшись в свои хозяйства, ставили там соответствующие задачи, а государство всегда могло сказать: так как вы собираете более богатые урожаи, мы должны брать больше. Репортажи о запредельных урожаях заполнили страницы прессы, а Пекин тем временем потихоньку прикрыл театральные постановки пересаженных зерновых, поскольку потери в этом спектакле оказались слишком высоки.

В конце июля «Жэньминь жибао» в передовой статье провозгласила, что отныне «мы можем производить столько продуктов, сколько захотим», подготавливая тем самым для Мао трибуну, с которой он 4 августа всенародно заявил: «Нам надо подумать, что делать с избытками продуктов питания». Слова об избытке продуктов питания были ложью, в которую вряд ли бы мог поверить даже сам Мао. Еще шесть месяцев тому назад, 28 января, он признавал на заседании Всекитайского собрания народных представителей недостаток продовольствия в стране: «Что нам делать, когда у нас не хватает продовольствия?» — задавал он вопрос. И сам отвечал на него следующим образом: «Ничего страшного, надо просто меньше есть… Восточный образ жизни… Это хорошо для здоровья. Западные люди едят очень жирную пищу; чем дальше на Запад, тем больше в ней жира. Я всегда презирал западных едоков, обжирающихся мясом… Я считаю, что есть меньше только полезно. Что хорошего в том, чтобы объедаться и наращивать себе живот, как у иностранного капиталиста в мультфильмах?» Это легкомысленное замечание вполне могло быть отнесено к самому Мао, обладателю изрядного животика, но никак не к изголодавшимся крестьянам. В январе Мао говорил: продовольствия не хватает, но люди могут есть меньше. Теперь, шесть месяцев спустя, он заявил: у нас слишком много продовольствия. Оба этих противоречащих друг другу заявления имели одну и ту же цель: выбить из крестьян как можно больше продукции.

В сентябре «Жэньминь жибао» сообщила, что на крупнейшем рисовом поле-«спутнике» собрано более 70 тонн зерна с менее чем 1/5 акра, что в сотни раз превосходило средний урожай. Это поле-«спутник» было устроено недавно назначенным амбициозным руководителем района Гуанси. В конце года эта провинция доложила об урожае, более чем в три раза превышающем истинный его объем. Государство же потребовало ссыпать в «закрома родины» совершенно невозможный почти пятикратный урожай против предыдущего года.

Низовые руководители, ответственные за сбор продукции, часто прибегали к грубой силе. Поскольку подобные усилия оказывались неэффективными, в соответствующие районы направлялись вооруженные подразделения полиции. 19 августа 1958 года Мао наставлял своих руководителей провинций: «Когда вы требуете поставок и эти поставки не выполняются, подкрепляйте свои требования силой». В результате страну захлестывало государственное насилие.

Для «оправдания» своих действий Мао постоянно обвинял крестьян и низовые кадры в том, что они скрывают зерно. В связи с одним случаем он 27 февраля 1959 года сказал в кругу высшего руководства страны: «Все сельскохозяйственные производственные бригады скрывают свою продукцию, чтобы поделить ее между собой. Они даже ссыпают ее в глубокие тайные хранилища и выставляют около них охранников и часовых…» На следующий день он снова заявил, что крестьяне «едят морковную ботву днем и рис по ночам…». Этим он хотел сказать, что крестьяне только притворяются, будто им не хватает продовольствия, а на самом деле им вполне хватает еды, которую они потребляют тайно. Мао снова повторил обвинения в отношении крестьянства в своем ближайшем окружении: «Крестьяне скрывают продовольствие… и очень вредят нам. В них совсем нет коммунистического духа! Крестьяне остаются всего лишь крестьянами. Они могут вести себя только таким образом…»

Мао было прекрасно известно, что у крестьян нет никакого продовольствия, которое они могли бы прятать. Он создал эффективную систему слежки и прекрасно знал, что происходит в стране в тот или иной момент. На стопке сообщений с мест в апреле 1959 года он сделал запись, что в доброй половине страны свирепствует голод: «Большая проблема: 15 провинций — 25,17 миллиона человек не имеют еды». Единственной его реакцией на такую ситуацию было указание руководителям провинций «справиться с этим», но не сказано, как это сделать. Сводка из провинции Юньнань, которая легла на его стол 18 ноября 1958 года, сообщала о настоящей волне смертности от отека — опухоли, вызванной сильнейшим недоеданием. И снова единственной реакцией Мао было перебросить ответственность за случившееся: «Это ошибка главным образом местных руководителей». Мао знал, что во многих местах люди доведены голодом до такой степени, что едят землю. В результате вымирали целые деревни — у их жителей развивалась непроходимость кишечника.

Такое ограбление народа сделало для Мао возможным экспортировать в 1959 году 4,74 миллиона тонн зерна на сумму 935 миллионов американских долларов. Рос экспорт и других продуктов питания, в частности свинины.

Слова же о том, что Китай «имеет слишком много продовольствия», были произнесены для Хрущева. Во время его визита в Пекин летом 1958 года Мао настаивал, чтобы СССР оказал помощь в создании атомных подводных лодок, которые оказались чрезвычайно дорогостоящими. Хрущев спросил, каким образом Китай предполагает расплачиваться. Ответ Мао гласил, что Китай может поставлять продукты питания в неограниченном количестве.

Продовольствие использовалось также как сырье для осуществления ядерной программы, для которой было необходимо высококачественное горючее. Зерно перегонялось в чистейший спирт. 8 сентября, заявив, что в стране есть избыток продовольствия, Мао говорил на заседании Всекитайского собрания народных представителей, что «мы должны найти применение для пшеницы в промышленности, например для производства этилового спирта в качестве горючего». Таким образом, пшеница использовалась для проведения ракетных испытаний, где каждый пуск поглощал около 10 тысяч тонн зерна, что было бы достаточно для вполне сытного пропитания 1–2 миллионов человек в течение целого года.

Крестьянам теперь приходилось трудиться намного интенсивнее и гораздо дольше, чем раньше. Поскольку Мао хотел повысить производство сельскохозяйственной продукции, не вкладывая никаких средств, он уповал на такие методы, которые зависели от интенсификации труда, а не от капиталовложений. Именно по этой причине он приказал уделять значительное внимание развитию системы орошения — строить плотины, водохранилища, каналы. Четыре года спустя после 1958 года на осуществлении подобных проектов было занято около 100 миллионов крестьян. Переброшенные ими объемы земли и возведенная каменная кладка эквивалентны строительству 950 Суэцких каналов, причем осуществлено это было ими с использованием только мотыг, кирок и лопат, а порой и снятых с петель дверей и спальных настилов их собственных домов, из которых делались импровизированные тачки. Крестьяне, согнанные на эту барщину, зачастую должны были брать с собой не только свою еду, но и свои инструменты, а во многих случаях и приносить еще строительные материалы, чтобы приладить себе хоть какую-то крышу над головой.

При совершенном отсутствии техники безопасности и какого-либо медицинского обслуживания происходило много несчастных случаев, заканчивавшихся зачастую смертью пострадавших, о чем Мао было прекрасно известно. Его разговоры с руководителями провинций об ирригационных работах изобиловали упоминаниями о смертельных случаях на строительных работах. В апреле 1958 года он как-то заметил, что поскольку провинция Хэнань (его образцовая модель) взяла на себя обязательство осуществить земляные работы в объеме 30 миллиардов кубических метров, то в наступающую зиму, «я думаю, 30 тысяч человек умрут». Другая его любимая провинция — Аньхой — «назвала 20 миллиардов кубометров, и я думаю, что умрут 20 тысяч человек…». Когда руководители провинции Ганьсу возроптали против «уничтожения человеческих жизней» на этих стройках, Мао заклеймил их «правой антипартийной кликой» и репрессировал.

Мао желал немедленных результатов, поэтому он выдвинул типичный лозунг: «Изучать, проектировать и строить одновременно», известный как «Три одновременности». Геологические проработки проектов поэтому были весьма поверхностными или отсутствовали вообще, так что к этому лозунгу впору было добавлять четвертую составляющую: ремонт.

Один известный проект предусматривал строительство канала длиной 1400 километров через засушливое плато Желтой Земли в северо-западном направлении. Канал должен был пересечь 800 горных хребтов и долин, и 170 тысяч рабочих пришлось копать себе землянки, в которых им предстояло жить, и собирать коренья, чтобы добавлять их к своей скудной пище. Спустя несколько месяцев после начала работ, когда рабочие без всякой техники уже начали прорубать для канала туннели в горах, это техническое решение было изменено на другое — водопропускные трубы. Еще через несколько месяцев оно, в свою очередь, было изменено, и снова началась прокладка туннелей. Таким образом строительство осуществлялось в течение трех лет, за которые погибло по меньшей мере 2 тысячи рабочих, а затем проект был заморожен. Даже официальные отчеты не могли скрыть, что ни один клочок земли не получил влаги с помощью этого канала.

Большинство проектов обернулись громадными и совершенно бесполезными тратами. Многие из них пришлось забросить на полпути: из более чем 500 больших водохранилищ (по 100 миллионов кубических метров емкости и более) 200 прекратили работу уже к концу 1959 года. Большинство остальных перестали функционировать при жизни Мао. Крупнейшее несчастье, связанное с плотинами, произошло в 1975 году в столь любимой Мао провинции Хэнань, когда дамбы нескольких водохранилищ, построенных в период «большого скачка», были размыты во время налетевшего урагана и в разлившейся воде утонули, по оценочным подсчетам, от 230 до 240 тысяч человек (официально потери составили 85 600 человек). Другие глупости эпохи Мао продолжали губить людей еще долго после его смерти, и даже в 1999 году было зарегистрировано не менее 33 тысяч случаев с угрозой для человеческой жизни. Кроме того, плотины изгнали с мест постоянного проживания несчитанное число людей, два десятилетия спустя все еще оставалось 10,2 миллиона «перемещенных водохранилищами лиц».

Мао взвалил на крестьян много и других совершенно непродуманных идей, вроде принуждения их вскапывать почву руками на глубину до полуметра. «Использовать тактику человеческих волн и перевернуть каждое поле», — приказал он. Чрезвычайно плотные посадки сельскохозяйственных культур стали другой глупостью. Такие посадки требуют удобрений, но Мао отказывался вкладывать в них средства, а в конце 1958 года, наоборот, отдал распоряжение: «Сократить импорт химических удобрений». По другому случаю он изрек: «Превратить Китай в страну свиней… от них будет много навоза… и более чем достаточно мяса для экспорта в обмен на железо и сталь». Он только не сказал, откуда взяться корму для этих свиней. На самом же деле под водительством Мао поголовье свиней в стране уменьшилось более чем на 48 процентов за период между 1957 и 1961 годами.

В течение многих столетий китайские крестьяне вынуждены были напрягать всю свою сообразительность в поисках любой субстанции, которую можно было бы использовать в качестве удобрения. В городских районах каждое место, где скапливались человеческие отходы, было закреплено за определенной деревней. Каждое утро до рассвета крестьяне этой деревни приходили сюда, чтобы собрать эти отходы в специальные высокие бочки на колесах, — это было привычным укладом жизни. Человеческие отходы были столь драгоценны, что порой над выгребными ямами разыгрывались целые баталии между людьми из разных деревень, пускавшими в ход в качестве оружия свои инструменты — специальные черпаки на длинных рукоятях. Отчаявшись найти новые источники удобрений, люди стали смешивать человеческие экскременты и навоз животных с остатками соломенных крыш и земляных стен старых домов, пропитавшихся дымом и жиром. Миллионы крестьянских домов были разрушены до основания, чтобы отправиться в компостные ямы, известные как «озера дерьма и моря мочи».

Однажды Мао осенила идея, что для сохранения урожая хорошо бы избавиться от воробьев, которые клюют зерно. Он обозвал воробьев одними из «четырех паразитов», наряду с крысами, комарами и мухами, которых надлежит искоренить, и мобилизовал все население страны размахивать палками с привязанными к ним тряпками и создавать шум, не давая воробьям сесть на землю, чтобы они умерли от истощения. Много было сказано и об уничтожении трех других видов вредителей, которые и в самом деле были паразитами. Но в отношении воробьев все было не столь однозначно, поскольку они уничтожали других вредных насекомых, также пожирающих зерно, — и, кроме того, в ходе борьбы с воробьями погибло множество других птиц. Вредители посевов, ранее уничтожаемые воробьями и другими птицами, после этой кампании чрезвычайно размножились с катастрофическими последствиями. Все доводы ученых о том, что этим нарушается экологический баланс в природе, были проигнорированы.

После кампании по уничтожению воробьев прошло не так уж много времени, когда в советское посольство в Пекине пришел запрос с грифом «Совершенно секретно». Во имя социалистического интернационализма правительство Китая просило оказать ему помощь, перевезя с советского Дальнего Востока как можно быстрее 200 тысяч воробьев. Мао пришлось признать, что эта кампания провалилась и она была бесславно завершена[125].

Кампания борьбы с «четырьмя паразитами» была чем-то вроде маоистского движения «босоногих врачей» в народном здравоохранении, поскольку основывалась на интенсивном использовании труда и не предусматривала никаких капиталовложений. Мао хотел еще и избавиться от собак, которые потребляют продукты, но отказался от этой идеи. Его удалось убедить, что собаки нужны крестьянам, чтобы охранять их дома, когда хозяева на работе.

Потерпело фиаско и другое начинание Мао, которое поглотило много энергии крестьянства и обернулось сущим бедствием, — его указание о том, что весь народ должен «производить сталь». Для программы преобразования страны в сверхдержаву требовалось громадное количество стали, и сталь же была мерой Мао для статуса сверхдержавы. Когда он похвалялся коммунистическим лидерам в Москве в 1957 году, что Китай может «перегнать Британию в течение пятнадцати лет» (впоследствии он сократил этот срок до трех лет), и когда он говорил китайцам о своей уверенности в том, что Китай может «обогнать Америку» за десять лет, он имел в виду производство стали. На 1958 год Мао поставил в план выпуск 10,7 миллиона тонн стали. То, каким образом он пришел к этой цифре, прекрасно иллюстрирует вообще методы его расчетов в экономике. Сидя в своем бассейне в правительственной резиденции Чжуннаньхай, Мао 19 июня 1958 года спросил докладывавшего ему министра металлургии: «В прошлом году выпуск стали составил 5,3 миллиона тонн. А вы можете эту цифру удвоить в текущем году?» Не осмеливавшийся никогда возражать чиновник ответил: «Так точно». Так и появилась эта норма.

Металлургическим заводам и связанным с ними производствам вроде каменноугольных шахт было приказано максимально увеличить выпуск продукции. Все производственные правила и доводы здравого смысла отбрасывались прочь. Оборудование было загружено до всех мыслимых пределов и работало на грани аварии, которые и случались. За несколько месяцев в результате нескольких серьезных производственных происшествий погибло более 30 тысяч человек. Экспертов, которые взывали к здоровому смыслу, подвергли гонениям. Мао задавал тон для дискредитации разумных доводов, утверждая всенародно, что на знания и опыт «буржуазных профессоров» надо обращать внимания не больше, чем на собачье пуканье, что они «не стоят ничего, заслуживают только презрения, насмешек, неуважения…».

Даже работая на пределе производственных возможностей, существующие металлургические заводы не могли выполнить поставленные Мао цели. В ответ на это он приказал всему населению страны строить «металлургические печи на задних дворах». Как сухо заметил Мао, 90 миллионов человек «принудили» к созданию таких «домен», которые Хрущев вполне справедливо обозвал «самоварами» и которые производили отнюдь не сталь, но чугун весьма низкого качества, если вообще работали.

Чтобы снабдить эти «домны» сырьем, население обязали жертвовать буквально каждым куском металла, который имелся в хозяйстве, не разбирая того, использовался ли он в нужных для производства или даже необходимых предметах. Сельскохозяйственные орудия, даже водяные цистерны, крушились и переплавлялись наряду с кухонной утварью, железными дверными ручками и женскими заколками. Правительственный лозунг гласил: «Сделать одну кирку — уничтожить одного империалиста, а спрятать одну иголку — укрыть одного контрреволюционера».

И снова рушилось множество крестьянских домов по всему Китаю, а их обитатели лишались крыши над головой, во имя того, чтобы пустить дерево стен и солому с крыш в качестве топлива в ненасытные жерла «домен», дымящих на задворках. На склонах гор и холмов, как на более доступных местах, были изведены все леса. Спустя десятилетия такое варварское отношение к природной растительности обернулось опустошительными наводнениями.

Эти «домны» требовали постоянного обслуживания, на них приходилось тратить значительное количество рабочего времени. Десятки миллионов крестьян и изрядная часть тяглового скота были оторваны от сельскохозяйственных работ, во многих местах на полях работали только женщины и дети. К концу года сельскохозяйственное производство потеряло около 10 миллиардов трудодней, что составляло примерно одну треть времени, необходимого для обычного производства зерна. Хотя в общем урожай в 1958 году был несколько выше, чем в 1957, количество собранного зерна не увеличилось.

По мере приближения конца года, в ожидании результатов проекта повышения выпуска стали Мао становился все нетерпеливее. Каждый раз, когда он встречался с людьми в правительстве, ответственными за осуществление своего плана, он на пальцах подсчитывал количество дней, оставшихся до подведения итогов, и понукал их: «Мы должны добиться этого!» К 31 декабря 1958 года цифра в 10,7 миллиона тонн стали была достигнута, но Мао в разговоре со своими ближайшими соратниками признался, что «только 40 процентов от всего количества представляет собой качественная сталь», а более 3 миллионов тонн не может быть пущеро в дальнейшее производство. Причем вся «хорошая» сталь была выпущена на обычных металлургических заводах, а продукция «домен на заднем дворе» — никому не нужный хлам. Все же предприятие в целом, гигантские затраты ресурсов и человеческого труда породили дальнейшие убытки. Так, в одном районе местные власти перехватили транспорт с импортными высококачественными сплавами из СССР и затем пустили их в переплавку, чтобы иметь возможность доложить о резко возросшем выпуске местных «домен», которым было присвоено почетное звание «Ган те вэйсин» («Стального и чугунного спутника»). Оценка, некогда данная Мао самому себе, оказалась как нельзя более точной: «Негоден для созидания, но великолепен для разрушения».

Мао пустил на ветер значительную часть технологии и оборудования, закупленного в Советском Союзе, а также растранжирил впустую опыт сопровождающих специалистов. Оборудование зачастую стояло мертвым грузом, потому что отсутствовала гигантская промышленная инфраструктура, которая для него требовалась. Установленное же и запущенное в действие оборудование работало в режиме перегрузки, зачастую все двадцать четыре часа в сутки, а профилактические и регламентные работы не проводились, поскольку считались бесполезными. Мао поощрял игнорирование всех и всяческих предписаний и говорил тем китайцам, которые обучались, работая с советскими специалистами, что они не должны быть «рабами» опыта русских. Все призывы советских специалистов к здравому смыслу пропадали втуне. Даже настроенный очень прокитайски руководитель всех советских экспертов Архипов получил резкую отповедь. Он поведал нам: «В 1958 году я попросил Чжоу Эньлая и Чэнь Юня попытаться убедить Мао, чтобы он хранил свои идеи при себе, но Мао не стал их слушать… Они сказали мне: «Очень жаль, но Мао не согласен с советской стороной». Заместитель Председателя Совета Министров СССР Александр Засядько, эксперт в области металлургии и шахтных установок для баллистических ракет, посетил Китай в июне 1959 года и затем докладывал Хрущеву, что «они все пустили на ветер».

К концу 1958 года число крупных предприятий, ориентированных на выпуск военной продукции и находящихся в стадии строительства или монтажа оборудования, достигло ошеломительной цифры в 1639 объектов, и при этом лишь 28 из них были закончены и начали хоть что-то выпускать. Многие вообще так и не завершились по причине нехватки основных материалов, таких как сталь, цемент, уголь или электроэнергия. Сам правящий режим называл такие объекты «седобородыми старцами». Мао оказался единственным правителем в истории, который столь «эффективно» воспользовался предоставленными ему помощью и опытом.

Все это оборачивалось крахом самых заветных мечтаний Мао. Головоломная скорость индустриализации, заданная им, оказывалась губительной для качества и порождала долгосрочные проблемы, что, в свою очередь, становилось чумой, поражавшей военную промышленность в течение всего периода его правления. В Китае выпускались самолеты, которые не могли летать, танки, которые не могли двигаться по прямой (на одних учениях у танка заклинило управление, он развернулся и выстрелил по группе высокопоставленных наблюдателей), и корабли, которые представляли собой большую опасность для своего собственного экипажа, чем для врагов Китая. Когда Мао решил подарить вертолет вьетнамскому лидеру Хо Ши Мину, то представители завода, выпускавшего его, боялись, что он может разбиться, еще не долетев до границы.

Четырехлетний «большой скачок», по сути, стал грандиозной растратой как природных ресурсов, так и человеческих усилий целой страны, уникальной по своему масштабу в современном мире. Однако большая разница между режимом Мао и другими расточительными и неэффективными режимами состояла в том, что большинство из них ограбляли свое население после труда относительно низкой производительности и менее систематически, тогда как правление Мао сначала безжалостно выжимало из людей все силы, а затем проматывало плоды их труда.

Мао требовал от народа лихорадочного темпа работы, культивировал непрекращающееся соперничество, заставляя людей конкурировать друг с другом. Полуголодные и измотанные работой мужчины, женщины и дети должны были бегом таскать тяжелые корзины с землей, также бегом переносить с места на место другие тяжести, причем делать это в любую погоду, в палящий зной и в пронзительный холод. Крестьянам приходилось также бегом доставлять по горным тропам воду для полива полей, с раннего утра и до позднего вечера. Они должны были всю ночь напролет поддерживать огонь в бесполезных «домнах» на задворках своих дворов. Мао называл такой стиль работы «коммунистическим духом». Во время одного из своих срежиссированных выступлений 6 ноября 1958 года он заявил, что крестьяне не хотят устраивать перерывы для отдыха («даже если они чувствуют, что им надо отдохнуть, они не делают этого»), а затем проявил показное великодушие и объявил формулу оптимального рабочего дня: «С 1 января 1959 года будет так: гарантированные 8 часов сна, 4 часа на еду и перерывы, 2 часа политического просвещения [то есть идеологической обработки]… 8–4–2–10», причем 10 часов отводилось для работы. В том же самом щедром тоне он даровал и несколько выходных дней: два в месяц и пять выходных для женщин (на два больше того, что он первоначально думал разрешить).

На самом деле эта крошечная уступка частично была результатом докладов об эпидемиях, которые Мао воспринимал очень серьезно, не в последнюю очередь потому, что они отрицательно действовали на рабочую силу. Один доклад, который произвел на Мао особенно сильное действие, сообщал об эпидемии тифа поблизости от Пекина. Он потребовал «резко снизить заболеваемость» с тем, чтобы люди «могли каждый день ходить на работу».

Летом 1958 года Мао решил объединить все сельское население страны в новые большие подразделения, названные им «народными коммунами». Целью этого шага стало создание наболее эффективного управления рабским трудом. Он сам сказал в одной из речей, что крестьян, собранных в меньшее количество подразделений — более 26 тысяч по всей стране, «легче контролировать». Первая такая коммуна, «Чаяшан вэйсин» («Чаяшан спутник»), была организована в его образцовой провинции Хэнань. Ее устав, который Мао лично редактировал и пропагандировал как «Великое сокровище», делал каждый аспект личной жизни ее членов подконтрольным коммуне. Все входящие в коммуну 9369 хозяйств должны были передать коммуне «все свои земельные наделы… свои дома, скот и деревья». Ее члены должны были спать в общих спальнях, «в соответствии с принципами содействия производству и контролю». Устав предусматривал, что все дома должны быть «демонтированы», если «коммуна будет нуждаться в кирпичах, плитке или древесине». Жизнь каждого крестьянина должна была целиком посвящаться работе. В коммуне устанавливалась практически армейская дисциплина и та же трехъярусная организационная структура, что и в армии: коммуна, бригада, производственная команда (обычно деревня). Крестьянам позволялось иметь ничтожное количество наличных денег. Эти коммуны де-факто являлись лагерями рабского труда.

У Мао даже возникло намерение лишить людей имен и заменить их номерами. В Хэнани и в других образцовых регионах члены коммуны работали на полях с номерами, вышитыми у них на спине. Вообще мечтой Мао было лишить население в 550 миллионов китайских крестьян всего человеческого и сделать их чем-то вроде тяглового скота.

Чтобы обстановка в коммунах максимально приблизилась к лагерной, ее члены должны были принимать пищу в общих столовых. Крестьянам не только запретили есть у себя дома, их посуда пошла в фонд коммуны, а кухонные плиты были разрушены. Всеобщий контроль за питанием стал ужасающим оружием в руках государства, а урезание пайка — распространенной формой «легкого» наказания, которому низовые руководители могли подвергнуть любого, кого сочтут нужным.

Поскольку столовые располагались порой в часах ходьбы от тех мест, где люди жили или работали, многие старались поселиться поближе к местам расположения столовых. Там эти мужчины, женщины, дети и старики жили подобно животным, ютясь в любых возможных уголках, лишенные какого-либо подобия уединения или семейной жизни. Это также значительно усиливало риск распространения заболеваний. А тем временем их собственные дома, зачастую сделанные из глины и бамбука, будучи заброшенными, рассыпались либо же пускались на удобрения или на топливо для самодельных «домен». Когда Лю Шаоци весной 1961 года посетил с инспекцией район неподалеку от своей родной деревни, он узнал, что из ранее стоявших здесь 1415 жилищ осталось только 621 обветшавшее строение.

Утверждение Мао об избытках продуктов еще и иным способом увеличило страдания крестьян. Когда в коммунах были организованы столовые, многие низовые руководители позволяли крестьянам впервые как следует поесть. Но такое послабление продолжалось только пару месяцев и закончилось во многих районах дефицитом продовольствия и массовыми смертями к концу 1958 года. Три года спустя Мао с неохотой согласился на закрытие столовых. И снова — закрытие столовых, которые сами по себе стали весьма популярны, явилось столь же болезненным событием, как когда-то и их открытие, поскольку множеству крестьян, устроивших себе жилье поблизости от них, теперь некуда было возвращаться. Даже если их дома и сохранились, то в них не осталось ни печей, ни кухонной утвари.

Недоедание и непосильный труд быстро довели десятки миллионов крестьян до такой степени изнеможения, что они просто-напросто утратили физическую способность что-либо делать. Обнаружив, что одна из провинций просто раздает продовольствие тем, кто слишком слаб, чтобы работать, Мао положил этому конец, сказав: «Так не пойдет. Если им давать эту еду просто так, они ни за что не станут трудиться. Лучше сократить им наполовину основной рацион, так что когда они проголодаются, то постараются работать побольше».

Люди, которые управляли согнанными в коммуны крестьянами, являлись низовыми руководителями коммуны и членами партии. Зная, что если они дадут послабление превращенным в рабов крестьянам, то вскоре вместе с семьями пополнят ряды голодающих, многие из них восприняли отношение, высказанное одним человеком: люди по своей природе «рабы, которых надо бить, оскорблять или манить едой, чтобы заставить работать».

Эти же кадры выступали и в роли тюремщиков, держа крестьян взаперти в их деревнях. 19 августа 1958 года Мао еще больше ограничил какие-либо передвижения внутри страны без разрешения людей, которых он называл «скитающимися повсюду бесконтрольно». Традиционной возможности спастись от голода, перебравшись в местность, где он свирепствует меньше, которая долгое время оставалась нелегальной, теперь был положен конец. Один крестьянин оценивал сложившуюся ситуацию хуже японской оккупации: «Даже когда пришли японцы, — рассказывал он, — мы все же могли уйти от них. Но в тот год [1960]… мы были просто обречены сидеть взаперти в доме и ждать смерти. Моя семья состояла из шести человек, и четверо из них умерли…»

Еще одной функцией низовых кадров была борьба с попытками крестьян «воровать» свой собственный урожай. Повсеместно распространились наводящие ужас наказания: одних людей закапывали живыми, других душили веревками, третьим отрезали носы. В одной деревне четверо запуганных молодых людей были спасены от закапывания заживо, когда уже земля была им по пояс, благодаря отчаянным мольбам их родителей. В другой деревне ребенку отрезали четыре пальца на руке за то, что он съел ложку недоваренного риса. Еще в одной двум подросткам, пытавшимся украсть немного еды, пропустили сквозь уши проволоку и потом подвесили их за эту проволоку на стене. Подобные зверства в тот период времени множились по всей стране.

В качестве составной части «большого скачка» в 1958 году Мао также попытался превратить и города в лагеря принудительного труда путем организации городских коммун. План его состоял в отмене заработной платы и превращении всего общества в барачную систему, где деньги не ходят. Мао не удалось реализовать этот план, потому что система рабства никоим образом не соответствует современным городам, в которых жизнь имеет гораздо больше измерений.

Однако это не значит, что Мао оставил города нетронутыми. Его лозунгом для городов стал: «Сначала производство, жизнь стоит на втором месте». Идеальным городом Мао считал целиком промышленный центр. Стоя в воротах Тяньаньмыни и глядя поверх великолепных дворцов, храмов и пагод, которые тогда во множестве украшали город, он заявил мэру: «В будущем, глядя отсюда, я хочу видеть только трубы заводов!»

Но хуже всего то, что Мао горел желанием снести существующие города в масштабе всей страны и на их развалинах возвести промышленные центры. В 1958 году режим составил список памятников истории в Пекине. В списке этом оказалось 8 тысяч позиций, из которых Мао посчитал нужным оставить только семьдесят восемь. Каждый, кому становилось известно об этом решении, начиная с мэра Пекина, умолял отменить столь масштабное разрушение столицы. В конце концов приказ не стали выполнять столь решительно — до поры до времени. Но все же по настоянию Мао древние городские стены и ворота были разрушены до основания, а их обломками засыпано прекрасное городское озеро. «Я обрадовался, когда услышал, что снесены городские стены Нанкина, Цзинаня и других городов», — сказал Мао. Ему доставляло удовольствие издеваться над деятелями культуры, которые проливали слезы при виде этих бессмысленных разрушений. Множество шедевров китайской цивилизации навсегда исчезло с лица земли.

При каждом возможном случае Мао снова и снова выражал свое отвращение к китайской архитектуре и восторгался европейскими и японскими строениями, которые для него являлись воплощениями достижений милитаристских государств. «Я не могу выносить вид домов в Пекине и Кайфыне [старых столиц]. Насколько прекраснее дома в Циндао и Чанчуне», — заметил он как-то в узком кругу своих приспешников в январе 1958 года. Циндао раньше был германской колонией, а Чанчунь построен японцами в качестве столицы марионеточного государства Маньчжоу-Го. Мао много раз повторял, что эти города «прекрасны».

Мао позволил строительство крайне незначительного числа зданий в китайском стиле. В первые годы его правления было возведено несколько строений в старом китайском стиле, но вскоре их принялись критиковать за их традиционную внешность. Когда к 1959 году возводились новые сооружения в ознаменование десятой годовщины режима, они строились в советском стиле. Они стали единственными постройками маоистской эры, обладающими хоть каким-то подобием эстетики. Все остальные являются заводскими корпусами или зданиями утилитарного назначения и представляют собой просто большие коробки из серого бетона.

Наиболее известным строением из ряда новых сооружений китайской столицы стало здание Всекитайского собрания народных представителей в центре Пекина. В нем Мао намеревался устраивать большие престижные мероприятия, и поэтому он приказал проектировщикам спланировать помещение так, чтобы оно вмещало аудиторию не менее 10 тысяч человек. Здание Всекитайского собрания — сооружение площадью 171 800 квадратных метров — было возведено одним фасадом на площадь Тяньаньмынь, прямо напротив комплекса старого императорского дворца, Запретного города. Решив превзойти всех остальных тоталитарных правителей в гигантизме, Мао дал распоряжение сделать площадь Тяньаньмынь «самой большой площадью в мире, способной вместить митинг в миллион человек». И без того большую площадь в 11 гектаров строители увеличили в четыре раза, снеся при этом много чудесных образцов архитектуры старого города. В результате получилось пустое бетонное пространство, лишенное всякой человеческой теплоты, — антигуманное сердце маоистского режима.

Люди умирали от недоедания и в городах, хотя погребальный звон здесь был менее громким, чем в сельских местностях. Тем не менее большинство городских жителей едва могли выживать на том пайке, который они получали. «Жизнь, похоже, едва теплится, — писал польский обозреватель из Пекина. — У велорикш едва хватает сил нажимать на педали… по улицам медленно движутся десятки тысяч погруженных в кому велосипедистов… во взорах прохожих сквозит уныние и отчаяние». Рацион мяса для городских жителей постоянно сокращался и от 5,1 килограмма на человека в 1957 году упал до чуть больше 1,5 килограмма в 1960-м. Людям было велено употреблять в пищу «пищевые заменители», такие как похожая на зеленую икру субстанция, называемая хлорелла, которая использовала для своего роста мочу и содержала немного протеина. Вскоре после того, как Чжоу Эньлай попробовал и одобрил эту омерзительную массу, она стала основной поставщицей протеина для городского населения.

Голод, который свирепствовал по всей стране, начался в 1958 и продолжался до 1961 года, достигнув своего максимума в 1960 году. В этот год, даже по собственным статистическим данным правительства, жители Китая ежедневно получали с едой не более 1534,8 калории. По подсчетам крупнейшего апологета режима Хань Суиня, городские домохозяйки получали в 1960 году максимум 1200 калорий в день. Для сравнения: заключенным в концлагере Аушвиц (Освенцим) выдавали в день от 1300 до 1700 калорий. При этом жители Китая работали около одиннадцати часов в сутки. Большинство тех, кто не мог найти себе дополнительного пропитания, через несколько месяцев умирали.

Голод довел некоторых людей до каннибализма. Согласно одному исследованию, проведенному уже после смерти Мао (и вскоре прекращенному властью), в уезде Фэнъян провинции Аньхой было зарегистрировано шестьдесят три случая каннибализма только весной 1960 года, включая и тот, при котором супружеская пара задушила и съела своего восьмилетнего сына. Причем положение в уезде Фэнъян было еще не самым ужасным. В одном из округов провинции Ганьсу, где вымерла одна треть населения, каннибализм стал страшной обыденностью. Один из низовых руководителей, потерявший жену, сестру и детей, позднее сказал журналистам: «В нашей деревне многие ели человеческое мясо… Видите этих людей, которые сидят на корточках около здания нашего правления? Многие из них знакомы со вкусом человечины… Люди просто сходили с ума от голода».

Когда все это происходило, в стране в достатке имелось зерно в государственных зернохранилищах, которые охранялись армейскими подразделениями. Часть зерна просто-напросто сгнила. Польский студент видел «тонны гниющих фруктов» на юго-востоке Китая летом и осенью 1959 года. Но приказ свыше гласил: «Ни в коем случае не открывать двери элеваторов, даже если люди умирают с голоду».

В ходе «большого скачка» от непосильного труда и голода, продолжавшегося четыре года, умерло почти 38 миллионов человек[126]. Эту цифру подтвердил второй человек в государстве после Мао — сам Лю Шаоци. Незадолго до окончания голода он сказал советскому послу Степану Червоненко, что умерло уже 30 миллионов китайцев.

Этот голод стал крупнейшим по своим масштабам в XX столетии — да во всей писаной истории человечества. Мао недоеданием и непосильным трудом обдуманно довел десятки миллионов людей до смерти. В два критических года — 1958 и 1959 — один только экспорт зерна, который составлял 7 миллионов тонн, эквивалентных более чем 840 калориям в день из расчета на 38 миллионов человек, являл собой мерило жизни и смерти. И это только одно зерно; сюда не включены поставки мяса, подсолнечного масла, яиц и другого продовольствия, которые продолжали идти на экспорт в больших количествах. Если бы это продовольствие не экспортировалось (а вместо этого было распределено в соответствии с гуманитарными критериями), скорее всего, ни один человек в Китае не умер бы от голода.

Мао на самом деле допускал и гораздо большее число смертей. Хотя бойня и не входила в его расчеты в период «большого скачка», он был более чем готов к мириадам смертей как его последствиям и даже намекнул высшему эшелону своих приспешников, что им не следует быть чересчур шокированными, если это произойдет. На партийном съезде в мае 1958 года, который запустил «скачок», он сказал своим слушателям, что им не только не следует бояться, но, наоборот, активно принимать, если люди будут умирать в результате политики партии. «Разве не было бы пагубным, если бы Конфуций еще жил в наше время?» — задавал он вопрос. Даосский философ Чжуан-цзы, сказал он, «был прав, когда праздно проводил время и распевал, когда умирала его жена». «Смерть, — говорил Мао, — должно преодолевать весельем… Мы являемся диалектиками и поэтому не можем не сделать выбор в пользу смерти».

Эта пустословная, хотя и дьявольская по своей сути «философия» была доведена до низовых работников партийного аппарата. Когда в уезде Фэнъян провинции Аньхой одному из таких низовых деятелей показали трупы людей, погибших от истощения и изнеможения, он почти слово в слово повторил то, что слышал от Мао: «Если бы люди не умирали, Земля была бы не в состоянии нести их! Человек живет и потом умирает. Кто же не смертен?» Даже скромные поминки по умершим были запрещены, поскольку Мао сказал, что смерть должна радовать.

Мао усматривал практическую пользу в массовых смертях. «Умершие приносят нам выгоду, — говорил он высшему эшелону власти 9 декабря 1958 года. — Они могут удобрять почву». Поэтому крестьянам было велено сажать зерно на участках для погребения, что причиняло тем немалые страдания.

Мы можем с уверенностью сказать, каким количеством людей Мао не боялся пожертвовать. Будучи в Москве в 1957 году, он заявлял: «Мы готовы принести в жертву 300 миллионов китайцев ради победы мировой революции». Это была примерно половина населения тогдашнего Китая. И в самом деле, на партийном съезде 17 мая 1958 года он сказал: «Не раздувайте вы все эти страхи насчет мировой войны. Самое большее — умрет сколько-то народу… Сгинет половина населения — такое уже бывало несколько раз в китайской истории… Это даже хорошо, если исчезнет половина населения, неплохо, даже если исчезнет одна треть…»

И о военной ситуации Мао думал теоретически. 21 ноября 1958 года, обсуждая в узком кругу приближенных проекты интенсификации труда, вроде оросительных систем и домашнего производства «стали», он вроде бы мельком заметил в этом контексте, что множество крестьян, живя впроголодь и работая на износ, погибнет, сказав: «Работая таким образом, реализуя все эти проекты, половина Китая вполне может умереть. Пусть даже не половина, одна треть или одна десятая — 50 миллионов — умрет». Испугавшись, что его слова шокируют присутствующих, он постарался увернуться от своей личной ответственности за это. «50 миллионов смертей, — продолжал он, — за это меня могут выгнать, или я сойду с ума… но если вы настаиваете, я все же позволю вам пойти на это, и вы не должны будете винить меня, когда народ будет умирать».

Глава 41

Министр обороны Пэн — одинокий воин

(1958–1959 гг.; возраст 64–65 лет)

В течение первых двух лет осуществления программы «большого скачка» большинство соратников Мао поддерживало его, и лишь один человек в Политбюро, маршал Пэн Дэхуай, являвшийся министром обороны, имел мужество разойтись во взглядах с остальными.

Пэн никогда не забывал о бедствиях крестьян, среди которых вырос. Позднее, находясь в тюрьме, куда заточил его Мао, он писал историю своей жизни, где отмечал, что часто напоминал себе о голодном детстве, чтобы не поддаться искушениям власти и не стать бесчувственным к страданиям нищего народа. В 1950-х годах он первым в верхних эшелонах власти заговорил о развращенном образе жизни Мао: о виллах, которые тот имел в разных концах Китая, о его страсти к красивым девушкам, которых Пэн называл «отборными имперскими любовницами».

Пэн ожесточенно спорил с Мао долгие годы. В 30-х годах он критиковал жестокое обращение Мао с военными командирами. В Великом походе он высказал сомнение в способностях Мао как военачальника, когда тот почти развалил Красную армию ради личных целей. В 1940-х годах, во время яньаньского террора, когда Мао начал создавать культ своей личности, Пэн выразил протест против таких ритуалов, как скандирование лозунга «Да здравствует председатель Мао!» и пение гимна «Алеет Восток». Когда Хрущев в 1956 году осудил Сталина, Пэн еще настойчивее выступил против культа личности и даже отстаивал изменение военной присяги с клятвы в верности лично председателю Мао на клятву верности народу, аргументируя это тем, что «наша армия принадлежит народу».

Это, конечно, злило Мао. Кроме того, вождь упорно ненавидел Пэна за то, что Пэн не просто выражал уважение Хрущеву за развенчание сталинизма, но также настаивал на том, что экономические затраты на военную промышленность в мирное время «должны быть соизмеримы со средствами, выделяемыми на поддержание жизненного уровня народа».

Пэн часто высказывал независимое, неортодоксальное мнение. Он публично восхищался концепцией «Свободы, Равенства и Братства», которую Мао объявил «антимарксистской», и отстаивал сложившиеся веками китайские этические традиции, такие как «Вельможа и уличный нищий равны перед законом» и «Не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступили с тобой». «Мой принцип, — говорил Мао, — совершенно противоположный: поступай с другими точно так, как я не хочу, чтобы поступали со мной».

Целых три десятка лет Пэн был для Мао источником постоянного беспокойства, хотя и сотрудничал с Мао в таких ключевых вопросах, как военные действия в Корее в 1950 году. В результате в 1954 году Мао назначил Пэна министром обороны, хотя и вопреки своему желанию, как он сам признался впоследствии. Во время пребывания Пэна на этом посту Мао подрывал его авторитет, создавая конкурирующие командные структуры. И тем не менее Пэн сохранял бесстрашие в общении с Мао, что было уникальным явлением в верхних эшелонах власти.

Развернув в мае 1958 года программу «большого скачка», Мао заставил Пэна и около 1500 высших офицеров участвовать в собраниях «критики» и «самокритики», на которых они должны были подвергать друг друга ожесточенным нападкам. Такие собрания проводились ежедневно неделя за неделей и стали неотъемлемым элементом маоизма, начиная с яньаньского террора. Они часто приводили к ломке личности и абсолютно истощали как морально, так и эмоционально[127]. Пэн был настолько деморализован, что подал прошение об отставке. Эту просьбу Мао отверг, поскольку наметил Пэна в жертвы партийной чистки. В то же время он назначил своего близкого друга маршала Линь Бяо заместителем председателя партии, что автоматически возвышало Линя над Пэном, как в армии, так и в партии.

Эти перипетии отнимали у Пэна время и энергию, продолжаясь до конца июля, пока собрания не закончились. Лишь тогда министру обороны удалось разглядеть ужасающие вещи, которые происходили вокруг него. Он понял, что Мао одержим идеей обладания колоссальной военной мощью — не менее 200–300 атомных подводных лодок, как он настойчиво твердил русским, и всем другим современным оружием, имевшимся у СССР, — и что он пойдет на все ради достижения своей цели. Одним из шагов в этом направлении был августовский обстрел удерживаемого националистами острова Куэмой (Цзиньмэнь). Мао надеялся таким образом спровоцировать ядерные угрозы со стороны США и тем самым оказать давление на Хрущева. (Пэна намеренно отстранили от участия в этой акции, хотя он был главнокомандующим армией.) Затем последовал поток фальсифицированных данных об урожае, что могло означать лишь одно: Мао стремился выжать максимальное количество продовольствия, чтобы оплатить огромное количество оружия, приобретаемого у России.

Вечером 3 сентября, вскоре после начала обстрела острова Куэмой, Пэн скрылся на приморском курорте Бэйдайхэ, чтобы провести рад встреч. В конце концов, после долгих поисков, личная гвардия Мао нашла его на отдаленном пляже, где он прогуливался в одиночестве при свете луны. Мрачный, Пэн вернулся на свою виллу и всю ночь не сомкнул глаз.

Затем он отправился в инспекционную поездку по Северному Китаю, где узнал, что цифры урожая действительно раздуты и крестьяне умирают от голода. Впервые он увидел разрушительные последствия навязчивой идеи Мао по выплавке «народного чугуна» — кустарные «домны» на задних дворах. Проезжая через Хэнань, образцовую провинцию Мао, он увидел еще больше копоти и дыма, толпы народу с тележками, лопатами, лестницами и корзинами; пожары, протянувшиеся до самого горизонта. Он долго смотрел в окно поезда, потом повернулся к своему помощнику и произнес, качая головой: «Эти пожары унесут все, что у нас есть».

В начале декабря на конференции в Ухане в присутствии Пэна Мао объявил, что урожай 1958 года более чем в два раза превысил урожай очень удачного 1957 года. Пэн сказал, что это невозможно, но сельскохозяйственные руководители заткнули ему рот выкриками типа: «Нам лучше знать».

Пэн решил вернуться в родные места, в Хунань, в тот же округ, где находилась родная деревня Мао, и выяснить, какова же истинная ситуация. Там он и получил подтверждение того, что данные об урожае сфальсифицированы. Крестьяне разрушали собственные дома, чтобы топить обломками кустарные «домны» на задних дворах. Люди были доведены до изнеможения непосильным трудом, и низовые чиновники силой заставляли их работать. Пэн писал: «В некоторых местах людей избивают. Их избивают, когда они не могут выполнить свою долю работы, избивают за опоздания, избивают даже за высказывания собственных мыслей, которые кому-то не понравились». Пэн также подчеркивал, что рабский труд особенно сказывается на женщинах: приводит к «опущению матки и преждевременному прекращению менструаций».

Друзья его детства голодали, их истощенные лица были бледны. Они показали ему свой ежедневный рацион, состоявший лишь из подгнивших овощей и горсти риса без масла. В морозном декабре они спали на холодных бамбуковых подстилках, а укрывались хлипкими стегаными одеялами. Поскольку ровесникам Пэна было за шестьдесят, они жили в общественном приюте для стариков, так называемом «Доме счастья». «Какое же это счастье?» — разгневался Пэн. В детском саду кровати были прикрыты жалкими лохмотьями. Многие дети постоянно болели. Из своего кармана Пэн выдал детскому саду 200 юаней, а еще двести оставил, чтобы купить постельное белье для стариков. Ветеран Красной армии, ставший инвалидом в 30-х годах, сунул ему в ладонь клочок бумаги. Это оказалась страстная просьба Пэну похлопотать за них. 18 декабря Пэн встретился с одним из ведущих руководителей экономики, Во Ибо, и рассказал ему, что Мао сильно преувеличил данные об урожае зерновых и нельзя отбирать у людей продовольствие, основываясь на этом преувеличении. Во согласился с ним. В действительности все руководители экономики, как и члены Политбюро, знали правду, но, когда Пэн предложил послать совместную телеграмму Мао, Во отклонил предложение.

Поэтому Пэн от себя лично послал телеграмму Мао, убеждая его сократить поборы, но ответа не получил.

Пэн знал, что его информация не является новостью для Мао, который еще раньше упрекал его за необоснованный доклад о смертности в Ухане в прошлом месяце: «Несколько детей умерли в детском саду, несколько стариков умерли в «Доме счастья»… Если бы не было смерти, человеческий род не смог бы существовать. Если бы люди не умирали со времен Конфуция до наших дней, произошла бы катастрофа».

Как остановить Мао? Несмотря на то что Пэн являлся министром обороны, он почти не имел реальной власти — ничего похожего на власть, какую имеют министры обороны в других странах. Армия полностью контролировалась Мао Цзэдуном, и Пэн не мог перемещать войска без личного распоряжения Мао. Пэн начал обдумывать план привлечения помощи единственно возможного источника — заграницы.

Пэн не имел доступа к Западу, и единственной его надеждой оставались Восточная Европа и Хрущев. Это почти не имело шансов на успех, но он все же решился рискнуть.

Пэна давно приглашали в Восточную Европу, но попасть туда можно было только через Москву, а Мао всячески давал понять, как сильно он этого не хочет. Однако 28 февраля 1959 года Пэн вынудил его дать согласие, хотя подобная настойчивость была совершенно для него нехарактерна.

Проницательный Мао понял, что Пэн что-то задумал, и 5 апреля, как раз перед самым отъездом Пэна, на партийном собрании набросился на Пэна: «Товарищ Пэн Дэхуай здесь?.. Вы в самом деле ненавидите меня лютой ненавистью…» Затем Мао впал в такую ярость, какой его приближенные, по их словам, никогда прежде не видели, и вскричал: «Мы всегда боролись друг с другом… Мой принцип таков: вы не доставляете проблем мне, а я — вам; но если пострадаю я, то можете не сомневаться, чертовски пострадаете и вы!»

В тот вечер Пэн ходил из угла в угол в своем кабинете, не находя себе места. Когда вошел секретарь, чтобы согласовать планы на следующий день, Пэн, который никогда не обсуждал личные дела, изумил его неожиданным откровением о том, как сильно ему не хватает бывшей жены. Его нынешняя супруга была «предана» партии и запугана, так что от нее не приходилось ожидать понимания и поддержки в деле, за которое он собирался взяться.

20 апреля, накануне своего отъезда в Европу, на приеме, устроенном сотрудниками стран, которые он собирался посетить, Пэн отважился на беспрецедентный поступок: отозвал советского посла Юдина в соседнюю комнату, где присутствовал только переводчик советского посольства, что являлось грубейшим нарушением правил, и завел разговор о «большом скачке». Со слов переводчика, Пэн говорил очень осторожно: «Лишь по характеру его вопросов и тону, которым они были высказаны, можно было определить его негативное отношение к «большому скачку». Переводчик сказал нам: «Казалось, Пэн хотел выяснить мнение посла о «большом скачке», однако Юдин ушел от прямого ответа, предпочитая говорить о «позитивных» аспектах «большого скачка». Что врезалось в мою память, так это угрюмый взгляд маршала, взгляд, в котором отражалась вся глубина чувств: от тревоги за судьбу страны до твердого намерения бороться за ее будущее».

И в Европе Пэн не нашел особого сочувствия. Первый секретарь Центрального комитета Социалистической единой партии Германии Ульбрихт заявил, что ему известно о фантастических достижениях Китая в сельском хозяйстве, и не может ли Китай поставить больше мяса, чтобы эти показатели сравнялись с показателями Западной Германии, где ежегодное потребление мяса на человека равняется 80 килограммам? В Китае же, даже в крупных городах, норма потребления мяса составляла лишь несколько килограммов в год.

После слов Ульбрихта Пэн надолго умолк, а затем рассказал, что на самом деле продовольствия в Китае чудовищно не хватает. Ульбрихта, давнего сталиниста, порой не брезговавшего фальсификациями, это не тронуло. Ему было безразлично, правдивы заявления Мао или нет. В действительности импорт продовольствия из Китая только что позволил Восточной Германии, где уровень жизни был несоизмеримо выше китайского, покончить с нормированием продуктов. Это произошло в мае 1958 года. (Позже, 11 января 1961 года, когда десятки миллионов китайцев уже умерли от голода, Ульбрихт попросил Мао увеличить поставки продовольствия. Когда Чжоу рассказал восточноевропейским послам, что Китай не в состоянии обеспечить все продовольственные поставки, и попросил отсрочить или расторгнуть некоторые контракты, Польша проявила понимание, но Восточная Германия наотрез отказалась даже рассмотреть вопрос об отсрочках и настояла на полном объеме поставок. «Великая Германия превыше всего», — прокомментировал Чжоу, но все же отправил 23 тысячи тонн соевых бобов.)

После беседы с Ульбрихтом Пэн горько воскликнул в кругу своих спутников: «Что бы почувствовали наши люди, если бы узнали, что их просили помочь другим получать по 80 килограммов в год на душу населения?» Его следующим пунктом назначения была Чехословакия. Когда Пэн поведал чехам о том, что же на самом деле происходит в Китае, и заметил, что любой другой народ давно бы уже вышел на уличные демонстрации, его речь не вызвала никакой реакции. Пэн понял, что от восточноевропейских режимов помощи ему не дождаться. «Все они уделяют огромное внимание армии. Все они имеют привилегированный класс, вымуштрованный Советским Союзом», — отметил он. Суть в том, что в этих государствах не задумывались, какой ценой китайский народ обеспечивает их продовольствием, пусть даже ценой голодной смерти. Поставки продовольствия из Китая в Восточную Европу достигли наивысших объемов в 1958 году. Из своей поездки Пэн возвращался в удрученном состоянии[128].

Последней из европейских стран Пэн посетил Албанию. Приехав туда 28 мая, он, к своему полнейшему удивлению, обнаружил, что туда неожиданно прибыл Хрущев со своим первым визитом. Возможные надежды Пэна на то, что Хрущев приехал специально для встречи с ним, были мгновенно похоронены: Хрущев не привез с собой владеющего китайским языком переводчика.

Хрущев приехал в Албанию по совершенно другой причине. Албания предоставила России уникальную базу для подводных лодок в самом центре Средиземноморья, на острове Сазани. Миссия, с которой приехал Пэн, выполняя приказ Мао, касалась тех же субмарин, а потому в первый же день своего пребывания в Албании, 29 мая, Пэн поднялся в 5.30 утра и отправился прямо на базу. Поскольку цель Хрущева состояла в том, чтобы помешать албанцам заключить договор с Китаем по этой базе[129], Пэн понял, что не стоит рассчитывать на помощь Хрущева или какой-либо другой коммунистической партии.

Возможно, именно тогда Пэн от отчаяния задумал совершить нечто вроде военного переворота. Вернувшись 13 июня в Пекин, он первым делом попытался направить часть войск на «перевозку запасов зерна в голодающие районы», как он сказал Хуану Кэчэну, другу и близкому ему по духу человеку. Хуан четко понимал, для чего Пэну нужны войска, ибо если бы не догадывался о его истинных намерениях, то гораздо охотнее согласился бы ему помочь. Видимо, до Мао дошли слухи об их беседе, потом он с пристрастием допрашивал Пэна по этому поводу. Так как всеми передислокациями войск ведал Мао, Пэн не мог ничего предпринять. Все, на что он был способен, — это оказать давление на вождя, послав ему доклад о голоде, и убедить других сделать то же самое. Глядя на голодных крестьян из окна поезда, он говорил своим спутникам: «Если бы китайские рабочие и крестьяне не были такими покорными, нам пришлось бы призвать в страну советскую Красную армию, [чтобы поддержать коммунистический режим]!»

Мао следил за каждым шагом Пэна в Европе, включив в состав делегации своих шпионов, и знал, что тот ничего не достиг. Вскоре вождь самодовольно заметил, что Пэн отправился за границу «разнюхать обстановку», но, кроме этого, ничего сделать не смог. Убедившись, что Пэн не обеспечил себе никакой иностранной поддержки, Мао сразу же решил нанести удар. В частности, он собирался использовать изгнание Пэна из партии для возобновления более развернутого террора. Мао отчаянно нуждался в продолжении жесткого курса, поскольку Китай задерживал платежи СССР. Проблема Мао состояла в том, что низовые чиновники из жалости часто оставляли крестьянам продовольствие, необходимое для выживания. Он также знал, что многие из его собственного аппарата, как и весь народ, сопротивляются проведению его политического курса. В феврале и марте 1959 года он не раз повторял: «Несколько сот миллионов крестьян и руководители производственных коллективов объединились против партии». Даже его наместники в провинциях теперь по большей части предпочитали отмалчиваться, когда путем давления из них пытались выжать больше продовольствия. Мао нуждался в опоре — в терроре, чтобы укрепить свой режим.

20 июня 1959 года, через неделю после возвращения Пэна из Европы, Мао поездом покинул Пекин. Стояла страшная жара, но — во избежание простуды — в вагоне, где ехал вождь, электрический вентилятор был выключен. Поставленный в вагоне огромный таз со льдом не помогал. Все спутники Мао, да и он сам, разделись до нижнего белья. (После этого случая в Восточной Европе специально для Мао был заказан поезд с кондиционерами.) Чтобы освежиться, Мао останавливался для купания в реках Янцзы и Сян, что заменяло ему ванны. Он не принимал ванну или душ и не мыл голову с 1949 года — почти десять лет, — с тех пор как обнаружил, насколько приятнее, когда служанка обтирает тело горячим полотенцем, а головой занимается личный парикмахер.

Тем временем он начал готовиться к открытой схватке. 24-го числа вождь позвонил своему секретарю в Пекин и приказал созвать партконференцию в Лушане, горном курорте на берегу Янцзы. Мао продиктовал список участников, но не заикнулся о том, что этот форум устраивается для вынесения приговора Пэну.

Похоже, что Мао нуждался в самоутверждении; ему необходимо было убедиться, что не пошатнулся его богоподобный статус, что он неуязвим, а потому он и решился на проведение чистки самого высокого уровня за весь период своего пребывания во власти. В то время он находился близ родной деревни в Шаошани, куда приехал экспромтом, набраться сил.

За тридцать два года это был первый визит вождя на родину, хотя он часто проезжал мимо. По его пожеланию местные власти специально выстроили в сосновом лесу виллу, «Суншань ихао». Вилла в полной готовности ждала его годами. Несколькими годами ранее из этих мест были выселены все «нежелательные» семьи, дабы они не попались на глаза Мао и не столкнулись с иностранными гостями.

Двое суток Мао провел в Шаошани. Он в избытке наслушался жалоб. Деревенские жители рассказывали ему, что показатели урожаев преувеличены. Протестующим предъявляли обвинение на собраниях, а затем их избивали. Один старик спросил, не Мао ли придумал селить отдельно мужчин и женщин в бараках (что происходило сплошь и рядом по всему Китаю). Кроме того, все жители голодали, получая лишь треть или даже четверть того, что традиционно считалось достаточным в тех местах. Когда Мао распорядился покормить несколько десятков крестьян, они накинулись на еду жадно, не церемонясь.

Даже здесь, в своей родной деревне, считавшейся привилегированной по сравнению с остальными и получавшей большие государственные субсидии, Мао не услышал ни слова в поддержку своей политики. Однако он не мог не понимать, что, несмотря на повсеместное негодование, никто не осмеливался пойти дальше недовольных высказываний и немногочисленных жалоб, которые приходилось приукрашивать лестью: «Если бы вы не приехали, мы бы умерли с голоду». Когда один молодой человек начал жаловаться больше остальных, лицо Мао вытянулось и он рявкнул: «Все же так лучше, чем в старые времена!» Хотя это была жалкая ложь (он сам говорил в «старые времена», что в Шаошани легко разбогатеть), ни у кого не возникло даже мысли обвинить Мао во лжи. Никто также не посмел оспорить последовавшую затем инструкцию: «В рабочие сезоны ешьте больше, а в свободное время меньше. И экономьте продукты…» Когда Мао повернулся к провинциальным руководителям и бесстыдно заявил, что эти жалобы «свидетельствуют против вас; вы должны их записать», козлы отпущения восприняли упрек в молчании.

Культ личности обеспечил Мао недосягаемость. Одна молодая служанка провела трое бессонных суток, убирая и приводя в порядок дом для гостей. Спустя несколько десятилетий она рассказала, как ее вызвал управляющий: «Могу я доверить тебе самое ответственное и славное задание?» Она ответила: «Конечно…» Оказалось, нужно было перестирать грязное нижнее белье Мао.

«Ах! Это была одежда председателя Мао. Фантастика, просто фантастика… Белье было пропитано потом. Оно было желтым. Одна рубашка, одна пара длинных кальсон… Я подумала о председателе Мао: он руководитель всех народов мира, а у него такая тяжелая жизнь (!). Белье было таким тонким, что я побоялась тереть сильно и прикасалась к нему очень осторожно. Что, если бы я испортила его вещи?.. Я боялась, что кто-нибудь увидит их [вывешенными сушиться] и что-то с ними сделает… поэтому каждые несколько минут я выбегала и проверяла, не высохли ли они… Электричества, а значит, электрического утюга не было[130], но я добилась, чтобы одежда выглядела красиво. Когда белье высохло, я его сложила и положила разглаживаться под стекло письменного стола… Когда я вручила готовую одежду управляющему, он похвалил меня: «Очень хорошо, очень хорошо». Но я все переживала, а вдруг председателю Мао не понравится моя работа…»

Мао уехал из Шаошани, не сомневаясь, что победит Пэна.

Возвышавшийся почти на 1500 метров над туманной долиной Янцзы, Лушань казался волшебной горой, не связанной с жизнью, протекавшей внизу. Он постоянно был окутан быстро собиравшимися и исчезающими облаками. Великий поэт Су Ши оставил бессмертные стихи о загадке Лушаня:

Невозможно увидеть истинное лицо Лушаня.

Неудивительно, что вам кажется, будто вы внутри его.

Облака самых причудливых форм неслись из узких ущелий к вершинам утесов, покачиваясь перед пешеходами, бредущими по мощеным улицам. Иногда, когда люди сидели, беседуя, облака незаметно окутывали одного из собеседников, чтобы всего лишь через мгновение освободить его. Иногда даже можно было захватить мистический момент, когда облако, клубясь, влетало в открытое окно, а затем поворачивалось и выплывало в другое.

Европейцы превратили Лушань в летний курорт в конце XIX века. Здесь, среди бамбука и сосен, водопадов и массивных скал, в блаженной прохладе можно было забыть об удушающей жаре низин. В его центре, Гулине, было построено около 800 вилл в различных европейских стилях. Тринадцать лет здесь находилась летняя столица Чан Кайши. Вилла, предназначенная для одного англичайина, стала резиденцией Чана, а затем перешла к Мао. Когда Чан последний раз гостил здесь в августе 1948 года, он назвал ее «Виллой красоты» — «Мейлу» (иероглиф «красота» — часть имени мадам Чан, Мейлин). Понимая, что его дни в континентальном Китае сочтены, Чан написал свое имя и приказал вырезать его на скале у входа в виллу. Увидев, как каменщики пытаются уничтожить надпись, Мао остановил их.

Чан и первые обитатели поднимались в Лушань в паланкинах, если не хотели карабкаться по крутой горной тропе 7–8 километров.

Коммунисты проложили дорогу. Когда по ней проезжал автомобильный кортеж Мао, ни одному другому автомобилю не разрешалось появляться на всем пути от долины до вершины. Пока Мао находился в Лушане, вся гора оцеплялась, а все окрестные жители выселялись. Охраняли Мао неизмеримо строже, чем Чана. На самом деле после этого единственного визита Мао разочаровался в вилле Чана, как и в других старых виллах, отобранных для него по всему Китаю. И здесь он приказал построить огромный пуле- и бомбонепробиваемый бункер из цемента, стали и камня, похожий на склад. Новое поместье, «Тростниковые заросли номер 1», было построено два года спустя рядом с водоемом, так что на досуге Мао мог плавать в свое удовольствие. Эта резиденция, как и другие виллы Мао, строилась в самые жуткие голодные годы.

Невзирая на массовый голод в стране, Мао решил создать в Лушане праздничную атмосферу, велев приглашенным привезти жен и детей. (Многие дети впервые попали в дома, построенные по европейскому образцу. Плещущая в унитазах вода и каменные стены зачаровывали их.) Еда была отличной; даже в столовой персонала подавали более полудюжины блюд в каждую трапезу. Вечерами показывали оперные спектакли по выбору Мао, а в бывшей католической церкви устраивали танцы, куда на автобусе специально привозили девушек. По меньшей мере одну из танцовщиц и одну из медсестер курорта приглашали на виллу Мао «поговорить».

К этому времени распутство Мао достигло своего апогея. В правительственной резиденции Чжуннаньхай прямо за танцевальным залом появилась комната отдыха, где установили кровать. Мао уводил туда одну или нескольких девушек для участия в сексуальных играх или оргиях. Помещение было так устроено, что шума не было слышно и за уединившимися опускался толстый бархатный занавес от потолка до самого пола. Все понимали, почему Мао удалялся туда, но его это не волновало.

Когда Пэн приехал в Лушань на совещание Политбюро, у въезда на территорию виллы дорогу ему преградили охранники с маленькими флажками: «Группа один» — кодовое имя Мао — отдыхал. Пэну пришлось выйти из автомобиля и пойти дальше пешком. Его вилла номер 176 находилась в 100 метрах от виллы Мао, и служба безопасности Мао легко могла наблюдать за ним.

Совещание, на котором присутствовали свыше 100 высших официальных лиц, начался 2 июля 1959 года. Первым тактическим ходом Мао было расколоть участников совещания на шесть групп, каждая из которых возглавлялась и контролировалась доверенным лицом — кем-то из провинциальных начальников, а те уже докладывали обо всем происходящем лично вождю. Дискуссии велись в пределах этих групп, и потому любое нежелательное мнение доводилось до сведения ограниченного круга. Остальные участники совещания узнавали лишь то, что было выгодно Мао, из напечатанных его штатом информационных сообщений.

Выступая перед своей группой, Северо-Западной, Пэн огласил свою точку зрения на «большой скачок», поднял вопрос о завышенных показателях урожая и практически назвал Мао лжецом: «Цифры, объявленные… по родине председателя Мао за прошлый год, гораздо выше реальных. Я был там и, спрашивая людей об их жизни, выяснил, что реальный рост — всего 16 процентов… и даже он обеспечен большими государственными субсидиями и займами. Председатель также был в этой коммуне. Я спросил председателя: «Вы сами проводили расследование и что вы узнали?» Он ответил, что не говорил об этом, но я думаю, что говорил».

На следующий день Пэн заявил об ответственности Мао за происходящее: «Председатель Мао лично определил цифру производства в 10,7 миллиона [тонн стали, 1958 год], поэтому вы не можете сказать, что он не несет никакой ответственности». В последующие дни Пэн поднял вопрос о роли Мао в лихорадочном строительстве вилл и предупредил о том, что Мао не имеет права «подрывать свой престиж». Далее он раскритиковал политику Мао, направленную на силовое увеличение экспорта продовольствия «за счет внутреннего потребления».

Мао принял все меры для того, чтобы слова Пэна не вышли за пределы его группы. Так оно и получилось. 14 июля разочарованный Пэн написал Мао письмо с критикой «большого скачка», тщательно выбирая выражения и надеясь, что это поможет начать настоящие дебаты о «большом скачке». Мао распространил письмо среди участников совещания, но лишь для того, чтобы использовать его как предлог для осуждения Пэна.

Мао, словно кобра, наблюдал за Пэном, пытаясь выяснить, вовлечен ли он в какой-либо заговор, потому что опасался лишь реальной угрозы. Через три недели он убедился в необоснованности своих опасений.

На самом деле Пэн заранее прозондировал почву. Он знал, что Ло Фу, бывший партиец номер один, придерживался противоположных с Мао взглядов, и попросил Ло прочитать письмо, которое собирался отправить Мао. Но Ло отказался, а когда Пэн попытался сам зачитать ему содержание, Ло вскочил и выбежал из комнаты. Мао сумел внушить такой ужас перед «заговорами», что люди панически боялись даже намеков. При режиме Мао, как и при режиме Сталина, только одному человеку дозволялось плести интриги, и этим человеком, как заметил сталинский подручный Молотов, был сам Хозяин.

Удовлетворенный тем, что против него не строится никаких заговоров, Мао впервые собрал вместе всех участников совещания 23 июля. Он открыл его в характерной для него бандитской и в то же время грустной манере: «Вы слишком много говорили. Теперь позвольте мне поговорить часок-другой. Я трижды принимал снотворное, но все равно не смог заснуть». Мао создавал впечатление, словно кто-то мешал ему говорить и даже спать, нагнетая напряженность, в которой голос разума не будет услышан, а животрепещущих вопросов удастся избежать. Мао распалял себя и преуменьшал крах своей политики репликами типа: «Это всего лишь означает, что придется какое-то время есть меньше говядины, меньше денег тратить на шпильки и забыть о мыле». Затем Мао воспользовался крайним средством устрашения: «Если у меня есть противники, я уйду… чтобы возглавить крестьян (!) и сбросить правительство… Если армия последует за вами, я уйду в горы и начну партизанскую войну… Но я думаю, армия пойдет за мной». Один генерал вспоминал: «Мы почувствовали, как в зале повисла ледяная тишина». Мао свел все проблемы к одной: «Выбирайте, или я, или Пэн; кто последует за Пэном, против того я буду сражаться насмерть».

Все знали, что Мао непобедим. По его распоряжению его закадычный друг маршал Линь Бяо, пользовавшийся в армии таким же высоким авторитетом, как Пэн, должен был на следующий день появиться на совещании, и тем самым Мао убедил всех, что армия всецело ему повинуется. До того момента сам Линь в Лушане отсутствовал, но был под рукой, затаился у подножия горы.

Поднявшись в Лушань, Линь набросился на Пэна с ядовитыми обвинениями, демонстративно выражая свою полную поддержку Мао. Ни у Пэна, ни у кого-либо другого не было никаких козырей: они не могли ни бросить вызов Мао, ни переубедить его. К тому же Мао позаботился о том, чтобы участникам совещания было легче принять его сторону: пошел на некоторые уступки — по нормам отбираемого у крестьян продовольствия, выпуску стали и расходам на вооружение — и выразил готовность вложить деньги в сельское хозяйство. Мао вовсе не собирался выполнять свои обещания и вскоре отказался от всех.

Мао объявил Пэна и других критиканов, включая начальника штаба Хуана Кэчэна и бывшего партийца номер один, Ло Фу, «антипартийной кликой». Он повысил статус совещания до пленума Центрального комитета, чтобы более официально заклеймить критиков своего курса. Мао сам зачитал резолюцию и объявил ее принятой, даже не поставив ее на голосование. После обязательных унизительных обличительных собраний Пэн был заключен под домашний арест, а остальные понесли различные наказания. Их семьи также стали отверженными. Жена Хуана сошла с ума. Самый молодой и занимавший самый низкий пост из группы, временный секретарь Мао Ли Жуй, после многочисленных проработок был сослан на принудительные работы в Великую Северную пустошь. Жена развелась с ним, и под ее влиянием дети отреклись от отца, послав ему сухое письмо и отвергнув его просьбу выслать их фотографии. Ли Жуй чудом избежал смертного приговора и фактически почти все двадцать последующих лет провел в лагерях принудительного труда и в одиночной тюремной камере. Этот отважнейший человек не утратил здравомыслия, интеллекта и силы духа и продолжал бороться с несправедливостью в постмаоистские годы.

После Лушаньского пленума место Пэна в качестве министра обороны занял Линь Бяо, который начал с изгнания из армии всех, кто сочувствовал Пэну, и стал еще шире внедрять культ личности Мао. В январе 1960 года он приказал военным заучивать наизусть цитаты из трудов Мао, а затем и конспектировать их в блокноты, получившие название «Маленькая красная книга». Мао был вне себя от восторга. Позднее он сказал австралийскому маоисту Эдварду Хиллу, что Линь «изобрел новый метод накопления цитат… «Аналекты» Конфуция — сборник цитат. В буддизме также имеется коллекция цитат». Затем Мао упомянул и Библию. Свои афоризмы он считал достойными такой компании.

По всему Китаю подвергали гонениям всех, кто сопротивлялся непомерным реквизициям и безжалостной эксплуатации. В следующую пару лет, по словам постмаоистского лидера Дэн Сяопина, «приблизительно 10 миллионов» человек стали жертвами этой травли, к тому же подвергшей опасности жизнь еще нескольких десятков миллионов их родственников. Большую часть тех 10 миллионов составили низовые руководители. На их место приходили люди, с готовностью исполнявшие жестокие приказы.

Еще одной группой, подвергшейся особенно безжалостной чистке, стали врачи, поскольку именно они так часто указывали голод как истинную причину мощной волны болезней и смертей. Мао хотел скрыть страшную трагедию, к которой привела его политика. Было запрещено произносить даже названия болезней, вызванных голодом, таких как, например, отек, который просто называли «болезнь номер два». И через много лет Мао все еще бичевал врачей за то, что они профессионально исполняли свой долг: «Откуда взялось столько… случаев гепатита [в те дни]? И это все, чем вы, врачи, занимались?! Вы намеренно выискивали их, не так ли?»

В следующем, 1960 году от голода погибли 22 миллиона человек — самое большое число умерших от голода за один год в какой-либо одной стране за всю мировую историю.

В Лушане также окончательно решилась судьба бывшей жены Мао Гуйюань. Двадцатью двумя годами ранее, не в силах выносить бесконечные измены и черствое отношение к себе, она оставила Мао и уехала в Москву. В России у нее случилось психическое расстройство, и она провела два года в провинциальной психической больнице, где содержалась в кошмарных условиях. Она вышла из больницы осенью 1946 года в относительно стабильном состоянии, и ей позволили вернуться в Китай. Гуйюань запретили остаться в Пекине, и во время проведения Лушаньско го пленума она жила поблизости, в Наньчане. Гуйюань выздоровела, но жила одиноко, не имея никакой материальной поддержки. За все эти двадцать два года они с Мао ни разу не виделись.

7 июля 1959 года, в то время, когда Мао следил за Пэном, готовясь нанести удар, у него возник каприз: вождь пожелал увидеть Гуйюань. Мао послал за ней сообразительную жену местного босса, предварительно попросив не сообщать Гуйюань, кто хочет ее видеть, а просто сказать, что она приглашена на праздник в Лушане. Мао сказал посреднице, что «с Гуйюань может произойти рецидив болезни, если она сильно перевозбудится», он прекрасно знал, что психическое состояние бывшей жены неустойчиво и она может не перенести шока. Их дочь рассказала ему, что в 1954 году у мамы уже был подобный рецидив, когда она неожиданно услышала голос Мао по радио (один из очень редких случаев, когда его речь транслировали по радио — за что руководителей радиовещания упрекнули), но ради своего каприза Мао был готов рискнуть здоровьем жены.

Эгоизм Мао дорого стоил Гуйюань. Когда она вдруг увидела его перед собой, нервы ее сдали. Ее состояние ухудшилось, когда на прощание он пообещал снова встретиться с ней «завтра», но на следующее утро, по его приказу, ее насильно увезли домой. На этот раз нервный срыв был сильнее, чем когда-либо. Женщина не узнавала даже собственную дочь, не мылась и не меняла одежду. Время от времени она убегала из дома, подходила к воротам местного партийного штаба, растрепанная, с текущими изо рта слюнями, и требовала ответить, чьи интриги помешали ей снова увидеться с Мао. Полностью она так никогда и не восстановилась.

Глава 42

Тибетцы восстают

(1950–1961 гг.; возраст 56–67 лет)

С момента завоевания Китая Мао был твердо намерен захватить Тибет силой. На встрече со Сталиным 22 января 1950 года он спросил, могут ли советские военно-воздушные силы транспортировать запасы оружия китайским войскам, «которые ведут приготовления к вооруженному нападению на Тибет». Сталин ответил: «Это хорошо, что вы готовитесь к атаке. Тибет необходимо покорить…» Сталин посоветовал заселить Тибет и другие приграничные районы этническими китайцами: «Поскольку этнические китайцы составляют не более 5 процентов населения Синьцзяна, этот процент следует довести до тридцати… По сути, все приграничные территории следует заселить китайцами…» Именно это тогда и делал китайский коммунистический режим.

В 1950–1951 годах двадцатитысячная китайская коммунистическая армия вторглась в Тибет. Однако Мао осознал, что у него нет возможности отправить большее количество солдат, чтобы оккупировать всю территорию. Не было дорог, чтобы обеспечить многочисленную армию продовольствием и вооружением, к тому же солдаты не были приспособлены к климату высокогорья. Поэтому Мао разыграл переговорный процесс, слукавив, что предоставит этому региону фактическую автономию. Притворяясь кротким и скромным, он признал далай-ламу, духовного и государственного руководителя Тибета, главой Тибета, послал ему подарки, например шестнадцатимиллиметровый кинопроектор, и делал успокаивающие заверения тибетской делегации, а сам в это время подгонял строительство двух дорог в Тибет.

В сентябре 1954 года девятнадцатилетний далай-лама приезжал в Пекин с целью посетить механически одобряющее партийные решения Всекитайское собрание народных представителей, членом которого он был назначен. За время его полугодового визита Мао встречался с ним не менее двенадцати раз, стараясь очаровать — и обезоружить — гостя. Помня о его интересе к науке, он говорил: «Я знаю, что вы реформатор, также как и я. У нас много общего», имелась в виду реформа образования. Вот что поведал нам далай-лама: «Мао был опасен тем, что все его слова — полуправда! Полуправда!» Мао не только убеждал и опекал молодого тибетца, он не переставал упрекать и ругать далай-ламу за нежелание понять, что «религия — это яд».

Пытаясь сделать для своего народа все, что в его силах, далай-лама подал прошение о вступлении в Китайскую компартию. Его просьба была отвергнута. Он пытался не раздражать Мао, а вернувшись в Лхасу, летом 1955 года прислал ему письмо с вложенным тибетским цветком. Мао ответил весьма трогательно: «Дорогой далай-лама, я был счастлив получить Ваше письмо… Я часто скучаю по тем счастливым временам, когда Вы были в Пекине. Когда я смогу увидеть Вас вновь?.. Я был так счастлив, когда увидел вложенный в конверт тибетский цветок… В свою очередь я отправляю Вам свой цветок…»

В начале 1956 года, как только две основные дороги в Тибет были построены, Мао начал требовать продовольствие, критиковать религию и принялся конфисковывать оружие в регионе Кхам, прилегающем к Тибету и населенном полумиллионом тибетцев. Народ восстал и к концу марта уже располагал войском численностью более 60 тысяч человек, на вооружении которого находилось более 50 тысяч единиц различного оружия. Волнения молниеносно охватили другие регионы, где основную часть населения составляли тибетцы. На огромных территориях внутреннего Китая шли масштабные военные действия, и Мао решил использовать тяжелую артиллерию и бомбежки с воздуха.

Многочисленность и боеспособность повстанцев продемонстрировали Мао, с какого рода сопротивлением он столкнется в самом Тибете. В сентябре он решил временно отложить свои планы сделать Тибет маоистским.

Тем не менее два года спустя, в 1958 году, масштабы продовольственных реквизиций по всей стране резко возросли, подстегнув отчаянное сопротивление в Тибете и четырех провинциях Западного Китая со значительным тибетским населением — Ганьсу, Цинхае, Юньнани и Сычуани; здесь везде прошли вооруженные восстания, в которых принимали участие многие десятки тысяч человек. Многие тибетцы умудрились сохранить огнестрельное оружие, необходимое скотоводам, чтобы заработать себе на жизнь. У них также имелись лошади, обеспечивавшие мобильность. Но самое главное — все они остро ощущали свою самобытность, свой язык и религию, что позволяло им организовывать все тайно.

В Цинхае, по площади большем, чем вся Франция, восстания распространились по всей провинции. 24 июня Мао отдал приказ немедленно подавить восстание. В то же самое время он объявил своим армейским начальникам «быть готовыми к тому, что восстание охватит весь Тибет». Вождь ясно дал понять, что хочет жесткого, силового решения проблемы. 22 января следующего года он записал: «Прежде чем вопрос решится окончательно, в Тибете наверняка будет полномасштабная, кровопролитная война. Правители Тибета… сейчас располагают десятитысячной повстанческой армией с высоким боевым духом, и они — наши опасные враги. Но это… хорошо, потому что именно это решит нашу проблему военным путем». Мао говорил: «Они дали мне предлог для развязывания войны». Месяц спустя он написал: «Чем мощнее мятеж, тем лучше».

10 марта 1959 года, когда прокатился слух о том, что китайцы хотят похитить далай-ламу, в Лхасе вспыхнул мятеж. Тысячи демонстрантов прошли по городу, скопились перед дворцом далай-ламы, скандируя: «Китайцы, убирайтесь!» На следующий день Мао прислал телеграмму с приказом позволить далай-ламе скрыться. Мао просчитал, что убийство далай-ламы всколыхнет мировое общественное мнение, особенно в буддистских странах и в Индии, которую он обхаживал. В ночь на 17-е далай-лама бежал из Лхасы и отправился в Индию. Когда информация о его побеге подтвердилась, Мао сказал своим людям: «Вы должны удержать наших врагов в Лхасе до прибытия основных сил, и тогда мы сможем окружить и стереть противника с лица земли».

Военные действия сопровождались грандиозной пропагандистской шумихой. 7 апреля Мао навел справки о тибетских традициях. Особенно его интересовало, применяет ли тибетский правящий класс пытки и действительно ли с ослушавшихся монахов заживо сдирают кожу и перерезают им сухожилия. 29-го числа, следуя указаниям вождя, началась новая волна информационной кампании, преподносящая Тибет как чудовищный край, где жестокие пытки вроде вышеупомянутых плюс выдавливание глаз применяются ежедневно. В комплекте с древними предрассудками эта пропаганда произвела нужный эффект, и Мао удалось посеять в умах людей мысль о том, что Тибет — варварская земля.

У старой тибетской теократии были свои темные стороны, но режим Мао был гораздо более жестоким и больше страданий приносил народу. Это видно из письма в 70 тысяч слов, направленного Чжоу Эньлаю вторым по рангу духовным лидером Тибета, панчен-ламой, в 1962 году. В этом письме описывались события 1959–1961 годов. Письму придает особый вес тот факт, что поначалу панчен-лама приветствовал вступление войск Мао в Тибет и даже положительно отреагировал на подавление Лхасского восстания в 1959 году. Более того, сам Чжоу признал точность изложенного в этом письме.

Мао наложил такое бремя на тибетскую экономику, какого Тибет в принципе не мог вынести. Панчен-лама отмечал, что «в прежние времена не ощущалось такой нехватки продовольствия… никто не умирал от голода». Однако в 1959 и 1960 годах «забрали слишком много зерна, конфисковали даже продукты и тсампу [ячменную муку, основную еду тибетцев] из мешков с пожертвованиями, которые люди несли в храмы». Реквизиции были вопиющими: «Конфисковали почти весь резерв мяса и масла… Не было растительного масла для ламп, даже дров… Чтобы выжить, многим скотоводам пришлось съесть большую часть своих стад». Людей сгоняли в столовые, где кормили «сорняками, даже несъедобной корой деревьев, листьями, корешками трав и семенами». Традиционная мясная еда стала редким деликатесом. Здоровье народа серьезно ухудшилось. «Самая незначительная инфекция вроде простуды… вела к массовой смертности. Огромное количество людей умерло непосредственно от истощения… Уровень смертности был ужасающим. Такого страшного голода никогда прежде не было в истории Тибета».

Это письмо панчен-лама писал, проезжая по тибетским регионам. В Цинхае он обнаружил, что у людей отняли даже миски. «В прежнем обществе даже у нищих была посуда», — отмечал панчен-лама. Даже при Чан Кайши и мусульманском военачальнике Ма Буфане тибетцы в Цинхае «не были так бедны, что не могли позволить себе мисок для еды!». Позднее в поисках пропитания люди даже пытались врываться в трудовые лагеря и тюрьмы.

Огромное число тибетцев, даже отец и семья панчен-ламы, испытали на себе практику яростных обличительных собраний. Панчен-лама записал: «Людей избивали, пока кровь не начинала хлестать из глаз, ушей, ртов, носов; им ломали руки и ноги, они теряли сознание… другие умирали на месте». Впервые в Тибете самоубийства стали обычным явлением.

Поскольку так много тибетцев примкнуло к восставшим против режима Мао, китайские войска обращались с большинством из них как с врагами, повсюду проводя облавы, оставляя только «женщин, стариков, детей и очень немного совсем юных подростков и мужчин средних лет». После смерти Мао панчен-лама рассказал то, о чем не посмел написать в том письме: ошеломляющее количество, 15–20 процентов тибетцев, пожалуй половину всех взрослых мужчин, бросили в тюрьмы, где они умерли от непосильного труда. С ними обращались хуже, чем с животными. Лама Палден Гиацо, отважный человек, осужденный на длительный срок, рассказал нам, что его вместе с другими заключенными подстегивали железными прутьями, когда они тянули на себе тяжелые плуги.

Китайские войска подавляли мятежи с чудовищной жестокостью. Уже после смерти Мао панчен-лама описывал, как в одном месте «трупы стащили с гор и закопали в большой яме, а родственников согнали к этой яме и объявили: «Мы уничтожили мятежных бандитов, и сегодня у нас праздник. Вы все будете танцевать на яме с трупами».

Зверствам сопутствовало уничтожение культуры. В рамках развернутой кампании, официально названной «Большое разрушение», жестоко уничтожался весь тибетский образ жизни за «отсталость, грязь и бесполезность». Мао стремился покончить с религией, в которой заключался смысл жизни большинства тибетцев. На встречах с далай-ламой в 1954–1955 годах Мао заявил, что в Тибете слишком много монахов и это плохо влияет на воспроизведение рабочей силы. Теперь и монахи и монахини были вынуждены нарушить данный обет безбрачия и вступить в брак. «Священные манускрипты пошли на органические удобрения, а из изображений Будды и сутр делали обувь», — писал панчен-лама. Такие разрушения «вряд ли были бы под силу даже безумцам». Большинство монастырей были разрушены и «выглядели так, словно только что подверглись бомбардировкам». По мнению панчен-ламы, их количество сократилось с 2500 в 1959 году до «всего лишь 70» в 1961 году, а количество монахов и монахинь — со 110 тысяч до 7 тысяч (около 10 тысяч бежали за границу).

Одним из самых болезненных для тибетцев стал запрет на традиционные похороны умерших. Панчен-лама писал: «Когда человек умирает и не проходит церемонию отпущения грехов, его душа не получает очищения… так обращаться с усопшими жестоко… Люди говорили: «Мы умираем слишком поздно… Теперь после смерти мы будем похожи на собаку, выброшенную из дома!»

Пока панчен-лама в начале 1960-х ездил по стране, тибетцы сильно рисковали, чтобы увидеть его. Они рыдали и выкрикивали: «Не дайте нам умереть с голоду! Не дайте уничтожить буддизм! Не допустите угасания народа Страны снегов!» Письмо панчен-ламы «страшно разгневало» Мао, и он подверг духовного лидера Тибета серьезным наказаниям, включая десять лет тюремного заключения.

Тибету, как и всему Китаю, правление Мао принесло небывалые страдания.

Глава 43

Маоизм выходит на мировую арену

(1959–1964 гг.; возраст 65–70 лет)

В феврале 1959 года Россия подписала соглашение о поставке в Китай средств для производства ядерных подводных лодок. Этот договор ознаменовал пик сотрудничества Кремля с Китаем в сфере передачи технологий. Но даже во время заключения договора Хрущев не отбрасывал мысль об опасности обеспечения Мао такой огромной военной силой.

Один инцидент особенно заставил Хрущева снова хорошенько все обдумать. В сентябре 1958 года американская ракета «воздух — воздух» «Сайдвиндер» сорвалась с тайваньского самолета и упала на территорию Китая, не взорвавшись. Требования Хрущева позволить русским исследовать неожиданно свалившийся с неба современнейший образец военной техники остались без ответа, а позднее китайцы объяснили свой отказ тем, что не смогли найти ракету. Сын Хрущева Сергей, ведущий специалист в этой области, вспоминал:

«Впервые отец почувствовал глубокие трещины, появившиеся в нашей «братской» дружбе. Впервые он усомнился, стоит ли передавать Китаю новейшие военные технологии и учить китайцев строить ракеты и ядерные боеголовки.

…В феврале [1959 года] он решил в первый раз оказать давление, для начала… он отложил передачу инструкции для Р-12 [ракеты]. Это помогло. Ракета [«Сайдвиндер»] немедленно нашлась».

Китайцы разобрали ракету, но главная наводящая система пропала. Хрущев-старший писал в своих мемуарах: «Это было оскорбительно. Любой на нашем месте испытал бы чувство обиды. У нас не было секретов от Китая. Мы давали им все… А они, получив трофей, не захотели с нами поделиться». Хрущев пришел к выводу, что Мао просто использовал Советский Союз в собственных целях и не заботился об интересах коммунистического лагеря в целом. Он почувствовал, что Мао обуреваем страстным желанием править всем миром. Хрущев приказал не спешить с передачей ядерных ноу-хау и 20 июня 1959 года прекратил помощь в создании китайской атомной бомбы.

Этот удар не стал для китайцев фатальным, поскольку у Китая уже были базисные знания и ключевое оборудование для производства атомной бомбы. И все же Мао понимал, что с этого момента вряд ли ему еще что-то удастся получить от Хрущева.

В сентябре Хрущев отправился в Америку — это был первый визит советского лидера. Он верил в реальную возможность мирного сосуществования с Западом. Затем он отправился в Пекин на празднование десятой годовщины правления Мао. Хрущев убеждал китайского лидера проявлять терпимость по отношению к Западу, избегать каких-либо нежелательных столкновений, способных вернуть мир в колею холодной войны, как сформулировал это главный советский идеолог.

В сближении Хрущева с Западом Мао разглядел историческую возможность самому выдвинуться в мировые лидеры всех, кто считает, что мирное сосуществование поддерживает — или замораживает — статус-кво. Время, казалось, было выбрано очень удачно, поскольку процесс деколонизации шел полным ходом. В Африке зародились многочисленные антиколониальные движения, принимавшие форму партизанской войны. Мао был сторонником партизанской войны и считал, что разбирается в ней гораздо лучше Хрущева. Коммунистические партии также казались легкими целями, поскольку практически не надеялись прийти к власти каким-либо путем, кроме насильственного. Мао предусматривал ситуацию, когда «коммунистические партии всего мира перестанут верить в Россию и поверят в нас». Он видел, что есть шанс установить свой собственный «центр мировой революции».

Иметь свой собственный лагерь и не играть роли второго плана на фоне Хрущева было давнишней мечтой Мао. Когда Хрущев начал перекрывать поток военной техники, Мао стал меньше бояться разгневать партнера, но и раскола не желал, ведь Россия пока что оставалась передовой державой в области военных технологий. Только в 1960 году Россия передала Китаю не менее 1010 чертежей — больше, чем в 1958 году. Поэтому Мао сформулировал принцип «пока не осуждать» русских и искал способ выудить у них информацию как можно быстрее. «Через восемь лет Китай станет могущественной державой, — сделал он заявление в высших эшелонах власти, — а Хрущев полностью дискредитирует себя как руководитель».

Как говорил Мао своему близкому окружению в начале 1960 года, сейчас необходимо «пропагандировать мысли Мао Цзэдуна» во всем мире. На первом этапе эта пропаганда не должна быть слишком агрессивной, чтобы, по его словам, не казалось, будто «мы пытаемся экспортировать наше благоуханное нутро» (с коим Мао сравнивал свои «мысли»). В результате эта пропагандистская кампания привнесла в мир маоизм.

* * *

Распространение опыта Китая как образца для других стран, в то время как миллионы китайцев умирали от голода, могло бы показаться трудной задачей, но Мао это не беспокоило: у него имелась целая система фильтрации информации; иностранцы могли видеть и слышать лишь то, что для них предназначалось. В феврале 1959 года ЦРУ на «предварительных слушаниях» сделало вывод о «поразительном увеличении производства продовольствия» в Китае. Мао прекрасно умел пускать пыль в глаза большинству гостей. Когда французская писательница Симона де Бовуар посетила Китай в 1955 году, даже сопровождавшей ее франкоговорящей китаянке пришлось получить специальное разрешение разговаривать с ней напрямую, без переводчика. После краткого визита Симона де Бовуар с важным видом заявила, что «Мао — не больший диктатор, чем, например, Рузвельт. Новая китайская Конституция не дает возможности сосредоточить власть в руках одного человека». Она написала весьма скучную книгу о своей поездке, озаглавленную «Великий поход». В ее алфавитном указателе есть одна статья для слова «насилие»: «[Мао] о насилии, как его избежать».

Мао принял меры к тому, что лишь очень тщательно проверенная элита могла выезжать за пределы страны. Среди этих немногих были дипломаты, прославившиеся своей «каменной» внешностью. Они работали по жестким правилам, регламентирующим их поведение и слова; имели строгий приказ докладывать о каждом разговоре и постоянно следили друг за другом. Первыми послами коммунистического Китая были в основном армейские генералы. Перед тем как посылать их за границу, Мао говорил им то ли в шутку, то ли всерьез: «Вы не знаете ни одного иностранного языка, и вы не [профессиональные] дипломаты; но я хочу, чтобы вы были моими дипломатами, так как знаю, что вы не сможете сбежать».

Единственными, кто покидал Китай и начинал говорить, были немногочисленные отважные простые граждане, которые с риском для жизни переплывали в Гонконг. Они раскрывали правду о голоде и темных реалиях коммунистического Китая. Но на Западе их свидетельствам не верили.

Напротив, когда в 1961 году Мао откровенно врал французскому лидеру социалистов Франсуа Миттерану (будущему президенту), говоря, что в стране нет голода («Я еще раз повторяю и хочу, чтобы все слышали: в Китае голода нет»), ему безоговорочно верили. Будущий канадский премьер-министр Пьер Трюдо посетил Китай в 1960 году и стал соавтором совершенно оторванной от жизни книги «Два простака в красном Китае», в которой ни словом не упомянул о голоде. Одурачить удалось даже бывшего главу Продовольственного и сельскохозяйственного комитета ООН лорда Бойд-Орра. В мае 1959 года, после поездки по Китаю, он высказал свое мнение: производство продовольствия выросло на 50–100 процентов по сравнению с 1955–1958 годами, и Китай, «похоже, способен хорошо кормить [свое население]». Британский фельдмаршал Монтгомери, человек гораздо более доверчивый, после своих визитов в Китай в 1960 и 1961 годах заявил, что в стране «не было крупномасштабного голода, только дефицит продовольствия в некоторых районах», и, безусловно, он не считал виноватым в «дефиците» Мао. Монтгомери призвал Мао никому не отдавать власть: «Китай… нуждается в руководителе. Вы ни в коем случае не должны покидать этот корабль».

Мао Цзэдуну было не сложно скрывать голод, и он был уверен, что сможет разрекламировать себя как лидера, заслуживающего доверия на международной арене. Для этой работы он привлек трех надежных писателей-журналистов: Эдгара Сноу, наполовину китаянку Хань Суинь и англичанина Феликса Грина, который взял интервью у Чжоу на телевидении Би-би-си, задавая вопросы, ответы на которые Чжоу просто считывал с листков бумаги.

Свою международную саморекламу Мао подпитывал сильно возросшими подаяниями, состоявшими из его обычного набора: вооружения, денег и продовольствия. 21 января 1960 года для регулирования возросшей помощи другим странам был сформирован новый исполнительный орган под названием Бюро по международным экономическим связям, приравненное по властным полномочиям к министерству иностранной торговли и министерству иностранных дел. Объемы помощи тут же воспарили до небес. Этот поток даров Мао загранице совпал с худшими годами величайшего в мировой истории голода. Только в 1960 году в Китае от голода умерло свыше 22 миллионов человек.

Китай был не просто беднейшей страной мира, оказывающей помощь другим государствам: его помощь была огромнее, чем когда бы то ни было, в процентном отношении дохода страны-донора надушу населения. Более того, помощь часто шла в страны, где уровень жизни был гораздо выше, чем в самом Китае, например в Венгрию. Ценой таких пожертвований был не просто жизненный уровень, а жизни китайцев. Более того, китайская сторона постоянно заявляла, что это именно благотворительность: займы следует воспринимать как дары, либо возвращение долгов может быть отложено на неопределенный срок. Что касается вооружения, то власти любили повторять: «Мы не армейские купцы»; однако это вовсе не означало, что Китай не экспортирует оружие, просто за него не надо платить.

Мао понимал, что для него самый лучший шанс — налаживать отношения с той страной, где идет война, поэтому главным получателем военной помощи в его списке был Индокитай, которому вождь за время своего правления щедро предоставил более 20 миллиардов американских долларов. В Африке он пытался присоединиться к процессу деколонизации: так, в Алжир, который вел с Францией самую крупную антиколониальную войну на континенте, мощным потоком поступали из Китая деньги, товары и оружие[131].

В Латинской Америке, как только в январе 1959 года власть захватил Фидель Кастро, Пекин нацелился на Кубу. Когда соратник Кастро Че Гевара приехал в Китай в ноябре 1960 года, Мао выделил Кубе «заем» в 60 миллионов американских долларов, а Чжоу сказал Геваре, что «деньги возвращать не надо».

В самом коммунистическом лагере Мао старался завоевать позиции во всех странах, но из сферы российского влияния ему удалось вывести лишь одного клиента: крошечную нищую Албанию. Еще в 1958 году албанский диктатор Энвер Ходжа выклянчил у готового оказать помощь Мао 50 миллионов рублей — значительная сумма для страны с населением менее 3 миллионов человек. Затем, в январе 1961 года, когда противоречия между Пекином и Москвой обострились и Ходжа доказал, что в обливании грязью Хрущева на него можно положиться, Пекин удесятерил эту сумму, одолжив Тиране 500 миллионов рублей, и прислал 2,2 миллиона бушелей пшеницы, купленные Китаем в Канаде за твердую валюту. Китайцы умирали десятками миллионов, а албанцы, благодаря китайским продовольственным вливаниям, даже не представляли, что такое нормирование продуктов. Главный албанский представитель на переговорах с Пекином, Пупо Шути, говорил, что в Китае «голод можно увидеть своими глазами», однако «китайцы дали нам все… Когда мы в чем-то нуждались, то просто просили китайцев… Мне было стыдно…». Когда коллеги Мао дрогнули, он их отчитал.

Мао не жалел денег на раскол коммунистических партий и организацию маоистских партий по всему миру. Это дело он доверил шефу своей разведки Кан Шэну. Заметив размытость пекинских критериев преданности, нахлебники поспешили поживиться. В албанских архивах остались документы о том, как вспыльчивый Кан в Тиране выражал свое недовольство венесуэльским левым, получившим через Албанию 300 тысяч американских долларов из китайских денег. Голландская разведслужба организовала фиктивную маоистскую партию, финансировавшуюся и уважаемую Китаем. Высший чиновник ЦРУ, специалист по Китаю Джеймс Лилли рассказал нам, с каким восторгом они обнаружили, как легко внедриться в Китай: просто предложить нескольким людям восхвалять Мао и организовать маоистскую партию; Пекин бросается их финансировать и приглашает в Китай. (Однако эти шпионы не приносили пользы, поскольку всех иностранцев жестко изолировали от китайцев[132].)

Для запуска маоизма в мир Мао выбрал девяностую годовщину дня рождения Ленина, в апреле 1960 года. Он выпустил манифест под заголовком «Да здравствует ленинизм!», в котором говорилось, что отстаивание мирного пути к социализму неприемлемо — Пекин назвал этот путь ревизионизмом — и, если коммунисты стремятся захватить власть, им придется прибегнуть к насилию. При этом Хрущев не назывался, а вместо него говорилось о югославском руководителе Тито, которого использовали как мальчика для битья.

Одновременно Мао попытался занять центральное место на политической арене, пригласив на празднование Первого мая более 700 сторонников из стран третьего мира. Этот день должен был стать днем основания маоистского лагеря. Некоторые группы гостей вождь принимал лично, и, как сообщалось, иностранцы «низкопоклонствовали» и пели маоистский гимн «Алеет Восток». Мао приказал максимально освещать эти аудиенции в прессе и сам правил отчеты фразу за фразой.

Все эти встречи были приурочены к кануну главного мирового политического события, на которое Мао не допустили, а именно саммита «Большой четверки» (США, Англии, Франции, СССР), открытие которого должно было состояться 16 мая в Париже и где Хрущев надеялся отстоять принцип мирного сосуществования. Мао собирался провести не менее крупное альтернативное шоу и предстать перед всем миром защитником бедных. Однако событие прошло практически незамеченным отчасти из-за того, что иностранные последователи Мао были фигурами незначительными. К тому же Мао не внушал неистовой веры и приобрел очень мало ярых последователей. В нем чувствовалась высокомерная снисходительность. Группе африканцев он сказал, что представителям Запада «наша раса кажется ничуть не лучше, чем вы, африканцы».

Мао надеялся, что Хрущева сочтут миротворцем, а его самого — антиподом советского лидера, но получил удар с самой неожиданной стороны. За две недели до парижского саммита над Россией был сбит американский самолет-шпион U-2. Когда президент Эйзенхауэр отказался принести извинения, Хрущев демонстративно покинул встречу, и саммит провалился. Пекину пришлось похвалить Хрущева за жесткую позицию.

Агрессивность Хрущева по отношению к США грозила расстроить планы Мао, но он все равно рвался вперед, и удобный случай не замедлил представиться — съезд Всемирной федерации профсоюзов, который начался в Пекине 5 июня 1960 года. Это была самая важная международная встреча, когда-либо проходившая в Китае с тех пор, как Мао пришел к власти. На ней собрались участники из шестидесяти стран: делегаты от правящих коммунистических партий и активные члены профсоюзов со всех пяти континентов из тех, кто не раболепствовал перед Москвой. Мао мобилизовал всех своих высокопоставленных соратников на жесткое противостояние Москве. Они должны были утверждать, что мирное сосуществование — обман и, «пока существует капитализм, войны не избежать». Французы и итальянцы, близкие к позиции Хрущева; были обособлены и заклеймены «прислужниками империализма». Итальянский делегат Витторио Фоа рассказал нам, что «враждебность китайцев так действовала на нервы, что итальянцы боялись за свою жизнь и старались держаться вместе». Агрессивность китайцев шокировала даже делегата Албании, Того Нуши, который в узком кругу называл их бандитами[133].

Китайцы «плевали нам в лицо», отметил Хрущев. Москва рассматривала эту встречу как начало китайско-советского разрыва. Как и ЦРУ. Две недели спустя исполняющий обязанности директора ЦРУ Чарлз Кейбелл заявил в Совете национальной безопасности: Китай на этой конференции «столь вызывающе вел себя по отношению к руководству СССР, что у Хрущева не было выбора». До тех пор противоречия между Москвой и Пекином тщательно скрывались коммунистами, и многие сомневались в том, что разрыв действительно произошел.

21 июня Хрущев обратился к коммунистическим лидерам из пятидесяти одной страны, собравшимся в Бухаресте. Он доказал несостоятельность утверждения Мао о том, что к социализму можно прийти только военным путем. «Для всемирного триумфа социалистических идей не нужна мировая война. Только сумасшедшие и маньяки могут сейчас призывать к новой мировой войне, в которой, — мрачно произнес он, — миллионы людей могут сгореть во вселенском пожаре». Однако «здравомыслящие люди» составляют «большинство даже среди самых заклятых врагов коммунизма». То есть Хрущев почти открыто назвал Мао сумасшедшим и объявил, что сосуществование с Западом предпочтительнее продолжения союза с Мао. «Вы хотите господствовать над всеми, господствовать над всем миром», — сказал Хрущев в частной беседе китайскому делегату Пэн Чжэню. Также он обратился к китайцам: «Если вы так сильно любите Сталина, почему бы вам не забрать его тело в Пекин?» Своим соратникам он говорил: «Когда я смотрю на Мао, я вижу перед собой Сталина, точная копия».

Продолжая отстаивать точку зрения Мао, Пэн Чжэнь понял, что остался в одиночестве. «В Бухаресте мы оказались в изоляции, — заметил Мао. — Там не было ни одной партии, которая поддержала бы Китай. Даже… Албания». Изоляция и резкая атака Хрущева застали Мао врасплох. В таких обстоятельствах раскол только ухудшил бы положение, а Мао все еще нуждался в российских военных технологиях. Хрущев категорически не соглашался с агрессивной политикой Мао, и тому пришлось отступить.

К этому моменту пелена окончательно спала с глаз Хрущева. Вернувшись из Бухареста, он немедленно приказал отозвать из Китая всех — а это больше тысячи — советских советников и прекратить помощь в строительстве 155 промышленных объектов, самых далеких от завершения.

Мао просчитался. Русские нанесли ответный удар в самый неблагоприятный момент. Хотя китайские ученые получили технологии для создания атомной бомбы, русские не успели до конца поделиться специальными знаниями по производству системы доставки — ракет. Китайцы спешили. Ученые получили приказ, не упуская ни минуты, до отъезда русских всеми правдами и неправдами добыть у них информацию. Для советских ученых были организованы вечера и приглашены певички и танцовщицы, которые должны были напоить их и задержать на танцах, а в это время их чертежи и записи перефотографировались. Но, даже несмотря на это, в ракетной программе и всей программе превращения Китая в супердержаву начался хаос. Страстное желание Мао стать великим мировым лидером и конкурентом Хрущева не привело к успеху.

Мао пришлось отступить. Когда в ноябре представители восьмидесяти одной коммунистической партии собрались в Москве, китайцы выразили готовность к примирению. Мао собственной персоной явился в советское посольство в Пекине в годовщину большевистской революции, а также отправил Хрущеву льстивые поздравления с Новым 1961 годом. В общем, кое-какое примирение состоялось. В конце концов русские продолжили оказание помощи Китаю по завершению 66 из 155 неоконченных промышленных объектов. Но Мао так и не получил того, чего он желал больше всего, — возобновления сотрудничества в области последних военных технологий.

Десятки крупномасштабных проектов были отменены. Позднее Мао винил в этом голод, который сам же создал и который, по его утверждению, разрушил китайскую экономику. Этому его утверждению в Китае верят по сей день. В действительности расторжение договоров должно было облегчить голод: Китай теперь мог экспортировать меньше продовольствия.

Однако вместо того, чтобы дать китайцам передышку, Мао нашел новый способ растрачивать продовольствие. Он настоял на продолжении эскпорта, чтобы выплатить долги России досрочно — в течение пяти лет, а не шестнадцати, как позволяли соглашения. Он пошел на это, зная, что Россия нуждается в продовольствии, а китайские поставки составляли две трети в российском продовольственном импорте. Продолжая осуществлять поставки в прежнем объеме, он поощрял зависимость России от китайского продовольствия, надеясь, что Хрущев продаст ему больше того, что он хочет. Уже потом Мао придумал легенду, будто Хрущев заставил его платить долги в голодное время и это явилось одной из главных причин голода в Китае. На самом деле, как категорически заявили на брифинге постмаоистские китайские лидеры, «Россия даже не просила выплачивать долги», не говоря уж о каком-то «давлении» на Китай. Именно Мао настоял на досрочных выплатах.

Советский посол в Пекине в то время, Червоненко, рассказал нам, что получил из Москвы инструкции отказаться от китайского продовольствия и что Россия иногда не принимала партии зерна. Русские прекрасно знали о страшном голоде в стране. «Не нужно было проводить каких-то специальных исследований, — говорил Червоненко. — Достаточно было проехать по дороге из аэропорта. На деревьях не было листьев». Однажды, когда китайцы сказали, что собираются увеличить поставки мяса, русские недоуменно спросили: «Каким образом?» И получили ответ: «Не ваше дело!»

Хрущев не только не требовал ускорять выплаты, но и проявил поразительное понимание ситуации, даже пересмотрел курс юаня к доллару в пользу Китая. Согласно российскому источнику, это уменьшило задолженность Китая России на 77,5 процента. В феврале 1961 года Хрущев предложил Мао миллион тонн зерна и полмиллиона тонн кубинского сахара. Сахар Мао купил, но от зерна отказался. Не из гордости. Он просто ухватился за предложение Хрущева предоставить технологии и экспертов для производства истребителей Миг-21С.

Следующие два года тактика Мао состояла в том, чтобы цр дать Кремлю перекрыть поток помощи, поскольку он надеялся получить доступ к военным технологиям, но в то же время он продолжал оскорблять Хрущева по любому поводу, даже из-за Берлинской стены — самого яркого символа холодной войны. Один восточногерманский дипломат, находившийся тогда в Пекине, рассказал нам, что, когда 13 августа 1961 года была возведена Берлинская стена, Чжоу Эньлай прямо заявил восточным немцам, что Мао видит в этом признак «капитуляции Хрущева перед американскими империалистами».

Мао оказался очень хитрым клиентом, и Хрущеву перед каждым важным шагом приходилось быть начеку. В октябре 1962 года Хрущев тайно разместил на Кубе ядерные ракеты — самое его авантюрное предприятие за все десятилетие нахождения у власти и пик его «антиимпериализма». Вступая в опасную конфронтацию с США, Хрущев хотел быть уверенным, что Мао не воткнет ему нож в спину, и решил бросить Мао кость, причем большую: Кремль благословил Китай на нападение на Индию, хотя тем самым Москва предавала интересы Индии, главного дружественного государства, которое Хрущев обхаживал.

Мао уже давно планировал войну с Индией из-за приграничных территорий. Китай отказался признать границы Индии, определенные Британией в колониальные времена, и настаивал на их пересмотре или, по крайней мере, на легализации границ между двумя теперь уже суверенными государствами. Индия считала, что границы давно установлены и пересмотру не подлежат, и обе стороны зашли в тупик. В мае — июне 1962 года Пекин тихо готовился к войне. Чжоу впоследствии рассказывал американцам, что «Неру вел себя очень самоуверенно… а мы пытались сбить с него спесь». Но Мао осторожничал с началом войны, волнуясь за безопасность ядерного полигона в Лоп-Норе в Северо-Западном Китае, который был вне радиуса действия американских самолетов-шпионов U-2, базировавшихся на Тайване, но вполне досягаем из Индии. Непредвиденным последствием этой войны стало то, что Индия разрешила американским U-2 вылететь с базы в Чарбатии, они смогли сфотографировать испытания первой китайской атомной бомбы в 1964 году.

Мао также опасался, что придется воевать на два фронта. С 1949 года Чан Кайши активно готовился к вторжению на материк, надеясь, что измученный голодом народ восстанет и поддержит его. Всерьез воспринимая угрозу вторжения националистов, Мао передислоцировал крупные войсковые соединения на юго-восточное побережье напротив Тайваня, а сам поспешил скрыться в секретном убежище в горах Сишань за пределами Пекина.

Начиная с 1955 года китайцы вели регулярные переговоры с США на уровне послов в Варшаве. Теперь Мао использовал этот канал, чтобы прозондировать, поддержит ли Вашингтон вторжение Чан Кайши, и получил прямой и очень ободряющий ответ. Американцы заявили, что не поддержат военный поход Чан Кайши на материковый Китай и что Чан Кайши обещал не нападать без согласия Вашингтона.

Но Мао все еще колебался. Первостепенным фактором оставался Советский Союз, от которого Китай полностью зависел в нефтяной сфере. Во время прежних пограничных конфликтов с Индией Хрущев для виду отказался поддержать Пекин, а затем согласился продать Индии самолеты, способные летать на больших высотах, и летом 1962 года подписал соглашение не только о продаже Мигов, но и о производстве самолетов Миг-21C в Индии.

К началу октября, с приближением гималайской зимы, спектр возможностей сузился. Мао закинул удочку советскому послу, мол, какова будет реакция Москвы, если Китай нападет на Индию. Хрущев не упустил шанса на сенсационный демарш. 14-го числа советский лидер дал четырехчасовой прощальный банкет в честь отъезда китайского посла, на котором заверил, что Москва подстрахует Китай, если он развяжет пограничную войну с Индией и отложит продажу ей Миг-21C. Советский лидер поведал, что тайно поставил на Кубе ядерные ракеты и надеется на поддержку Китая.

Эта хитроумная политическая игра была надежно скрыта от всего мира[134]. Утром 20 октября, перед самым началом Кубинского кризиса, Мао отдал приказ ударным войскам штурмовать индийские позиции в двух сильно удаленных друг от друга секторах границы. Пять дней спустя, в самый разгар Кубинского кризиса, Хрущев выступил в поддержку Мао: в газете «Правда» появилось его заявление, оскорбившее Неру.

Китайские войска быстро продвинулись в Северо-Восточную Индию более чем на 150 километров. Затем, продемонстрировав военное превосходство, Мао отвел свои войска, и у каждой страны остались спорные территории. Эта ситуация сохраняется до сих пор. Мао достиг своей цели — долговременной стабильности на этой границе — и получил возможность сосредоточиться на более широких амбициях. Война нанесла смертельный удар по Неру, сопернику Мао за лидерство в развивающемся мире. Неру умер через восемнадцать месяцев от удара.

Тем временем Кубинский ядерный ракетный кризис в основном был улажен 28 октября, после того как Хрущев согласился убрать ракеты в обмен на обещание президента США Джона Ф. Кеннеди не вторгаться на Кубу (и необнародованное обещание вывести американские ракеты из Турции). Мао сразу нарушил договор не мешать Хрущеву во время кризиса и постарался воспользоваться недовольством Гаваны Хрущевым за то, что он не посоветовался с кубинцами по поводу своего соглашения с США. В Китае прошли многочисленные демонстрации в поддержку Кубы, руководство страны разразилось воинственными заявлениями, содержащими почти неприкрытые обвинения Москвы в предательстве. Мао бомбардировал кубинцев посланиями, убеждая их в том, что Москва — «недостойный доверия союзник», и подстрекая выступить против согласия Хрущева убрать с Кубы советские ракеты и самолеты. Мао пытался сыграть на разногласиях между Кастро и Геварой, который выступал против этого соглашения. «Только один человек понял все правильно, — заявил Мао, — Че Гевара».

Мао вмешивался не в свое дело и науськивал, но так и не смог заставить Гавану занять аналогичную антисоветскую позицию. Однако ему удалось извлечь пользу из обиды кубинцев на русских. Когда самая современная американская ракета «Тор-Эйбл-Стар» случайно приземлилась на Кубе, Кастро не передал ее русским, как традиционно поступил бы, а столкнул их лбами с китайцами, выжидая, кто больше даст. В результате Пекин получил некоторые решающие компоненты, сыгравшие важную роль в усовершенствовании китайских ракет.

Несмотря на то что в Индии война еще продолжалась, Хрущев нарушил свое обещание поддерживать Китай. В передовице «Правды» 5 ноября не было ни слова об одобрении позиции Пекина. Хрущеву, как и Мао, сотрудничество казалось совершенно неприемлемым, хотя советский лидер стремился не допустить распада коммунистического лагеря.

Мао также к этому стремился, надеясь, что ему еще удастся вытянуть из Хрущева побольше ядерных секретов. Эти надежды окончательно рухнули в июле 1963 года, когда Хрущев подписал запрет на ядерные испытания с США и Великобританией, по которому все участники договора не имели права помогать другим странам овладеть ядерной бомбой[135]. Это означало, что теперь Хрущев стал фактически бесполезен для Мао.

Именно в этот момент, более чем через три года после вывода маоизма на мировую арену, Мао приказал заклеймить Хрущева «ревизионистом». Публичная перебранка обострялась. Для Мао эта полемика служила чем-то вроде международной рекламной кампании маоизма, суть которой сводилась к одному из основных обвинений, выдвинутых против Хрущева: «Современные ревизионисты полагают, что главное сейчас — выживание. Философия выживания заменила марксизм-ленинизм». Сейчас трудно представить себе те времена, когда кого-то мог привлекать такой подход. Однако отрицание желания — и права — людей жить было главным пунктом маоизма.

Глава 44

Председатель Лю устраивает засаду

(1961–1962 гг.; возраст 67–68 лет)

Когда в 1958 году Мао начал программу «большого скачка», Лю Шаоци, заместитель председателя ЦК КПК, поддержал его, несмотря на то что не был согласен с его позицией. И когда министр обороны Пэи Дэхуай в 1959 году в Лушане, в разгар голода, выступил против политики Мао, Лю, председатель КНР и второе лицо в партии, не встал на сторону Пэна.

Тем не менее Лю глубоко волновала проблема голода, который, как он знал, к началу 1961 года унес жизнь около 30 миллионов человек. Когда Лю навестил родную провинцию Хунань, в апреле — мае того года взору его открылись картины чудовищных страданий, которые переживал народ, благодаря и его стараниям. Он всерьез задумался о том, как найти способ остановить Мао.

Во время своей поездки Лю навестил сестру. Она вышла замуж в семью «землевладельца», который относился к категории «классовых врагов». Когда еще на заре правления Мао она написала брату, какие лишения свалились на них во время земельной реформы, он дал ей «корректный» и отнюдь не утешительный совет. Сейчас он привез с собой 2,5 килограмма риса, 1 килограмм печенья, 1 килограмм конфет, 9 яиц и банку со свиным салом. Его сестра лежала в постели голодная и совсем больная. Она разрыдалась, когда заговорила о муже, который недавно умер в страшных мучениях, съев лепешку из неочищенного зерна, которую их дочь специально сберегла для него. Его ослабленный желудок не смог справиться с грубой пищей, а рядом не оказалось ни врача, ни больницы.

Шурин написал Лю о голоде в деревне еще в 1959 году, когда Лю стал председателем КНР, но письмо перехватили, а автора наказали, привязав к дереву и оставив на морозе при порывистом ветре, пока он чуть не потерял сознание.

Повсюду Лю видел душераздирающие картины и слышал трагические истории. Он чувствовал, как сильна людская ненависть к коммунистам и… к нему лично. На стене старого дома семьи Лю двенадцатилетний мальчик написал: «Долой Лю Шаоци». На глазах у этого мальчика в течение одного года умерли от голода шесть членов семьи. А последний, самый младший братик умер на его руках. Когда их мама умерла, мальчик ходил с младенцем по округе и искал, кто бы мог покормить ребенка грудным молоком. Вмешательство Лю остановило полицию, решившую наказать мальчика за «контрреволюционные действия» — обычное обвинение за подобный поступок.

Лю также запретил местным властям наказывать крестьян «за воровство продуктов», сделав перед крестьянами поразительное признание в том, что это государство грабит их. Лю сказал: «Члены коммуны думают так: раз государство берет у нас, почему я не могу взять у него? Раз вы берете много, почему я не могу взять малость?»

В довершение всего Лю совершил еще один беспрецедентный поступок: извинился перед крестьянами за то, что натворили коммунисты, почти через сорок лет после основания Компартии Китая. Лю сказал: «Я глубоко поражен тем, как сурова жизнь моих земляков… Я чувствую ответственность за причиненные вам страдания и должен просить прощения…» Он разрыдался и поклонился крестьянам.

Эта поездка наложила на него глубочайший отпечаток. После возвращения в Пекин он сказал высокопоставленным руководителям: «Так дальше продолжать нельзя».

В августе 1961 года, когда подходило время осеннего сбора урожая, Мао вновь собрал своих руководителей под облаками гор Лушань, чтобы установить цифры продовольственных заготовок. Лю убеждал сократить нормы отбираемого у людей продовольствия. Они много спорили, и напряжение в их отношениях стало очевидным для окружающих, как заметил сын-подросток одного из провинциальных начальников. Он купался в бассейне вместе с другими детьми высших чиновников, когда приехал вождь. Дети оживленно вскарабкались на деревянный помост, где сидел Мао вместе с охранниками, наблюдая за выступлением танцовщиц. Мальчик рассказал Мао, что глотнул немного воды, когда купался, и Мао ответил: «Когда плывешь, не захлебнешься, если глотнешь воду хоть тысячу раз; придется нахлебаться десятками тысяч глотков, пока не научишься плавать». Эту метафору — «захлебываться, пока учишься плавать» — вместо «учение дается нелегко» Мао часто использовал, оправдывая свои частые экономические провалы. Вскоре подплыл Лю Шаоци со своими охранниками и, выбравшись на помост, обменялся с Мао едва заметным кивком. Они просто сидели на маленьком помосте примерно в 30 квадратных метров, курили и молчали. Мальчик вспоминал с удивлением: «Как они дошли до того, что едва здороваются друг с другом?»

Другие коллеги Мао также пытались призвать его к здравому смыслу. После поездки в Хэбэй, провинцию бывшего пограничного района, Чжоу Эньлай сказал Мао, что люди «питаются только листьями с деревьев, солеными овощами и дикими травами. У них абсолютно ничего не остается от собранного урожая». Мао был сильно раздражен и, когда Чжоу как-то делился с ним впечатлениями, резко спросил: «Ну и из-за чего вся эта шумиха?»

Тем не менее в Лушане под значительным давлением Мао согласился с сокращением продовольственных поборов более чем на 34 процента по сравнению с планом на начало года. В результате в 1961 году количество смертей от голода уменьшилось почти наполовину, хотя и осталось огромным — около 12 миллионов умерших.

Мао пошел на эту уступку отчасти потому, что большое число промышленных предприятий все равно пришлось закрыть из-за дефицита таких необходимых компонентов, как сталь, уголь и электроэнергия. Эта мера была своевременной, поскольку их продукция не находила сбыта, но в результате начались сильные волнения, ведь 26 миллионов человек потеряли работу. Большинство из них за последние три года перебрались в города; теперь они были выброшены в свои деревни — самая большая миграция населения в человеческой истории. «Как прекрасен наш китайский народ и какие замечательные у нас кадры! — восклицал Мао. — Двадцать миллионов человек: мы зовем, и они приходят, мы распускаем их, и они уходят. — Он продолжал: — Какая другая партия может справиться с этим, кроме коммунистической?» Однако, возвратившись в деревни, эти люди теряли те минимальные средства к существованию, которые гарантировались им на заводах и фабриках. Вдобавок ко всему разрушались семьи, если один из супругов, привыкнув к городской работе, не хотел возвращаться в деревню, чтобы вновь стать крестьянином и голодать.

Такие пары вынуждены были жить раздельно, проводя вместе только двенадцать дней в году.

Но, согласившись снизить уровень продовольственных поборов в 1961 году, Мао предостерег слушавших его в Лушане: «Мы скатились на дно долины», имея в виду, что только реквизиции могут привести к подъему. В следующем году руководителям было приказано вновь увеличить объемы отбираемого у населения продовольствия.

Тем, кто в его окружении мог бы решиться на отчаянные меры, Мао послал предупреждение по очень необычному каналу, через приехавшего в Китай отставного британского фельдмаршала Монтгомери. Совершенно спонтанно Мао сказал фельдмаршалу: «Я всегда готов к смерти. Меня можно умертвить пятью способами: застрелят враги, авиа-, железнодорожная катастрофа, утопление или отравление. Но помните, я подготовился ко всем пяти способам». Поскольку все разговоры Мао с иностранцами обычно становились известны высокопоставленным руководителям, он предупреждал своих соратников: «Даже не пытайтесь. Я принял меры предосторожности».

У него была причина для беспокойства. Даже его личная охрана, люди, которым Мао доверял свою жизнь, часто горько упрекали его за глаза. «Где весь собранный урожай зерна?» — сказал один солдат. «Это по приказу председателя Мао людям приходится есть одну траву? — спросил другой. — Ему нет дела до людей, живы они или умерли…» И еще один: «Сейчас у крестьян нет даже той еды, которую раньше ели собаки…» И члены коммун говорили: «Председатель Мао хочет заморить нас голодом?» Естественно, в рядах охраны быстренько провели чистку.

Более всего Мао тревожило то, что на партийном съезде в сентябре 1961 года он может потерять власть. Как отметил в своем дневнике Линь Бяо, «больше всего Мао беспокоился, сможет ли он получить большинство голосов». Съезд был намечен как раз на сентябрь. Предыдущий состоялся в сентябре 1956 года, а по партийному уставу съезды должны проводиться каждые пять лет. Мао должен был устранить угрозу лишения власти любой ценой.

Еще в 1959 году Мао почувствовал глубокое недовольство по отношению к себе в высшем эшелоне власти. «Если вы не проголосуете за меня, — сказал он тогда на партийном пленуме, — значит, так тому и быть». С того времени ситуация сильно изменилась, и не в его пользу: воцарился голод. На партийных собраниях в провинциях партийные руководители часто не могли сдержать слез, когда докладывали о том, что видели в деревнях. Более того, политика Мао принесла голод и в их семьи. Их ежемесячный рацион составлял около 10 килограммов риса, нескольких унций растительного масла и маленький кусочек мяса. В правительственном квартале Пекина, Чжунианьхае, персонал министерств выращивал пшеницу и овощи под окнами офисов, чтобы пополнить свой скудный рацион. Голод заставил почти всех официальных лиц страстно мечтать о перемене политического курса.

Мао пытался ослабить недовольство народа своим обычным методом, найдя козлов отпущения. В первую очередь он обрушился на партийный аппарат в деревнях, который обвинил в том, что они избивают людей, и избивают их до смерти, и в том, что из-за них снизился урожай и у людей недостаточно еды. Следом он винил русских, и третьим козлом отпущения было «необъяснимое природное проклятие». На самом деле из метеорологических архивов видно, что в голодные годы природные условия были лучше, чем обычно. Но даже если руководящие кадры не имели полной картины и наполовину верили Мао, голодные чиновники ощущали нечто ужасно неправильное в том курсе, которым партия вела страну, ведь все население, включая их самих, было доведено до такой крайней нищеты.

Мао также попытался завоевать симпатии партийных кадров, объявив, что «разделит со своим народом и горе и радости» и прекратит есть мясо. На самом деле он всего лишь на время заменил мясо рыбой, которую все равно любил. Правда, его диета без мяса долго не продлилась. Как раз в самый разгар голода он вдруг полюбил богатую мясом европейскую кухню. 26 апреля 1961 года ему был представлен внушительный набор европейских меню под семью заголовками: морепродукты, курица, утка, свинина, баранина, говядина и супы с десятками блюд в каждом разделе.

Мао шел на все, чтобы засекретить свою повседневную жизнь. Его дочь Ли На училась в университете, жила в общежитии и всю учебную неделю находилась на общем рационе и голодала. Как-то раз, после выходных дней, проведенных дома, она вернулась в университет, прихватив тайком что-то из обычных отцовских деликатесов. Отец приказал ей никогда больше не делать этого. Ничто не должно было разрушить иллюзию, что он, как и весь народ, туго подтянул ремень. В результате в 1960 году Ли На тяжело заболела от недоедания и у нее прекратились менструации. На следующий год она бросила учебу и осталась дома.

Своей прислуге, людям, которые могли сравнивать, какие продукты ест вождь и чем питаются они сами, находясь на полуголодном пайке, так же как и их семьи, Мао заявил, что его еда — «дары народа», а у других на нее прав нет. Когда домоправитель Мао унес домой какие-то объедки, его быстренько сослали в морозную Великую Северную пустошь, и больше о нем никогда не слышали.

Попытка Мао вызвать сострадание и завоевать голоса делегатов съезда не сработала; лишения, которые терпел народ, были слишком велики. Среди прочего совершенно исчезло мыло, потому что Китай экспортировал необходимый для его производства жир. Мао хотел, чтобы люди привыкли обходиться без мыла, поэтому заявил партийцам, что сам давно не моет мылом руки. «Конечно, он не пользуется мылом, — едко заметил один из чиновников в близком кругу. — Он ведь не делает ничего полезного!» Высокопоставленные чиновники говорили друг другу немыслимые вещи: «А почему бы ему просто не сдохнуть?» Мао знал, какие недобрые разговоры ходят за его спиной. Одно из замечаний, долетевшее до его ушей, звучало так: «Если бы такое случилось в прошлом, правителю давным-давно пришлось бы подать в отставку».

Когда дочь Мао Цзяоцзяо отправилась на кладбище, чтобы прибрать могилу его покойной жены Кайхуэй, она услышала, как люди проклинают Мао, и, вернувшись, рассказала ему об этом. Когда бывшему министру обороны Пэн Дэхуаю, находившемуся под домашним арестом с 1959 года, разрешили посетить родные края в октябре 1961 года, то он был тепло встречен и местными властями, и простыми жителями, поскольку они слышали, что его изгнали за сопротивление политике Мао. Две тысячи «паломников», некоторые из которых добирались пешком почти 100 километров на почти пустой желудок, приходили в дом, где много лет жила семья Пэна, и благодарили его за защиту. Пэн общался с людьми до тех пор, пока у него не сел голос.

Если бы намеченный съезд состоялся и прошло голосование, то с очень большой вероятностью Мао бы не переизбрали. Страхи вождя озвучил впоследствии один из его ближайших прихвостней (Чжан Чуньцяо, один из знаменитой «Банды четырех»): «Если бы действовали по старому партийному уставу и XIX съезд состоялся… председателем мог бы стать Лю Шаоци…»

Многие официальные лица призывали провести съезд, чтобы с его трибуны рассказать о сложившейся катастрофической ситуации. Мао в корне пресек их инициативу и выступил с планом проведения партийного совещания, участники которого не будут иметь права на голосование, и таким образом отвел от себя угрозу потери власти. На совещание приглашались несколько высокопоставленных человек от каждого министерства, провинции, города, района, округа и крупных промышленных предприятий.

В январе 1962 года 7 тысяч делегатов приехали в Пекин со всего Китая на самое крупномасштабное во всей истории партии совещание, известное как «совещание семи тысяч». Оно стало поворотным моментом, потому что после этой встречи голод в стране прекратился. Однако мало кому известно о том, что эта победа стала возможной благодаря уверенным действиям Лю за спиной Мао.

Созывая совещание, Мао и не думал изменять своей смертоносной политике. Наоборот, в его планы входило использовать эту возможность и повлиять на подчиненных, чтобы, вернувшись в регионы, они еще сильнее закрутили гайки. Тогда он сказал своему ближайшему окружению: «Дело не в том, что у нас недостаточно продовольствия. Действительно, у нас выращивается мало свиней, но других продуктов полно. Просто мы, видимо, не умеем ими распорядиться. Кого-то следует пришпорить».

Мао привык гнуть свою линию и пользовался испытанным методом — еще до начала выступления раздавал делегатам текст, где излагались ключевые моменты его речи. Прежние катастрофы сглаживались, они вкратце и весьма расплывчато упоминались как «ошибки», а затем заявлялось, что «самые трудные времена уже позади». Наиболее зловеще звучала не столько фраза «Ситуация внутри нашей страны складывается хорошо», сколько заявление о новом «большом скачке» в грядущие годы.

Делегатам предложили высказать свою точку зрения и внести поправки, которые будут учтены до произнесения речи. Но Мао позаботился о том, чтобы кому-либо было крайне трудно высказать свое мнение, организовав дискуссии в группах, каждая из которых возглавлялась его грозным подручным. Любому, кто пытался затронуть острый вопрос, сразу затыкали рот страшными угрозами. Как написал один отважный делегат в анонимном письме руководству, «мы просто присутствовали там и убивали время».

Так продолжалось две недели. Мао следил за делегатами и самодовольно читал бюллетени заседаний, прохлаждаясь в постели со своими многочисленными любовницами. Его план состоял в том, чтобы Лю Шаоци произнес финальную речь на единственном пленарном заседании 27 января, и на этом закрыть совещание. Таким образом программа Мао была бы увековечена, а Лю и все делегаты разделили бы с ним ответственность.

* * *

Однако тщательно составленный Мао план провалился. 27 января Лю сделал то, что Мао совершенно не ожидал. На заседании под председательством Мао Лю произнес речь, ничуть не похожую на распространенный среди делегатов текст.

При всей огромной аудитории из 7 тысяч человек, приехавших со всей страны, он критиковал политику Мао. «Людям не хватает еды, одежды и других необходимых вещей, — сказал Лю, — сельскохозяйственное производство в 1959, 1960 и 1961 годах вовсе не выросло, а, наоборот, снизилось, причем не немного, а чудовищно… мы не только не сделали «большой скачок вперед», а скатились в пропасть». Лю опроверг официальные объяснения катастрофы, заявив, что ни в посещенных им, ни в каких-либо других регионах «не было никаких природных катаклизмов». Он призвал делегатов подвергнуть сомнению отстаиваемый Мао Цзэдуном курс «большого скачка» и заговорил о возможности отказа от сельскохозяйственных коммун и даже от предложенной Мао программы индустриализации.

Лю не оставил и тени сомнения в том, что прежний политический курс оказался катастрофическим и от него необходимо отказаться. Он открыто отверг формулировку Мао: «Ошибки — всего лишь один палец на руке, тогда как достижения — остальные девять». Это в корне неверно, сказал Лю. Когда вмешался Мао, утверждая, что в большинстве случаев это так и есть, Лю вступил с ним в спор.

Речь Лю вызвала бурную реакцию у собравшихся, которым не терпелось высказаться. В тот день тон и настроение дискуссий резко изменились. Теперь делегаты знали, что их поддерживает председатель КНР, и смело высказывали свое мнение, страстно клеймя политику прошлых лет и настаивая на том, что подобное не должно повториться.

Мао не ожидал от обычно осторожного Лю столь резкого выпада. Он внутренне кипел от гнева, но решил, что разумнее сдержать эмоции, так как все 7 тысяч участников совещания явно поддерживали Лю. К тому же Мао не мог позволить себе пойти на открытую конфронтацию с таким количеством официальных лиц, представлявших почти все властные структуры страны. Поэтому ему пришлось притвориться, что никаких разногласий между ним и делегатами не существует. Первым его поползновением было продлить совещание, представив это так, будто он идет навстречу делегатам и дает им возможность «выпустить пар» (чу-ци). Внутренне же он весь кипел от ярости и грубо называл это «пропукаться» (фан-пи), Мао начал исправлять нанесенный его власти ущерб и душить все мысли о собственной ответственности за голод. Он заставил нескольких провинциальных чиновников, сельскохозяйственных руководителей и плановиков выступить на совещании и взять на себя ответственность за все бедствия. Но самую важную задачу он возложил на своего ближайшего соратника, министра обороны Линь Бяо; тот должен был выступить первым после продления совещания, а именно 29 января. Тайный сговор маршала с Мао начался еще в 1929 году, и именно на него Мао мог положиться в самых трудных ситуациях.

Перед семитысячной аудиторией Линь Бяо перечислил все жестокие клише, которые Мао так любил слушать: бедствия были неизбежной «платой за знания», «идеи председателя Мао всегда верны», «в трудные времена… мы еще сплоченнее должны следовать за председателем Мао». Когда Линь закончил выступление, Мао первым зааплодировал, многословно расхвалил докладчика и только тогда счел достаточно безопасным намекнуть на отвращение, которое вызвал в нем поступок Лю Шаоци, использовав зловещее выражение, смысл коего сводился к «я еще доберусь до тебя». Линь Бяо спас шкуру Мао.

Когда Лю Шаоци увидел Линь Бяо на трибуне, у него душа ушла в пятки. Его вдова рассказала нам, что Лю пробормотал: «Линь Бяо наступает. Беда». Столь безапелляционно выразив солидарность с Мао, главнокомандующий дал понять, что никакие разумные дебаты невозможны, и делегаты перепугались. В последующие дни гневные выражения поутихли, хотя критика гибельной экономической политики еще продолжалась. В результате политический курс Мао не был проанализирован и заклеймен, на что так надеялся Лю. И никто не посмел критиковать лично Мао и уж подавно называть его имя.

Тем не менее Мао ощутил силу негодования 7 тысяч делегатов и счел необходимым преподнести им «самокритику», что и случилось 30 января — впервые после его прихода к власти в 1949 году. Переложив, как обычно, вину за все бедствия на других, он вроде бы из альтруистических соображений возложил ответственность на себя, использовав тщательно подготовленную формулировку: «Я несу ответственность… поскольку я — председатель». Ему все же пришлось признать, что недостатков было много, и смириться с изменением политического курса. Мао был вынужден отказаться от гибельных для китайцев продовольственных поставок за границу, запланированных на 1962-й и последующие годы. В результате десятки миллионов людей избежали голодной смерти.

Сразу же после окончания совещания, 7 февраля, Мао ринулся в Шанхай к своим ближайшим друзьям, возглавляемым местным начальником Кэ Цинши. Ему необходимо было отсидеться, пока Лю и его сторонники, в основном Чжоу Эньлай, Чэнь Юнь и восходящая звезда Дэн Сяопин, коренным образом меняли его политический курс. Реквизиции были сильно снижены. Дорогостоящие и нереальные проекты, такие как атомные подводные лодки, были временно приостановлены, хотя базовая ядерная программа осталась незатронутой. Расходы на военные заводы были серьезно сокращены, а легкая промышленность получила беспрецедентное финансирование. В ущерб распространению маоизма иностранную помощь также радикально урезали — практически до нуля в тот год. Невоздержанность Мао была крайне непопулярна в среде знавших о ней чиновников. Человек, руководивший военной помощью, позже написал: «Каждый раз, когда после подписания очередного соглашения о помощи я видел улыбки иностранцев, мое сердце переполнялось чувством вины перед моим собственным народом».

Инвестиции в сельское хозяйство резко возросли. Во многих местах крестьянам позволили брать в аренду землю у коммуны, и они смогли вернуться к более эффективному индивидуальному хозяйствованию. Эта мера смягчила голод и стимулировала производительность. Именно в защиту этой практики Дэн Сяопин процитировал старую поговорку, ставшую его самой знаменитой фразой: «Не имеет значения, какого цвета кошка, желтая или черная, пока она ловит мышей». В городах сократили рабочий день, так что теперь изнуренные голодом рабочие имели больше времени на восстановление сил и на общение с семьей. Менее чем через год жизнь людей заметно улучшилась. В целом по стране прекратились смерти от голода.

Правительство даже позволило ряду людей покинуть страну. Обычно пытавшихся бежать за границу отправляли в трудовые лагеря, но теперь власти открыли дорогу в Гонконг, и за несколько дней из страны бежало около 50 тысяч человек. Пограничники даже помогали перенести детей через колючую проволоку.

1962 год стал одним из самых либеральных периодов с начала правления Мао Цзэдуна. Той весной Лю и его коллеги реабилитировали всех осужденных после изгнания Пэн Дэхуая в 1959 году, что составило около 10 миллионов человек. Некоторые «реакционеры» (жертвы репрессий 1957–1958 годов) также были реабилитированы. Расцвели искусство и литература. Понадобились десятки миллионов смертей, чтобы принести это облегчение выжившим. В том же году панчен-лама почувствовал, что настало время написать Чжоу Эньлаю обо всех зверствах, которые пришлось пережить тибетцам. И Тибет получил некоторые послабления: восстановили несколько монастырей и стали терпимее относиться к религии.

Вынужденное изменение политики под давлением собственной партии и при попустительстве Москвы было самым серьезным поражением Мао за все его правление. Сначала его обхитрил вроде бы сверхосторожный Лю, затем осудили практически все властные структуры страны. С этого момента Мао воспылал ненавистью к Лю и всем чиновникам, принимавшим участие в совещании, а также к своей партии, которую эти делегаты представляли. Он решил отомстить и председателю КНР, и костяку своей партии. Вот почему спустя несколько лет Мао устроил «большую чистку» под названием «культурная революция», пропустив сквозь ад и Лю, и большинство чиновников-делегатов того совещания, и бесчисленное множество других людей. Как сказала госпожа Мао, «Мао подавил гнев на «совещании семи тысяч» и сумел отомстить только во время культурной революции». Безусловно, Мао Цзэдуном руководили не только кровожадность, жажда мести и разрушения, хотя и это было. Он просто понимал, что те чиновники не готовы вести страну намеченным им курсом, а потому решил избавиться от них и заменить новыми ставленниками.

Очень немногие покинули то совещание, осознав надвигающуюся на Лю беду. Сам Лю прекрасно знал, что это величайший поворотный момент в его жизни, но решил, что главное — предотвратить новые десятки миллионов смертей. В тот период обычно сдержанный Лю страстно говорил о страданиях китайского народа, столь чудовищно пострадавшего от режима, одним из лидеров которого являлся сам.

В течение нескольких следующих лет — в то время как Мао планировал мщение — Лю и его единомышленники пытались восстановить экономику страны.

Глава 45

Атомная бомба

(1962–1964 гг.; возраст 68–70 лет)

К концу 1962 года голод стал ослабевать. В последующее время, когда необходимый уровень продовольствия позволил людям мало-мальски существовать, Мао начал реанимировать свои любимые проекты по созданию спутников и атомных подводных лодок, осуществление которых пришлось на время отложить из-за голода в стране. К этим проектам присоединились и новые. Когда Мао рассказали о лазерах, в то время считавшихся лишь смертоносным оружием и название которых переводилось на китайский как «луч смерти», он тут же решился i m огромные денежные вливания в лазерные исследования, издав характерный приказ: «Луч смерти»: собрать людец, которые полностью посвятят себя этому делу. Кормить их и не позволять им заниматься ничем другим».

Теперь все внимание Мао сконцентрировалось на атомной бомбе. В ноябре 1962 года был сформирован специальный комитет под председательством Чжоу Эньлая для координации деятельности нескольких сотен тысяч привлеченных к проекту людей и объединения всех ресурсов страны. С задачей они должны были справиться в течение двух лет. Концентрация ресурсов была столь масштабной, что удивила даже верхние эшелоны власти, привыкшие к тоталитарной системе. Каждое из многочисленных предварительных испытаний требовало использования почти половины телекоммуникационных средств Китая, и большая часть страны, включая промышленность, оставалась без электричества и транспортных средств, так как энергия направлялась на эти испытания.

Мао был постоянно озабочен — и небезосновательно — тем, как защитить бомбу и весь ядерный комплекс. В июле 1963 года в Москве на трехсторонних (США — Великобритания — СССР) переговорах о запрете на проведение ядерных испытаний президент Кеннеди попросил своего представителя Аверелла Гарримана выяснить мнение Хрущева насчет уничтожения китайских ядерных объектов: «Попытайтесь узнать отношение Хрущева к ограничению китайской ядерной программы или к ее предотвращению, а также выясните степень его готовности к принятию собственных мер либо одобрению действий США в этом направлении». Хрущев ответил резким отказом, однако 1 августа на пресс-конференции Кеннеди заявил, что обладающий ядерным оружием Китай — как он особо подчеркнул, «сталинистский» и с «правительством, решительно настроенным на войну как средство достижения безоговорочного успеха» — представляет «потенциально большую опасность, чем любая из тех, с которыми мы сталкивались после окончания Второй мировой войны… и мы хотели бы предпринять сейчас некоторые меры, которые позволили бы уменьшить эту опасность…».

Кеннеди всерьез рассматривал необходимость уничтожения ядерных объектов Китая с воздуха. Ему объяснили, что диффузионный завод в Ланьчжоу можно уничтожить таким образом, что все будет выглядеть как авария, но для разрушения плутониевого завода в Баотоу может понадобиться ядерный удар.

После убийства Кеннеди в ноябре 1963 года («нефтяным королем», как заявил Мао албанскому министру обороны) его преемник, Линдон Джонсон, вскоре уже подумывал сбросить с парашютами тайваньских диверсантов на объекты китайского ядерного полигона Лоп-Нор, чтобы те взорвали их.

Лоп-Нор и другие ядерные полигоны в глубине пустыни Гоби были совершенно изолированы, и все, кто там находился, от лучших ученых до рабочих, были годами и даже десятилетиями полностью оторваны от семей и общества. Однако эти полигоны прекрасно просматривались с американских самолетов-шпионов, и атаки с воздуха Мао боялся больше всего.

В апреле 1964 года Мао сообщили, что уже осенью можно будет провести пробный ядерный взрыв. Он сразу же предпринял все возможные меры, чтобы свести к минимуму угрозу налета на ядерные объекты. Чтобы обезопасить себя от СССР, Мао публично напомнил Хрущеву, что Китай все еще является членом коммунистического лагеря. 12 апреля, на следующий день после того, как были урегулированы все пункты испытаний, Мао вмешался и переписал поздравительную телеграмму Хрущеву к семидесятилетию. Первоначальный черновик отражал желчный характер публичных отношений между двумя государствами. Мао изменил текст на сверхдружественный, добавив крайне необычное обращение «дорогой товарищ» и подчеркнув, что их разногласия всего лишь временные. «В случае глобального мирового кризиса, — продолжал Мао, — мы, несомненно, встанем плечом к плечу против нашего общего врага». И в заключение он добавил фразу, вызывающую воспоминания о прошлых отношениях: «Пусть империалисты и реакционеры дрожат перед нашим союзом…» Телеграмма была широко растиражирована в китайских средствах массовой информации и изумила всех, поскольку появилась после месяцев огнедышащей полемики с Хрущевым. Накануне Национального дня, 30 сентября, Мао ошеломил русских тем, что тепло приветствовал их делегата, пожал ему руку и повторил: «Все будет хорошо, наши народы будут вместе».

Основной тревогой Мао оставалась Америка. Чтобы удержать США от резких движений, он усердно пытался запастись козырями. Было бы неплохо устроить неприятности в самих США или в непосредственной близости от них, но здесь его возможности были ограниченны. Вскоре после установления запрета на проведение ядерных испытаний, 8 августа 1963 года, Мао разразился заявлением в поддержку чернокожего населения Америки. Однако это привело лишь к тому, что он сам назвал впоследствии «холостым выстрелом». Чернокожий американский радикал Роберт Уильямс, который, как уверял Мао, сподвиг его на это заявление, сказал нам, что Мао «не понимал многого в жизни черных американцев». В этом вопросе Уильямс сравнивал Мао с Хо Ши Мином, причем не в пользу Мао. Мао произносил множество речей в поддержку антиамериканских движений в соседних с США странах, таких как Панама и Доминиканская Республика, но слова оставались словами.

Правда, было одно место рядом с Китаем, где оказались американцы, — Вьетнам. К концу 1963 года в Южном Вьетнаме находилось около 15 тысяч американских военных советников. Мао замышлял создать такую ситуацию, при которой США послали бы еще больше солдат в Южный Вьетнам и даже вторглись бы в Северный Вьетнам, граничивший с Китаем. Тогда, если бы Вашингтон решился на удар по ядерным объектам, китайская армия хлынула бы во Вьетнам и разгромила бы американские войска, как уже произошло в войне с Кореей. Предприняв попытку осуществить свой план, в 1964 году Мао начал сильно давить на Вьетнам, чтобы тот развязал войну в Индокитае. «Ваша борьба, — говорил он вьетнамцам, — не дала важных результатов, а просто причиняла мелкие неприятности… Гораздо выгоднее перейти к более масштабным военным действиям… Боюсь, вам действительно придется послать больше войск на юг. Не бойтесь вторжения американцев, в наихудшем варианте это не страшнее, чем еще одна корейская война. Китайская армия готова, и, если Америка рискнет атаковать Северный Вьетнам, Китай отразит нападение. Наши войска готовы хоть сейчас вступить в бой».

Мао попросил Северный Вьетнам обострить борьбу в других странах, соседях Китая: «Хорошо бы также послать несколько тысяч солдат в Лаос. Лаос сражался несколько лет, но безрезультатно. Стоит подумать хорошенько: 3 или 4 тысячи человек — и… вымуштруйте их так, чтобы они забыли свой буддизм и стали закаленными ударными войсками…» Он особенно подстрекал вьетнамцев помочь в создании партизанской армии в Таиланде, где находились американские военные базы.

На самом деле политика Ханоя заключалась в том, чтобы сгладить конфликт с США, и северные вьетнамцы объяснили Мао, что они не хотят «провоцировать» американцев. Тем не менее Мао приказал своим войскам численностью 300–500 тысяч человек развернуться вдоль границы и быть готовыми в любой момент войти во Вьетнам. Чжоу Эньлай посетил китайский военный флот в Южно-Китайском море и приказал его командующему быть готовым к нападению на Южный Вьетнам. Были выделены средства на передислокацию флота гораздо ближе к Вьетнаму, к порту Чжаньцзян.

Затем, как сообщил Чжоу Эньлай египетскому президенту Насеру, Мао планировал вовлечь максимальное количество американских войск во Вьетнам, как «страховой полис» от возможного ядерного нападения США на Китай, чтобы «их плоть была доступна нашим когтям.

Следовательно, чем больше войск США пошлют во Вьетнам, тем счастливее мы будем себя чувствовать, ибо они будут в нашей власти и мы сможем пить их кровь…

…Они будут находиться в непосредственной близости к Китаю… Они… станут нашими заложниками».

Чжоу также сказал президенту Танзании Джулиусу Ньерере, что ради защиты своих ядерных объектов Пекин будет действовать во Вьетнаме, не считаясь с желаниями самих вьетнамцев. Передайте американцам, заявил Чжоу, что, если они атакуют китайские ядерные объекты, Пекин «не станет уважать ничьи границы» и войдет в Северный Вьетнам, «с согласия вьетнамцев или без оного».

Мао Цзэдуна тревожили не только вероятные удары с воздуха по ядерным объектам; он также боялся, что мишенями могут стать все его военные заводы. Так как большинство из них располагалось на прибрежных равнинах, он решил перевести их в горные районы в глубине Китая.

В июне 1964 года Мао отдал приказ приступить к массовой передислокации, которую в узком кругу он называл всенародным «переездом» промышленности ради удовлетворения запросов «эры атомной бомбы». Передислокация проходила под общим названием «третий фронт» (прибрежные и приграничные районы получили название «первый фронт»; остальной Китай назывался «вторым фронтом»).

Не менее 1100 крупных предприятий было демонтировано и переведено в отдаленные районы, где пришлось построить такие важные объекты, как сталелитейные заводы и электростанции. Некоторые ядерные объекты были даже продублированы. Для них в горах выдолбили гигантские пещеры, на что были затрачены колоссальный труд и астрономические деньги. «Третий фронт» строился более десяти лет и поглотил 200 миллиардов юаней; на пике строительства расходы составляли по меньшей мере две трети всех национальных капиталовложений. Ненужные траты, созданные «третьим фронтом», оказались больше, чем все материальные потери от «большого скачка».

Со стратегической точки зрения весь проект был бессмысленным. Подавляющее большинство заводов «третьего фронта» сильно зависело от автотранспорта — иногда приходилось подвозить даже воду, — и в то же время нефтеперерабатывающие заводы остались без прикрытия. Основные нефтяные месторождения Китая, где только что начались разработки, находились на Маньчжурской равнине. Передислокация не обеспечила Китаю большей безопасности от нападения.

Мао, как всегда, требовал, чтобы все строилось с головокружительной скоростью, и потому обычно не проводились необходимые изыскания. Одно только лишенное здравого смысла размещение по меньшей мере удвоило обычную стоимость строительства, и новые заводы, зачастую построенные халтурно, оказались во власти наводнений, лавин, камнепадов и селей. Многие дорогостоящие объекты, включая танковые и судостроительные заводы, так никогда и не были завершены, или же их строительство растянулось на долгие годы. Вероятно, самым колоссальным провалом, по заключению одного исследования, был сталелитейный завод в Цзюцюане, в провинции Ганьсу, который стал давать продукцию только через двадцать семь лет.

А стоимость человеческих жизней вообще не поддается измерению. Свыше 4 миллионов человек было брошено в горы на строительство заводов, прокладывание железнодорожных путей и разработку шахт. Люди жили в ужасающих условиях — в душных пещерах, им приходилось пить грязную воду, потому что ее запасов катастрофически не хватало. Многие умирали. Бессчетное количество семей было разделено на двадцать лет. Только в 1984 году, когда Мао давно уже умер, семьям разрешили воссоединиться, и то если тому, кто работал на «третьем фронте», было уже за сорок и он провел там двадцать лет.

Лю Шаоци, а также другие коллеги Мао не оказали никакого сопротивления этому сумасшествию. Мао заявил им, что все решил. Чтобы им легче было проглотить горькую пилюлю, он обязался не допустить гибели людей от голода, причем сформулировал это в характерной для себя манере: «Будьте осторожны: не допустите повторения 1958, 1959 и 1960 годов». Вдобавок, хотя «третий фронт» был с экономической точки зрения безрассудством, никто не подвергался гонениям. Отказ Мао от голодных смертей и политических репрессий казался его коллегам наилучшим из того, что от него можно было ожидать, и этого хватило, чтобы они поддержали его.

Первая китайская атомная бомба была взорвана 16 октября 1964 года на полигоне Лоп-Нор в пустыне Гоби. Когда-то здесь и дальше через бескрайние просторы Европы и Азии пролегал Шелковый путь, связывая Центральный Китай со Средиземноморьем. Через эту безжизненную, необитаемую пустыню лился поток шелков, пряностей, драгоценных камней, предметов культуры и искусства во всем их богатстве и великолепии; шел обмен тем, чем восхищались и на чем расцветали древние цивилизации. Лоп-Нор был свидетелем многочисленных волнующих коллизий, а почти через два тысячелетия стал колыбелью другого «большого взрыва» — разрушения и смерти.

Полигон для ядерных испытаний был первоначально выбран русскими. Там долгие годы в глиняных хижинах и палатках жили военные инженеры, ученые и рабочие, находясь в полной изоляции и работая в любых погодных условиях, будь то песчаные бури, изнуряющая жара или ледяные ветра.

В тот день Мао ждал великого момента в апартаментах Всекитайского собрания народных представителей, недосягаемых для неприглашенных. Это здание, расположенное на площади Тяньаньмынь рядом с правительственной резиденцией Чжуннаньхай, могло выстоять при любом военном нападении и имело собственный бункер, способный выдержать взрыв атомной бомбы. Апартаменты, спроектированные специально для Мао со всеми необходимыми секретами, носили кодовое название «кабинет 118». Внутри, на случай побега, находился спуск в туннель, достаточно широкий, чтобы по нему рядом могли проехать два грузовика, и ведущий в подземные военные центры на окраине Пекина. Апартаменты прилегали к сцене гигантского зала, чтобы Мао мог входить и выходить, не вступая в близкий контакт с публикой.

В день испытаний рядом с апартаментами Мао ожидали 3 тысячи артистов, занятых в музыкальной феерии «Алеет Восток», прославляющей его культ и поставленной Чжоу Эньлаем. Название было взято из гимна, славящего Мао:

Алеет Восток,

Солнце встает,

Китай родил Мао Цзэдуна.

Он стремится к счастью для народа,

Он великий спаситель народа.

Как только успешность испытания подтвердилась, зазвучал гимн, вспыхнули яркие люстры и сияющий от счастья Мао вышел на сцену в окружении всей партийной верхушки. Помахав рукой артистам, он подал знак Чжоу Эньлаю начинать речь. Чжоу подошел к микрофонам: «Председатель Мао попросил меня сообщить вам хорошие новости!..» Затем он объявил, что атомная бомба была взорвана. Толпа сначала молчала, не зная, как реагировать, потому что не получила никаких предварительных инструкций. Тогда Чжоу подсказал: «Вы можете радоваться от всей души, только не провалитесь сквозь пол!» Тут уж все стали исступленно кричать и прыгать. Мао, единственный из государственных лидеров, праздновал рождение монстра, несущего массовые разрушения. Для узкого круга он сочинил вирши в две строки:

Атомная бомба взрывается по приказу.

Ах, какая безграничная радость!

Организованные празднования прошли по всей стране. Население, в тот вечер впервые узнавшее о том, что Китай создавал бомбу, пребывало в состоянии искреннего восторга. Обладание ядерным вооружением считалось символом национальных достижений, и многие испытывали огромную гордость за страну, тем более что народу сообщили: бомбу, мол, сделали в одиночку, без помощи иностранцев. О решающей роли России умышленно умалчивалось, и в наши дни об этом мало кому известно.

Всего через пару лет после голода, когда еще не утихли болезненные воспоминания, многие из партийной элиты хотели знать, сколько потрачено на атомную бомбу. Власти отметили значительность этого вопроса, и Чжоу выступил перед маленькой аудиторией, сообщив, что бомба обошлась Китаю очень дешево было потрачено всего несколько миллиардов юаней. На самом деле создание китайской атомной бомбы было оценено в 4,1 миллиарда американских долларов (по ценам на 1956 год). Этой суммы в твердой валюте хватило бы на покупку зерна в количестве достаточном, чтобы обеспечивать лишними 300 калориями в день каждого китайца в течение двух лет — то есть спасти жизнь каждого из почти 38 миллионов человек, умерших от голода. Атомная бомба Мао унесла в 100 раз больше жизней, чем обе атомные бомбы, сброшенные американцами на Японию.

Глава 46

Время неопределенности и неудач

(1962–1965 гг.; возраст 68–71 год)

Несколько лет после 1962 года, пока Китай восстанавливался экономически, Мао вынашивал планы мести. Лю Шаоци, обычно осторожный и внешне покорный «номер два», сумел на «совещании семи тысяч» в январе 1962 года застать его врасплох и перехитрить. Уступая коллективному давлению почти всего китайского истеблишмента, Мао вынужден был отказаться от своей смертоносной политики. Но он не собирался никого прощать. Лю и все ему сочувствующие должны были дорого заплатить за то, что осмелились выступить против него.

Мао начал готовить почву для «большой чистки» сразу, как только голод немного отступил. Он приостановил либеральные меры — такие, как разрешение крестьянам сдавать часть земли в аренду и реабилитация жертв политических репрессий, — и принялся настойчиво формировать культ собственной личности. Школьные учебники, публикации в прессе, средства массовой информации, а также любые подходящие события использовались для воздействия на умы людей; все больше появлялось панегириков Мао. Через некоторое время любой человек везде и всюду мог видеть только приветствия, адресованные Мао; а если рядом слышалась песня, то непременно в духе популярной в то время песенки под названием «Отец и мать мне близки, но ближе всех председатель Мао». Мао еще больше, чем раньше, политизировал все стороны жизни, делая это в обстановке, когда низкопоклонство разрешалось лишь перед ним.

Начал Мао с романов; в сентябре 1962 года он саркастически заметил перед партийной аудиторией: «Кажется, сейчас много романов и других публикаций? Великое изобретение — использование романов для антипартийной деятельности». Позже он перенес огонь на книги вообще: «Чем больше книг вы читаете, тем глупее становитесь». «Немного читать можно, — говорил он, — но слишком много читать губительно, это по-настоящему вас разрушает». С его стороны это были на редкость циничные заявления — ведь сам он был весьма начитан и очень любил чтение. Для него специально делали особенно большие кровати, чтобы сбоку помещалось несколько стопок книг (панели для книг имели наклон, чтобы книги не падали на него), а любимым занятием Мао было чтение в постели. При этом он хотел, чтобы китайский народ оставался невежественным. Он даже говорил своим близким соратникам, что «нам нужна такая политика, чтобы народ оставался тупым».

Весной 1963 года Мао перенес внимание на традиционную китайскую оперу. В отличие от западной оперы китайская представляет собой подлинно народное зрелище. На протяжении сотен лет в разных районах Китая сформировались собственные характерные стили. Оперу представляли на деревенских рынках и в городских театрах; если в северных горах актеры плясали прямо в пыли на ветру, то на южных островках они пели при свете луны и керосиновых ламп, а окрестные рыбаки слушали представление не выходя из своих плавучих домов. Сам Мао был страстным поклонником и знатоком провинциальных опер. В его коллекции было более 2 тысяч кассет и записей, и он готов был со знанием дела обсуждать с оперными певцами интерпретацию той или иной арии. Опера была единственным местом, где он позволял себе появиться на публике в очках. Мао был очень увлеченным зрителем и однажды так расчувствовался, что не только громко всхлипывал и сморкался во время представления, но даже вскочил с места, отчего с него упали брюки — лакей в начале представления ослабил на нем пояс, чтобы было удобнее сидеть. Особенную страсть он питал к тем операм, которые его собственный режим считал «порнографическими».

Пристрастие к операм не помешало Мао еще в начале правления запретить их значительное число. Но с началом новой чистки он вознамерился полностью запретить все оперы старого репертуара и начал с жанра «драмы духов», где духи умерших жертв мстят тем, кто был причиной их смерти. Мао наложил запрет на этот жанр в марте 1963 года. Поскольку он совсем недавно послужил причиной десятков миллионов смертей, подобные театральные мстители казались ему слишком похожими на настоящих.

В конце 1963 года он обвинил «все формы искусства: оперу, театр, народное искусство (включая исполнение баллад, традиционные сказки и комические представления), музыку, изящные искусства, танцы, кино, поэзию и литературу» в том, что все они являются «феодальными или капиталистическими» и «очень мрачными». Даже произведения, созданные при его собственном режиме для прославления коммунистов, были осуждены, как «ядовитые сорняки». Мао приказал высылать людей искусства в деревню для «серьезного перевоспитания». «Вышвырните певцов, поэтов, драматургов и писателей прочь из больших городов, — заявил он в обычной для себя резкой манере в феврале 1964 года. — Гоните всех их в деревни. И никакой еды тем, кто откажется».

Древние памятники — живые свидетели древней цивилизации Китая — тоже пострадали. Вскоре после прихода к власти Мао начал без разбора сносить по всему Китаю городские стены и памятные арки; к концу 1950-х подавляющее большинство их было разрушено. Теперь он добавил к списку неугодных ему объектов храмы и древние гробницы. В декабре 1964 года он жаловался одному из своих секретарей на то, что приказ выполняется медленно: «Выкопано всего несколько куч гнилых костей [о разрушении гробниц]… Ты относишься к врагам [к тем, кто не подчиняется] слишком снисходительно. Что же до храмов, то ни один из них не тронули и пальцем».

Мао стремился уничтожить даже садоводство. «Разведение цветов — пережиток старого общества, — говорил он, — забава для ученых феодалов, буржуазного класса и прочих бездельников». «Теперь мы должны изменить это положение, — приказал он в июле 1964 года. — Избавьтесь от большинства садоводов».

Мао думал создать примитивное общество, полностью избавленное от цивилизации, лишенное проявления любых человеческих чувств, являющееся бесчувственной массой, которая автоматически подчинялась бы его приказам. Для «большой чистки» — и навсегда — ему нужна была безмозглая нация. В этом он был более категоричен, чем Гитлер или Сталин: Гитлер допускал аполитичное развлекательное искусство, а Сталин сохранял классику. Мао даже критиковал Сталина в этом вопросе; в феврале 1966 года он сказал: «Сталин некритично воспринимал так называемую классику России и Европы, и это привело к серьезным последствиям».

В 1962–1965 годах Мао работал над приданием каждой грани жизни «политического» уклона и расправлялся с культурой, но результаты этой работы его далеко не удовлетворяли. Для выполнения приказов он вынужден был полагаться на партийный аппарат, причем буквально каждый — начиная от Политбюро и до самых низов — принимал его политику с оговорками. Мало кому нравилась перспектива жизни без развлечений. Мао обнаружил, что почти никто не спешит выполнять его приказания и кое-какие развлечения — наверняка безвредные для режима, вроде классической музыки и цветов, — до сих пор существуют. Он был сердит и разочарован, но сделать ничего не мог.

Зато в области оболванивания населения дела у него шли более успешно. Мао создал для народа ролевую модель — погибшего (так проще) солдата по имени Лэй Фэн. Этот Лэй Фэн, весьма кстати для Мао, вел дневник, в котором будто бы записывал, как Мао вдохновлял его на добрые дела, и клялся, что ради Мао он готов «подняться на горы из кинжалов и спуститься в океаны пламени». Высшей доблестью человека было объявлено абсолютное повиновение Мао; долг каждого — быть совершенным «винтиком» в машине Мао, что всячески поощрял режим. Этот культ обезличивания — необходимая противоположность культу личности Мао — скрывался под обманчивым покровом самоотверженности: считалось, что все делается «для нашей страны» или «для народа».

Мало того что солдат Лэй Фэн стал символом абсолютной лояльности Мао; он стал примером и другого жизненно важного для Мао принципа: идеи о том, что ненависть — благо. Эту идею все время вдалбливали людям, особенно молодым. Утверждалось, что Лэй Фэн написал: «Я согреваю теплом своих товарищей, как весна… а для классовых врагов я жесток и беспощаден, как суровая зима». Ненависть преподносилась как черта, необходимая каждому, кто любит народ.

В качестве главной мишени для ненависти Мао использовал Хрущева — под тем предлогом, что тот «занимался ревизионизмом». Китайская пресса была наводнена полемическими выступлениями, демонизировавшими советского лидера, причем населению эти статьи «скармливали» насильно на еженедельных политинформациях. Таким образом, людям вдалбливали, что Хрущев и другие ревизионисты — банальные негодяи (как, скажем, убийцы в нормальном обществе). Со временем это ружье должно было выстрелить: чуть позже Мао назовет Лю Шаоци «китайским Хрущевым», а непокорных партийных чиновников «ревизионистами».

В первый раз Мао «вызвал привидение» «китайского Хрущева» перед своим высшим эшелоном 8 июня 1964 года. Лю знал, что Мао целит в него, и видел, что буря близка. Возможностей у него было немного. Все, что он мог сделать, — попытаться укрепить свои позиции, чтобы Мао было труднее до него добраться. Но позже, в октябре 1964 года, в Москве произошло событие, которое дало Лю передышку.

14 октября 1964 года в результате дворцового переворота Хрущев был смещен. Мао увидел в этом возможность вновь заручиться советской помощью в своей ракетной программе, которая уже довольно сильно отставала от графика. Дело в том, что у Мао уже была атомная бомба, но не было средств для ее доставки. Для их создания ему нужны были иностранные ноу-хау, и он нацелился на улучшение отношений с новым руководством Кремля, которое возглавил Леонид Брежнев. Уже через несколько дней Чжоу сказал советскому послу Червоненко, что улучшение отношений с СССР — «величайшее желание» Мао. Чжоу попросил приглашение в Москву на 7 ноября, на празднование годовщины большевистской революции.

Новое советское руководство также интересовалось возможностью нового сближения с Китаем, и Мао услышал о падении Хрущева первым, еще до публичного объявления. Однако Кремль быстро понял, что до тех пор, пока у власти Мао, перспектива сближения остается в высшей степени туманной. Посол Червоненко так вспоминал о том, как отреагировал на это известце Мао. «Когда я вошел в резиденцию Мао, было около одиннадцати часов вечера». Услышав новости, Мао «подумал несколько секунд, а затем сказал: «Вы сделали замечательный ход, но этого недостаточно»… После встречи Мао… проводил меня к выходу. Машина не заводилась, поэтому водитель взял ведро и пошел с телохранителем Мао на кухню. Луна заливала своим светом озеро. Мао стоял возле моей машины. «Есть еще несколько вещей, которые нужно исправить, — сказал он, — а ваш пленум сделал не все».

Мао настаивал на том, что Москва должна изменить свою партийную программу и, по существу, отказаться от десталинизации. Для новых советских лидеров это было исключено. Вообще они, похоже, использовали визит Чжоу как пробный шар, чтобы выяснить, не собирается ли Компартия Китая избавиться от Мао.

7 ноября 1964 года, в день праздника, Чжоу и его делегация находились среди приглашенных на приеме в Кремле и пили со старыми знакомыми; вдруг к Чжоу подошел советский министр обороны Родион Малиновский вместе с ведущим русским переводчиком с китайского. Как гром среди ясного неба прозвучало заявление Малиновского: «Мы не хотим, чтобы какой-то Мао или какой-то Хрущев стоял на пути наших отношений». — «Не понимаю, о чем вы говорите», — ответил Чжоу и ретировался. После этого Малиновский обернулся к маршалу Хэ Луну, исполняющему обязанности командующего китайской армией: «Мы уже избавились от нашего дурака — Хрущева, теперь вы избавьтесь от вашего — Мао. После этого мы снова сможем установить дружеские отношения». Малиновский даже использовал казарменный язык: «Маршальский мундир, который я ношу, был сталинским дерьмом, а ваш маршальский мундир — дерьмо Мао Цзэдуна…» Хэ Лун возразил ему, и китайская делегация быстро покинула прием.

Чжоу сидел всю ночь, составляя телеграмму Мао. На следующее утро Брежнев с четырьмя высокопоставленными коллегами (но без Малиновского) приехал в резиденцию китайской делегации, где Чжоу заявил ему официальный протест. Русские извинились, объяснив, что Малиновский выразил личное мнение и, кроме того, был пьян. Но, даже оставляя в стороне тот факт, что пить Малиновский умел, очевидно, что министр обороны одной страны никогда не сделал бы случайно таких необычных предложений премьер-министру и министру обороны другой страны, особенно если речь идет о тоталитарных странах, вроде СССР и Китая. Более того, советское руководство не осудило Малиновского, что не преминуло бы сделать, если бы это была подлинная оплошность. Вся информация свидетельствует о том, что Малиновский намеренно действовал так, чтобы от его слов можно было отказаться. Один из ведущих экспертов русской разведки по Китаю использовал в разговоре с нами весьма впечатляющую формулировку: «Мы поняли, что не сможем разделить Чжоу и Мао».

Этот эпизод сильно увеличил подозрительность Мао. Он стал предполагать, что существует обширный заговор, направленный против него, с участием не только его высокопоставленных коллег, но и русских. Ничто не могло быть опаснее для Мао, чем явное и ясно выраженное желание Кремля устранить его. Ни Пэн Дэхуай в 1959 году, ни Лю в 1962 году не смогли поколебать его положение. Но если бы Кремль на самом деле захотел от него избавиться, дело могло обернуться совсем по-другому. Интерес со стороны СССР вполне мог побудить кое-кого из его коллег предпринять отчаянные меры. От границы сателлита СССР — Монголии — до Пекина было всего около 500 километров, в основном по открытой равнине, которую могли легко преодолеть русские танки, а у Китая не было эффективных противотанковых оборонительных сооружений. Уже в следующем месяце, в декабре 1964 года, армия по распоряжению Мао подготовила план строительства на Северо-Китайской равнине искусственных гор, похожих на огромные военные крепости, — препятствий для русских танков. После нескольких лет работы и громадных расходов этот гигантский проект был оставлен, как бесполезный.

Чжоу сумел сохранить благоволение Мао, ибо Мао полагал, что его проницательность обнаружит чужие опрометчивые поступки. Однако Чжоу знал, что над ним висит серьезное подозрение. Перед отъездом из Москвы он говорил — люди из его окружения это запомнили, — что с момента основания коммунистического Китая он был в Москве десять раз, но теперь наверняка не вернется. Это и в самом деле был его последний визит, и вообще, пока Мао был жив, никто из его коллег больше не ездил в Москву[136].

Мао с оглядкой относился к тому, чтобы кто-то из его высшего окружения ездил в СССР, так как опасался, как бы эти люди не договорились с русскими свергнуть его. Даже присутствия вместе с высокопоставленными русскими на одном и том же событии в третьей стране — то есть вне поля зрения Мао — следовало избегать. В сентябре 1969 года Чжоу настолько опасался столкнуться с кем-нибудь из советских руководителей на похоронах Хо Ши Мина в Ханое, что поспешил приехать в Ханой задолго до похорон и раньше всех остальных, несмотря на протесты вьетнамцев и их уверения, что они еще не готовы принимать гостей. Чжоу благополучно уехал до церемонии похорон, куда Китай направил вместо него второстепенную делегацию.

Во время приближающейся чистки любая связь с СССР могла стать решающим фактором, особенно для представителей высшего эшелона власти. Маршала Хэ Луна арестовали и допрашивали вместе с большим количеством его прежних подчиненных. Сам Хэ Лун в 1969 году умер в заключении в ужасных условиях.

То же самое произошло и с заместителем министра обороны генералом Сюй Гуанда, которого жестоко пытали на протяжении восемнадцати месяцев и допрашивали не меньше 416 раз. Ему не повезло: он был единственным из высших военных чинов, кто был в СССР после выпадов Малиновского, а потому его заподозрили в организации связи между внутренними недругами Мао и Москвой. Сюй ездил в СССР в мае 1965 года, потому что на тот момент у Китая с СССР еще существовало сотрудничество в ядерной сфере. Сразу после этой поездки Мао отозвал всех китайцев из русского ядерного центра в Дубне и полностью прекратил все совместные работы.

После эпизода с Малиновским у Мао не было никаких отношений с Брежневым. Отношения Китая с Советским Союзом при Брежневе достигли самого низкого уровня за все время, а Брежнев оставался у власти весь остаток жизни Мао.

Однако во время грубой разведки, которую предпринял Кремль в ноябре 1964 года, Мао не приказал Чжоу уехать сразу. Чжоу остался в Москве и, согласно инструкциям Мао, провел встречи с множеством других иностранных делегатов. Он вернулся в Пекин 14 ноября, в соответствии с графиком. Неожиданно Мао вместе со своей свитой встретил его в аэропорту. Это было сообщение для русских: китайское руководство едино. Но этому не очень поверили; советские дипломаты увидели в аэропорту, что Мао выглядел не слишком хорошо, — «казалось даже, что он находится в прострации», — подумали они.

Для Мао это было время исключительной неуверенности, и Лю Шаоци воспользовался этим. Он попытался укрепить свою позицию переизбранием на пост председателя КНР. Это дало бы ему возможность резко поднять свой рейтинг и создать подобие собственного культа личности. Срок его пребывания в должности и соответственно срок перевыборов давно прошли. Мао не позволил собрать Всекитайское собрание народных представителей — ассамблею, которая должна была переизбрать председателя, — в срок, в 1963 году. Ему было нужно, чтобы этот форум собрался в тот момент, когда он готов будет свалить Лю, не раньше. Однако уже через несколько недель после нападок Малиновского на Мао Лю в очень короткий срок созвал Собрание народных представителей. Он посчитал, что Мао в этот момент не решится запретить форум или свалить его, Лю. Мао понял, чего хочет добиться Лю, и взорвался. «Давай принимай полномочия, — сказал он саркастически Лю 26 ноября. — Забирай сразу все и будь председателем. Будь хоть Цинь Шихуаном [первый император Китая]…»

Мао не мог предотвратить созыв Собрания. Все, что он мог сделать, — не дать своего благословения: не собрать заранее партийный пленум и не определить на нем повестку дня. Это был единственный раз за все время его правления, когда он так поступил. На заседании Политбюро накануне дня начала работы Собрания Мао все время раздраженно твердил Лю: «Я просто не могу рекомендовать [тебя]». А один раз он даже сказал Лю: «Никакого от тебя толку».

Вне зала заседаний Мао взорвался в присутствии пары доверенных лиц: «Кое-кто гадит мне на голову!» Затем в свой семьдесят первый день рождения, 26 декабря 1964 года, он предпринял на редкость необычный шаг и пригласил Лю на обед. Мао почти никогда не общался в неформальной обстановке с Лю или другими своими коллегами — разве что находился вместе с ними в танцевальном зале. Перед обедом Мао сказал своей дочери Ли На: «Не приходи сегодня, твой отец собирается помучить этого сукиного сына». Мао сидел за одним столом с несколькими своими любимцами, а Лю усадили за отдельный стол. Атмосфера совсем не напоминала праздничную. Все остальные молча сидели, а Мао зло сыпал обвинения в ревизионизме и «устройстве независимого королевства»; очевидно, они были направлены против Лю.

Никто из присутствующих не произнес ни слова в поддержку Мао — ни одного замечания, вроде «Вы правы, председатель», — за исключением Чэнь Бода, секретаря Мао. Мао так высоко оценил его поддержку, что этой же ночью вызвал к себе Чэня, плохо соображающего после снотворного, и признался ему, что собирается свалить Лю. Чэнь стал одним из первых, кому он недвусмысленно сказал об этом. (Вскоре после этого Мао резко возвысил Чэня и сделал его четвертым человеком в партии.)

3 января 1965 года Лю был вновь избран председателем КНР — публично и с настоящим великолепием, в отличие от 1959 года, когда он впервые был назначен на этот пост. Тогда это произошло тихо, без фанфар. Теперь же были митинги и парады, на которых его портрет несли рядом с портретом Мао, а также фейерверки и концерты. В газетах появились такие заголовки, как «Председатель Мао и председатель Лю — наши любимые вожди». Очевидно, у Лю было множество сторонников, которые с энтузиазмом его приветствовали. Он сумел ликвидировать голод в Китае и тем завоевал отличную репутацию среди высших партийных чиновников. Было похоже, что заколебались даже преданные последователи Мао из его ближайшего окружения. Невероятно, но была выдвинута даже идея повесить портрет Лю на воротах Тяньаньмыни — только портрет Лю, без портрета Мао! — но на эту идею Лю сразу же пришлось наложить вето.

В день переизбрания Лю его жену впервые вызвали в апартаменты Мао — «Кабинет 118» в здании Всекитайского собрания народных представителей. Супруги Лю очень любили друг друга, и Мао знал об этом. Он специально выбрал этот день, чтобы сообщить им о своем намерении причинить им страдания. Когда Лю после голосования вошел в кабинет, он был поражен, застав там свою жену. Мао буквально налетел на них, разразившись длинной тирадой. Госпожа Лю чувствовала необыкновенную ненависть, которую излучал Мао. Она и Лю молча глядели друг на друга. Мао хотел, чтобы госпожа Лю увидела, как оскорбляют ее мужа, а сам Лю понял, что его жену тоже заставят заплатить.

И все же, даже после откровенного проявления враждебности, никто из коллег не перешел на сторону Мао и не осудил Лю. Большинство выразило озабоченность разногласиями между «двумя председателями» и попросило Лю занять по отношению к Мао более подчиненную позицию. Через некоторое время Лю извинился перед Мао за недостаточную почтительность. Ответ Мао был угрожающим и деспотичным: «Это не вопрос почтительности или непочтительности. Это вопрос марксизма с одной стороны и ревизионизма — с другой».

Вторя словам Сталина о Тито («Стоит мне пошевелить мизинцем, и Тито больше не будет»), Мао сказал Лю: «Ты думаешь, кто ты такой? Я шевельну мизинцем, и тебя не станет!» На самом же деле при тех обстоятельствах Мао не мог своим распоряжением свалить Лю.

В тот момент Мао сделал важный символический жест — предпринял путешествие в горы Цзинганьшань, где в 1927 году он устроил свою первую базу. В отличие от других его поездок, которые обычно предпринимались спонтанно, об этой в окружении Мао было объявлено заранее, и все его коллеги знали о ней. Шесть лет назад при столкновении с мятежным Пэн Дэхуаем Мао пригрозил, что поднимется в горы и начнет партизанскую войну. Теперь он действительно уезжал в горы, и это делало его угрозу более громкой, существенной и серьезной.

Для поездки был сооружен портативный туалет. Специальная команда заранее обшарила место назначения. «Классовых врагов» задерживали и убирали подальше от маршрута движения Мао. Были подготовлены автомобили-дублеры, а на господствующих возвышенностях установлены станковые пулеметы. Повсюду шныряли агенты личной охраны Мао в штатском; как голливудские гангстеры, они прятали оружие в футлярах от музыкальных инструментов.

Мао выехал из Пекина в конце февраля 1965 года. Он двигался медленно, словно прощупывая перед собой путь. 9 апреля в пути он узнал о смерти любимого соратника — шестидесятитрехлетнего главы Шанхая Кэ Цинши от панкреатита, который врачи не сумели правильно диагностировать. Смерть бесценного помощника от обычной человеческой ошибки в такой критический момент чрезвычайно встревожила Мао; он прекратил движение и остановился в Ухане, куда вызвал своего давнего сообщника, министра обороны маршала Линь Бяо для личной встречи. Она произошла 22 апреля 1965 года. Маршал, которому Мао был обязан спасением на «совещании семи тысяч» в январе 1962 года, был посвящен в его планы по борьбе с председателем Лю. Мао велел Линю крепко держать в своих руках рычаги управления армией и быть бдительным в случае, если председатель Лю, оставшийся работать в столице, попытается заручиться поддержкой военных.

19 мая Линь Бяо устроил яркую демонстрацию в духе наставлений Мао. В тот день Лю (как председатель КНР) принимал у себя участников встречи высокопоставленных военных; неожиданно появился и маршал, хотя ранее он отклонил приглашение под предлогом болезни. В конце встречи, когда председатель объявил о ее успешном завершении, маршал вдруг поднялся и произнес речь, которая противоречила всему, что говорил Лю. Так он нанес серьезный ущерб авторитету Лю среди военных и безошибочно дал понять высшим армейским чинам, что он, а не председатель командует ими.

Пока маршал следил за председателем Лю в Пекине, Мао 21 мая прибыл наконец в свои прежние владения. Он провел там семь ночей, практически никуда не выходя, за исключением коротких прогулок в окрестностях павильона, где его поселили. Была запланирована также остановка в его старой резиденции — Восьмиугольном павильоне, но, выходя возле него из машины, Мао услышал слабые звуки. Это каменщики, работавшие на дальнем склоне, стучали молотками по зубилам, а в горах звуки разносятся далеко. Услышав эти стуки, Мао, успевший только высунуть ногу из машины, тут же юркнул обратно в салон и велел ехать прочь.

За семь дней, проведенных в горах, Мао не встретился ни с кем из местных жителей. Только за несколько минут до отъезда к павильону привели организованную толпу людей; Мао помахал им рукой и сфотографировался. До самой последней минуты его присутствие держалось в секрете; все время, пока Мао был там, и некоторое время после его отъезда местное население было полностью отрезано от внешнего мира.

Дом, где остановился Мао, был построен во время голода и не соответствовал требованиям Мао, поэтому вскоре начались работы по строительству нового павильона с обычными требованиями: он должен был быть одноэтажным и иметь качества бомбоубежища. Но Мао уже никогда больше не возвращался в те места. Он вообще приезжал туда с единственной целью — пригрозить Лю Шаоци.

Пока Мао ездил в горы, Лю активно работал над собственным имиджем. 27 мая 1965 года в «Жэньминь жибао» появилась статья, полная испытанной культовой лексики: «Холмы были необычайно зелеными, а вода исключительно голубой… пейзаж водохранилища у гробниц династии Мин сиял неподражаемым великолепием». Однако на этот раз статья посвящалась не только Мао, а Мао и Лю, причем оба занимались плаванием — действием, являвшимся квинтэссенцией культа личности Мао.

«Вскоре после трех часов дня остановились два автомобиля… Два высоких доброжелательных человека вышли из машин и уверенными шагами направились к воде.

…Это были наши самые уважаемые и любимые вожди, председатель Мао и председатель Лю. Толпа тут же разразилась громкими приветственными криками:

— Председатель Мао приехал поплавать!

— Председатель Лю приехал поплавать!

Молодежь, увидев, что председатель Мао и председатель Лю обладают потрясающим здоровьем и силой духа, почувствовала, как их тела наполнились счастьем…

Председатель Мао и председатель Лю… плыли вперед плечом к плечу…»

Но это был вовсе не «новостной» репортаж. Заплыв, о котором шла речь, на самом деле был сделан 16 июня 1964 года. То, что о нем вспомнили, заставляет предположить, что статью напечатали для поднятия имиджа Лю — причем в такой момент, когда отсутствие Мао в столице позволяло газете произвести публикацию без получения его разрешения. Позже Мао серьезно наказал руководителей средств массовой информации за эту статью и другие случаи неповиновения.

После поездки в горы Цзинганьшань, несмотря на свои угрозы, Мао не стал предпринимать немедленных действий. Создается впечатление, что он не спешил, потому что ждал важного международного события — вторую афро-азиатскую конференцию, которая должна была состояться в июне 1965 года в Алжире. Как председатель КНР, Лю был в хороших отношениях со многими главами государств, и сместить его перед конференцией было бы неразумно; это произвело бы плохое впечатление. Для Мао эта конференция имела огромное значение, он хотел воспользоваться ею, чтобы закрепить за собой доминирующую роль в третьем мире. Сам он не мог выехать из страны по соображениям безопасности, поэтому ему пришлось искать своего представителя, которым можно было бы управлять. Он выбрал на эту роль Чжоу Эньлая.

Первая афро-азиатская конференция состоялась десятью годами раньше в Индонезии, в Бандунге, и Чжоу добился там значительного успеха в налаживании отношений со странами третьего мира, недавно обретшими независимость. С тех пор влияние Пекина значительно упрочилось, не в последнюю очередь благодаря его щедрой помощи. Блиставший в Бандунге Джавахарлал Неру был теперь мертв, а Китай успел обзавестись атомной бомбой. Мао лелеял надежду, что Китай на второй конференции сможет играть роль покровителя третьего мира, если в этом качестве не выступит СССР. Целью Мао при подготовке к алжирской конференции было не допустить туда русских.

С этой целью Пекин вовсю обрабатывал президента Индонезии Сукарно — ведь этот человек, как глава страны — хозяйки первой конференции, определял состав приглашенных. Китай предлагал Сукарно щедрую помощь, включавшую, возможно, войска для войны, которую тот вел против Малайзии. Одним из первых в списке было предложение по подготовке индонезийских ученых-ядерщиков, что позволило Сукарно заявить, что Индонезия скоро испытает собственную атомную бомбу. Китай дразнил той же атомной приманкой и Египет — еще одну ключевую страну третьего мира. На самом же деле Мао не собирался ни с кем делиться информацией. Когда через некоторое время Насер попросил Чжоу выполнить данное обещание, тот предложил ему полагаться на собственные силы.

Чтобы приобрести для себя дополнительные голоса на алжирской конференции, Мао втянул Китай в крупнейший заморский проект — строительство железной дороги длиной почти 2 тысячи километров из не имеющей выхода к морю Замбии через Танзанию к Индийскому океану. Узнав о том, что президент Танзании Джулиус Ньерере заинтересован в такой железной дороге, но не может получить у Запада деньги на ее строительство, Чжоу сказал: «Председатель Мао говорит, что мы поддерживаем все, чему противодействуют империалисты; империалисты возражают против этого строительства — значит, мы дадим на него деньги…» Мао не заботило, будет ли экономически эффективна такая дорога. Когда Ньерере заколебался, принимать ли предложение Китая, Чжоу начал давить на него. Он заявил, что китайские материалы и рабочие уже готовы для работы в Танзании. Проект обошелся Китаю примерно в миллиард долларов США, о чем Мао отозвался как о «пустяке».

За десять дней до открытия конференции в Алжире произошел военный переворот, и президент Ахмед Бен Белла был свергнут. Незадолго до этого Мао назвал его «дорогим братом». Теперь он, поспешно бросив Бен Беллу, будто горячую картофелину, приказал Чжоу поддержать новое военное правительство и позаботиться о том, чтобы конференция состоялась, как планировалось.

Китайские дипломаты начали яростно лоббировать новое алжирское правительство с целью немедленного проведения конференции, хотя было ясно, что правительства большинства государств-участников считали необходимым отложить его созыв. Даже настроенный прокитайски Ньерере как-то высказался в присутствии одного из пекинских лоббистов: «Из всех государственных деятелей я больше всего уважаю Чжоу Эньлая, Но не понимаю, почему он настаивает на проведении конференции в назначенный срок». Ньерере назвал Бен Беллу «героем антиколониальной борьбы, которого признают по всей Африке» и добавил: «Должен заметить, что излишняя настойчивость испортила репутацию Китая и самого премьера Чжоу».

Конференция была отложена. Торопливость Пекина бумерангом ударила по самому Китаю. Всего через несколько недель Насер, чей голос во многих отношениях был решающим, поддержал участие СССР. Но если бы на конференцию приехали русские, Мао уже не смог бы играть на ней лидирующую роль. Поэтому китайцы заранее отказались от участия. Конференция так и не состоялась.

Итак, мечта Мао о роли лидера азиатских и африканских государств рухнула. Мао был в ярости. Он так стремился добиться победы хоть в чем-то, что едва не начал войну с Индией.

Три года назад конфликт с Индией закончился успешно для Китая. Но теперь, осенью 1965 года, гарантировать успех было невозможно, так как Индия смогла подготовиться к нему гораздо лучше. Поэтому Мао не стал вести войну самостоятельно, а решил паразитировать на чужом конфликте, что всегда является рискованным занятием. 6 сентября 1965 года Пакистан вступил в войну с Индией. За последние несколько лет Пакистан сблизился с Китаем и стал одним из двух крупнейших некоммунистических получателей китайской помощи[137].

Мао показалось, что война Пакистана с Индией дает ему дополнительный шанс на победу над Индией, которой, если бы Китай вмешался в конфликт, пришлось бы воевать на два фронта. Он двинул войска к границе и выдвинул два ультиматума. Во-первых, он потребовал, чтобы Индия в течение трех суток, до 22 сентября 1965 года, демонтировала якобы существовавшие индийские аванпосты на некой территории, на которую претендовал Китай. Дели ответил в примирительном тоне; правительство Индии отрицало существование таких аванпостов, призывало к «совместному расследованию» и обещало, что если пресловутые посты будут обнаружены, то Индия «не будет возражать против их демонтажа». Пекин надменно ответил, что «в расследовании нет необходимости» — такие аванпосты существуют. Мао стремился к войне.

Однако его планы рухнули. Пакистан неожиданно (еще до того, как истек срок китайского ультиматума) отозвался на призыв ООН о прекращении огня. Пакистанцы заявили Мао, что дальнейшее ведение войны обойдется им слишком дорого как в дипломатическом, так и в экономическом плане. Мао продолжал настаивать, вынуждая Пакистан воевать. Считается, что Мао направил президенту Пакистана Айюб Хану следующее послание: «Если начнется атомная война, то мишенью станет Пекин, а не Равалпинди». Когда пакистанцы отказались выполнить его требования, Мао оказался в достаточно сложной ситуации. Пекину пришлось публично оправдываться, неуклюже утверждая, что Индия сумела тайно демонтировать аванпосты. На самом деле Индия не пошевелила и пальцем. Мао был глубоко уязвлен.

С нетерпением ожидая хоть какого-то успеха, Мао пытался везде, где мог, разжигать конфликты. В Таиланде коммунистическая партия, выращенная Мао (и состоявшая в подавляющем большинстве из этнических китайцев), устроила вооруженный мятеж: первое столкновение с правительственными войсками состоялось 7 августа 1965 года (с тех пор 7 августа называют «днем стрельбы»). Он закончился неудачей.

Самое крупное — и самое трагическое — фиаско произошло в Индонезии. Коммунистическая партия Индонезии (КПИ) была крупнейшей компартией некоммунистического мира; в ней состояло 3–5 миллионов человек. КПИ поддерживала такие же тесные и тайные отношения с Пекином, какие были у китайских коммунистов со Сталиным до того, как они завоевали Китай.

В сентябре 1963 года Чжоу Эньлай привез главу КПИ Айдита на тайную встречу в Цунхуа (Южный Китай) с вьетнамцем Хо Ши Мином и главой лаосских коммунистов; целью бьцю скоординировать военную стратегию в Индонезии с войной в Индокитае. В результате этой встречи Индонезия стратегически встала на одну доску с Индокитаем, а развитие событий в ней оказалось тесно связано с зашедшим гораздо дальше военным конфликтом в Индокитае.

«В следующем году (1964) Лю Шаоци поехал во Вьетнам, чтобы попытаться заручиться поддержкой Ханоя для совершения государственного переворота против президента Сукарно, аргументируя это тем, что Сукарно слаб и левым необходимо начать действовать до того, как антикоммунистическая и проамериканская военная верхушка не свергла его. Хо Ши Мин воспротивился этой идее и сказал Лю, что предпочитает поддерживать Сукарно и впредь»[138].

Бывший в то время главой Японской компартии Кэндзи Миямото рассказал нам, что Пекин тогда постоянно поучал и КПИ, и японцев: «Если появится шанс захватить власть, вы должны подняться на вооруженную борьбу». В 1964 году Миямото обсуждал это с главой индонезийских коммунистов Айдитом. Если японские коммунисты склонялись к осторожности, то Айдит, безоглядно веривший Мао, сгорал от нетерпения вступить в реальный бой. После неудачи алжирской конференции Мао в ярости подвигнул КПИ на попытку захвата власти.

План состоял в том, чтобы обезглавить антикоммунистическую верхушку армии, над которой пропекински настроенный президент Сукарно почти не имел власти. Пекин постоянно настаивал на том, чтобы Сукарно кардинально реформировал армию, и при поддержке президента довольно успешно проходило проникновение коммунистов в армию. КПИ считала (совершенно безосновательно), что может контролировать более половины армии, две трети военной авиации и треть военно-морских сил Индонезии. Согласно плану предполагалось, что после избавления от генералов «коммунисты получат возможность контролировать армию, причем Сукарно, скорее всего, продолжит какое-то время играть роль номинального главы».

В начале августа Айдит приехал в Китай, где встретился с Мао, затем он отправился в Индонезию с группой китайских врачей, которые через несколько дней доложили, что у президента Сукарно (он был настроен пропекински) серьезные проблемы с почками и жить ему осталось недолго, поэтому Коммунистическая партия Индонезии собирается действовать — сейчас самое время.

30 сентября 1965 года группа офицеров арестовала и убила главнокомандующего войсками Индонезии и еще пять генералов. Когда позже Мао коротко рассказывал об этом главе Японской компартии Миямото, он назвал этот переворот «восстанием… Коммунистической партии Индонезии». Однако КПИ не смогла предупредить непредвиденное обстоятельство, погубившее весь заговор. Нашелся информатор, сообщивший о заговоре малоизвестному антикоммунисту генералу Сухарто, который даже не подлежал аресту. Таким образом, Сухарто получил возможность подготовиться, дождался, когда завершатся аресты и убийства других генералов, а затем захватил контроль над армией и отдал приказ убивать. В той бойне были уничтожены сотни тысяч коммунистов и сочувствующих им — совсем неповинных людей. Почти все руководство КПИ было захвачено и казнено. Уцелел лишь один член Политбюро Компартии Индонезии Юсуф Аджитороп, поскольку он в то время был в Китае. Там мы и встретились с этим разочарованным человеком три десятилетия спустя.

Президент Сукарно вскоре был изгнан, а генерал Сухарто установил военную диктатуру — яростно антикитайскую и враждебную к большой китайской общине Индонезии.

Мао обвинил в неудаче КПИ. «Индонезийская партия совершила две ошибки, — говорил он японским коммунистам. — Во-первых, они слепо верили Сукарно и переоценили влияние партии в армии». Вторая ошибка, считал Мао, заключалась в том, что КПИ «колебалась, вместо того чтобы сражаться». На самом деле резня, начатая Сухарто, была такой беспощадной, что КПИ оказалась не в состоянии ответить ударом на удар. Мао был безусловно виновен, поскольку инициировал действия Индонезийской компартии исходя из собственных, сугубо личных интересов. Ему не терпелось победить в любом месте после краха его заветной мечты об афро-азиатском лидерстве.

К концу 1965 года глобальные планы Мао рушились один за другим. Им овладела темная ярость; он перенес внимание на собственную страну и начал выявлять внутренних врагов.

Часть шестая

Горькая месть

Глава 47

«Культурная революция» — результат грязной сделки

(1965–1966 гг.; возраст 71–72 года)

В ноябре 1965 года Мао был готов запустить механизм «большой чистки», которую давно планировал, чтобы «наказать нашу партию», как он выразился.

Мао не спешил. Первый удар он решил нанести по культуре, поэтому «большая чистка» получила название «культурной революции». Возглавила атаку госпожа Мао. В прошлом она была актрисой и в душе обожала культуру, но сочла возможным отрицать это перед другими китайцами. Бывшая актриса получила шанс проявить все свои дурные склонности. «Цзян Цин так же смертельно ядовита, как скорпион», — сказал однажды Мао кому-то из членов семьи и пошевелил мизинцем, как скорпион жалом. Мао знал, как максимально использовать ее потенциал для фанатичной травли. В 1963 году он прикрепил ее к министерству культуры в качестве своего личного представителя и поручил заниматься запрещением фильмов и опер. Тогда чиновники министерства чаще всего не обращали на нее внимания. Она уже была больна паранойей; ей и прежде случалось обвинять служанок в том, что они пытались отравить ее таблетками снотворного или обварить кипятком в ванне. Теперь она заявила, что чиновники, с которыми ей раньше приходилось иметь дело, «подавляли и унижали» ее, и начала безжалостно мстить им. Мао сделал ее своим политическим орудием и поручил уничтожить культуру в общенациональном масштабе.

Одной из ее задач стала подготовка манифеста, который осудил бы культуру во всех ее проявлениях, поскольку она находится под властью чиновников, которые следуют по «чуждому пути, противоположному идеям Мао Цзэдуна». Мао велел ей сделать это вместе с Линь Бяо, шефом армии. В ночь на 26 ноября 1965 года госпожа Мао позвонила жене Линь Бяо, которая обычно отвечала на звонки мужу и вообще играла роль его главного помощника. Линь Бяо торжественно обещал помочь.

На самом деле Мао и Линь Бяо редко встречались неофициально, хотя их совместная работа началась едва ли не сорок лет назад — в 1929 году, когда они объединились, чтобы свалить Чжу Дэ. Линь Бяо ненавидел и презирал Чжу Дэ, а Мао страстно хотел взять над ним верх. С тех пор между Мао и Линем возникли особые дружеские отношения. Мао был готов терпеть очень высокую степень независимости Линя. Например, будучи в СССР во время японо-китайской войны, Линь откровенно рассказывал русским о нежелании Мао сражаться с японцами и о том, как ему не терпится направить свои действия против Чан Кайши. Такое Мао больше никому не простил бы. Во время яньаньского террора Линь сделал то, что больше никто не посмел: он забрал свою жену из застенка и не позволил ее допрашивать. При Мао каждый должен был время от времени публично заниматься унизительной «самокритикой» — но только не Линь. Зато Мао полагал, что в обмен на определенную свободу Линь в случае необходимости сделает для него все возможное; Линь так и поступал.

Когда в 1958 г. Мао начинал «большой скачок», он выдвинул Линя и сделал его одним из вице-председателей партии — в противовес другим коллегам. Когда бывший министр обороны Пэн Дэхуай обвинил Мао в голоде 1959 года, непоколебимая поддержка Линя помогла Мао выстоять — мало кто посмел тогда принять сторону Пэна. После этого Мао назначил Линя министром обороны вместо Пэна. Во время голода Линь старательно поддерживал имидж Мао и создавал культ его личности, прежде всего в армии. Он изобрел «Маленькую красную книгу» — сборник коротких цитат Мао, как инструмент оболванивания нации. На «совещании семи тысяч» в 1962 году Линь буквально спас Мао, объявив во всеуслышание о его непогрешимости, как и папы римского. Позже, пока Мао готовил «большую чистку», Линь продолжал превращать армию в главный оплот его культа личности.

На публике Линь превозносил Мао до небес, но в глубине души не питал к нему настоящей преданности. Дома он нередко отпускал в его адрес пренебрежительные и даже презрительные замечания, а некоторые из них даже заносил в свой дневник. Линь поддерживал Мао и хранил ему верность только из честолюбия: он стремился стать заместителем Мао и его преемником. Он говорил жене, что хочет быть «Энгельсом при Марксе, Сталиным при Ленине и Чан Кайши при Сунь Ятсене». «Большая чистка», главной мишенью которой стал председатель Лю, обещала Линь Бяо очередное возвышение.

Этот человек, которому скоро предстояло подняться на самый верх, страдал от множества фобий и выглядел как наркоман. Самые сильные его фобии были связаны с водой и воздухом. Его гидрофобия была так сильна, что он много лет не принимал ванны — его только обтирали сухим полотенцем. Он не выносил вида моря, поэтому не имел контактов с военно-морским флотом. У него была вилла на морском побережье, но она была расположена среди холмов, и моря оттуда не было видно. В его резиденциях с потолков свисало множество ветровых датчиков. Госпожа Линь как-то посоветовала одному из посетителей ходить медленно в присутствии Линя, чтобы движение воздуха в комнате не спровоцировало приступа ветробоязни у ее мужа.

Жена Линя записала в своем дневнике, что «Линь был из тех людей, в характере которых сильны ненависть и презрение (дружба, дети, отец и брат — ничего не значили для него); он всегда думает о людях самое худшее и низкое, всегда занят себялюбивыми расчетами… интригами и заговорами против других людей».

В 1965 году главным объектом ненависти Линя был начальник Генерального штаба Ло Жуйцин, один из давних любимцев Мао, которого сам Мао ласково называл Высокий Ло. Мао часто направлял свои приказы армии через Высокого Ло; иногда тем же путем шли и приказы самому Линю. Последнее обстоятельство объяснялось тем, что из-за своих бесконечных фобий Линь часто отходил от дел и был недоступен. Высокий Ло был не только способным, но и очень энергичным человеком и пользовался беспрецедентным доступом к Мао. Много лет он был главой службы безопасности Мао, и тот очень доверял ему. «Когда Высокий Ло подходит ближе, я чувствую себя в безопасности», — не раз говорил Мао. Такими словами он не разбрасывался. Линь чувствовал себя в тени и уже давно вынашивал планы избавиться от своего начальника штаба. Когда в ноябре 1965 года ему позвонила госпожа Мао, Линь Бяо не замедлил воспользоваться своим шансом. Четырьмя днями позже он направил свою жену к Мао в Ханчжоу (в это время Лини жили неподалеку, в городе-саде Сучжоу) с письмом, в котором собственноручно изложил несколько неубедительных обвинений против Высокого Ло. Линь просил Мао пожертвовать человеком, которого тот высоко ценил.

Мао вызвал Линь Бяо к себе в Ханчжоу, и в ночь на 1 декабря 1965 года между ними состоялся сверхсекретный разговор. Мао рассказал Линю о своих планах «большой чистки» и обещал сделать его вторым после себя человеком и преемником. Он велел Линю удостовериться в послушности армии и быть готовым принять на себя совершенно новую роль: ему предстояло обеспечить замену для громадного числа партийных чиновников, которых Мао собирался «вычистить».

Линь настоял на устранении Высокого Ло. То, что Линь добился своего в этом сложном вопросе, свидетельствует о его незаменимости: Мао не смог бы без него провести свою чистку.

Одно время Мао упорно, но безуспешно пытался запретить оперу с историческим сюжетом, которая называлась «Разжалование Хай Жуя». Она основывалась на фольклорной истории о мандарине, которого император наказал за то, что тот вступился за своих крестьян. В этой опере Мао увидел завуалированную атаку на него самого за то, что он («император») сделал с бывшим министром обороны Пэн Дэхуаем. Он приказал запретить и уничтожить ее вместе с самим маршалом Пэном. Статья об этом, написанная по инициативе Мао, была опубликована в Шанхае 10 ноября 1965 года.

К ярости Мао, нигде в Китае не перепечатали эту статью, как будто никто ее не заметил. Дело в том, что возглавлявший в то время культуру Пэн Чжэнь (не родственник Пэн Дэхуая) запретил перепечатывать ее. Пэн Чжэнь был верным, давним последователем Мао и одним из самых близких к нему людей. Он пользовался доверием и занимал стратегически важный пост столичного мэра. Однако, при всей его верности, мэр Пэн (он был назначен всекитайским контролером культуры в 1964 году) был решительно против требований Мао уничтожить культуру. Кроме того, находясь в гуще событий, он одним из первых понял, что на этот раз Мао собирается использовать культуру для начала чистки, которая может охватить всю партию.

Мэр Пэн был предан партии. И он был мужественным человеком, осмеливаясь даже жаловаться иностранцам на Мао — случай поразительный для сдержанной верхушки КПК. Когда кто-то из японских коммунистов спросил его об опере «Хай Жуй», мэр Пэн ответил: «Это не политический вопрос, а историческая пьеса. Председатель Мао говорит, что это политическая проблема. Столько беспокойства!» Невероятно, что человек из ближнего окружения Мао мог так откровенно разговаривать с чужаком!

Поскольку мэр Пэн взял на себя ответственность за блокирование инспирированной Мао статьи, даже «Жэньминь жибао» отказалась ее перепечатать. Ее редактор У Лэнси знал, что это противоречит воле Мао. Вот что рассказал об этом свидетель, присутствовавший на встрече в узком кругу с участием Мао, где был и У Лэнси. Мао попросил курящих показать сигареты, а затем произнес: «Кажется, в этом вопросе я тоже в меньшинстве». «В этот момент, — вспоминал свидетель, — я увидел, что У Лэнси… побелел как мел, перестал записывать и застыл на месте. То, что сказал Мао, напугало его».

Все же редактор продержался еще неделю, пока не вмешался Чжоу Эньлай; он приказал редактору напечатать эту статью и передал ему инструкции Мао. Однако редактору и тогда удалось практически похоронить статью — он поставил ее на полосу в рубрике «Академические дискуссии». Это означало, что статья не является приказом партии начать кампанию преследования. В результате редактор оказался в тюрьме. Его преемнику Мао сказал с угрозой: «У Лэнси не послушался меня. Интересно, как ты будешь себя вести». Преемник был настолько испуган, что не смог даже выдавить из себя слова, которые хотел произнести: «Я буду во всем покорен воле председателя Мао».

Эта история показывает, что в тот момент Мао столкнулся с серьезным сопротивлением в партии. Ему была необходима структура, способная стать инструментом исполнения его воли. Вновь срочно потребовалась помощь Линь Бяо. Линь знал об этом и знал, что хочет взамен устранения начальника штаба Ло. Мао был вынужден согласиться на это условие, несмотря на то что Высокий Ло был предан ему, как пес, а в тот момент Мао особенно нуждался в таких людях. Но без Линя он обойтись не мог: никто из влиятельных персон не стал бы плясать под дудку Мао. Высокий Ло был способным и верным, но не был маршалом и не обладал прочным авторитетом в армии, а потому он был принесен в жертву.

8 декабря госпожа Линь Бяо взяла слово на заседании Политбюро, где председательствовал Мао, и целых десять часов говорила о предполагаемых преступлениях Высокого Ло. Она обвинила Ло в неуемных амбициях и заявила, что он начал брать на себя обязанности Линя как министра обороны. Случай неслыханный — жена Линя не была ни членом Политбюро, ни хотя бы высокопоставленным чиновником. Прежде жены высших китайских руководителей держались в тени, и вдруг такое выступление на Политбюро.

Высокого Ло на заседании не было. Когда он узнал о своем падении, ноги отказались держать его: крепкий мужчина не смог подняться по лестнице. Его взяли под домашний арест.

Для его семьи начался настоящий кошмар. Очень скоро его дочь, учившаяся в школе-интернате и не слышавшая новостей об отце, ехала домой на велосипеде по мосту Бэйхай напротив Чжуннаньхая. Вдоль арки моста шла элегантная балюстрада из резного мрамора. Сквозь густую завесу пыли, которую приносит в те места холодный сибирский ветер, девочка увидела, что ее догоняют три мальчика на велосипедах — близкие друзья, чьи родители тоже дружили с ее родителями. Проезжая мимо, мальчики обернулись к ней и пригвоздили ее к балюстраде такими холодными, презрительными взглядами, что она чуть не упала с велосипеда. Мальчики знали то, чего не знала она, — теперь ее отец враг. Эти взгляды — холодные, жестокие, нацеленные на то, чтобы ранить и сломать, — принадлежали тем, кого еще вчера она считала друзьями. Они стали для девочки символом грядущих лет.

Но Линь Бяо не был удовлетворен страданиями, которым подвергся Высокий Ло. Он попросил Мао осудить Ло за преступление, равное государственной измене, — за «желание узурпировать партию и государство». Мао не хотел идти на это, чтобы не потерять безвозвратно старого служаку. Поэтому несколько месяцев Высокого Ло не обвиняли в измене.

Но и Линь не спешил помогать Мао. 21 января 1966 года госпожа Мао приехала к нему поговорить о составлении пресловутого манифеста армии против искусства. Он разыграл полную готовность и даже отрядил на эту работу несколько армейских писателей, но после за ее спиной сказал им: «Цзян Цин больна… у нее паранойя… Слушайте, что она говорит, но сами говорите как можно меньше… Не высказывайте никакой критики о том, как управляется искусство…» В результате, когда в феврале госпоже Мао был представлен черновой вариант манифеста, она назвала его «совершенно бесполезным».

* * *

Тем временем Мао был близок к отчаянию. В том же феврале 1966 года мэр Пэн при поддержке Лю Шаоци выпустил всекитайскую «директиву», которая запрещала использовать политические обвинения для подавления культуры и работников культуры. Более того, он пошел еще дальше и скрыл инструкции Мао о начале кампании преследования. Партия ставила Мао весьма эффективные препятствия.

И это еще не все. Выпустив правила, мэр Пэн вылетел в Сычуань — будто бы инспектировать расположенную в этом горном районе оружейную промышленность. Там он предпринял нечто поистине поразительное. Он тайно встретился наедине с маршалом Пэн Дэхуаем, изгнанным туда в минувшем ноябре, когда Мао начал готовить почву для «большой чистки». О чем говорили между собой два Пэна, осталось неизвестным. Однако, учитывая момент и тот колоссальный риск, которому подвергал себя мэр Пэн (ведь он посетил заклятого врага Мао без разрешения и тайно), весьма вероятно, что они обсуждали возможность использования армии для того, чтобы остановить Мао.

В то время маршал Пэн находился фактически под домашним арестом и не обладал никакой властью, но по-прежнему пользовался в армии огромным уважением и авторитетом, особенно среди своих прежних подчиненных. Еще когда он был под домашним арестом в Пекине, несколько человек, включая высокопоставленного офицера службы безопасности Мао, рисковали многим ради того, чтобы увидеться с ним.

Информация о тайном визите мэра Пэна к маршалу могла не дойти до ушей Мао, но он, конечно, считал, что мэр Пэн преследует в Сычуани какие-то свои цели. Эти подозрения усилились, когда вскоре в Сычуань отправился маршал Хэ Лун (тот самый, которому советский министр обороны посоветовал «избавиться от Мао»), тоже под предлогом инспектирования оружейной промышленности. Мао полагал, что там готовится заговор. Вскоре он обвинил своих оппонентов в том, что они пытаются устроить «февральский военный переворот»[139]. О состоянии Мао в тот период можно судить по тому факту, что он увеличил дозу снотворного, которое обычно принимал, в десять раз; обычного человека такой уровень снотворного в крови мог просто убить.

Но Мао терзало не только это. Судя по всему, мэр Пэн обдумывал возможность войти в контакт с русскими; может быть, он хотел просить помощи у русских, чтобы предотвратить задуманную Мао чистку. Кремль пригласил КПК направить делегацию на очередной (XXIII) съезд КПСС, который должен был состояться в апреле 1966 года. Коллеги Мао прекрасно знали, что после нападок Малиновского, сделанных в ноябре 1964 года, Мао не хотел, чтобы кто-то из них посещал СССР (вдруг этот человек сговорится с Кремлем против него!), поэтому приглашение было рекомендовано отклонить.

Однако в начале марта 1966 года, после тайной встречи в Сычуани с маршалом Пэном, мэр Пэн, с согласия председателя Лю Шаоци, пересмотрел свою позицию и обратился к Мао с предложением — вероятно, партии следовало бы рассмотреть возможность принятия этого приглашения. Этот необычайный поворот, несомненно, увеличил подозрительность Мао. Мэр Пэн вскоре был обвинен в «связях с иностранным государством» и «попытке переворота». Вряд ли Мао почувствовал себя спокойнее, когда новый советский посол Сергей Лапин (с которым председатель Лю ранее имел очень откровенную беседу) ухитрился 24 февраля 1966 года поговорить «без протокола» с Лю на поле пекинского аэропорта, где оба они ожидали прибытия президента Ганы Кваме Нкрумы (свергнутого в тот самый день в результате переворота). Лапин сообщил, что приглашение для китайцев на съезд КПСС находится у него. «Дайте мне этот документ», — сразу отозвался Лю. Лапин сказал, что бумага в посольстве; но все последующие попытки передать ее Лю потерпели неудачу.

Мао давно подозревал, что между его коллегами и Москвой существует обширный заговор против него. В минувшем ноябре, в самом начале чистки Мао уволил и изгнал на крайний юг в Кантон человека, который осуществлял связь руководства страны с Москвой, — владевшего русским языком заведующего канцелярией ЦК КПК Ян Шанкуня. Позже в тюрьме у Яна и русскоязычных переводчиков, работавших с руководством Китая, настойчиво выбивали информацию о контактах с Москвой.

В жизни Яна произошло событие, которое особенно волновало Мао. Канцелярия Яна записывала все, произнесенное Мао, на пленку. Но до этого Мао не хотел, чтобы сохранялись какие-то записи, если они не были тщательно отредактированы. В прежние дни он обычно подносил спичку к телеграмме, как только она была отправлена. Придя к власти, он приобрел привычку всегда напоминать слушателям, чтобы они ничего не записывали. Однако это порождало неразрешимые проблемы — ведь слова Мао были приказами; в отсутствие записей подчиненным трудно было понять, что в точности сказал вождь, а потому иногда невозможно исполнить его приказание. Мао был вынужден разрешить записывать самое важное на бумаге или на пленке. С одобрения самого Мао канцелярия Яна в конце 1950-х годов начала установку необходимой записывающей аппаратуры. Но через пару лет один из операторов записи сделал большую глупость: желая поддразнить подружку Мао, он сказал ей, что слышал ее с Мао в поезде. «Я все слышал», — утверждал он, хотя на самом деле ничего не слышал. Подружка сказала Мао, и тот сразу приказал разобрать всю аппаратуру и уничтожить записи[140]. Все резиденции и автомобили Мао были тщательно обысканы. Хотя нигде ничего не нашли, Мао это не убедило. Он подозревал, что идея записывать его выступления была частью заговора, как-то связанного с председателем Лю и русскими. Все, кто принимал участие в этой работе, со временем были подвергнуты допросам, а немалая часть этих людей приняла страшную смерть.

В марте 1966 года все нити подозрений Мао сплелись воедино. В январе 1966 года Брежнев — первым из советских лидеров — посетил Монголию; там к нему присоединился министр обороны Малиновский, тот самый человек, который в свое время предлагал китайцам устранить Мао. Брежнев никогда не имел дело с Мао, зато знал Лю Шаоци. Он в роли хозяина принимал Лю, когда тот приезжал в СССР в 1960 году на Совещание представителей коммунистических и рабочих партий. Брежнев, в то время второй человек в партии после Хрущева, больше недели ехал вместе с Лю через всю Россию на Дальний Восток по Транссибирской железной дороге, они прекрасно поладили между собой. Теперь Брежнев подписал договор о взаимопомощи с лидером Монголии Юмжагийном Цеденбалом. В соответствии с договором советские войска вошли в Монголию и встали всего в 500 километрах по открытой равнине от Пекина. Войска привезли с собой ракеты класса «земля — земля», очевидно с ядерными боеголовками. Цеденбал, который в начале 1960-х не раз становился мишенью для заговоров Мао с целью свержения, готов был перенести борьбу с кликой Мао на территорию самого Китая.

Для Мао наступил критический момент. Ему была необходима помощь Линь Бяо — и немедленно. Он уступил требованиям Линя и дал согласие осудить начальника Генерального штаба Ло за «измену». 18 марта 1966 года Ло, пытаясь покончить с собой, бросился вниз с крыши своего дома. Попытка не удалась; ее, как обычно, сочли «предательством» партии. Ло был приговорен к самому ужасному наказанию. Позднее его подвергали «общественному осуждению». Ло выволакивали на сцену-эшафот в большой корзине, поскольку, спрыгнув с крыши, он сломал себе лодыжки. Изуродованные кровоточащие ноги свисали через край.

Через день после попытки Ло покончить с собой госпожа Мао обратилась к Линь Бяо с просьбой одобрить ее манифест «Уничтожить культуру». За прошедшее время Мао сам отредактировал манифест; в частности, он вынес имя Линь Бяо в заголовок («Товарищ Линь Бяо поручил товарищу Цзян Цин…»), стремясь подчеркнуть участие и поддержку Линя. Линь тут же подписал манифест и к концу месяца вынес на суд партии формальное требование — от лица армии — провести всестороннюю чистку.

Этот ход Линя подтолкнул еще одно ключевое лицо к окончательному определению своей позиции. Это был Чжоу Эньлай, которому до того момента удавалось сохранять двойственное положение. Теперь же Чжоу сказал мэру Пэну, что он присоединяется к Мао. С приходом Чжоу непобедимое трио — Мао, маршал Линь и Чжоу — окончательно сложилось; теперь всякая надежда на сопротивление была обречена.

14 апреля 1966 года манифест «Уничтожить культуру» госпожи Мао был опубликован. Еще через месяц Политбюро собралось, чтобы формально утвердить первый список жертв «большой чистки»; четыре крупных деятеля были названы «антипартийной кликой»: мэр Пэн, начальник Генерального штаба Ло, Ян Шанкунь, чиновник по связям с СССР и подозреваемый по делу о записях, и прежний начальник средств массовой информации Лу Динъи. Мао даже не счел нужным прийти; он просто приказал завизировать подготовленный им документ с обвинением четверки. На заседании царила атмосфера обреченности; там присутствовали двое из четырех членов «клики», а председательствовал Лю Шаоци. Лю прекрасно понимал, что лишь формально ведет заседание; он знал, что чистка в конце концов принесет гибель и ему самому, хотя на этот раз его имени не было в списке. Впервые ему изменило стальное коммунистическое воспитание. С очевидным гневом, который ему не удалось скрыть, он выразил протест в адрес Мао: «Нам приказано обсудить этот документ, но пересматривать ничего нельзя… Это ли не диктаторство?» Затем он спросил у мэра Пэна, который в документе был обвинен персонально, нет ли у него «каких-нибудь жалоб». Мэр, который прежде так храбро вел себя, ответил: «Никаких жалоб». Лю дал ему еще один шанс высказаться; он задал вопрос: «Вы за или против?» Мэр повесил голову и промолчал. Затем Лю попросил тех, кто за, поднять руки. Подняли все, включая мэра Пэна и самого Лю.

Вскоре члены «клики» были сняты с должностей и арестованы. Весь цинизм Мао в отношении к этому делу явно проявился в беседе, которая состоялась у него через месяц с лидером Вьетнама Хо Ши Мином. Мао заявил, что четверо обвиненных были «с националистами». Когда Хо усомнился в справедливости этого абсурдного обвинения, Мао не моргнув глазом ответил: «У нас пока нет надежных доказательств, только подозрения».

На прошедшем майском заседании Политбюро роль инквизитора Мао играл Линь Бяо. Подняв сжатый кулак, он угрожающе оглядел собравшихся и объявил, что всех, кто противостоит Мао, необходимо «уничтожить, вся страна должна потребовать их крови». Речь его была полна грубых личных оскорблений, а своих противников он именовал «сукиными детьми».

Как ни странно, в своей речи Линь откровенно говорил о возможности государственного переворота — вопросе, который в обычное время был под запретом. Мао сам приказал ему говорить об этом, чтобы «удавить в зародыше» всякие мечты о дворцовом перевороте. Линь объяснил присутствующим, что Мао готовился к возможному перевороту не один год, особенно «в последние месяцы», когда он «обратил на это особое внимание и принял многочисленные меры для предотвращения… переворота». Мао «расставил войска и людей… и провел подготовку в наиболее важных службах и объектах, таких как радиостанции, армия и полиция. Вот чем председатель Мао занимался в последние месяцы…». Он также сообщил, что Мао принимал возможность переворота настолько серьезно, что «на много дней потерял сон».

Мао и в самом деле принимал меры против возможной попытки переворота. В столицу были введены армейские части под командованием людей Линя. «Мы перевели еще две дивизии в [пекинский] гарнизон, — сказал Мао министру обороны Албании. — Теперь у нас в Пекине три пехотные дивизии и одна механизированная, всего четыре дивизии. Только поэтому вы можете поехать куда угодно и мы можем поехать куда угодно». В рядах личной охраны Мао Цзэдуна была проведена жестокая чистка: из трех заместителей начальника один погиб страшной смертью, а двое чудом остались в живых. Единственным, кого не тронули, был ее шеф, доверенный «гофмейстер» Мао Ван Дунсин. И в милиции — единственной, кроме армии, организации, которая имела доступ к оружию, — были арестованы руководители министерства и Пекинского управления, так как оба в прошлом были связаны с председателем Лю. Еще одной жертвой предосторожностей Мао стал монгол по национальности, руководитель Внутренней Монголии Уланьфу. Эта провинция занимала важное положение, так как граничила с союзной Советскому Союзу Монголией. В том роковом мае 1966 года Уланьфу был арестован.

Укрепляя позиции Мао, Линь Бяо не забывал и о собственных интересах. Кроме начальника Генштаба Ло, предметом его особой ненависти был еще один из членов «четверки» — шеф средств массовой информации Лу Динъи, причем по необычной причине. Жена Лу Динъи страдала шизофренией, и от ее болезни страдала госпожа Линь. Больная женщина засыпала Линей десятками оскорбительных анонимных писем, в которых утверждала, что госпожа Линь гуляет направо и налево, что у нее был роман с Ван Шивэем, диссидентом и лидером юных добровольцев Яньаня, а отцом их детей, возможно, является не Линь. Часть писем была адресована детям Линей и содержала непристойное описание предполагаемой сексуальной жизни их матери; некоторые были подписаны именем мстителя из романа Дюма «Монте-Кристо». Но госпожа Лу не получила психиатрической помощи, в которой нуждалась; вместо этого 28 апреля 1966 года она была арестована и следующие двенадцать лет провела в аду.

На одном из майских заседаний Политбюро Линь выложил на стол перед присутствующими документ следующего содержания:

«Я торжественно заявляю:

1. Е Цюнь [супруга Линя] была девственницей, когда вышла за меня замуж, и с тех пор она добродетельна.

2. У Е Цюнь не было никаких любовных отношений с Ван Шивэем.

3. Тигр и Додо наши с Е Цюнь родные сын и дочь.

4. Все написанное в контрреволюционных письмах [госпожи Лу] полная чепуха.

Линь Бяо.

14 мая 1966 г.».

В Политбюро впервые был представлен столь колоритный текст.

Такой поступок выглядит нелепым. Тем не менее Линь Бяо преследовал конкретную цель. Ему необходимо было срочно очистить имя жены от всех подозрений, так как она должна была стать важной фигурой на политической сцене в качестве его личного представителя. Сам Линь Бяо не любил посещать любые собрания и встречаться с людьми.

У госпожи Линь тоже были психические отклонения. Она была живым сгустком энергии, а муж-маршал ее не удовлетворял, что создавало постоянные сексуальные проблемы. Со временем она стала очень эксцентричной и несколько раз доводила свою дочь Додо до попытки самоубийства, первая из которых произошла в 1964 году. Как и госпожа Мао, госпожа Линь от неудовлетворенности превратилась в истеричку и теперь искала самовыражение в политических интригах, но менее одиозных, чем у госпожи Мао. Она выполняла роль помощницы мужа и отдавала приказания от его имени.

«Большая чистка» Мао стала возможной благодаря грязной сделке с закадычным дружком Мао — Линь Бяо.

Глава 48

«Большая чистка»

(1966–1967 гг.; возраст 72–73 года)

В конце мая 1966 года Мао учредил новую организацию — Группу по делам культурной революции (ГКР), которая должна была помогать ему проводить чистку. Ее номинальным руководителем стал бывший секретарь Мао Чэнь Бода, а реально возглавила группу госпожа Мао. Специалист по чисткам Кан Шэн стал при группе «советником». Эта группа вместе с Линь Бяо и Чжоу Эньлаем образовала новое ближайшее окружение Мао.

В этот период культ личности Мао взлетел на небывалую высоту. Лицо Мао прочно обосновалось на первой странице «Жэньминь жибао», где также ежедневно печаталась колонка его цитат. Вскоре начали появляться значки с головой Мао; в общей сложности их было изготовлено около 4,8 миллиарда. Были отпечатаны еще большим тиражом «Избранные произведения» Мао; количество его портретов (1,2 миллиарда) было больше, чем жителей в Китае. В то лето каждому китайцу вручали «Маленькую красную книгу» — цитатник Мао. Его предписывалось повсюду носить с собой и демонстрировать на всех публичных мероприятиях, а содержимое книжечки нужно было ежедневно цитировать.

В июне 1968 года Мао усилил запугивание общества. Главным инструментом террора он избрал молодых людей — учащихся школ и университетов, естественных питомников разных активистов. Учащимся было предписано осудить своих учителей и чиновников от образования за то, что они отравляли их мозг «буржуазными идеями», а также допекали экзаменами, которые с этого момента были отменены. Это послание выплеснулось громадными буквами на первую страницу «Жэньминь жибао», сурово и четко зазвучало по радио из установленных повсюду громкоговорителей, создавая атмосферу, от которой кровь одновременно закипала и стыла в жилах. Учителя и администраторы в сфере образования были выбраны первыми жертвами чистки, потому что именно эти люди несли культуру обществу; кроме того, эту группу людей проще всего было кинуть на растерзание обезумевших толп молодежи — они всегда были под рукой.

Молодежи объявили, что ее роль — «охранять» Мао, а как учителя могли навредить Великому кормчему и какие ему могли угрожать опасности — объяснять не стали. Но многие откликнулись на этот призыв с энтузиазмом. При власти Мао никому не позволялось участвовать в политическом процессе, и страна буквально кишела неудовлетворенными активистами. Они были лишены обычных почти для любого общества возможностей: например, сесть в кружок и поспорить. Теперь же у них вдруг появился шанс. Всем, кто интересовался политикой, эта перспектива показалась очень привлекательной. Молодые люди начали объединяться в группы.

Для верности — чтобы студенты всегда были под рукой для выполнения его повелений — Мао распорядился прекратить занятия в школах с 13 июня. «Теперь занятия прекращены, — сказал он, — а молодых людей накормили. Они сыты, энергичны и хотят бунтовать. Что им остается делать, кроме бунта?» Долго ждать не пришлось. Насилие вспыхнуло всего через несколько дней. 18 июня толпа выволокла на площадь несколько десятков учителей и работников Пекинского университета. С ними грубо обращались, мазали лица грязью, надевали на головы шутовские колпаки. Их заставляли вставать на колени, некоторых избивали, к женщинам непристойно приставали. Подобное происходило по всему Китаю, и вскоре по стране прокатилась волна самоубийств.

24 июня 1966 года одна такая группа из пекинской средней школы вывесила плакат (дацзыбао), который они, желая показать, что хотят охранять Мао, подписали звонким названием «красные охранники» (хунвейбины). Их творение было полно лозунгов: «Долой «человеческие чувства»!», «Мы будем яростными!», «Мы втопчем вас [врагов Мао] в землю и раздавим!». Зерна ненависти, посеянные Мао, взошли и были готовы для жатвы. Теперь он мог спустить с цепи обманутых им подростков — наиболее поддающуюся влиянию и склонную к насилию часть общества.

Мао контролировал происходящее из провинции. Он уехал из столицы еще в ноябре, запустив в действие механизм чистки. В Пекине теперь было небезопасно: столица была полна врагов, от которых ему хотелось избавиться, и находилась в неприятной близости от русских войск на границе Внешней Монголии. В течение восьми с лишним месяцев Мао держался подальше от столицы — далеко на юге, непрерывно переезжая с места на место.

Одновременно Мао отдыхал и запасался энергией для будущих потрясений. Он гулял по туманным склонам холмов вдоль озера в Ханчжоу и вовсю флиртовал на танцевальных вечеринках, которые устраивал дважды в неделю. В июне, когда разворачивались эти события, он провел часть времени на одной очень уютной вилле, где прежде никогда не бывал, — недалеко от его родной деревни Шаошань. Он приказал построить эту виллу семь лет назад, во время предыдущего визита на родину. Тогда он плавал в бассейне и, очарованный спокойной красотой окружающей природы, сказал местному руководителю: «Какое спокойное местечко. Не построишь ли ты здесь хижину, где я мог бы поселиться, когда уйду в отставку?» Поскольку этот руководитель вскоре попал под чистку, ничего не было сделано; но Мао годом позже — в разгар голода — вновь поднял этот вопрос. Так возник «Проект 203» — строительство гигантского сооружения из стекла и металла, получившего название «Дээшуайдун». При этом всю гряду холмов закрыли, а местных крестьян выселили. Были запланированы вертолетная площадка и железнодорожная ветка, а позже к ним добавили убежище, где можно было бы укрыться от землетрясения или атомной бомбы. Мао провел в этой резиденции одиннадцать дней неистовою июня и больше никогда там не бывал.

Окружали это серое и нелепое в этом месте, безобразное здание нежно-зеленые холмы, пылавшие живым ковром диких цветов, а задней частью резиденция выходила на родовое кладбище семейства Мао. Парадный вход смотрел на горный пик Голова Дракона — благоприятное по фэн-шуй обстоятельство. Это понравилось Мао, и он принялся весело обсуждать со свитой достоинства места с точки зрения фэн-шуй.

Находясь едва ли не на окраине родной деревни, Мао тем не менее не встретил ни одного местного жителя. На пути к вилле одна маленькая девочка разглядела его в машине и рассказала об этом родным. Тут же появилась милиция, и семью предупредили со всей серьезностью: «Вы не видели председателя Мао! Не смейте больше об этом рассказывать!» На специально устроенном собрании деревенских жителей предупредили: они не должны думать, что Мао находится рядом. Мао проводил большую часть времени за чтением и размышлениями. Он даже не ходил плавать, хотя бассейн был у самого порога дома.

К концу июня он был готов вернуться в Пекин и начать новый этап чистки. По пути он остановился в Ухане и 16 июля больше часа плавал в Янцзы, где за ним наблюдали десятки тысяч человек. Как и знаменитый заплыв десятилетней давности, новый должен был дать понять врагам Мао, что и в семьдесят два года у него хватит здоровья, силы и воли для страшной битвы. Однако на этот раз символический жест предназначался не только врагам, но и населению в целом, особенно молодежи. Его смысл был сжато выражен одним лозунгом: «Смело вперед за председателем Мао сквозь ветер и волны!» Этот лозунг, доносившийся постоянно из множества громкоговорителей, оказал сильное воздействие на многие беспокойные головы. Мао распорядился, чтобы средства массовой информации разрекламировали его заплыв как можно больше, даже за рубежом, и 18 июля 1966 года вернулся в Пекин. Он сразу взял дело в свои руки и часто председательствовал на заседаниях Группы по делам культурной революции, лично направляя чистку. Кроме того, он каждый день встречался с Чжоу Эньлаем, который занимался текущими делами.

Мао не стал возвращаться в свой прежний дом, сославшись на то, что ему не понравилась новая отделка в нем. Неожиданно он выбрал для себя жилище в другой части Чжуннаньхая — раздевалку при бассейне, которую сделал главной резиденцией на следующие десять лет. Мао переехал туда не для того, чтобы плавать, а таким образом принял меры предосторожности против подслушивания. Он боялся, что за время его отсутствия в резиденции могли появиться жучки и даже что-то похуже.

В этих ничем не примечательных раздевалках Мао подготовил и претворил в жизнь террор «красного августа»; он хотел запугать весь народ и сделать его еще покорнее. 1 августа он сообщил первой группе «красных охранников», которые в своих дацзыбао поклялись «быть яростными» и «топтать» врагов Мао, о своей «неистовой поддержке». Затем он распространил свое письмо вместе с агрессивными дацзыбао в Центральном комитете партии и дал понять высшим государственным чиновникам, что им следует поощрить и выдвинуть хунвейбинов. По правде говоря, многие из этих чиновников уже значились в черных списках Мао, но пока он использовал их для распространения террора — того самого террора, который вскоре должен был поглотить их самих. Следуя наставлениям Мао, эти чиновники советовали своим детям организовывать группы хунвейбинов, а дети передавали совет своим друзьям и приятелям. В результате молодежные группы росли как грибы, и каждую из них непременно возглавлял кто-то из детей высшего руководства.

Узнав от отцов и друзей, что Мао поощряет насилие, хунвейбины сразу пустились во все тяжкие. Начались зверства. 5 августа в пекинской школе для девочек, где собралось множество детей высшего руководства страны (в этой школе учились и две дочери Мао), произошел первый известный случай гибели человека от пыток школьников. Девочки пинали и топтали директора школы — пятидесятилетнюю мать четверых детей, поливали ее кипятком. Затем ей приказали носить взад-вперед тяжелые кирпичи; когда женщина спотыкалась, ее били тяжелыми армейскими ремнями с латунными пряжками и утыканными гвоздями деревянными палками. Вскоре она упала и умерла. Тогда самые активные школьники доложили об этом новому руководству. Они не получили приказа прекратить — значит, им было дано ясное указание продолжать в том же духе.

Вскоре сам Мао публично и откровенно призвал к насилию. 18 августа он в военной форме, которую не надевал с 1949 года, стоял у ворот Тяньаньмыни и принимал парад сотен тысяч хунвейбинов. После этого о хунвейбинах написали национальные газеты и о них узнала вся страна, а вместе с ней и весь мир. Школе для девочек, где произошло убийство директора, предоставили почетное право делегировать представителя на площадь Тяньаньмынь, который надел на руку Мао повязку хунвейбинов. Был опубликован диалог Мао и этой девочки: «Председатель Мао спросил ее: «Как тебя зовут?» — «Сун Биньбинь», — ответила она. Председатель Мао задал вопрос: «Это «Бинь» в твоем имени — как в слове «образованная и нежная»?» Девочка сказала: «Да». Председатель Мао дал ей совет: «Будь яростной!»

Сун Биньбинь изменила свое имя на «Будь яростной», а ее школа стала называться «Красной яростной школой». Зверства в школах и университетах множились день ото дня. Они начались в Пекине, а затем распространились по всей стране: пекинские хунвейбины разъехались по всему Китаю, чтобы показать, как нужно избивать свои жертвы и заставлять их слизывать с земли собственную кровь. Провинциальных юнцов приглашали в Пекин, где объясняли, что Мао выдал им разрешение на разрушение и насилие. Для облегчения этих поездок Мао распорядился сделать проезд вместе с проживанием и питанием во время путешествия бесплатным. На протяжении следующих четырех месяцев в Пекине побывали 11 миллионов молодых людей, а сам Мао семь раз появился на площади Тяньаньмынь, где молодежь постоянно собиралась громадными и возбужденными, но хорошо управляемыми толпами.

Во всем Китае почти не осталось школы, где не прошли бы зверства. Учителя не были их единственными жертвами. 1 августа 1966 года в письме к хунвейбинам Мао выделил и похвалил группу воинственных подростков, которые разделили учеников своей школы по социальному происхождению. Учеников из нежелательных семей они окрестили «черными» и принялись постоянно подвергать оскорблениям и издевательствам. Мао заметил, что «неистово поддерживает» этих активистов, одобряет их действия. В той школе для девочек, где директор была замучена до смерти, «черных» привязывали веревками за шею, били и заставляли говорить: «Я сучий выродок. Я заслуживаю смерти».

С подачи Мао такая практика быстро распространилась на все школы. Появилась «теория родословной», выражением которой стал короткий куплет, нелепый и жестокий: «Сын отца-героя — всегда великий человек; отец-реакционер рождает только ублюдков!» Многие дети из семей высокопоставленных чиновников, преобладавшие в рядах хунвейбинов в начальный период, радостно распевали этот куплет, не подозревая, что подлинной мишенью кампании были их отцы-герои. На первом этапе Мао использовал этих детей в качестве оружия против других детей. Руководитель Сычуани, вернувшись из Пекина, указал цель своему сыну, который занимался организацией группы хунвейбинов: «Культурная революция — продолжение борьбы коммунистов против националистов… Теперь наши сыновья и дочери должны сражаться с их [националистов] сыновьями и дочерьми». Он не сказал бы этого, если бы не знал мнение Мао на сей счет.

Через некоторое время Мао велел хунвейбинам расширить их деятельность и перенести ее на все общество. На этот раз мишенью стали работники культуры и сама культура. 18 августа Мао, стоя рядом с Линь Бяо на площади Тяньаньмынь, призвал хунвейбинов «уничтожить… старую культуру» по всей стране. Первым делом юнцы накинулись на традиционные уличные вывески и таблички с названиями улиц; их сбивали молотками, а названия меняли. Как и во время других революций, пуритане начали поход против тех, кто хоть чем-то отличался от них. Длинные волосы, юбки и туфли с подобием высоких каблуков оказались вне закона; прямо на улицах подростки с ножницами набрасывались на нарушителей и кромсали все подряд. С этого времени разрешалось носить только туфли на низком каблуке и неуклюжие пиджаки и брюки нескольких утвержденных цветов, похожие на военную форму.

Но Мао было нужно нечто более страшное. 23 августа он объявил новым властям: «В Пекине недостаточно хаоса… Пекин слишком цивилизован». Поскольку Пекин показывал пример всей стране, а провинции с готовностью подражали столице, это был верный способ насадить террор в общенациональном масштабе. В тот же день группы подростков-хунвейбинов, среди которых было много девочек, заполнили двор Пекинского общества писателей. К этому моменту среди хунвейбинов прочно утвердилась мода на «форму»: зеленый костюм полувоенного типа — зачастую обычная одежда, выкрашенная в зеленый армейский цвет, но иногда настоящая военная форма, Доставшаяся от родителей, красная повязка на левой руке, цитатник Мао в руке и обязательно кожаный ремень с тяжелой латунной пряжкой. Вооруженные таким образом хунвейбины обрушили град ударов на самых известных писателей страны, более двадцати человек. Одновременно с избиением под лучами палящего солнца, на шеи писателям на тонкой проволоке повесили большие деревянные плакаты с оскорбительными надписями.

Затем несчастных отвезли на грузовике в старый конфуцианский храм, где размещалась главная пекинская библиотека. Туда же доставили оперные костюмы и декорации и устроили из них костер. Около тридцати ведущих китайских писателей, оперных певцов и других деятелей искусства заставили встать перед костром на колени и вновь начали бить палками и тяжелыми ремнями. Одной из жертв был шестидесятидевятилетний писатель Лао Шэ, которого режим прежде превозносил как «народного художника». На следующий день он утопился в озере.

Место действия, декорации и сами деятели искусств должны были символизировать «старую культуру». Все жертвы — очень известные люди, — очевидно, были выбраны высшим руководством, так как до этого трагического момента они были признанными звездами. Не может быть сомнений, что все представление было спланировано и поставлено властями; плохо организованные группы хунвейбинов не смогли бы это устроить самостоятельно.

Мао увеличил возможности для организации насилия, выпустив 21 и 22 августа подробные и откровенные приказы для армии и милиции. В них говорилось, что военные и милиционеры «ни в коем случае не должны вмешиваться» в забавы юнцов; было также сказано, что «даже стрельба холостыми… полностью запрещается».

Чтобы усилить террор и приблизить его к каждому дому, Мао заставил молодых погромщиков устраивать набеги на неугодных власти людей, имена и адреса которых хунвейбины получали у руководителей разного ранга. Глава Сычуани, например, распорядился, чтобы провинциальный департамент, курировавший ведущих деятелей культуры, передал списки этих людей группе хунвейбинов, которой руководил его сын; он мог сделать это только по прямому распоряжению Мао.

24 августа министр МВД Китая Се Фучжи распорядился, чтобы его подчиненные передали такие списки отрядам хунвейбинов. Отвечая на вопрос «А если хунвейбины убьют этих людей?», Се так определил свою позицию: «Если людей забивают насмерть, это нас не касается», «Хватит подчиняться прежним правилам», «Если вы задержите тех, кто забивает людей насмерть… вы совершите большую ошибку». Он заверил недоверчивых подчиненных: «Премьер Чжоу поддерживает нас».

С благословения властей хунвейбины врывались в дома, жгли книги, резали картины, топтали грампластинки и музыкальные инструменты — ломали все, что имело хоть малейшее отношение к культуре.

Они «реквизировали» ценности и избивали владельцев. Кровавые набеги на дома граждан прокатились по всей стране, и «Жэньминь жибао» называла их «великолепными». Многие владельцы культурных ценностей были до смерти замучены в собственных домах. Некоторых из них силой тащили к импровизированным камерам пыток, в которые превратились кинотеатры, театры и стадионы. По улицам носились пьяные от крови хунвейбины, пылали костры и слышались крики жертв — все это можно было увидеть и услышать на улицах летними ночами 1966 года.

Чжоу Эньлай составил небольшой список известных людей, которых следовало пощадить. Позже это принесло ему незаслуженные лавры «спасителя» людей. На самом деле Мао сам 30 августа приказал Чжоу составить такой список, причем по утилитарной причине. Причина, по которой составление списка было поручено Чжоу, состоит в том, что именно он руководил этой бойней. Ему не принадлежит заслуга в спасении некоторых людей. В списке было всего несколько десятков имен. А по официальной статистике только в августе — сентябре в Пекине подверглись набегам (они непременно сопровождались физическим насилием) 33 695 домов; было замучено или забито до смерти 1772 человека.

Чтобы не допустить полного хаоса, Мао поручил Чжоу Эньлаю сказать на митинге хунвейбинов на площади Тяньаньмынь 31 августа: «Подавляйте словом, а не насилием». После этого большая часть хунвейбинов отказалась от насилия, выполняя новую установку Мао. Кое-кому из жертв удалось спастись, защитившись от мучителей этими словами. Но зверства по-прежнему оставались безнаказанными, и насилие продолжалось.

Одной из целей, которые преследовал Мао во время набегов на дома, было превращение хунвейбинов в узаконенных бандитов и использование их в этом качестве. Молодежные банды конфисковывали золото, серебро, платину и драгоценности тоннами, не говоря о миллионах долларов — все это шло в государственные хранилища. Туда же попадало множество бесценных древностей, картин и старинных книг. В результате грабежа и бессмысленного уничтожения на месте в частных руках практически не осталось никакого ценного имущества; кое-что из добычи было продано за границу ради получения валюты.

Нескольким высшим государственным лицам было позволено выбрать кое-что для себя из этой добычи. Госпожа Мао выбрала золотые французские часы-кулон, усеянные жемчугом и бриллиантами, и заплатила за них царскую цену — 7 юаней. Это соответствовало «некоррупционной» практике маоистского руководства — лидеры государства непременно платили за пустяки, но никогда и ничего не платили за свои виллы и слуг, за право пользования личными самолетами, поездами и другими дорогостоящими услугами. Кан Шэн, любитель старины, даже устроил несколько частных набегов, послав под видом хунвейбинов собственных мародеров. Сам Мао тоже украл тысячи старинных книг. После стерилизации ультрафиолетовыми лучами эти книги заняли место на полках его громадной гостиной; их корешки образовали фон для фотографий вождя с мировыми лидерами и другими важными иностранными гостями. Киссинджеру показалось, что эта комната скорее напоминает «приют ученого». На самом деле в ней (по причине неизвестной для американского гостя) было больше общего с одним из замков Геринга, где на стенах висели чудесные картины, украденные у жертв нацизма.

Режим получил от этих набегов еще и дополнительное жилье. Жилья очень не хватало, так как для обычных горожан при коммунистах практически ничего не строилось. Теперь же пострадавшие от набегов семьи ютились в одной или двух комнатах, а на оставшуюся их площадь селились соседи. В результате, что неудивительно, складывались мучительные для всех отношения.

Некоторые семьи, подвергшиеся набегам, были изгнаны в деревню, ускоряя процесс превращения крупных городов в «чистые» промышленные центры, уже начатый Мао. Меньше чем за месяц, начиная с конца августа, из Пекина были изгнаны почти 100 тысяч человек. Одному свидетелю довелось видеть огромный зал ожидания пекинского вокзала, забитый детьми, которые ждали отъезда в изгнание вместе с родителями. Хунвейбины заставили детей встать на колени и принялись ходить между ними, нанося удары по голове тяжелыми пряжками ремней. Некоторые этим не ограничивались, а поливали их на прощание обжигающей горячей водой. Остальные пассажиры пытались найти место, куда можно было бы спрятаться.

Летом 1966 года хунвейбины терроризировали все города, большие и маленькие, и даже некоторые сельские районы. «Родной дом» с книгами и любыми предметами, как-то связанными с культурой, стал опасным местом. Напуганные граждане, опасаясь, что хунвейбины ворвутся к ним и станут мучить, если найдут в доме «культуру», жгли свои книги или продавали их на макулатуру, уничтожали произведения искусства. Таким образом Мао удалось удалить культуру из миллионов китайских домов. Вне домашнего круга он тоже был близок к исполнению давней заветной мечты — стереть прошлое Китая из сознания своих подданных. Было разрушено большое количество исторических памятников — наглядных свидетельств великого прошлого нации, которым прежде удавалось избежать ненависти Мао. Так, в Пекине были снесены 4922 из 6843 памятников, которые в 1958 году еще были целы.

Кроме списка людей, существовал и список памятников, которые предполагалось сохранить, — это был короткий список. Мао хотел сохранить такие памятники, как ворота Тяньаньмыни. Запретный город и некоторые другие исторические памятники были взяты под охрану и закрыты; население таким образом было лишено доступа даже к небольшой уцелевшей части культурного наследия. Не обошла судьба ведущего китайского архитектора Лян Сычэна; он неосторожно заметил, что желание Мао видеть в Пекине «сплошные трубы» вызывает в воображении «ужасные картины, думать о которых невыносимо». Теперь его подвергали публичным унижениям и оскорблениям, на его дом устраивали набеги. Его коллекция книг была уничтожена, а его семья изгнана в одну крохотную комнатку с разбитыми окнами, где пол и стены временами покрывал лед. Лян долго болел и умер в 1972 году.

В противоположность распространенному мнению, большая часть разрушений происходила по указаниям властей, а не по инициативе молодежи. До 23 августа 1966 года, когда Мао упрекнул хунвейбинов в «излишней цивилизованности», вандализма по отношению к историческим памятникам не было совсем. Первая статуя — статуя Будды в Летнем дворце в Пекине — была разбита в тот же день, сразу после речи Мао. И всякий раз за разрушением значительного памятника наблюдали специалисты; наиболее ценные предметы изымались в пользу государства, а все остальное увозили в переплавку или на свалку.

Учрежденная Мао Группа по делам культурной революции издала приказ об осквернении жилища человека, само имя которого было символом китайской культуры, — Конфуция. Его дом-музей в Шаньдуне был очень богатым, так как поклониться Конфуцию приезжали императоры и художники. Одни заказывали памятники, другие преподносили музею в дар свои творения. Местным жителям было приказано разрушить музей, но они не спешили повиноваться. Тогда из Пекина направили хунвейбинов. Перед отъездом они приняли торжественное обещание, в котором говорилось, что мудрец был «врагом и соперником, способным погубить учение Мао Цзэдуна». Мао в самом деле ненавидел Конфуция, так как по его учению правитель должен заботиться о своих подданных. Как говорил Мао, «Конфуций — это гуманизм… или, говоря иначе, народоцентризм».

В процессе уничтожения культуры госпожа Мао также играла ключевую роль в качестве политического руководителя. Она позаботилась о том, чтобы при жизни Мао культура не могла возродиться. Благодаря ей в последнее десятилетие жизни Мао, вплоть до 1976 года, старые книги оставались запрещенными. В немногочисленных общедоступных книгах, которые вышли в этот период, почти на каждой странице можно было видеть цитаты Мао, выделенные жирным шрифтом. В это десятилетие появились, конечно, новые картины и песни, но все они преследовали идеологические цели и восхваляли Мао. Фактически к показу были разрешены только восемь «образцовых революционных представлений» и несколько фильмов, к созданию которых приложила руку сама госпожа Мао. Китай превратился в культурную пустыню.

* * *

К середине сентября 1966 года страна была уже сильно запугана, а Мао чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы начать охоту на свою главную добычу: партийных чиновников. 15 сентября Линь Бяо сообщил собранию хунвейбинов на площади Тяньаньмынь, что они должны изменить свою цель и «заняться разоблачением облеченных властью, идущих по капиталистическому пути». С тех пор их звали «идущими по капиталистическому пути». На самом же деле Линь и Мао имели в виду старых партийных функционеров, выражавших недовольство экстремистской политикой Мао. Мао собирался избавиться сразу от всех бывших соратников и потому призвал нападать на них по всему Китаю.

Для этой работы были сформированы новые группы, которые иногда тоже называли себя «красными охранниками», но больше известные как «бунтари» (цзаофани), так как выступали против собственных руководителей. Кроме того, цзаофанями в основном были взрослые люди. Первые группы хунвейбинов, состоявшие большей частью из подростков, теперь распались, так как создавали их дети высокопоставленных чиновников, тоже превратившихся теперь в объект преследования. Подростков-хунвейбинов Мао использовал, чтобы внушить ужас всему обществу. Теперь он двинулся на своих настоящих врагов — партийных чиновников, для; чего воспользовался более массовой и взрослой силой.

Цзаофани при откровенной поддержке Мао начали обвинять своих начальников в настенных дацзыбао и на шумных митингах. Но те, кто надеялся на ослабление диктаторского режима в партии, быстро поняли, что просчитались. Те, кто пытался получить доступ к своим досье (а у режима такие досье были на каждого) или оправдать подвергнутых партийному наказанию, сразу наткнулись на непреодолимые препятствия. В распоряжениях, поступающих из Пекина, указывалось, что партийное правление не должно было ослабевать, хотя на партийных чиновников велась широкая атака. Жертвам прошлых кампаний запретили вступать в организации цзаофаней.

Через несколько месяцев, которые потребовались на «разбег», в январе 1967 года Мао призвал цзаофаней «отобрать власть» у партийных боссов. Мао не делал различия между недовольными функционерами и теми, кто был ему полностью предан и не колебался даже во время голода. На самом деле у него не было способа отличить одних от других. Поэтому он решил сначала всех устранить, а затем поручить новым функционерам провести расследование. Населению сообщили, что партия с самого начала установления коммунистического режима находилась в руках негодяев («черной линии»). Никто не осмелился спросить: «Тогда почему власть должна оставаться в руках партии?» или «Где был Мао все эти семнадцать лет?». Это показывает, как глубоко укоренился страх в сердцах людей.

Главной задачей цзаофаней было избиение партийных кадров, о чем Мао мечтал многие годы. Некоторые цзаофани ненавидели своих партийных руководителей и были рады возможности отомстить. Другие жаждали власти и понимали, что единственный путь подняться — это быть безжалостными по отношению к «идущим по капиталистическому пути». Кроме того, было много «обычных» головорезов и садистов.

Сталин проводил свои чистки при помощи элитной службы КГБ. Ее сотрудники быстро уволакивали свои жертвы с глаз долой — в тюрьму, ГУЛАГ или на смерть. Мао же сделал так, чтобы большая часть репрессий происходила публично. Он заставил работников мучить и пытать своих непосредственных руководителей, что резко увеличило число палачей.

Одному британскому инженеру, работавшему в 1967 году в Ланьчжоу, довелось лишь мельком столкнуться с подлинной жизнью Китая в отдаленном уголке северо-запада. Через два дня после одного официального обеда он вдруг увидел висящий на фонаре труп. Это оказался хозяин, недавно принимавший его у себя. Чуть позже он увидел, как двух человек намеренно оглушали с помощью мегафонов — до такой степени, что они потеряли сознание. «Это делается для того, чтобы они не могли больше слышать реакционных речей», — объяснил ему сопровождающий.

Первым из высокопоставленных чиновников был замучен насмерть министр угольной промышленности; это произошло 21 января 1967 года. Мао ненавидел его, так как в свое время министр выступал против «большого скачка» и самого Мао. Этого человека выставляли на потеху организованных толп, с неистовой силой выкручивали назад руки — эта пытка называлась «самолет». Однажды его, окровавленного и без рубашки, швырнули на скамью при минусовой температуре, а несколько негодяев набросились на него и принялись резать маленькими ножами. В конце концов ему на шею повесили очень тяжелую железную плиту, которая притянула его голову к бетонному полу, после чего разбили голову тяжелыми пряжками ремней. Все это время его фотографировали, а снимки потом показали Чжоу и, конечно, Мао тоже.

Прежде при Мао пытки фотографировали редко, но во время «культурной революции» это стало распространенной практикой — особенно в тех случаях, когда речь шла о личных врагах Мао. Если вспомнить, что раньше Мао не любил оставлять свидетельства своих деяний для потомков, а тем более доказательства пыток, то наиболее верное объяснение перемены состоит в том, что Мао доставляло удовольствие рассматривать фотографии мучений своих врагов. Обвинительные митинги снимали на кинопленку, и Мао смотрел эти съемки на своих виллах. Некоторые из них показывали по телевидению в сопровождении аудиозаписей «образцовых представлений» госпожи Мао; жителей собирали и заставляли это смотреть (в те дни почти ни у кого не было собственных телевизоров).

Мао был во всех подробностях знаком с мучениями, которым подвергались его бывшие коллеги и подчиненные. Заместитель премьера Госсовета Цзи Дэнкуй позже вспоминал, как Мао изображал перед свитой мучительную позу «самолета», обычную для обвинительных митингов; он весело смеялся, когда Цзи рассказывал о том, что ему пришлось вытерпеть.

Со временем, через два или три года таких страданий, миллионы чиновников были отправлены в трудовые лагеря, известные под безобидным названием «кадровые школы имени 7 мая». В этих же лагерях оказались и работники культуры: художники, писатели, ученые, актеры и журналисты, которые при новом порядке Мао оказались лишними.

Замену для изгнанных чиновников чаще всего брали из армии; 27 января 1967 года Мао приказом ввел военных в каждое учреждение. За несколько следующих лет 2,8 миллиона военных стали новыми управленцами; 50 тысяч из них взяли на себя обязанности партийных чиновников среднего и высшего звена. Этим военным помогали работать на новых должностях цзаофани и некоторые прежние работники, которых сохранили для передачи опыта. Но армия дала основную часть новых функционеров за счет выполнения ее обязанностей по защите страны. Когда одна армейская часть уходила с побережья напротив Тайваня, чтобы взять на себя контроль над одной из внутренних провинций, ее командир спросил у Чжоу Эньлая, что будет в случае войны. Чжоу ответил: «В ближайшие десять лет войны не будет». Мао не верил, что Чан осмелится на вторжение.

В марте, когда новые функционеры были уже на местах, учащимся и студентам было приказано вернуться в учебные заведения, хотя там им оставалось только кусать локти. Все старые учебники и методики были уничтожены, а учителя были уничтожены или осуждены; никто не знал, что делать. Для большинства молодых людей нормальное образование еще на десять лет, до самой смерти Мао, оставалось недоступным.

В обществе в целом жизнь продолжалась. Экономика работала почти как обычно, если не считать мелких сбоев, вызванных сменой персонала. Магазины и банки, больницы, заводы, шахты, почта и, с некоторыми перерывами, транспорт работали практически нормально. Программа превращения в сверхдержаву не была парализована, как часто полагают, — наоборот, во время «культурной революции» ей дали беспрецедентный приоритет, а вложения в нее резко выросли. Сельское хозяйство работало не хуже, чем прежде.

Зато изменилась — даже если забыть о смене начальников — жизнь вне работы. Свободное время исчезло. Вместо него шли бесконечные, невероятно скучные и бьющие по нервам заседания, где читали и перечитывали работы Мао и статьи из «Жэньминь жибао». Людей сгоняли на многочисленные обвинительные сборища против «идущих по капиталистическому пути» и других людей, назначенных врагами. Всеобщая жестокость стала неотъемлемой частью повседневной жизни. В каждом учреждении была самая настоящая тюрьма, где пытали несчастных жертв, иногда до смерти. Было совершенно невозможно отдохнуть — практически не осталось ни книг или журналов, которые можно было бы почитать, ни фильмов, пьес или опер; по радио не передавали легкой музыки. Развлекали народ только отряды пропаганды мыслей Мао: они распевали цитаты Мао, положенные на немелодичную музыку, и танцевали воинственные танцы, размахивая цитатниками Мао. Даже восемь «образцовых представлений» госпожи Мао еще не были поставлены для широкой публики, так как ставить их можно было только под строгим — буквально драконовским контролем Центра.

Одной из задач новых функционеров была проверка старых кадров на предмет нарушений ими прежде приказов Мао, хотя бы в пассивной форме. Каждый из миллионов уволенных чиновников проходил через «следственную группу», подробно изучавшую его или ее прошлое. На самом верху этой пирамиды находилось «Разведывательное отделение» — строго засекреченная группа под председательством Чжоу Эньлая (Кан Шэн был его заместителем), сформированное из армейских офицеров среднего звена. Этот орган проводил расследование в отношении людей, которых Мао лично называл. Поскольку он стремился узнать, существовал ли сговор кого-то из высшего эшелона власти с русскими против него, главным в армии было дело Хэ Луна — несчастного собеседника советского министра обороны Малиновского, который считал необходимым избавиться от Мао. В это дело были вовлечены все бывшие подчиненные Хэ, а сам он в результате погиб.

«Разведывательное отделение» обладало правом арестовывать, допрашивать и пытать. Оно также давало рекомендации по назначению наказаний. На многих ордерах на арест и рекомендациях по выбору наказаний, включая смертные приговоры, имеется подпись Чжоу.

Пока подозреваемых допрашивали под пытками, пока люди, составлявшие прежде его опору, подвергались немыслимым страданиям, Мао развлекался. В Чжуннаньхае по-прежнему устраивали танцы с приглашенными девицами, а некоторые из них делили с Мао его большую кровать. Мао танцевал под мелодию песенки «Игривый дракон ухаживает за фениксом», которая была объявлена «порнографической» и давно запрещена его режимом. Дни шли, его коллеги один за другим исчезали из танцевального зала — одни попадали под чистку, другие просто теряли вкус к развлечениям. Настало время, когда Мао остался на танцплощадке единственным из руководителей страны.

Среди людей, которые еще оставались в высшем эшелоне власти, имел место всего один акт открытого неповиновения. В феврале 1967 года несколько членов Политбюро высказали свой протест по поводу преследований их коллег, крупных партийных функционеров. Давний последователь Мао Тань Чжэньлинь, отвечавший во время голода за сельское хозяйство (что показывает, как далеко он был готов зайти вместе с Мао), взорвался на заседании Группы по делам культурной революции: «Ваша цель — избавиться от всех старых кадров… Они десятки лет делали революцию, а кончили тем, что их семьи разбиты, а сами они умирают. Это жесточайшая борьба за всю историю партии, хуже, чем что-либо прежде». На следующий день он написал Линь Бяо: «Я дошел до последнего предела… я готов умереть, чтобы остановить их». Министр иностранных дел Чэнь И назвал «культурную революцию» «одной большой пыточной камерой».

Но эти уцелевшие члены элиты были либо преданными и давними последователями Мао, либо людьми, уже сломанными им. Перед лицом его гнева они не выдерживали и сдавались. Пользуясь неизменной поддержкой дуэта Линь Бяо и Чжоу, Мао мог спокойно изводить несогласных; когда все они в той или иной степени смирились, он протянул им оливковую ветвь мира. Мини-бунт, таким образом, был с легкостью подавлен.

Не так легко, как членов Политбюро, оказалось смирить бригадного генерала по имени Цай Тегэнь. Он считал возможным даже организовать партизанские силы; насколько известно, это единственный из высших офицеров, кому пришла в голову мысль попытаться «действовать как Мао» по отношению к самому Мао. Генерал был расстрелян, став высшим по званию офицером, казненным во время чистки. Он попрощался с другом, которого едва не расстреляли вместе с ним, попросил его продолжить борьбу и спокойно прошел к месту казни.

Были и поистине героические примеры сопротивления простых людей из народа. Один из них — замечательная молодая женщина, студентка Ван Жуифэнь, изучавшая немецкий язык. Ей было девятнадцать лет. 18 августа 1966 года она присутствовала на митинге на площади Тяньаньмынь; ее реакция на это событие продемонстрировала поразительную чистоту и независимость духа, не говоря о храбрости. Она решила, что это «в точности как у Гитлера», и написала Мао письмо, в котором задавала резкие вопросы: «Что выделаете? Куда ведете Китай?» «Культурная революция, — доказывала она Мао, — не массовое движение. Просто один человек с ружьем манипулирует массами. Я заявляю о своем выходе из Коммунистического союза молодежи…»

Еще одно письмо Ван Жунфэнь написала по-немецки; положив это письмо в карман, она взяла четыре бутылочки инсектицида и выпила их возле советского посольства. Она надеялась, что русские найдут ее тело и расскажут о ее протесте миру. Но она очнулась в тюремной больнице. Ее приговорили к пожизненному заключению. По нескольку месяцев кряду ее держали со скованными за спиной руками, так что ей приходилось кататься по полу, чтобы подобраться ртом к еде, которую просто бросали на пол ее камеры. Когда наручники разрешили снять, их пришлось распиливать, так как замок сильно заржавел. Эта необыкновенная молодая женщина пережила тюрьму — и Мао — и вышла на свободу; дух ее не был сломлен.

Глава 49

Горькая месть

(1966–1974 гг.; возраст 72–80 лет)

В августе 1966 года Мао сместил Лю Шаоци. 5 августа, после встречи Лю в качестве председателя КНР с делегацией Замбии, Чжоу Эньлай по приказу Мао позвонил Лю и потребовал, чтобы тот перестал встречаться с иностранцами и появляться на публике без специального распоряжения. В тот же день сам Мао написал речь, направленную против Лю, которую зачитал через два дня Центральному комитету. В присутствии Лю он объявил о его смещении (но широкой публике ничего не сообщили). За день до этого Мао вызвал в Пекин Линь Бяо, чтобы почувствовать поддержку и быть более уверенным в себе в случае выражения протеста. Линь Бяо формально сменил Лю на посту второго лица после Мао.

Теперь Мао мог начать настоящее преследование человека, которого ненавидел больше всех. Он начал с жены Лю, Ван Гуанмэй. Мао знал, что Лю и его жена преданы друг другу; если он заставит страдать Гуанмэй, то нанесет Лю сильный удар.

Гуанмэй происходила из известной космополитичной семьи; ее отец был министром и дипломатом, а мать — важной персоной в системе образования. В юности Гуанмэй изучала физику в американском миссионерском университете, а в 1946 году получила приглашение учиться в Америке, в Мичиганском университете. Она собиралась его принять, когда под влиянием своей радикально настроенной матери приняла решение вступить в коммунистическую партию. Многие помнили, как в дни гражданской войны во время вечеринок на революционной базе Лю своей уверенной походкой пересекал деревенский ток, служивший танцплощадкой, кланялся и приглашал девушку на танец — так редко поступали партийные лидеры. Гуанмэй отличалась элегантным стилем, и Лю был сражен наповал. Они поженились в 1948 году, и их брак был очень счастливым, особенно для Лю, у которого до этого было несколько неудачных романов (и одна жена, казненная националистами).

Как только стало ясно, что Мао затаил зло на Лю (после «совещания семи тысяч» в январе 1962 года), Гуанмэй поддержала Лю в его противостоянии с Мао. Ее поведение ничем не напоминало поведение жен многих других лидеров, которые чаще всего уговаривали мужей склониться перед Мао. Следующие несколько лет она помогала Лю укреплять свои позиции. В июне 1966 года, когда Мао всеми силами насаждал насилие в школах и университетах, Лю предпринял последнюю отчаянную попытку остановить зверства и направил в учебные заведения «рабочие группы». Гуанмэй поехала с одной из таких групп в Пекинский университет Цинхуа, где у нее произошло столкновение с двадцатилетним активистом Куай Дафу. Сначала интерес Куая к политике был обусловлен чувством справедливости: еще во время голода мальчиком тринадцати лет он направил в Пекин петицию с жалобой на то, что чиновники нижнего звена преследуют крестьян. Но летом 1966 года, когда средства массовой информации начали писать, что «культурная революция» — это «борьба за власть», Куай почувствовал вкус к власти и начал мятеж с целью «отнять власть у рабочей группы». Рабочая группа посадила его на восемнадцать суток под арест в университетской спальне, и Лю своей властью утвердил это решение.

Ранним утром 1 августа Куай проснулся от визга тормозов и внезапно обнаружил перед собой Чжоу Эньлая. Куай был так ошеломлен, что забился в уголок дивана, не смея сесть по-человечески. Чжоу быстро успокоил его, сказав, что приехал по поручению Мао. Затем последовали вопросы о «рабочей группе» и о роли в ней госпожи Лю. Хотя с ним был стенографист, Чжоу делал записи сам. В пять часов утра, после трехчасового разговора, Чжоу пригласил Куая прийти вечером во Всекитайское собрание народных представителей. Куай пришел, и они разговаривали еще три часа. Мао использовал жалобы Куая как своего рода оружие; с этого момента Куай стал играть главную роль в атаке на супругов Лю.

25 декабря, накануне семьдесят третьего дня рождения Мао, Куай по приказу ГКР провел по Пекину демонстрацию из 5 тысяч студентов; следом за студентами ехали машины с громкоговорителями, из которых неслось «Долой Лю Шаоци!». Эта необычная демонстрация стала ступенькой в подготовке народа к объявлению председателя КНР врагом. Таким образом без официального заявления готовилось смещение Лю. Куай и его «демонстрация» позволили Мао сделать вид, что устранение Лю является ответом на требования народа.

Начиная с этого момента супругов Лю мучили бессчетными способами. На рассвете 1 января 1967 года Мао послал коллеге своеобразное новогоднее поздравление: по его приказанию работники Чжуннаньхая намалевали на внутренних стенах дома супругов Лю ужасные оскорбления. Позже там неоднократно появлялись угрозы, всегда все шло по плану, кроме одного случая.

Это произошло 6 января, когда группа Куая схватила дочь-подростка Лю по имени Пинпин. После этого Куай позвонил Гуанмэй и сказал, что девочку сбила машина, теперь она в больнице и требуется согласие на ампутацию. Родители тут же кинулись в больницу, и это привело цзаофаней в замешательство. Куай рассказывал: «Студентам не приходило в голову, что Лю Шаоци может приехать сам; все они были напуганы. Они знали, что не имеют права тронуть Лю Шаоци… Центр не давал никаких инструкций [о том, как обращаться с Лю Шаоци]. Мы не смели действовать наугад… Мы знали, что «Долой!» в политике может легко смениться на «Да здравствует!»… Без ясных и точных инструкций Центра в случае поиска виновных досталось бы нам. Поэтому мои приятели попросили Лю уехать, а оставили только Ван Гуанмэй».

Это признание наглядно показывает, как на самом деле работали цзаофани; они были трусливыми орудиями и сами сознавали это.

Поскольку это мероприятие не было санкционировано сверху, солдаты прибыли в больницу уже через несколько минут. Студенты засуетились и провели процедуру обличения Гуанмэй всего за полчаса. Пока это происходило, Куая позвали к телефону, отчего он, по его собственным воспоминаниям, «пришел в ужас, когда голос в трубке сказал: «Говорит Чжоу Эньлай». Чжоу приказал мне освободить Ван Гуанмэй: «Не бить и не унижать. Ты понял?» Я сказал: «Понял»… Он повесил трубку. Меньше чем через минуту позвонили еще раз. Это была Цзян Цин — в первый и единственный раз. Я взял трубку и услышал ее хихиканье. Она сказала: «Вы взяли Ван Гуанмэй. Это зачем же? Вы что, спятили? Не бейте ее и не унижайте». Она повторила слова Чжоу Эньлая и добавила: «Премьер обеспокоен и попросил меня позвонить вам. Как только закончите обвинение, отправьте Ван Гуанмэй обратно».

Так закончилась единственная спонтанная акция «бунтарей» против семьи Лю. Чжоу приказал освободить Гуанмэй вовсе не по доброте душевной — действия Куая не были санкционированы и не укладывались в планы Мао.

Следующим шагом Мао заставил привезти Лю к нему во Всекитайское собрание народных представителей в «Кабинет 118» для разговора наедине в середине ночи 13 января. Мао спросил: «Как ноги Пинпин?» — показав тем самым, что прекрасно осведомлен о «шутке», которую сыграли с супругами Лю. Затем он посоветовал Лю «почитать кое-какие книги» и упомянул два названия, причем в обоих присутствовало слово «механический»; Мао заявил, что эти книги принадлежат Геккелю и Дидро. Так Мао (в своем стиле) пытался воздействовать на Лю, чтобы он перестал быть неподатливым, добиваясь преклонения и раболепства. Лю не стал пресмыкаться и еще раз повторил предложение, которое делал уже много раз: он готов уйти в отставку, уехать из столицы и заняться крестьянским трудом. Он также просил Мао прекратить «культурную революцию», предложив себя в качестве ее единственной жертвы. Мао уклонился от прямого ответа и только посоветовал Лю следить за здоровьем. С этими словами он лично проводил Лю, своего ближайшего сотрудника на протяжении почти трех десятилетий, в последний раз к двери — и к медленной и мучительной смерти.

Через несколько дней в доме Лю отключили телефоны. Теперь председатель находился под полным домашним арестом; стены его дома были покрыты громадными оскорбительными плакатами и лозунгами. 1 апреля Мао официально объявил о смещении Лю широкой публике: «Жэньминь жибао» объявила Лю «крупнейшим сторонником капитализма». Сразу после этого Куай собрал толпу в 300 тысяч человек, чтобы унижать и оскорблять Гуанмэй. Чжоу заранее обсудил с Куаем детали акции, а в тот день его офис постоянно поддерживал связь с группой Куая по телефону. Госпожа Мао тоже приложила к этому руку; она сказала Куаю: «Когда Ван Гуанмэй была в Индонезии, то совершенно потеряла лицо перед китайцами. Она даже носила бусы!» Затем жена Мао обвинила Гуанмэй в том, что та носила традиционные китайские платья «и вела себя в Индонезии с Сукарно как шлюха», после чего потребовала от Куая: «Вы должны отыскать все эти вещи и заставить ее надеть их». Госпожа JVlao очень завидовала Гуанмэй, которая, выезжая за границу как жена председателя КНР, могла носить великолепную одежду. Сама она была вынуждена постоянно жить в Китае, где не разрешалось красиво одеваться.

Куай вспоминал, что жена Мао, «в сущности, разрешила унижать Гуанмэй… Нам позволялось оскорблять ее как вздумается». Гуанмэй заставили надеть традиционное китайское облегающее платье поверх теплой одежды, отчего ее тело стало казаться толстым и безобразным. На шею ей вместо жемчужного ожерелья повесили на нитке шарики для пинг-понга. Все это «представление» операторы снимали на кинопленку, несомненно для Мао, так как это не могло быть сделано без его разрешения.

Однако супругам Мао не удалось сломить Гуанмэй. На допросе перед экзекуцией она продемонстрировала необычайное бесстрашие, находчивость и красноречиво защищала мужа. Когда ее вытащили на сцену перед толпой, встретившей жертву кровожадными криками и поднятыми кулаками, палачи спросили: «Неужели ты не боишься?» Ее спокойный ответ произвел впечатление даже на них: «Нет, не боюсь».

Десятилетия спустя Куай с восхищением говорил о Гуанмэй: «Она была очень сильной… Она стояла выпрямившись и отказывалась склонять голову по приказу. Множество студентов набросилось на нее, ее бросили на колени, но онатутже поднялась. Гуанмэй было невозможно запугать. Она была полна гнева на Мао Цзэдуна, но не могла прямо сказать об этом». Позднее мужественная женщина написала Мао протестующее письмо.

Лю поступил так же; он писал снова и снова. Мао в ответ усиливал преследования; прежде чем покинуть Пекин 13 июля, он оставил ГКР подробные инструкции на этот счет. Как только он уехал, сотни тысяч цзаофаней встали лагерем возле Чжуннаньхая и через десятки мегафонов стали выкрикивать супругам Лю оскорбления — «собачье дерьмо» и прочее. Подчиненных Лю вытаскивали из-за стен Чжуннаньхая и тут же на месте устраивали гротескное судилище над ними.

В разгар этой кампании Лю предъявили требование «покорно склонить голову и признать свои преступления перед председателем Мао». Требование исходило от некоторых цзаофаней, якобы представлявших «массы». Но предъявил его Лю казначей Мао и глава его личной охраны Ван Дунсин, поэтому не оставалось сомнений, кто был кукловодом. Лю наотрез отказался. Предчувствуя худшее после такого вызова, Гуанмэй показала мужу бутылочку с таблетками снотворного, молча предлагая ему покончить жизнь самоубийством вместе с ней. Никто не произнес ни слова, так как они опасались, что их подслушивают; в этом случае таблетки у них почти наверняка отобрали бы. Лю покачал головой.

Мао знал, что сила Лю в значительной степени исходит от жены, и потому приказал разделить супругов. 18 июля им сказали, что вечером для них устроят два отдельных судилища. Через тридцать с лишним лет Гуанмэй написала об этой минуте:

«Я сказала: «Похоже, на этот раз действительно пора прощаться!» Я не могла сдержать слез…

…Единственный раз за всю нашу жизнь Шаоци собрал для меня вещи; он очень аккуратно сложил мою одежду. Последние несколько минут мы просто сидели, глядя друг на друга… Он вообще-то редко шутил, а тут вдруг сказал: «Мы как будто ждем портшез, который прибудет и унесет тебя прочь [выдавать замуж]!»… Мы рассмеялись».

После жестоких судилищ обоих супругов Лю подвергли одиночному заключению. Они еще встретились только один раз — когда вместе предстали перед так называемым судом. Это было 5 августа 1967 года, в первую годовщину публикации письма Мао, направленного против Лю. Подручный Мао Куай подготовил на площади Тяньаньмынь большую церемонию; для супругов Лю специально выстроили трибуну, на которой они должны были предстать перед организованной стотысячной толпой. В последний момент Мао отказался от этой идеи, опасаясь, что это увидят иностранцы. Стоит им увидеть в центре Пекина, то есть явно с его ведома, такое судилище над его бывшим ближайшим сотрудником, и вся кампания легко может обернуться против него самого. Важно и то, что это повлияет на иностранных маоистов, многих из которых «большая чистка» Мао уже оттолкнула от него[141]. Не мог Мао и позволить супругам Лю выступать. Нельзя было сомневаться, что оба Лю будут категорически все отрицать, как они делали это в письмах ему и перед цзаофанями. Мао не осмелился устроить показательный суд в сталинском стиле. Поэтому Лю получили свою порцию оскорблений в стенах Чжуннаньхая от переодетых в штатское личных охранников Мао и персонала дворца.

В тот же день, 5 августа, «идущие по капиталистическому пути» под номерами два и три — Дэн Сяопин и Тао Чжу (номером один был Лю) тоже прошли процедуру обвинения возле собственных домов. Оба впали в немилость, как и многие прежние фавориты Мао, потому что отказались участвовать в «большой чистке». Но Мао ненавидел их не так сильно, как Лю, поэтому с ними обошлись с меньшей жестокостью. Жена Тао Чжу Цзэн Чжи была давней подругой Мао, и ее пощадили. Позже она описывала один характерный эпизод, из которого видно, как умело и точно Мао контролировал все происходящее. Пока ее мужа избивали, ей самой разрешили присесть. Какая-то разъяренная женщина уже собиралась наброситься на нее, но Цзэн Чжи заметила, что один мужчина из зрителей покачал головой, и женщина тут же отступила.

Цзэн Чжи знала, что «дружба» и покровительство Мао могут исчезнуть, как только она сделает что-нибудь неугодное Великому кормчему. Позже, когда ее смертельно больной муж был отправлен в ссылку, ей предложили его сопровождать. Оба они знали, что если она согласится, то потеряет расположение Мао. Это погубит и ее, и единственную в их семье дочь. Поэтому супруги решили, что мужу следует ехать одному. Позже он умер в ссылке.

5 августа 1967 года во время пародии на суд в стенах Чжуннаньхая Лю твердо стоял на своем, давая короткие ответы. Когда он попытался что-то добавить, на его голову дождем посыпались цитатники Мао, и его голос заглушила толпа, выкрикивавшая бессмысленные лозунги. Супругов Лю толкали, пинали, им выкручивали руки, их дергали сзади за волосы, чтобы открыть лица для фотографов и кинооператоров. В какой-то момент судилище было прервано, и подручный Мао приказал снять кинокамерами еще больше жестокого насилия. На пленке видно, как Лю повалили на землю и топтали ногами. Проявляя невероятный садизм, привели детей Лю, включая шестилетнюю дочь, и заставили смотреть на мучения родителей. При этой мерзкой сцене присутствовала особый наблюдатель Мао — его дочь Ли На.

Возможно, Мао получил удовлетворение от мучений супругов Лю, но он не мог не заметить, что раздавить их не удалось. В какой-то момент Гуанмэй вырвалась и крепко уцепилась за край одежды мужа. Несколько минут под градом пинков и ударов супруги держали друг друга за руки, пытаясь стоять прямо.

Гуанмэй пришлось дорого заплатить за свою храбрость. Через месяц с небольшим ее обвинили в шпионаже в пользу Америки, на всякий случай — Японии, а также Чан Кайши. Двенадцать лет, до самой смерти Мао, она провела в тюрьме строго режима Циньчэн; там ей подолгу не разрешали ходить, поэтому даже много лет спустя она не могла выпрямиться. Гордая женщина так и не сдалась. Следователи требовали ее казни, но Мао сказал «нет». Он не хотел, чтобы ее мучения так быстро кончились.

Братья и сестры Гуанмэй были брошены в тюрьму, как и ее семидесятилетняя мать, которая через несколько лет умерла в заключении. Дети супругов Лю остались бездомными, их избивали и сажали в тюрьму. Один из сыновей Лю от первого брака покончил с собой. Тем временем — вполне в маоистском духе — дом Лю, стоявший совсем рядом с домом Мао, стал местом его медленной и мучительной смерти.

Лю было уже почти семьдесят, и его здоровье быстро ухудшалось. Одну ногу парализовало, и он практически не спал, так как снотворное, от которого он давно зависел, отобрали. Его держали живым, но и только. 20 декабря 1967 года его тюремщики записали, что «держат его едва живым, на грани голодания… Чай давать перестали…». Лечение болезней, угрожающих жизни, — пневмонии и диабета — превращалось в очередное закручивание гаек по-маоистски: оказывая помощь Лю, врачи оскорбляли и проклинали его. А вот о его душевном здоровье заботиться никто не собирался, скорее наоборот. 19 мая 1968 года тюремщики отметили, что он «почистил зубы расческой с мылом, надел носки поверх ботинок, а трусы поверх брюк…». И в обязательном жестоком стиле добавили, что Лю «прикидывается идиотом и устраивает одну отвратительную глупость за другой».

В то лето Мао дважды передавал через Ван Дунсина приказ врачам и тюремщикам «сохранить ему жизнь до того, как пройдет IX съезд». На съезде Мао собирался исключить Лю из партии. Если бы Лю умер, эта клоунада не принесла бы Мао желанного удовлетворения. Было очевидно, что, как только съезд кончится, Лю оставят умирать.

К октябрю 1968 года Лю пришлось кормить искусственно через нос; казалось, он может умереть в любую минуту. Мао не был готов к съезду, и потому спешно созвали Центральный комитет (точнее, его жалкое меньшинство, всего 47 процентов первоначального состава — остальных уже вычистили), чтобы исключить Лю из партии. Пленум также снял Лю с поста председателя КНР — это был шаг, который никак не соответствовал конституционному порядку.

Поразительно, что следователи Лю не смогли закончить его дело. Мао сказал им, что хочет обвинения в шпионаже, чтобы снять все политические вопросы. Кроме того, обвинение не должно было касаться связей Лю с самим Мао. Мао так боялся, что Лю с кем-нибудь поговорит, что следователям запретили не только задавать вопросы, но даже встречаться с подследственным. Вместо этого множество других людей было брошено в тюрьмы и подвергалось допросам, чтобы получить против него показания. Отчасти для того, чтобы вместить главных задержанных по делу Лю, «элитную» тюрьму Циньчэн, построенную при помощи русских советников в 1950-х годах, пришлось расширить в полтора раза. Первым обитателем этой тюрьмы в годы «культурной революции» стал Ши Чжэ, который переводил беседы Лю со Сталиным; требовали, чтобы он признал Лю русским шпионом. Здесь же сидел американец Сидней Риттенберг, знавший госпожу Лю в 1940-х годах. От него добивались показаний о том, что он завербовал супругов Лю для американской разведки. (Риттенберг вспоминал, что следователи даже пытались изображать бешенство, но ему казалось, что они все-таки не верят в свои обвинения.) Делались также попытки заставить бывших руководителей разведки Гоминьдана признать, что Гуанмэй когда-то работала на них.

Большинство тех, кого арестовали и старались заставить говорить откровенную ложь, изо всех сил пытались выстоять и не подчинить-с я. За это пришлось дорого заплатить двум бывшим руководителям партии Ли Лисаню и Ло Фу. Их семьи были брошены в тюрьму, а сами они приняли смерть. Русская жена Лисаня осталась верна ему во время русских чисток 1930-х годов, когда он просидел два года, теперь она провела восемь лет в тюрьме Мао.

Даже некоторые члены следственной бригады по делу Лю отказывались фабриковать доказательства. В результате бригада сама трижды становилась объектом чистки, и два из трех ее руководителей угодили в тюрьму. Группа оказалась в тупике, так как сфабрикованные доказательства могли оказаться столь же опасными, как и их полное отсутствие. В одном случае подготовили утверждение, что Лю хотел встретиться с президентом Трумэном, чтобы американские войска вторглись в Китай в 1946 году. «Утверждать это, — сказал Мао, — значит считать нас идиотами. Америка посылала к нам большое количество войск; даже националисты не желали этого». В конце концов следователи просто составили список обвинений, одно из которых состояло в том, что Лю «женился на американской шпионке Ван Гуанмэй, которая была заслана в Яньань американской стратегической разведкой». В докладе, который верный раб Мао Чжоу Эньлай представил Центральному комитету, Лю называли «не желающим вступать в профсоюзы, вражеским агентом и предателем» и предлагали вынести ему смертный приговор. Но, как и в случае с госпожой Лю, Мао отказался.

Мао в подробностях сообщали о последних страданиях Лю. Есть фотография, на которой Лю в страшных мучениях сминает в руках две жесткие пластиковые бутылки. В апреле 1969 года, когда наконец был созван IX съезд, Мао без малейшего сожаления в голосе объявил, что Лю на пороге смерти.

В часы просветления Лю сохранял достоинство. 11 февраля 1968 года он написал последнее письмо в свою защиту, в котором отметил диктаторские замашки Мао с начала 1920-х годов. После этого он совсем замолчал. Все действия Мао были направлены на то, чтобы сломать людей, но он не смог заставить Лю ползать на коленях.

Холодной октябрьской ночью полуобнаженный Лю под стеганым одеялом был отправлен самолетом в город Кайфын. Требования местных врачей сделать рентген или госпитализировать пациента были отвергнуты. Смерть наступила через несколько недель, 12 ноября 1969 года, после трех лет физических страданий и душевных мук. Он был кремирован под чужим именем, с лицом закрытым белой тканью. Персоналу крематория было приказано очистить помещение под тем предлогом, что умерший страдал смертельным инфекционным заболеванием.

Необычный финал истории Лю состоит в том, что о его смерти так и не было публично объявлено, пока Мао был жив. Это, казалось бы, странное поведение (диктаторы обычно любят плясать на могилах своих врагов) показывало, как неуверенно чувствовал себя Мао. Он боялся, что, если эта новость станет известной, она породит симпатию к умершему. Поэтому поношение Лю продолжалось до самой смерти Мао; никто и представить себе не мог, что Лю уже умер. Мао отомстил: он заставил Лю умереть медленно и мучительно. Но вряд ли его месть оказалась очень сладкой.

Не смог Мао взять верх и над вторым ненавистным ему человеком — маршалом Пэн Дэхуаем. Первый руководитель цзаофаней, направленный в Сычуань в декабре 1966 года с заданием привезти Пэна в Пекин для заключения в тюрьму, был так тронут встречей с Пэном, что начал просить за него. В результате «бунтарь» сам оказался в тюрьме, но заявил, что не жалеет о своей дерзости. Другой лидер цзаофаней, которому выпало «обрабатывать» Пэна, позже глубоко раскаивался в содеянном. Нет сомнений в том, что, встречаясь с Пэном, люди понимали, за что он выступает.

В Пекине Пэна по приказу Мао начали таскать по судилищам, на каждом из которых его пинали тяжелыми башмаками и яростно били палками. Его ребра были сломаны, он часто терял сознание.

В отличие от Лю Пэна допрашивали около 260 раз. Мао в самом деле опасался, что Пэн мог иметь какие-то связи с Хрущевым. В одиночном заключении разум Пэна начал сдавать, но дух его оставался крепок. Он написал вполне здравое повествование о своей жизни, где отверг все обвинения Мао. В заключение он написал в сентябре 1970 года: «Но я все равно подниму голову и прокричу сто раз: «Моя совесть чиста!»

Пэн был человеком крепкого здоровья, и его испытания продлились дольше, чем у Лю, — восемь лет, до 29 ноября 1974 года, когда он умер от рака прямой кишки. Как и Лю, его кремировали под чужим именем, и о его смерти тоже не было объявлено при жизни Мао.

Глава 50

Новая команда председателя Мао

(1967–1970 гг.; возраст 73–76 лет)

К началу 1967 года Мао убрал со своих постов миллионы партийных чиновников и заменил их в основном армейскими офицерами. После этого сразу возникла проблема кадров. Чтобы сгладить впечатление от зверств, он лицемерно заявил, что «большинство старых кадров в порядке». Это был вынужденный шаг, но у Мао была дополнительная причина для беспокойства. Ему пришлось полагаться на армейских офицеров, чтобы отобрать людей и установить новую систему. Проблема состояла в том, что в каждой области и в каждой структуре власти имелись различные, часто конкурирующие между собой группы, которые называли себя цзаофанями. Вооруженные силы пытались включить наиболее умеренных из них в свой состав, невзирая на указание Мао поддерживать левых, которые наиболее активно преследовали «идущих по капиталистическому пути».

Если бы армейским офицерам разрешили действовать самостоятельно, то мщение Мао могло бы не достичь цели. Было очень важно, чтобы новые армейские выдвиженцы не оказались похожими на старых чиновников, иначе он вернулся бы к тому, с чего начинал. Мао затеял «большую чистку» для того, чтобы привести к власти еще более беспощадных исполнителей.

Одним из мест, которое вызывало у Мао головную боль, был город Ухань, где он любил совершать символические заплывы по Янцзы. Командир местного военного округа Чэнь Цзайдао присоединился к Красной армии еще в 1927 году, будучи бедным крестьянином восемнадцати лет, и прошел все ступени карьерной лестницы. Генерал Чэнь с большим подозрением относился к «культурной революции» и даже высказывал явные симпатии к одному из основных соперников Мао Лю Шаоци. В провинции, которая находилась под его контролем, он восстановил в должностях большое число старых партийных функционеров, разоружил наиболее воинственные группы хунвейбинов и арестовал их руководителей. В мае 1967 года, когда умеренные объединились в провинциальную организацию численностью 1,2 миллиона, получившую название «Миллион несравненных воинов», он поддержал ее.

В середине июля 1967 года Мао приехал в Ухань, чтобы заставить генерала Чэня изменить свою позицию. Надеясь, что генерал Чэнь пойдет на уступки, Мао затем планировал использовать Ухань как образец для армейских частей по всей стране.

Но Мао пришлось испытать ужасный шок. Когда он заявил генералу Чэню, что «Несравненные» являются «консервативной» организацией и военные совершили серьезную ошибку, поддержав ее, Чэнь ответил в лицо Мао: «Мы так не считаем».

Затем последовало неслыханное: рядовые члены «Несравненных» вместе с сочувствующими в армии с вызовом отреагировали на приговор Мао. В ночь с 19 на 20 июля после передачи организации послания военными и гражданскими руководителями, которых Мао привез с собой из Пекина, возбужденные толпы высыпали на улицы. Среди них можно было заметить сотни грузовиков, забитых солдатами с пулеметами, а также десятки тысяч рабочих, вооруженных железными прутьями. Демонстранты выкрикивали протесты через громкоговорители возле особняка Мао. Многие знали, что таинственный, сверхсекретный особняк на берегу озера принадлежал Мао, а видя огни в окнах, догадывались, что он находится внутри. Никто не осмелился нападать на Мао открыто, но на гигантских плакатах, развешанных на улицах, были написаны лозунги, критиковавшие Группу по делам культурной революции и ее фактического лидера госпожу Мао. Эти лозунги косвенно задевали и самого Мао: «Цзян Цин, прочь от власти!», «Председателя Мао обманывают!». Генерал Чэнь получал анонимные письма: некто убеждал его «использовать всю вашу власть… чтобы стереть с лица земли худших в мире диктаторов, которым не нужна ни история, ни культура…».

Страшнее всего для Мао было то, что сотни демонстрантов и вооруженных солдат ворвались на территорию особняка и оказались от него на расстоянии броска камня. Они захватили влиятельное лицо из его окружения, одного из членов Группы по делам культурной революции Ван Ли и сильно избили его.

Еще никогда за восемнадцать лет своего противоречивого правления Мао не сталкивался с такой конкретной угрозой его личной безопасности и власти в целом.

Чжоу Эньлай, который побывал в Ухане накануне приезда Мао, чтобы обеспечить его безопасность, только что возвратился в Пекин, но был вынужден срочно вылететь обратно с 200 вооруженными до зубов элитными гвардейцами. Он воспользовался своим старым подпольным опытом, только действуя на сей раз в качестве премьер-министра государства. Перед тем как отправиться к Мао, он дождался темноты, причем в ход пошли переодевание и темные очки. В два часа ночи 21 июля Мао вывели через черный ход его особняка. Наготове были все три вида транспорта, которыми он пользовался: специальный поезд, самолет, военные корабли. Мао приказал приготовить поезд, но, войдя в него, изменил свое решение и решил пересесть на самолет, хотя это не был его личный лайнер. Пилоту не сообщали о пункте назначения — Шанхае, пока он не поднялся на борт.

Это был последний полет в жизни Мао, и это был невероятный полет. Солдаты ворвались в его имение, что раньше было немыслимо. Была проявлена открытая враждебность к его приказам, и в этой демонстрации участвовали вооруженные войска.

Режим действовал стремительно, чтобы показать, что не потерпит повторения событий в Ухане. Чжоу добился освобождения члена Группы по делам культурной революции Ван Ли и демонстративно обнял его, потершись своей щекой о его небритую щеку. Ван Ли возвратился в Пекин, где был встречен с торжественностью, которую страна ранее никогда не видела. Толпа из десятков тысяч людей приветствовала его в пекинском аэропорту, а делегацию встречающих возглавлял прослезившийся Чжоу. Затем последовал миллионный митинг на площади Тяньаньмынь, на котором председательствовал Линь Бяо.

Генерал Чэнь был уволен из рядов армии и заменен человеком, лояльность которого к Линь Бяо не вызывала сомнений. Армейские части, вовлеченные в беспорядки, были расформированы и отправлены на принудительные работы. Объединение «Несравненных» распалось, а те, кто пробовал сопротивляться, были уничтожены. В течение нескольких последующих месяцев в этой провинции были ранены, искалечены или убиты не менее 184 тысяч рядовых граждан и руководящих работников. Генерала Чэня и его заместителей вызвали в Пекин. Там случилось нечто невероятное, причем «впервые» в истории. Генералы из Уханя были забиты до смерти не в какой-то тайной темнице, а на заседании Политбюро, на котором председательствовал Чжоу Эньлай. Палачами были высокопоставленные офицеры, возглавляемые командующим военно-воздушными силами Китая У Фасянем. Сцена в зале заседаний Политбюро в точности повторяла уличные расправы над жертвами, которых заставляли стоять на коленях; их руки были вывернуты назад, как крылья у самолета; их пинали и избивали. Генерала Чэня сбили на пол и затоптали ногами. Даже для преступной империи Мао такая расправа в Политбюро была беспрецедентным случаем.

Восстание в Ухане натолкнуло Мао на мысль, что 75 процентов армейских офицеров являются неблагонадежными. Он инициировал проведение гигантской чистки в вооруженных силах, осуждение «идущих по капиталистическому пути в армии», но ему пришлось почти сразу отступить. Уволив большинство гражданских чиновников, Мао не мог позволить себе создавать врагов в институте власти, который стал его единственной опорой.

Мао был вынужден умиротворить армию, сделав ей несколько подачек. Он постарался снять с себя ответственность за попытку произвести в ней чистку, сместив члена Группы но делам культурной революции Ван Ли, замешанного в уханьском эпизоде. Теперь Мао сделал его козлом отпущения. 30 августа 1967 года Ван Ли был арестован. Меньше месяца назад он стоял на воротах Тяньаньмыни, приветствуемый миллионом людей как герой Уханя. Это был единственный раз, когда китайские лидеры появились там без Мао. Неожиданная популярность погубила Ван Ли. Его появление на площади Тяньаньмынь, которую Мао считал своей вотчиной, вызвало раздражение у Великого кормчего, который сказал, что Ван Ли «стал слишком большим для своих ботинок и его нужно сократить в размерах».

Однако устранение Ван Ли не решило проблему Мао. Он еще не мог быть уверенным в том, что новые армейские выдвиженцы станут людьми, беспрекословно выполняющими все его приказы. В выборе этих людей он зависел от Линь Бяо, которому пришлось искать их уже во вторых рядах армии. У Мао не было другого выбора, кроме превращения армии в феодальную вотчину Линь Бяо, управляемую его близкими друзьями и по принципам круговой поруки, характерным для любой преступной группировки. 17 августа 1967 года Мао уполномочил Линя сформировать новый орган для управления армией, получивший название Административное бюро. В его состав вошли жена Линя и несколько генералов, которые были обязаны своей карьерой (а иногда и жизнью) лично Линю.

Типичным примером такого рода выдвиженцев был генерал Цю Хуэйцзо, возглавлявший службу тылового обеспечения китайской армии. В начале «культурной революции» он был осужден и жестоко избит. Одно из его ребер было сломано, а плечевые суставы и мышцы повреждены. Он упал в обморок на эшафоте и был приведен в чувство холодной водой для того, чтобы его можно было сильнее избить. В то время, когда он готовился умереть, от Линь Бяо поступил приказ освободить его. Он писал впоследствии Линю: «В 0.40 часов 25 января 1967 года я родился во второй раз, этот момент ни я, ни моя жена, ни мои дети никогда не забудут…»

Цю создал свой личный отряд и начал мстить тем, кто заставил его страдать. Только в учреждении, где он ранее служил, 462 человека из числа его бывших подчиненных были арестованы и подвергнуты пыткам; их заставляли есть хлеб, пропитанный экскрементами, били по половым органам. И это были не самые жестокие пытки. В результате восемь человек умерло.

Цю являет собой пример человека, который стал совершенно циничным по более серьезным причинам, чем пресловутая «культурная революция». Эти причины связаны с ущербной природой самой партии с первых дней ее существования. Накануне Великого похода ему и нескольким другим новобранцам Красной армии (одному из которых было одиннадцать лет) приказали спрятать часть партийных документов, которые они запечатали и утопили в реке, привязав к ним камни. Когда они вернулись на берег реки, то увидели перед собой дула винтовок своих товарищей, которых послали устранить их, чтобы не осталось никаких следов. Цю выжил лишь благодаря счастливой случайности.

Линь позволял Цю и другим близким друзьям вести свои личные вендетты и создавать свои личные отряды до тех пор, пока они повиновались ему. Мао то же самое позволял делать Линю. Какое-то время Мао пытался внедрить в армию собственных выдвиженцев, назначив одного из них, генерала Ян Чжэнъу, начальником штаба. Но Линь не хотел чувствовать за спиной дыхание генерала Яна и в конце концов заставил Мао посадить его в тюрьму в марте 1968 года. Мао даже временно распустил Военный совет, старый орган высшей власти, который он сам возглавлял. Он сохранил за собой только право вето на перемещение любой группировки войск свыше батальона. На это требовалось его личное разрешение.

Линь назначил своего друга Хуан Юншена на должность начальника штаба армии. Хуан был столь незначительным, что Мао даже не мог вспомнить его лицо. Известный дамский угодник, он вскоре стал любовником госпожи Линь. Е Цюнь была женщиной необузданного сексуального темперамента, который не мог удовлетворить маршал, страдавший импотенцией. Мадам Линь называла мужа «замороженным трупом». Отношения между ней и ее возлюбленным стали ясны после трехчасовой телефонной беседы, которая прослушивалась.

«Е Цюнь. Я очень волнуюсь, что ты можешь навлечь на себя неприятности, стремясь к физическому удовлетворению. Могу сказать тебе, что вся моя жизнь неразрывно связана с тобой — политическая и личная… Разве ты не знаешь, что 101 [кодовое имя Линь Бяо] представляет собой дома? Мне постоянно приходится сносить его ругань… Я понимаю твои чувства… Страна большая. Каждый из наших детей сможет занять ключевое положение! Разве я не права?

Хуан. Да, ты совершенно права.

Е Цюнь. …Наши дети соединят свои силы, их должно быть пять человек. Они будут словно пять генералов и смогут преуспеть. Каждый займет одну ключевую позицию; все они могут быть вашими помощниками.

Хуан. Я так благодарен тебе!

Е Цюнь. …Я приняла эту меру предосторожности [противозачаточные средства]. На всякий случай они есть у меня; и мне надо избавиться от [ребенка]. Я надеюсь, что однажды ты приедешь ко мне. (Звуки рыданий.)

Хуан. Я приеду! Я приеду! Не плачь. Это очень меня печалит.

Е Цюнь. Другая проблема: ты не должен быть верен только мне. Ты можешь дурачиться… Я не ограниченный человек. Ты можешь завести других женщин и дурачиться с ними. Не волнуйся обо мне…

Хуан. …Я предан одной тебе.

Е Цюнь. Если ты мечтаешь о другой женщине, в этом нет ничего страшного. Но только одна проблема. Она не должна быть болтливой. Если она начнет болтать и расскажет обо мне, будет трагедия…

Хуан молча слушает.

Е Цюнь. Я чувствую, что если мы будем вести себя правильно, то все будет хорошо для нас обоих… Ты веришь в это?

Хуан. Да! Да! Да!»

Судьба нового начальника штаба, в которой смешались подлинное чувство и бесстыдный политический расчет, оказалась тесно связанной с судьбой Линя.

Линь превратил военно-воздушные силы в свою главную опору. Там его ставленник сделал двадцатичетырехлетнего сына Линя по кличке Тигр заместителем руководителя военного отдела. Он установил порядок, по которому военно-воздушные силы «обо всем сообщали Тигру и получали от него приказы». Дочь Линя Додо стала заместителем главного редактора газеты военно-воздушных сил.

Летом 1967 года, не удовлетворенный состоянием дел в армии, Мао решил заняться формированием «штурмовых отрядов», состоявших из тех цзаофаней, которых он назвал «левыми». После июльской паники в Ухане, пребывая в мстительном настроении, Мао подстрекал левых организовывать нападения на другие группы, которые он называл «консерваторами». Когда Мао сбежал в Шанхай, он заставил там левых напасть на враждебную группу. Произошло крупнейшее сражение в ходе всей «культурной революции», которое случилось две недели спустя после прибытия Мао. В тот день, 4 августа, более 100 тысяч левых, вооруженных копьями и железными прутьями, окружили около 25 тысяч своих противников на фабрике недалеко от моря, а выход с нее находился под прицелом кораблей военно-морского флота — это было невозможно сделать без приказа Мао. К концу дня более 900 человек были ранены, многие из них искалечены, некоторые умерли. С двух вертолетов снимали всю сцену боя — что тоже было невозможно без приказа Мао. Документальный фильм об этих событиях продолжительностью 2,5 часа показывали организованным толпам. Мао посмотрел его на своей вилле. Человек, который возглавил нападение, Ван Хунвэнь, был впоследствии выдвинут на руководящие должности Мао и стал национальным лидером номер три. «Я видел ваш фильм», — сказал ему Мао, поздравляя с «одержанной победой».

В день сражения Мао отдал приказ сформировать «штурмовые отряды». «Вооружай левых, — писал он своей жене, лидеру Группы по делам культурной революции. — Почему мы не можем вооружать левых? Они [консерваторы] бьют нас, и мы также имеем право бить их».

Но этот приказ раздавать оружие гражданскому населению выпустил джинна из бутылки. Если в некоторых местах, таких как Ухань, различия между умеренными и левыми были явными, то во многих других даже наиболее преданные последователи Мао не могли точно сказать, какая группа была наиболее воинственной, поскольку все группы враждовали, чтобы казаться самыми агрессивными. Типичной в этом плане была провинция Аньхой, где две противостоящие группировки с гордостью носили ультраполитические названия «замечательные» и «пердуны». Поскольку первая из них смогла первой проникнуть в старые правительственные учреждения, она объявила, что захватила власть у «идущих по капиталистическому пути», и провозгласила: «Наш захват власти замечателен». Вторая группировка отозвалась: «Замечателен? Какой пердеж!»

Практически они не отличались друг от друга, конкурируя между собой, чтобы попасть в новую структуру власти. Пользуясь единственным критерием показной «воинственности» по отношению к «идущим по капиталистическому пути», армейские части передавали оружие любой группировке, которая, по их мнению, была левой. А другие группировки совершали набеги на арсеналы с целью захвата оружия, часто вступая в сговор с сочувствующими в армии. В результате оружие стало широко доступным. Фракционная борьба перерастала в небольшие по масштабам гражданские войны по всему Китаю, в которые были вовлечены практически все городские области. Наступало состояние близкое к анархии — впервые после захвата власти почти два десятилетия тому назад.

Мао быстро понял, что использование его «штурмовых отрядов» не везде станет эффективным. И если в Шанхае он продолжал создавать их (там численность отрядов достигла миллиона человек, а его контроль был особенно действенным), в других местах пришлось отменить декрет о «вооружении левых». 5 сентября был издан приказ, согласно которому все оружие следовало возвратить. Однако те, кто владел им, часто отказывались возвращать его. Больше чем через год Мао сообщил министру обороны Албании, что 360 тысяч единиц оружия было собрано только в Сычуани (области с населением в 70 миллионов человек), но намного больше исчезло. Получив в руки оружие, в отдаленных областях страны появились бандиты.

Образно говоря, Мао поджег запал динамита, который грозил подорвать его собственную власть. Он вынужден был отказаться от попытки разделить фракции на левые и консервативные, призвав все группы к объединению. Но его приказы игнорировались. Восприняв требование сокрушить консерваторов, молодые люди продолжали бороться, находя это занятие более увлекательным, чем выполнение скучных обязанностей.

Люди перестали ходить на работу. Экономика была серьезно подорвана. Военная промышленность, даже ядерная программа остановились впервые после начала «культурной революции». Признаки анархии стали проявляться даже среди личной охраны Мао. Один из ее сотрудников дал расписание маршрутов Мао студенту, который представился детективом, чтобы тайно следить за Мао. Оба были вскоре арестованы, но прежде такое нарушение не могло произойти.

Год спустя, в 1968 году, фракционные столкновения с применением огнестрельного оружия продолжались с прежней интенсивностью, несмотря на обилие команд из Пекина. Куай Дафу, студент университета Цинхуа (Мао использовал его для расправы над Лю Шаоци и его женой), проявлял явные признаки неповиновения. Куай стал самым известным левым в стране и собирался поставить своих противников в университете на колени. Он игнорировал многократные приказы прекратить свою деятельность, утверждая, что его противники являются консерваторами, поэтому он имеет полное право сражаться с ними в соответствии с более ранней директивой Мао. Мао пришлось лично вмешаться, чтобы приструнить Куая и на его примере оповестить всю страну о прекращении фракционных войн.

27 июля 40 тысяч невооруженных рабочих были направлены к университету Куая, чтобы разоружить его группу. Не зная, что приказ поступил от самого Мао, Куай оказал сопротивление, и бойцы его отряда убили пять рабочих и ранили более семисот. На следующий день Куай был вызван во Всекитайское собрание народных представителей. Там он с удивлением увидел Мао в окружении высших руководителей страны. Куай бросился в объятия Мао (наверное, это был единственный раз, когда чужой человек позволил себе такой поступок) и разрыдался. Мао тоже начал кричать, вероятно расстроившись из-за своей неспособности совладать с чувствами в угоду практическим потребностям. Чувства Мао требовали, чтобы консерваторы, которых он знал в стране, были жестоко избиты. Но практическая сторона признавала, что в его собственных интересах нужно было восстановить порядок. Он сказал Куаю и другим руководителям цзаофаней, которые там присутствовали, что сам настаивал на разоружении отряда Куая. А если кто-либо еще будет продолжать борьбу, армия уничтожит таких людей. Куай и его товарищи подписались под этим воззванием, которое было обнародовано.

Куая отослали на завод в далекий Нинся. Все университетские студенческие организации распустили, а студентов отправили работать на рядовых должностях, большей частью во внутренние районы страны. Эта была новая волна, последовавшая за более чем 10 миллионами учеников средней школы, которые были расселены по деревням и колхозам по всему Китаю. В течение последующих нескольких лет более чем 16 миллионов представителей городской молодежи были расселены в сельской местности — это был также один из способов покончить с безработицей. Так закончилась эпоха студентов-хунвейбинов.

Но среди бунтарских групп, не имевших отношения к студентам, спорадические вспышки локальных гражданских войн продолжались во многих местах. Чтобы остановить их, был создан специальный отряд, названный «Корпус 16 мая», призванный осудить любого, кто не повиновался приказам. Куай, который имел общенациональную известность, стал его руководителем. В целом были осуждены 10 миллионов цзаофаней, из которых 3,5 миллиона были арестованы.

Государственный террор способствовал росту насилия в стране и был гораздо сильнее фракционной борьбы. Ярким подтверждением этого явились события в южной провинции Гуанси летом 1968 года. Там одна из фракций отказалась признать власть личного назначенца Мао генерала Вэй Гоцина (который помогал руководить крупнейшим сражением против французов в Дьенбьенфу во Вьетнаме в 1954 году). Вэй был готов использовать любую силу, чтобы сокрушить своих противников.

Использовались не только пулеметы, минометы и артиллерия, но и подстрекательство к убийствам большого количества людей, якобы классовых врагов. Руководитель уезда Биньян, армейский офицер, сказал своим подчиненным: «Я хочу открыть вам настоящую правду: в ходе этой кампании мы должны казнить одну треть или четверть классовых врагов, убивая их дубинами или побивая камнями». Считалось, что обыкновенные казни не производят нужного устрашающего впечатления: «Для начала несколько человек можно казнить обычным способом, но мы должны настроить людей использовать кулаки, камни и дубины. Только таким образом мы можем сплотить массы». После этого приказа в течение одиннадцати дней (между 26 июля и 6 августа 1968 года) 3681 человек в этом уезде был забит до смерти, причем многие с особым зверством; для сравнения можно отметить, что общий список убитых за предыдущие два года «культурной революции» здесь составил всего «только» 68 человек. Организованная волна убийств унесла жизнь около 100 тысяч человек в этой провинции.

Власти организовали «показательные убийства», чтобы продемонстрировать людям применение максимальной жестокости; в некоторых случаях полиция контролировала убийства. В общей атмосфере жестокости во многих частях провинции вспыхнуло людоедство, больше всего «прославился» уезд Усюань. Проводившееся там после смерти Мао официальное расследование (в 1983 году, причем быстро остановленное, а его результаты были засекречены) смогло выявить 76 таких жертв. Практика людоедства началась после изобретенного Мао так называемого «обличительного собрания». Жертвы убивались сразу после него, а некоторые части их тел — сердце, печень, иногда и половые органы — часто вырезались еще до того, как жертва успевала умереть. Затем они готовились прямо на месте и поедались на «банкетах человеческой плоти», как их называли в то время.

Возможно, Гуанси представляет собой провинцию с самым живописным пейзажем в Китае: изящные гряды холмов спускаются к кристально чистой воде, в которой их вершины отражаются так явственно, что выглядят реальными. Именно там, напротив этих двойных силуэтов, у самых чистых рек проходили эти «банкеты человеческой плоти».

Восьмидесятишестилетний крестьянин средь бела дня разрезал грудь мальчика, чье единственное преступление заключалось в том, что он был сыном бывшего помещика. Он сообщил, что такие убийства не имели последствий, поскольку оправдание находили в словах Мао. «Да, я убил его, — рассказывал он любознательному автору позже. — Человек, которого я убил, был врагом… Ха-ха! Я делаю революцию, и мое сердце является красным! Разве председатель Мао не сказал: «Или мы убьем их, или они убьют нас? Вы умираете, а я живу, это и есть классовая борьба!»

Организуемые государством убийства достигли своего наивысшего размаха во всех провинциях в 1968 году. Этот год проходил под знаком грандиозной кампании, названной «Очистим классовые ряды». Ее цель состояла в том, чтобы найти «классовых врагов» во всех слоях населения и приговорить их к различным наказаниям, включая казни. Таким образом, все жертвы, пострадавшие до и в ходе «культурной революции», вновь подверглись преследованиям. Кроме того, режим намеревался искать новых врагов, тщательно проверяя прошлое каждого взрослого, относясь к нему с подозрением. Число ярлыков для официальных изгоев достигло двадцати трех, а число людей, подвергавшихся преследованию, составляло многие десятки миллионов — больше, чем когда-либо прежде.

Есть свидетельство, как новый правитель провинции Аньхой, армейский генерал, принимал решения о проведении казней. Проводя вяло пальцем по списку «контрреволюционеров», представленному ему милицией, он время от времени указывал на то или иное имя, произнося официальным тоном (к концу предложения голос звучал так, будто у него нос был зажат прищепкой. Казалось, что ему просто скучно): «Вы все еще держите этого? Могли бы уже убить его. А как насчет этой? Пожалуй, покончите с ней». Затем он спросил, сколько людей в соседних провинциях планируют казнить: «Сколько в Цзянсу убили в этом месяце? И сколько в Чжэцзяни?» Когда ему ответили, он предложил: «Давайте брать средний показатель между этими двумя провинциями». Было казнено соответствующее число людей.

Одной из самых разоренных провинций была Внутренняя Монголия. Мао подозревал существование там заговора с целью отделить эту область от Китая, присоединить ее к Внешней Монголии и, таким образом, передать под контроль русских. Вновь назначенный туда глава революционного комитета генерал Тэн Хайцин занялся энергичной проверкой этих подозрений, широко применяя пытки. Согласно расследованиям, проводившимся в этой провинции после смерти Мао, имел место случай, когда мусульманской женщине плоскогубцами выдернули зубы, затем отрезали нос и уши и только потом убили топором.

Другая женщина была изнасилована с помощью палки (впоследствии она совершила самоубийство). Одному мужчине забили гвозди в череп. Другому отрезали язык, а затем выбили глаза. Еще одного били палками по гениталиям, а потом запихали порох в ноздри и подожгли. Согласно официальным данным, приводившимся после смерти Мао, более 346 тысяч человек были осуждены, а 16 222 погибли. Число людей, каким-либо образом пострадавших в этой провинции, согласно официальным данным превысило один миллион — из них 75 процентов были этническими монголами. Это означает, что по крайней мере 60 процентов всех монголов в этой провинции — мужчин, женщин и детей — прошли через ад.

Другой провинцией, которой также выпала нелегкая участь, была Юньнань, расположенная на юго-западе страны, где (согласно официальным данным) около 1 миллиона 400 тысяч человек подверглись преследованиям при новом главе революционного комитета — генерале Тань Фужэне. 17 тысяч из них были либо казнены, либо забиты до смерти или доведены до самоубийства. Известно, что тот, кто размахивает мечом, может от него погибнуть. Генерал Тань был убит в декабре 1970 года, став самым высокопоставленным чиновником, погибшим в маоистском Китае, где покушения случались очень редко. В него стрелял штабной офицер Ван Цзычжэн, причем не по причинам личной неприязни. Он вообще ненавидел режим Мао. Еще в 1947 году Ван был связан с антикоммунистической организацией, которая уничтожила руководителя коммунистической милиции. Тогда он сумел скрыться. Теперь, спустя более двух десятилетий, жители родной деревни начали его розыск. Хотя офицер находился на расстоянии более тысячи миль от нее и изменил свое имя, его нашли и задержали в апреле 1970 года. Зная, что его ожидает, он решил попробовать убить генерала Таня, который, будучи самым высокопоставленным лицом в провинции, творил ужасные вещи в Юньнани. Однажды ночью Ван сбежал из-под стражи и пошел домой, чтобы попрощаться со своими женой и сыном. Затем он украл два пистолета и двадцать пуль из штабного сейфа, проник в дом генерала Таня и убил его. Когда его пытались задержать, этот уникальный мститель убил одного и ранил другого преследователя, после чего застрелился.

К началу 1969 года был создан новый аппарат власти Мао. В апреле он созвал IX съезд партии, который должен был формально закрепить его реорганизованный режим. Предыдущий съезд был в 1956 году. Хотя согласно партийному уставу они должны были проходить каждые пять лет, Мао препятствовал созыву съезда в течение тринадцати лет, пока не почувствовал, что вся оппозиция полностью «вычищена».

Новые делегаты были отобраны исключительно по принципу их лояльности к Мао, а критерий лояльности заключался в том, насколько жестоко и последовательно они боролись с врагами Мао. В зале съезда, где этих врагов не было, они демонстрировали свою верность вассала феодалу, постоянно подпрыгивая и выкрикивая «Да здравствует председатель Мао!», когда тот выступал. Мао потребовалось двадцать минут, чтобы прочитать две страницы своего приветствия. Высший эшелон, который должен был проводить его решения в жизнь, не имел права устраивать фарс. Мао выглядел раздраженным и сократил свой доклад. После заседания по его инициативе секретариат съезда выпустил правила, запрещающие незапланированные скандирования лозунгов.

Костяк руководства под началом Мао теперь включал в себя Линь Бяо, Чжоу Эньлая и двух руководителей Группы по делам культурной революции: Чэнь Бода и Кан Шэна. Группа по делам культурной революции, затеявшая по приказу Мао «культурную революцию», была упразднена. Госпожа Мао была переведена в Политбюро. Его членами были также жена Линь Бяо и его ближайшие друзья, в том числе начальник штаба армии (и возлюбленный жены Линя) Хуан Юншен. 81 процент членов Центрального комитета составляли новички, и почти половину нового призыва — армейские офицеры, включая генералов, руководивших злодеяниями в Гуанси, Юньнани и Внутренней Монголии. Сам Линь удостоился небывалой чести быть вписанным в партийный устав как второй человек в партии и преемник Мао.

Мао завершил свою «большую чистку», хотя это не означало, что убийства совсем прекратились. За десять лет, прошедшие с момента, когда Мао начал чистку, и вплоть до его смерти в 1976 году по меньшей мере 3 миллиона человек погибли насильственной смертью. Руководители, пришедшие на смену Мао, признали, что 100 миллионов человек (одна девятая часть всего населения) пострадали тем или иным образом. Убийства организовывались самим государством. Только небольшой их процент был на совести хунвейбинов. Ответственность за большинство из них несет непосредственно реорганизованный режим Мао.

Глава 51

Военный психоз

(1969–1971 гг.; возраст 75–77 лет)

Мао представил «культурную революцию» как движение, призванное избавить Китай от стиля управления, присущего советским ревизионистам. Поэтому, когда он готовился объявить о своей победе и узаконить режим, который создал после проведения чистки, на IX съезде партии в апреле 1969 года, ему был нужен символ победы над Советским Союзом. Он остановил свой выбор на небольшом и контролируемом вооруженном пограничном инциденте с СССР.

Уже было много столкновений на китайско-советской границе, протянувшейся на 7 тысяч километров. Для предстоящего конфликта Мао выбрал маленький необитаемый остров Чжэньбао (или Даманский, как его называли русские), расположенный на реке Уссури на северо-восточной границе. Это был правильный выбор, поскольку претензии России на остров не были вполне обоснованны.

2 марта, используя хорошо обученное и оснащенное всем необходимым элитное подразделение, китайцы устроили засаду. В результате последовавшего боя 32 русских были убиты и от 50 до 100 китайцев либо ранены, либо убиты. Русские подтянули тяжелую артиллерию и танки, и в ночь с 14 на 15 марта последовало гораздо более масштабное столкновение, в ходе которого русские запустили ракеты на 20 километров в глубь территории Китая. Около 60 русских и не менее 800 китайцев были убиты. Один эксперт по фотографиям из ЦРУ отметил, что китайская сторона на Уссури была «так изрыта снарядами советской артиллерии, что походила на «лунный пейзаж». Русские были настроены очень решительно.

Решительный отпор озадачил Мао. Он стал волноваться, что русские предпримут вторжение. В ближайшем круге Мао обсуждал такую возможность. Он срочно приказал армии прекратить огонь и не открывать ответный огонь, даже если русские будут продолжать артиллерийский обстрел.

Неделю спустя старая горячая линия из Москвы неожиданно ожила. На проводе был председатель Совмина СССР Алексей Косыгин, который хотел поговорить с Мао или с Чжоу Эньлаем. К этому времени Китай и СССР фактически не имели дипломатических контактов в течение почти трех лет. Оператор отказался выполнить соединение, ответив во время четвертой попытки, что не может принять вызов к председателю Мао от «проклятого ревизиониста Косыгина». На следующий день китайцы зафиксировали передвижения советских войск около спорного острова. Мао сразу приказал министерству иностранных дел сообщить Москве, что он «готов вести дипломатические переговоры», — это означало, что он не хочет войны. Мао особенно боялся, что русские нанесут внезапный авиационный удар по делегатам IX съезда, который предстояло открыть в Пекине через десять дней, а он сам обязан был присутствовать там.

Съезд открылся в обстановке строжайшей секретности, беспрецедентной даже по меркам маоистского режима. О его проведении не сообщали до тех пор, пока он не закончился. Две тысячи его делегатов и президиум были заточены в своих гостиничных номерах с плотно закрытыми занавесками; им запретили открывать окна, выходящие на улицу. Не разрешалось отправляться из гостиницы прямо во Всекитайское собрание народных представителей. Делегаты сначала совершали поездку вокруг Пекина, прежде чем тайно попасть в зал, причем они заходили туда через определенные интервалы. В день открытия, 1 апреля, когда Мао собирался выступать, были предприняты все меры для того, чтобы в самом зале все выглядело так, будто не происходит ничего важного. Толстые занавески скрывали горящие внутри электрические лампочки (заседание не открывалось до 17.00) и большое количество людей.

Мао имел основания для тревоги. Несколько месяцев спустя, 13 августа 1969 года, русские предприняли атаку на несколько тысяч миль западнее, на границе между Казахстаном и Синьцзяном, где они имели подавляющее преимущество. Десятки русских танков и БТРов глубоко проникли внутрь территории Китая, окружив и разгромив китайские войска.

У Мао не было эффективной защиты против советских танков, если бы они решили двигаться в сторону Пекина. Он всегда полагался на громадные размеры Китая и численность его населения как страховку от любого вторжения. Но с тех пор как в конце 1964 года Малиновский поведал его близким соратникам о желании избавиться от него, идея быстрого советского броска в сторону его столицы (он мог быть скоординирован с выступлением его противников внутри страны) засела в голове Мао. Он издал приказ: «Насыпать горы, если их нет», и громадные денежные средства и трудовые ресурсы были брошены на строительство «гор» против танков русских. Каждая из них должна была быть по 20–40 метров высотой, 250–400 метров шириной и 120–220 метров глубиной. Громадные объемы земли и камня доставлялись издалека, внутри «гор» создавались сложные защитные сооружения, но через несколько лет этот проект был оставлен. Все, кто видел эти «горы» (среди них бывший американский министр обороны и руководитель ЦРУ Джеймс Шлезингер), утверждали, что они были совершенно бесполезными.

Мао также беспокоился о возможном ядерном ударе по его атомным объектам. Москва на самом деле разрабатывала такую операцию и даже решила предупредить о ней Вашингтон. Мао был так возбужден, что нарушил свое правило избегать всяких контактов с Кремлем и согласился на то, чтобы Косыгин остановился в Пекине в сентябре 1969 года на обратном пути из Ханоя, где он присутствовал на похоронах Хо Ши Мина. Визит советского премьер-министра был ограничен пределами аэропорта, где Чжоу Эньлай встретил его в зале. Первый вопрос, который задал Чжоу, касался внезапного удара русских, но он не получил от Косыгина гарантии, что СССР не нападет на Китай. Неделю спустя, когда Чжоу написал Косыгину письмо с просьбой согласовать взаимный отказ от ядерных атак, Москва проигнорировала это, не желая принимать «видение» Чжоу.

Тем временем в лондонской газете была напечатана статья связанного с КГБ советского журналиста Виктора Луи (который незадолго до этого выступал в качестве первого известного эмиссара Москвы на Тайване). Луи утверждал, что Кремль обсуждал возможность бомбардировки ядерного полигона Мао и планирует создать «альтернативное руководство» для Коммунистической партии Китая.

Мао всерьез огорчился. Он согласился на то, чтобы советская делегация прибыла в Пекин для переговоров о пограничном споре. Но беспокойство Мао постоянно возрастало. Делегация должна была прилететь 18 октября. Мао и его ближайшее окружение боялись, что самолет доставит на своем борту атомные бомбы, а не членов делегации, поэтому он и Линь Бяо отправились из Пекина на юг: Мао в Ухань 15 октября, а Линь в Сучжоу 17 октября. 18 октября маршал воздержался от обычного полуденного отдыха, чтобы проследить за полетом советского самолета, и пошел спать только после того, как русские вышли из самолета.

Незадолго перед прибытием русских Чжоу Эньлай отправился из своей резиденции в Чжуннаньхае в ядерный бункер в Сишане, где оставался вплоть до февраля 1970 года. Госпожа Мао также скрывалась там, возможно, чтобы следить за Чжоу.

Этот военный психоз длился почти четыре месяца. Вся армия была приведена в состояние повышенной боевой готовности, что повлекло за собой перемещение 4100 самолетов, 600 военных судов и 940 тысяч солдат. Армия занялась серьезной боевой подготовкой, которая фактически прекратилась после начала «культурной революции».

Весь Чжуннаньхай перекопали, чтобы превратить его в гигантское подземное убежище, которое посредством широких туннелей, по которым смогут проехать сразу четыре автомобиля, будет связано с площадью Тяньаньмынь, Всекитайским собранием народных представителей, главным госпиталем (госпиталь номер 305, специально построенный для Мао и высшего руководства с соблюдением всех мер предосторожности, хотя он никогда не бывал в нем), резиденцией Линь Бяо и секретным подземным штабом в Сишане. Десятки миллионов гражданских лиц, отбывая трудовую повинность, строили подземные убежища и туннели во всех городах, что шло им в счет отбытия наказания. Этот психоз, начало которому положил просчет Мао, дорого обошелся Китаю.

В конце концов паника осталась просто паникой. Постепенно Мао утвердился в своем старом убеждении, что никакая страна, включая СССР, не захочет вторгаться в Китай. Чтобы быть вдвойне уверенным, он решил успокоить русских. 1 мая 1970 года он приветствовал заместителя главы советской делегации на переговорах по пограничным вопросам, который присутствовал на воротах Тяньаньмыни, и сказал ему, что желает «добрососедства» с СССР и не хочет войны. Дипломатические отношения были восстановлены на уровне послов, новый советский посол прибыл в Пекин в октябре, что делало советский ядерный удар менее вероятным.

Хотя Мао теперь был уверен, что войны не будет, он продолжал политику нагнетания военного психоза внутри Китая, полагая, что такая атмосфера способствует выполнению его программы превращения Китая в сверхдержаву.

Превращение Китая в сверхдержаву оставалось самой заветной мечтой Мао. Отчасти для этого он и затеял чистку — чтобы привести к власти новых людей, которые больше соответствовали его требованиям. Когда этот процесс был завершен, он начал ускорять реализацию своей программы. В августе 1970 года он созвал пленум в Лушане, на «горе изменчивых облаков». Центральный комитет собирался здесь дважды ранее, в 1959 и 1961 годах, для той же цели — обсуждения реализации планов превращения Китая в сверхдержаву, что привело к гибели почти 38 миллионов человек от голода и непосильной работы.

Тогда в обоих случаях Мао сталкивался со значительным сопротивлением. На сей раз его новые выдвиженцы показали только легкую растерянность, узнав, что по его последним планам предполагалось вложить в ядерную программу в течение ближайших пяти лет (с 1971 по 1975 год) больше средств, чем было израсходовано в течение предыдущих пятнадцати лет. В то время годовой доход на душу населения в Китае был ниже, чем в нищей Сомали, а калорий потреблялось меньше, чем при власти Гоминьдана в 1930 году. Но Мао не встретил никакой оппозиции. Линь Бяо и его окружение настаивали на выполнении этой программы вне зависимости от того, могла ли страна позволить себе такие расходы. Новый правитель Цзянси, генерал Чэн Шицин, предложил поставлять в центр больше в семь раз продовольствия, чем провинция делала в настоящее время, хотя население Цзянси уже было на грани выживания. Новые «погонялы» желали эксплуатировать население сильнее, чем когда-либо прежде.

Мао пребывал в благодушном настроении. Когда он поднимался на гору с душной равнины, то захотел поплавать. Дойдя до бассейна, он разделся и нырнул, игнорируя предупреждения телохранителей о том, что вода слишком холодная, а сам он вспотел. Смеясь и шутя, он плавал около часа в воде, от температуры которой окружавших его молодых людей пробила дрожь. В свои семьдесят шесть лет он был в превосходной форме. Его аппетит произвел впечатление на его повара и домохозяйку. Он все еще кипел безграничной энергией.

Но в этот момент события приняли неожиданный оборот. Мао и Линь Бяо поссорились. После завершения чистки сложилась новая обстановка.

Глава 52

Размолвка с Линь Бяо

(1970–1971 гг.; возраст 76–77 лет)

Вплоть до августа 1970 года партнерство между Мао и Линем казалось нерушимым. В течение последних четырех лет Линь Бяо обеспечивал поддержку армии, которая нужна была Мао для проведения чистки и упрочения его режима. Мао сделал максимум, чтобы удовлетворить жажду Линь Бяо к власти, практически передав ему под контроль армию, вписав его имя в партийный устав под номером два и фактически назначив его своим преемником. Жена Линя вошла в состав Политбюро (где была еще только одна женщина — госпожа Мао), нарушив давнее табу против выдвижения жен. Мао даже не возражал против культа личности Линя, который, конечно, уступал бы его собственному. Каждый день скандировали: «Пускай Великий кормчий председатель Мао живет вечно!», размахивая маленькими красными цитатниками Мао, а потом звучало: «Пускай вице-председатель Линь будет очень здоровым, всегда здоровым!»

Но в Лушане Мао стало понятно, что он позволил Линю стать слишком мощной фигурой, которая теперь представляет для него угрозу. Это началось с почти шуточного спора о председательстве — том посте, который прежде занимал Лю Шаоци. Мао хотел упразднить этот пост, а Линь настаивал на его сохранении с тем, чтобы Мао занял эту должность. Линь занял противоположную позицию, поскольку хотел быть его заместителем, что сделало бы его вторым лицом в государственной иерархии. Из пяти высших руководителей (Мао, Линь, Чжоу, Кан Шэн и Чэнь Бода) четверо желали сохранить пост председателя, против был один Мао. Это было явным подтверждением власти Линя, а также показывало, что для ближайших соратников Мао интересы Линя были выше пожеланий Мао.

Мао еще больше разгневался, когда Линь без предварительного согласования с ним огласил свое предложение провести совещание 23 августа. Сразу после выступления Линя начальник личной охраны Мао Ван Дунсин поддержал его, требуя, чтобы Мао стал председателем ЦК партии, и именно Линь был назначен единственным заместителем председателя, прекрасно зная при этом, что Мао этого не хотел.

Человек, которому Мао доверял свою жизнь, также ставил желания Линя выше интересов Мао.

Причина, по которой начальник личной охраны Мао действовал таким образом, заключалась в том, что, по его мнению, покровительство Линя было для него важнее. Он знал о том, что случилось с его предшественником, Высоким Ло, который был близок к Мао, насколько это возможно, и все же Мао пожертвовал им, когда Линь потребовал этого. И теперь он видел, что Мао готов принести другую жертву: он только что по просьбе Линя согласился пожертвовать еще одним человеком, к которому испытывал полное доверие, — номером семь в партии Чжан Чуньцяо.

Пятидесятитрехлетний Чжан был функционером среднего звена в Шанхае и произвел на Мао впечатление своей способностью писать в больших количествах статьи, в которых все корыстные дела Мао прикрывались марксистскими одеждами. В начале «культурной революции» Мао поднял его к вершинам власти, чтобы обеспечить идеологическое обоснование необходимости проведения чистки. Чжан несет личную ответственность за статьи, которые заставили многих людей в Китае и за границей поверить в иллюзии об истинной природе «культурной революции».

Чжан был сдержан и спокоен; по выражению его лица коллеги не могли понять его истинные чувства. Линь и его окружение называли Чжана Коброй, поскольку он носил очки, а также из-за черт его характера, напоминавших поведение этой змеи. Линь Бяо ненавидел его, потому что тот не был в числе его близких друзей. Кроме того, Мао, чтобы посеять разногласия среди своих подчиненных, однажды сказал Линю, что Кобра мог бы занять место Линя, когда тот постареет. Линь не жалел времени, чтобы подорвать позиции Кобры, обливая его грязью перед Мао. Перед речью в Лушане Линь сказал Мао, что он собирается осудить в ней Кобру, и Мао дал Линю согласие. После жесткой речи Линя другие участники собрания стали требовать на принятом тогда жаргоне, чтобы Кобра был «порублен на тысячу кусков».

Урок был ясен: если кто-то хотел стать близким или полезным для Мао, он должен был получить благословение Линя, чтобы выжить. Благословения самого Мао было недостаточно. Это было существенным изменением структуры власти. Мысль о том, что покровительство Линя теперь важнее собственного, потрясла Мао.

Он решил сразу продемонстрировать, что Линь не является всемогущим, наложив вето на обсуждение вопроса о посте председателя и призвав прекратить нападки на Кобру. Затем Мао выразил безмерное неудовольствие Линем, после чего осудил бывшего секретаря — Чэнь Бода, являвшегося номером пять в партийной иерархии, который стал слишком общительным с Линем. Как обычно бывало в таких случаях, Чэнь подвергся домашнему аресту, а затем был брошен в тюрьму, — по его словам, у него были такие ощущения, будто ему по голове треснули атомной бомбой.

Мао попросил Линя выступить с самокритикой перед высшим руководством страны и сказать, что был обманут Чэнем. Линь отказался. До сих пор, благодаря его особым отношениям с Мао, он всегда избегал необходимости подчиняться этому оскорбительному ритуалу. Хотя Мао настаивал, Линь все равно отказался. Ситуация зашла в тупик. После четырех десятилетий дружбы отношения между Мао и Линем начали портиться.

6 сентября после собрания в Лушане, которое закончилось без принятия каких-то кардинальных решений, Мао стал предпринимать шаги для уменьшения власти Линя, а также обеспечения своей личной безопасности. Он вызвал доверенных генералов, не входивших в окружение Линя, чтобы поручить им командование пекинским гарнизоном, после чего ввел их в высшее армейское руководство. Он также навел порядок в ближайшем окружении, удалив из него некоторых своих подруг, которые попали туда из ансамблей песни и пляски военно-воздушных сил, имевших прямое отношение к Линю.

Мао действовал очень осторожно, чтобы Линь не почувствовал угрозу для себя лично. Он не мог позволить себе порвать отношения с Линем полностью. Фактически весь режим был укомплектован людьми, отобранными Линем и его личным окружением. Мао хотел нейтрализовать его, не подвергая при этом чистке. Бесконечные интриги подорвали силы Мао, и в наступившую зиму он заболел пневмонией. Внезапно в семьдесят семь лет старость дала знать о себе. Прежде он всегда мог похвастаться своим здоровьем, а теперь начал болеть.

Тем временем Линь Бяо по-прежнему отказывался выполнить унизительное требование Мао. Всегда любивший одиночество, он стал еще более замкнутым, проводил большую часть своего времени шагая по комнате, а иногда просматривая военные фильмы. Он продиктовал письмо Мао, указывая ему, что если Линя подвергнут чистке, то придется заново укомплектовать всю государственную машину. Линь давал понять Мао, что неосторожные шаги могут привести к аннулированию всех результатов «культурной революции». Однако по настоянию своей жены Линь не отправил это письмо. Мао не потерпел бы, чтобы ему так угрожали.

Более реалистичной для Линя стала бы попытка бегства, что совершили некоторые противники Мао: Чжан Готао бежал к националистам в 1930-х годах, а Ван Мин — в Москву в 1950-х годах. Контролируя военно-воздушные силы, Линь имел шанс удрать за границу. Очевидным выбором был СССР. Он провел там более четырех лет, а его жена прилично говорила по-русски, поскольку ее любовником когда-то был советский офицер.

План Линя состоял в том, чтобы вылететь сначала в Кантон, который расположен очень близко к Гонконгу и где вооруженные силы были полностью ему преданы. Чтобы обеспечивать этот запасной выход, он положился на своего единственного сына Лиго, которого называл Тигром, — ему было двадцать с небольшим лет. В ноябре 1970 года, вскоре после ссоры Линя с Мао в Лушане, Тигр начал присматриваться к военным, служившим в Кантоне. Его доверенные лица совершали частые секретные визиты в Кантон, где приобретали стрелковое оружие, радио и автомобили, а также учились летать на вертолете. В ходе этих масштабных мероприятий никто не донес на Тигра, который внушал доверие.

Тигр был студентом физического факультета в Пекинском университете, когда началась «культурная революция». Он неохотно присоединился к хунвейбинам, что было необычно для молодого человека его происхождения, а затем быстро уехал, не показав склонности к насилию или преследованию людей. По всей видимости, он был приличным человеком. Он был плейбоем, имел много подруг. Его родители очень его любили, а мать посылала специальных агентов по всему Китаю, чтобы найти для него самую красивую молодую женщину, которая могла бы стать его женой. Тигр выбрал привлекательную невесту, которая была неплохо образованна и обладала сильным духом. Вместе с ней он слушал западную рок-музыку, которую обожал, и однажды сказал ей: «Придет день, когда я сообщу китайцам, что в мире есть такая замечательная музыка!»

Право слушать западную музыку было только одной из многочисленных, но редких в Китае привилегий Тигра как сына Линь Бяо. Другой был доступ к западным научным журналам, которые он буквально пожирал, часто выражая восхищение достижениями Запада. (Он занимался изобретениями в области военного оборудования, и ему принадлежат некоторые оригинальные идеи.) Но самое главное — он имел возможность читать некоторые сверхсекретные документы, поэтому был очень хорошо информирован о состоянии дел в стране.

В конечном счете Тигр стал критически относиться к тирании Мао. В марте 1971 года он и три его друга изложили свои мысли на бумаге:

«Высшие должностные лица преисполнены гневом, но не осмеливаются высказывать свои мысли вслух:

крестьяне испытывают недостаток в пище и одежде;

образованная молодежь деградировала: практикуется, по сути дела, рабский труд;

хунвейбины были обмануты и использовались вначале… как пушечное мясо [а затем] превратились в козлов отпущения;

рабочие… заработная плата была заморожена: замаскированная эксплуатация».

Эти тезисы были частью документа, названного «План проекта 571». Тигр выбрал это название, потому что цифры «571» — у — ци — и — точно так же произносятся на китайском языке как «вооруженное восстание», организацию которого имели в виду друзья. «План» был острым как бритва обвинительным актом против Мао. Характеризуя Китай при его правлении, они придумали формулу «богатое государство — обедневшие люди», которую хотели изменить на «богатые люди и мощное государство». Их цель состояла в том, чтобы «дать людям достаточно пищи и одежды, обеспечить мирную жизнь» — антитеза целям Мао.

Они характеризовали Мао как «самого большого покровителя насилия», который «настраивает… людей против людей», считали его «параноиком и садистом», а также «самым жестоким феодальным тираном в китайской истории». Они обвиняли его в том, что он превратил «китайскую государственную машину в мясорубку, которая уничтожает людей». Эти наблюдения были весьма примечательны для тех времен. Тигр уподобил Мао В-52 (американскому тяжелому бомбардировщику) из-за его большого живота, полного злых мыслей, которые, как тяжелые бомбы, могут убить массы людей. Отношение Тигра к Мао в корне отличалось от отношения к нему старой партийной гвардии. Он видел Мао насквозь, считая его и политиком, непригодным для управления страной, и абсолютным злом. Тигр также понимал, что никакой диалог или компромисс с этим человеком невозможен. Его можно считать китайским Клаусом фон Штауффенбергом (немецкий офицер, который покушался на жизнь Гитлера в 1944 году).

Тигр и его друзья начали обсуждать убийство Мао после того, как Тигр понял, что Мао решил избавиться от его родителей. Было высказано много предложений, среди них можно упомянуть «использование ядовитого газа, бактериологического оружия, взрыв бомбы…», но нет информации о том, что они собирались перейти к конкретной реализации какого-то из этих планов. Мао ввел жесткие правила, касавшиеся хранения оружия и передвижения войск, а для его охраны были разработаны беспрецедентные меры безопасности. Кроме того, группа самого Тигра признавала, что «слепая вера масс в В-52 укоренилась очень глубоко» (по иронии судьбы отчасти благодаря отцу самого Тигра). По этой причине они не рискнули посвящать в свои планы большинство друзей или близких друзей Линя из числа высокопоставленных военных. Тигр оставил копию «плана» у родителей, но Линь не отреагировал на него.

В марте 1971 года, спустя семь месяцев после ссоры с Линем в Лушане, Мао решил созвать совещание с участием ста высших руководителей страны, на котором жена Линя и его близкие друзья из командования вооруженных сил должны были выступить с самокритикой. Мао послал самого Чжоу Эньлая к Линю, чтобы тот в строгой форме предложил маршалу явиться на совещание и «сказать несколько слов». Линь отказался. Это было явным вызовом авторитету Мао, который пришел в неистовство. Он приказал Чжоу выступить с обвинениями против Линя 29 апреля (без упоминания его имени), утверждая, что армейское руководство «следует неправильной политической линии».

Разъяренный Линь принял ответные меры. Два дня спустя отмечался праздник 1 Мая, во время которого все руководство страны традиционно собиралось на площади Тяньаньмынь. Это правило протокола строго соблюдалось в коммунистическом мире, поэтому отсутствие какого-то руководителя могло указывать на наличие разногласий среди руководства. Вечером, однако, не было никаких признаков того, что Линь туда прибудет. Чжоу с тревогой смотрел на пустое кресло, стоявшее перед Мао и принцем Нородомом Сиануком из Камбоджи, рядом с женой принца. По телефону от Линя настоятельно потребовали явиться на площадь. Линь с удрученным видом все-таки появился, но уже после того, как начался показ представления с фейерверками.

Официальный фотограф Ду описал нам эту сцену: «Когда я увидел, что Линь Бяо сел, я сделал снимок. Я не собирался его публиковать. Я хотел дождаться того момента, когда Мао и Линь начнут говорить… Но они даже не смотрели друг на друга… Потом Линь Бяо встал и ушел. Я подумал, что он пошел в туалет, но и через полчаса он не вернулся. Я задался вопросом, что так долго вице-председатель Линь делает в туалете. На самом деле он просто уехал. Мы все были просто ошеломлены. Как только представление закончилось, Чжоу спросил меня: «Вы фотографировали вице-председателя Линя?»… Я ответил: «Один раз». Он поинтересовался: «А как насчет документальной съемки и показа по телевидению?» Я сказал, что не знаю. К премьер-министру привели съемочные группы, и он устроил им такой выговор, который эти парни помнят и сегодня, как будто это было только вчера».

Линь пробыл на празднике менее минуты и не поприветствовал ни Сианука, ни Мао, ни кого-то другого.

Линь знал, что Мао не простит ему эту выходку. После этого Тигр отправился в Кантон, чтобы уточнить маршрут бегства в Гонконг. Он побывал в Лоу, главном пропускном пункте на границе с Гонконгом, и добрался до самой границы. Его сопровождение даже стало волноваться, что гонконгская полиция может открыть по нему огонь.

Вскоре Линь бросил очередной вызов Мао, когда в июне чета правителей Румынии Чаушеску прибыла в город. Он отказывался ехать на встречу с ними, утверждая, что «весь в испарине». Госпоже Линь пришлось опуститься перед ним на колени, чтобы заставить его отправиться. В конце концов Линь все-таки появился там, но покинул комнату после того, как Мао сделал в его адрес несколько колких замечаний. Он сел, ссутулясь, за дверью со склоненной головой. Вскоре Тигр совершил очередной разведывательный рейс к границе с Гонконгом, на этот раз на вертолете.

К середине августа, спустя год после конфликта в Лушане, Мао был готов провести чистку Линя. 14 августа он покинул Пекин, чтобы подготовить к этому провинциальных руководителей. Ему было важно удостовериться, что эти люди, большинство из которых были назначенцами Линя, не станут тайно поддерживать его. Во время своей поездки Мао занимался осуждением Линя: «Он хочет расколоть партию и не может дождаться момента, чтобы захватить власть». Мао просил своих слушателей не передавать Линю его мнение. Но несколько сторонников Линя не послушались. Линь узнал о выступлении Мао на морском курорте Бэйдайхэ (к востоку от Пекина) 6 сентября 1971 года. Вилла Линя занимала целый холм, хорошо защищенный со стороны моря обильной растительностью, поскольку Линь не выносил вида воды, хотя любил морской воздух. На многие километры вокруг не было ни одной живой души, не считая охранников и порученцев.

Линь, его жена и Тигр сразу решили бежать за границу. Они планировали вылететь из соседнего аэропорта в Шаньхайгуане, где Великая стена упирается в море. Тигр вылетел в Пекин 8 сентября, чтобы обеспечить прибытие самолетов для бегства. У него была с собой записка от отца: «Пожалуйста, следуйте приказам товарищей Лиго [Тигр] и Юйчи [самый близкий друг Тигра]. [Подписано] Линь Бяо, 8 сентября». Человек, отвечавший за отправку самолетов в пекинском военном аэропорту, согласился обойти официальные каналы, чтобы предоставить Тигру самолеты.

Но Тигр не хотел бежать, не попытавшись убить Мао. В тот момент Мао был недалеко от Шанхая, где офицеры, лояльные Линю, занимали ключевые позиции и даже принимали участие в охране Мао во внешнем кольце. По всей вероятности, в одиннадцатом часу Линь Бяо дал согласие на это покушение. Госпожа Линь подготовила все для такой попытки. Когда Тигр поцеловал свою невесту во время прощания в Бэйдайхэ, он сказал: «Если со мной что-то случится, ты ничего не знаешь; я тебя не выдам».

В Пекине Тигр попросил заместителя начальника штаба военно-воздушных сил Ван Фэя организовать нападение на городок, где жили госпожа Мао и ее свита, — Дяоюйтай. Тигр сказал ему, что одновременно такое же нападение будет предпринято и на юге, где в то время находился Мао. Ван Фэй был хорошим другом, но его ответ был неутешителен. Он не думал, что смог бы убедить какие-то части выполнить просьбу Тигра, тем более что войскам не разрешали входить с оружием в Пекин.

Затем Тигр встретился со старшим офицером военно-воздушных сил по имени Цзян Тэнцзяо, который был самым молодым генералом в Китае и по разным причинам ненавидел Мао. Тигр попросил его, чтобы тот пробовал убить Мао, пока тот все еще находился около Шанхая. Цзян согласился, и они стали вдвоем разрабатывать различные планы. По одному из них предполагалось обстрелять поезд Мао огнеметами и базуками; согласно другому — обстрелять его из орудий; третий касался командира шанхайского гарнизона, который был предан Линю и осуществил бы убийство Мао прямо в поезде. По четвертому варианту предполагалось разбомбить поезд Мао с воздуха. Но человек, к которому они обратились с предложением сбросить бомбы (ас корейской войны), ответил, что в его распоряжении нет самолетов-бомбардировщиков. Он испугался, попросил свою жену, которая была врачом, натереть его глаза соленой водой и уже проверенным ауреомицином, чтобы они воспалились, и лег в госпиталь. Другие идеи также оказались невыполнимыми, поскольку было невозможно сосредоточить нужную огневую мощь в непосредственной близости от сильно охраняемого и тяжелобронированного поезда Мао.

В течение нескольких последующих дней продолжались напряженные обсуждения. «Я больше не могу его терпеть!» — бывало, кричал Тигр, размахивая кулаками. «Да, — повторял он, — рыба умирает, но рвет сеть!» — давая понять, что готов совершить самоубийственное нападение, если это потребуется, чтобы свергнуть Мао.

Быстро исчерпав запас идей, Тигр 10 сентября 1971 года отправил в Бэйдайхэ своего друга, чтобы заставить отца направить начальнику штаба армии Хуан Юншену записку с просьбой о сотрудничестве с Тигром. Линь написал письмо, но оно не было отправлено. Заговорщики опасались доверять Хуану, иначе они выдали бы себя.

Но было уже слишком поздно. На следующий день пришли известия, что Мао покинул Шанхай на поезде. Несколько друзей Тигра предложили совершить на вертолете самоубийственную атаку на Мао на площади Тяньаньмынь во время празднования очередной годовщины образования КНР 1 октября. Тигр со слезами отказался от этой идеи, так как не готов был к действиям подобного масштаба.

Все планы покушения были отвергнуты, и Тигр решил вернуться к плану бегства сначала в Кантон, а затем в Гонконг. Вечером 12 сентября он вернулся в Бэйдайхэ на самолете Линя «Трайдент», намереваясь улететь со своей семьей следующим утром.

Мао возвратился в Пекин в тот же день после полудня, не подозревая о подготовке заговора с целью его убийства. Поезд Мао остановился за пределами столицы на станции Фэнтай. Здесь Мао по традиции провел краткое совещание с недавно назначенными руководителями пекинского гарнизона, на котором обсуждались последние события в столице. Встреча открылась сообщением о визите армейской делегации в Албанию. Затем он отправился в Чжуннаньхай, как и обычно после завершения своей поездки. Руководители службы безопасности Мао и начальник его личной охраны, которые жили за пределами резиденции, отправились домой. Некоторые из них приняли снотворное. Мао также отправился спать.

В то время, когда Мао и его окружение ложились спать, семейство Линь готовилось к бегству. Тигр добрался до Бэйдайхэ около 21.00 и обсудил свои планы с родителями. Персоналу сообщили, что вся семья уезжает в шесть часов утра в Далянь, соседний портовый город, который они часто посещали, и это не должно было вызвать подозрений. Затем Тигр попросил свою сестру Додо приготовиться к утреннему отъезду. Именно это обстоятельство сыграло роковую роль.

Будучи старше Тигра на два года, Додо относилась к числу тех молодых женщин, которым основательно промыли мозги. Родители не хотели посвящать ее в планы бегства, так как она могла сорвать их. Но Тигр опасался тяжелых последствий для его сестры после их исчезновения и открыл ей часть плана за несколько дней до бегства. Как предвидели их родители, она сильно испугалась. В отличие от брата Додо была типичным продуктом воспитания режима Мао. Для нее бегство за границу казалось отступничеством, даже изменой, хотя она знала, что ее больной отец, которого она любила, вряд ли долго проживет в тюрьме при Мао. Когда Тигр сказал ей, что они уезжают следующим утром, она сообщила об этом сотрудникам личной охраны Мао, которые размещались в отдельном здании поблизости от их виллы. Этот поступок погубил ее семью.

Охранники позвонили Чжоу Эньлаю, и он начал проверять все маршруты самолетов, прежде всего «Трайдента», который был личным самолетом Линя. Друзья Тигра немедленно дали знать ему о том, что Чжоу начал эту проверку, и Линь Бяо решил бежать немедленно, не дожидаясь утра. Он также решил лететь не в Кантон, а в СССР через Внешнюю Монголию, поскольку этот маршрут занимал намного меньше времени в китайском воздушном пространстве, чуть более часа.

Тигр сообщил своим друзьям об изменении маршрута и позвонил командиру «Трайдента», чтобы тот готовил самолет к вылету. Не зная, что запрос Чжоу был вызван предательством его сестры, Тигр сказал Додо, что они вылетают немедленно. Она отправилась к личной охране Мао и осталась у них на посту.

В 23.50 Линь Бяо, мадам Линь, Тигр и его друг спешно отправились в аэропорт, сопровождаемые дворецким Линя. Когда автомобиль покидал имение, личная охрана Мао попыталась его остановить. В этот момент дворецкий Линя подумал о том, что они собираются бежать из страны. Размышляя о судьбе, которая ждала его семью, если он станет невозвращенцем, он закричал «Остановите машину!» и выскочил из нее. Прозвучали выстрелы, одна из пуль попала ему в руку. Стрелял Тигр, как утверждал сам дворецкий; но некоторые полагают, что он сам ранил себя, чтобы оправдаться перед властями.

На нескольких машинах личная охрана Мао отправилась в погоню. Через полчаса автомобиль Линя остановился около «Трайдента» в аэропорту Шаньхайгуаня, один из джипов преследователей находился в 200 метрах сзади. Госпожа Линь крикнула: «Мы уезжаем!» Тигр держал пистолет в руке. Группа поспешно взбиралась по маленькой лестнице в кабину пилота.

«Трайдент» спешно взлетел в 0.32, унося с собой трех членов семейства Линь, друга Тигра и водителя Линя. Из экипажа самолета, насчитывавшего девять человек, присутствовали только четверо — командир и три механика, которые успели взобраться на борт. Механики только начали готовить самолет к вылету и не успели до конца заправить его горючим, когда прибыл Линь со своими спутниками. В результате самолет имел только 12,5 тонны топлива в баках, достаточные для полета в течение двух или трех часов, в зависимости от высоты и скорости.

Основную часть времени самолет пришлось вести на небольшой высоте, чтобы его не смогли засечь радары, а это требовало расхода большего количества топлива. Два часа спустя, когда самолет летел над монгольскими равнинами, в баках осталось только 2,5 тонны топлива — при таком уровне его пары иногда взрываются. В 2.30 ночи 13 сентября 1971 года самолет разбился при посадке и взорвался. Все девять человек, находившихся на его борту, погибли.

* * *

Крепко спавший после снотворного Мао был разбужен Чжоу вскоре после того, как самолет Линя поднялся в воздух. Мао остался в своей спальне, которая ранее была одной из раздевалок плавательного бассейна в Чжуннаньхае. Ближайший телефон находился в другой комнате за пятидесятиметровым бассейном. Когда позвонили люди, контролирующие полет самолета Линя, начальник охраны Ван Дунсии (которого Мао простил за поддержку Линя в Лушане за год до этого) сначала бежал к телефону, затем назад к Мао, потом снова к телефону. Самолет не мог пересечь границу с Монголией ранее 1.50 ночи, таким образом, у Мао было около часа для принятия решения.

По всей видимости, у Мао была только одна возможность для ответного удара: перехватить Линя с помощью истребителей. У Китая в то время не было подходящих ракет класса «земля — воздух». Но Мао наложил вето на перехват[142].

Причина заключалась в том, что он не мог доверять военно-воздушным силам, в которых было много ставленников Линя. Вместо этого Мао приказал запретить полеты любых самолетов в пределах Китая, в то время как сухопутные части взяли под контроль все аэропорты, блокируя взлетно-посадочные полосы, чтобы предотвратить полеты самолетов. Только восемь истребителей поднялись в воздух, чтобы сбить вертолет, на котором летели трое друзей Тигра. Когда их доставили в предместье Пекина, они согласились застрелиться. Двое из них так и сделали. Третий, который говорил, что его последняя пуля «предназначена для В-52», имея в виду Мао, в последний момент струсил и выстрелил в воздух.

Мао перебрался в здание Всекитайского собрания, где в «Кабинете 118» был лифт, на котором можно было спуститься в ядерный бункер, а из него туннель вел к Сишаню. Его прислуге сказали, чтобы они были готовы к войне, его охрана была приведена в высшую степень боевой готовности, даже начали рыть траншеи вокруг резиденции Мао. Начальник службы безопасности Мао, занимавший этот пост в течение двадцати семи лет, говорил, что никогда прежде не видел, чтобы взгляд Мао был столь напряженным и разъяренным.

Мао не ложился спать вплоть до полудня 14 сентября, пока не пришло известие, что самолет Линя разбился в Монголии. Это был идеальный выход, с его точки зрения; чтобы отпраздновать это событие, он решил выпить маотай, крепкий ликер, которого обычно не касался[143].

Но чувство облегчения, которое испытал Мао при известии, что Линь был мертв, быстро омрачилось новостями, что против него готовился заговор с целью убийства. Это была первая попытка заговора против Мао с целью его убийства, которая исходила от высшего эшелона власти, — и это стало для него сильным ударом. Тревожным был и тот факт, что довольно много людей знало об этих планах, но никто из них ничего не сообщил властям. В течение долгого времени Мао очень плохо спал, хотя принимал целые горсти снотворного. У него поднялась температура и начался постоянный кашель. Проблемы с дыханием не позволяли ему ложиться, и ему пришлось сидеть день и ночь на диване в течение трех недель, отчего на ягодицах у него появились пролежни. Потом у него начались проблемы с сердцем. 8 октября, когда он встречал императора Эфиопии Хайле Селассие I, он едва мог вымолвить слово. Один из чиновников, который последний раз видел Мао за день до бегства Линя, всего за месяц до этого, не мог поверить своим глазам: так сильно Мао осунулся. Чжоу постарался завершить встречу как можно быстрее.

Мао должен был вникать в бесконечные подробности, чтобы еще больше ужесточить и без того невероятно строгие меры безопасности. От каждого человека из его окружения требовалось подробно сообщить о всех своих контактах с семейством Линь. Заместитель руководителя личной охраны Мао Чжан Яоцы честно признался, что получил двух убитых фазанов от госпожи Линь перед Новым годом, а в ответ подарил ей немного мандаринов. Предупреждение, которое ему сделал Мао, говорит о многом в той обстановке, которая царила вокруг Вождя:

1. Не устанавливайте связей.

2. Никого не посещайте.

3. Не давайте обедов и не дарите подарки.

4. Никого не приглашайте в оперу [то есть на показы моды госпожи Мао] или в кино.

5. Ни у кого не берите фотографий.

Гораздо более тяжелой задачей являлась чистка вооруженных сил, которые были переполнены людьми Линя, особенно высший командный состав. Мао не мог знать, кого вовлекли в заговор с целью его убийства, а кто остался ему предан. Один небольшой, но тревожный инцидент произошел несколько дней спустя после гибели Линя, когда высших офицеров военно-воздушных сил собрали, чтобы проинформировать о его судьбе. Один из офицеров взобрался на крышу здания, прокричал антимаоистские лозунги, а затем прыгнул вниз и разбился насмерть.

Единственным маршалом, которому Мао мог доверить управление армией, был Е Цзяньин. Маршал был его преданным сторонником в прошлом, но высказался против «культурной революции», после чего попал в опалу, некоторое время даже жил под фактическим домашним арестом. Когда Мао вернул Е Цзяньина на высокий пост, несколько его детей и близких родственников все еще томилось в тюрьме.

Но у Мао не было другого выбора. Ему пришлось восстановить в должностях ряд партийных чиновников, подвергшихся чистке, потому что они являлись единственной альтернативой людям Линя. Большинство из них находились в лагерях. Теперь их реабилитировали и вновь привлекли к работе. Мао делал это с большой неохотой и всячески старался ограничить масштаб реабилитации. Он знал, что эти чиновники чувствовали себя очень обиженными после ужасных испытаний, через которые они прошли. Один прежний заместитель руководителя личной охраны Мао сказал нам от лица многих людей: «Что председатель Мао, что партия? Плевать я хотел на них…»

В этот момент маршал Чэнь И, один из наиболее откровенных противников «большой чистки», пострадавших от нее, умер от рака 6 января 1972 года. Похороны намечались на 10 января, причем их планировалось провести весьма скромно, что предполагалось подчеркнуть незначительным размером его портрета, ограниченным числом венков, посетителей и даже числом печей, которыми разрешили нагревать большой зал: только двумя. Мао не имел никакого желания посетить похороны.

Хотя о смерти Чэнь И официально не сообщалось, но большое количество старых кадров собралось возле больницы, требуя, чтобы им позволили проститься с маршалом. Настроение людей было печальным и вместе с тем гневным. Без сомнения, их гнев был направлен против «культурной революции» и против Мао лично. Мао понял, что нужно сделать жест для умиротворения старой основы власти, с которой он обошелся так отвратительно, а теперь вновь должен был положиться на нее.

В день похорон, незадолго до начала церемонии, Мао внезапно объявил, что будет на ней присутствовать. Его персонал отмечал, что «он был мрачнее тучи», он выглядел «раздраженным и расстроенным», сохраняя молчание. Это было мудрое решение: пойти на похороны и использовать случай дать понять старым кадрам, что он «заботится о них». Он также начал искать козлов отпущения, заявив семье Чэнь И, что Линь Бяо «готовил заговор… чтобы избавиться от всех нас, старых борцов». Он намекал на то, что все преследования в ходе «культурной революции» спровоцировал Линь Бяо, а Мао был обманут им. Впоследствии была опубликована фотография Мао в момент похорон: он выглядел грустным (его щеки были небритыми), поддерживая под руку убитую горем вдову Чэнь И. Это немного уменьшило горечь «идущих по капиталистическому пути».

День похорон Чэнь И выдался очень холодным, но Мао был мрачно настроен из-за необходимости идти на них и отказался надеть теплое пальто. Кто-то из персонала предложил ему надеть соответствующую этому случаю одежду, но он надел только тонкое пальто поверх пижамы, хотя церемония проходила в плохо отапливаемом зале. В результате он заболел. Мао было семьдесят восемь лет, и ему становилось все хуже. 12 февраля 1972 года он упал в обморок, состояние Мао было критическим, на грани жизни и смерти.

Ощущение своей физической и политической уязвимости вынудило Мао ускорить процесс реабилитации кадров. Режим стал заметно умереннее — впервые после начала «культурной революции» почти за шесть лет до этих событий. Масштабы пыток в тюрьмах уменьшились. Обвинительные приговоры были пересмотрены, даже для ставленников Линь Бяо, которые, хотя и находились в заключении, гораздо меньше страдали физически по сравнению с прошлыми временами[144]. Невероятно, но никто из тех людей, кто попытался осуществить покушение, не говоря о тех, кто был попросту вовлечен, не был казнен.

После многих лет жизни в обстановке повсеместной жестокости, при отсутствии конструктивных действий и развлечений, напряженность в обществе стала почти невыносимой. Итальянский психоаналитик, посетивший Китай как раз перед описанным событием, сообщил нам, что никогда не видел такого числа нервных тиков и большой напряженности на лицах людей. Теперь была передышка. Кое-какие старые книги и мелодии, некоторые развлечения в свободное от работы время снова были разрешены. Вновь открыли некоторые парки. Хотя послабления были ограничены строгими рамками, все же в воздухе весной 1972 года появилось едва уловимое чувство свободы.

Глава 53

Маоизм терпит крах на мировой арене

(1966–1970 гг.; возраст 72–76 лет)

Заветной мечтой Мао было господство над всем миром. В ноябре 1968 года он сказал лидеру австралийских маоистов Хиллу: «По моему мнению, мир нуждается в объединении… В прошлом многие, в том числе монголы, римляне… Александр Великий, Наполеон, правители Британской империи хотели объединить мир. Сегодня Соединенные Штаты и Советский Союз пытаются, каждый на свой манер, объединить мир. Гитлер хотел объединить мир… Но все они потерпели неудачу. Мне кажется, что возможность объединения мира не исчезла… На мой взгляд, мир можно объединить».

Мао был уверен, что является тем человеком, которому по плечу такая задача. Он отвергал Америку и СССР в качестве возможных объединителей. Его главным аргументом было наличие у Китая огромного населения. «Эти две страны [Америка и СССР], — объяснял он, — имеют слишком мало населения, у них не хватит человеческих ресурсов для выполнения такой задачи. Кроме того, они боятся вести ядерную войну: их не волнует гибель населения в других странах, но им трудно примириться с потерей своих граждан». Между строк ясно читалось, что правителем страны с самым большим населением, меньше всего опасавшимся потерь, был сам Мао. Он так представлял себе роль Китая: «Через пять лет наша страна… будет в лучшем положении… Еще через пять лет…»

Ради осуществления своих мировых амбиций Мао приступил в 1953 году к реализации своей программы по превращению Китая в сверхдержаву, настаивая на ее головокружительной скорости и беря на себя ответственность за огромный риск в ядерной области. Страшная катастрофа едва не случилась 27 октября 1966 года, когда ракета, снабженная ядерной боеголовкой, пролетела 800 километров над северо-западной частью Китая, в том числе над крупными городами. Это было единственное испытание такого рода, проведенное на нашей планете. Надо учесть, что пуски ракет такого типа не отличались большой точностью, и это ставило под угрозу жизнь всех людей, которые проживали по курсу ее полета. За три дня до испытаний Мао сказал человеку, ответственному за их проведение, что он готов к их неудачному исходу.

Почти все вовлеченные в проведение этих испытаний считали вероятность катастрофы очень большой. Люди на командном пункте готовились к смерти. Начальник полигона, куда должна была упасть ракета, был так возбужден, что переместил свой штаб на вершину горы. Он нашел для себя и коллег следующий аргумент: если ракета собьется с курса, то они имеют шанс спастись от атомного взрыва, перебравшись на противоположный склон горы.

Поскольку все прошло успешно, удачу приписали «Мыслям Мао». Появился лозунг: «Идейная атомная бомба взрывает материальную атомную бомбу». Фактически успех был просто результатом счастливой случайности. Последующие испытания той же самой ракеты потерпели неудачу, поскольку сразу после старта она начинала вращаться по спирали[145].

В целом же ракетная программа страдала от непреодолимых проблем. Режим обвинял ученых в саботаже, их подвергали унизительным преследованиям, включая пытки, чтобы добиться их «признания». Многие из них умерли насильственной смертью. Неудивительно, что в этой обстановке Мао при жизни так и не получил в свое распоряжение межконтинентальную баллистическую ракету (МБР). Первый успешный запуск китайской МБР состоялся только в 1980 году, через несколько лет после его смерти.

Но в октябре 1966 года, благодаря одной ракете с ядерной боеголовкой, точно попавшей в цель, Мао решил, что скоро сможет доставить бомбу в любую точку земного шара, в какую только захочет. 11 декабря было принято решение о том, что Китай должен приобрести весь ракетный арсенал, включая межконтинентальные ракеты, втечение ближайших четырех лет.

Оптимизм Мао увеличился, когда 17 июня 1967 года в Китае была взорвана первая водородная бомба. 7 июля Мао сказал ее создателям: «Наше новое вооружение, ракеты и атомные бомбы, создается действительно очень быстро. Мы сделали нашу водородную бомбу всего через два года и восемь месяцев [после первой атомной бомбы]. Мы почти настигли Америку, Великобританию, Францию и Советский Союз. Мы стали силой номер четыре в мире». Большей частью своих достижений Китай был обязан помощи СССР (она полностью прекратилась в 1965 году); без советской помощи было невозможно так быстро получить атомную или водородную бомбу. Но Мао не собирался останавливаться на достигнутом. Он стремился овладеть высокими технологиями. Используя присущее особам королевской крови выражение «мы», он заявлял создателям бомбы: «Мы являемся не только политическим центром мировой революции, мы должны также стать центром мировой революции в военном и технологическом отношении. Мы должны предоставлять оружие, китайское оружие с нанесенными на него нашими маркировками… Мы должны открыто поддержать наших соратников. Мы должны стать арсеналом мировой революции».

Как раз между октябрем 1966 года и летом 1967 года, когда дела с ядерной программой пошли успешно, Мао начал поощрять распространение своего культа по всему миру. Годом раньше, в 1965 году, он потерпел несколько неудач. Теперь «распространение Мыслей Мао Цзэдуна» стало «основной задачей» внешней политики Китая. Пекин объявил, что «мир вступил в новую эру Мао», и прилагал все усилия для того, чтобы «Маленькая красная книга» попала в более чем сто стран. Утверждалось, что это «огромная радость для всех народов мира», которые «любят книги председателя Мао больше любых других книг». Для них «Маленькая красная книга» «стала аналогом дождя для растений, увядающих от долгой засухи, и ярким маяком для судна, плывущего в густом тумане». Вся мощь дипломатической и тайной машины Китая была нацелена на то, чтобы сложить о Мао лестное представление в зарубежных странах.

Бирма была типичной страной, где Пекин имел сильные позиции. Развернутая пропагандистская кампания оказала влияние на довольно многочисленное китайское этническое меньшинство, представители которого начали размахивать «Маленькой красной книгой», носить значки Мао, петь песни с цитатами Мао и приветствовать его портреты. Полагая, что эти действия подрывают его власть, бирманское правительство запретило их в середине 1967 года. Пекин стал подстрекать этнических китайцев игнорировать этот запрет и вступить в конфронтацию с правительством. В результате пролилось много крови и погибло много людей, а этнические китайцы были сильно ограничены в своих правах.

Мао решил с помощью Бирманской коммунистической партии, которая полностью зависела от Китая, спровоцировать новый виток гражданской войны. 7 июля 1967 года, после успешного испытания водородной бомбы, он издал секретное предписание: «Для Китая даже лучше, что бирманское правительство настроено против нас. Я надеюсь, что оно разорвет с нами дипломатические отношения, тогда мы сможем открыто поддержать Бирманскую коммунистическую партию». Чжоу вызвал вождей бирманских коммунистов, которые обучались в Китае, во Всекитайское собрание народных представителей, чтобы сообщить новость: им придется отправиться домой, чтобы начать широкомасштабную войну. Они отправились в Бирму с китайскими женами, которых им нашли самым бесцеремонным образом. Каждый бирманец должен был выйти на улицу в сопровождении китайского чиновника и выбрать любую женщину, которая попалась ему на глаза. Если эта женщина и ее семья проходили секретную проверку, то власти воздействовали на нее, чтобы она вышла замуж за бирманца. Некоторые женщины вступали в брак охотно, других пришлось заставлять.

Мятеж сопровождался пропагандой культа Мао. Когда была одержана победа, празднование проходило с размахиванием «Маленькой красной книгой» и скандированием: «Долгих лет жизни великому вождю всех народов мира председателю Мао!»

Чтобы распространить маоизм по всему миру, в Китае были созданы секретные учебные лагеря. Один из них располагался в Сишане недалеко от Пекина, где много молодых людей из стран третьего мира и немало граждан западных стран обучались владению оружием и взрывчаткой. Изучение «Мыслей Мао» было главным элементом обучения в лагере.

Однако, выйдя за порог своей резиденции, великий вождь мировой революции сталкивался с довольно мрачной действительностью. Две части китайской территории все еще оставались под колониальным владычеством: Макао находился под властью португальцев, а Гонконг — британцев. Впрочем, вернуть их было легко: поставки продовольствия и воды в эти колонии полностью зависели от Китая. Хрущев посмеивался над Мао, поскольку он жил по соседству с «уборной колониалистов». Мао обвинил его в нерешительности во время ракетного кризиса на Кубе в 1962 году, а Хрущев, указав на бездействие Мао в отношении этих двух колоний, поставил ему в пример недавний захват Неру португальских колоний в Индии и заметил, что аромат, идущий из Гонконга и Макао, не слаще того, который испускал колониализм в Гоа. Мао почувствовал, что должен объясниться по этому поводу с теми, вождем которых себя считал. Так, он заявил, как бы оправдываясь, премьер-министру Сомали, что Гонконг «является особым случаем и мы не планируем трогать его. Вы не можете этого понять».

Мао не хотел возвращать Гонконг и Макао по сугубо прагматическим причинам. Гонконг был самым большим источником твердой валюты для Китая и жизненно важным каналом для приобретения новых технологий и оборудования с Запада, которые подпадали под строгое американское эмбарго. Мао понимал, что Гонконг не будет так полезен для реализации его программы, если вернется под юрисдикцию Пекина.

Чтобы создать хороший бизнес в Гонконге, Пекин должен был разрушить разведывательную сеть Тайваня, которая помогала США выявлять западные компании, нарушающие эмбарго. Методы Пекина были порой весьма решительными. В апреле 1955 года Чжоу Эньлай должен был отправиться в Индонезию на первую афро-азиатскую конференцию в Бандунге, и Пекин зафрахтовал индийский авиалайнер «Принцесса Кашмира», чтобы лететь в Индонезию из Гонконга. Тайваньские агенты предположили, что на самолете полетит Чжоу, и решили подложить бомбу на борт в гонконгском аэропорту. Пекин узнал все детали этой операции, но позволил провести ее, не сообщив о ней ни представителям компании «Эр Индия», ни британской миссии в Пекине, ни гонконгскому правительству, ни пассажирам, среди которых были одиннадцать чиновников низшего звена и журналисты (всего в самолете было сто мест). Самолет взорвался в воздухе, в результате погибли все пассажиры и пять из восьми членов индийского экипажа.

Пекин немедленно объявил, что тайваньские агенты подложили на борт самолета бомбу, а Чжоу Эньлай предоставил британским властям имена людей, удаление которых из Гонконга Пекин считал бы желательным для себя. Британцы пошли им навстречу и в течение следующего года выслали более сорока ключевых агентов Гоминьдана, включенных в список Чжоу, хотя было достаточно доказательств, чтобы обвинить любого из них в этом преступлении в суде. Эти действия вывели из строя большую часть сети Чан Кайши в Гонконге. Причем это все произошло после того, как Пекин смог провести ряд тайных сделок, касавшихся его ядерной программы, через колонию. Только за одну партию товара из Западной Европы пришлось заплатить 150 тонн золота.

Когда началась «культурная революция» и Мао начал усиленно пропагандировать свой образ как вождя мировой революции, он захотел показать всему миру, что является истинным хозяином колонии. Он решил «поставить британцев на колени» и публично предложил им «безоговорочную капитуляцию», как говорили китайские дипломаты на домашних встречах. Единственный способ для этого заключался в том, чтобы представить британцев в невыгодном свете, а для этого надо было организовать провокацию, направленную против китайцев.

Поэтому Пекин ухватился за трудовой спор, разгоревшийся в мае 1967 года, и убеждал гонконгских радикалов перейти к насильственным действиям, демонстративно нарушая закон. Чтобы подстегнуть их, Пекин публично заявил, что может вернуть себе колонию до истечения срока арендного договора в 1997 году, и местным активистам давали понять, что именно это было истинным намерением Пекина.

Свою истинную позицию Мао по секрету сообщил Чжоу Эньлаю: «В Гонконге все останется по-прежнему» — то есть он останется под британским управлением. Чжоу должен был вызвать всплеск насилия, но не масштабного, чтобы начались репрессии со стороны британских властей и затем им пришлось извиняться. В противном случае «могла возникнуть необходимость вернуть Гонконг раньше намеченного срока», что, как Чжоу говорил в конфиденциальных беседах, Пекину крайне невыгодно.

Во время последовавших беспорядков гонконгская полиция убила нескольких демонстрантов, но число смертельных случаев никак нельзя было назвать резней, и колониальные власти отказались извиняться. Тогда Пекин начал подстрекать гонконгских радикалов убивать полицейских. «Сделайте с ними [с полицией] то же, что они сделали с вами, — убеждала их газета «Жэньминь жибао». — Те, кто убивает, должны заплатить за это своей жизнью». Поскольку гонконгские мятежники оказались не способны убить полицейских, Чжоу пришлось засылать в колонию солдат. Они тайно пересекли границу 8 июля, переодевшись в штатское, и застрелили пять полицейских. Чжоу выразил свое удовлетворение результатом, но наложил вето на дальнейшее проведение операции. В случае развития ситуации участие Пекина стало бы очевидным. Взамен Пекин способствовал проведению террористической кампании с использованием бомб: за следующие два месяца произошло около 160 взрывов, некоторые из которых закончились гибелью людей.

Но британцы не стали отвечать насилием на насилие и сосредоточили свои усилия на арестах активистов, которые проводились без шума по ночам. Надежда Мао на то, что он заставит Великобританию извиняться, оказалась тщетной. От огорчения он вновь обратился к давно испытанным хулиганским методам. 22 августа толпа из более чем 10 тысяч человек штурмовала британскую миссию в Пекине, заперев ее сотрудников внутри. Хулиганы чуть не сожгли дипломатов живьем и подвергли женщин грязным сексуальным домогательствам.

Миссии десятка других стран также испытали на себе гнев Мао. В 1967 году насильственные акции были предприняты против советского посольства, за ним последовали посольства Индонезии, Индии, Бирмы и Монголии. Эти нападения осуществлялись с официальной санкции: сотрудники министерства иностранных дел сообщали толпе, на какое посольство следует нападать и какие насильственные действия при этом следует предпринять. «Наказания» исходили от миллионных демонстраций, осаждавших посольства. Они несли гигантские портреты Мао, выкрикивали оскорбления через громкоговорители, врывались на территорию миссий, поджигая там автомобили, хватая дипломатов и их жен, терроризируя детей и вопя при этом лозунг «Избить до смерти, избить до смерти».

Эти меры были предприняты даже по отношению к Северной Корее, поскольку Ким Ир Сен отказался принимать опеку Мао. Мао в течение многих лет пытался ниспровергнуть Кима, перед которым когда-то вынужден был извиниться. На совещании руководителей коммунистических партий на высшем уровне, проходившем в Москве в ноябре 1957 года, он предостерег Кима от «подкладывания бобов» другим коммунистическим лидерам. Согласно официальному корейскому сообщению, зачитанному на большом митинге в Пхеньяне, Мао «неоднократно приносил извинения [Киму] за необоснованное вмешательство Китайской коммунистической партии в дела корейской [партии]». Ким ухватился за возможность уменьшить влияние Мао в Корее и потребовал вывода всех китайских войск, которые еще находились там. Мао был вынужден согласиться.

Но Мао не уступил. В январе 1967 года Кан Шэн, отвечавший за тайные операции за границей, сказал албанцам: «Ким Ир Сен должен быть свергнут, для того чтобы ситуация в Корее изменилась». Оказавшись неспособным выполнить это желание, Мао натравил на корейское посольство толпу, которая осуждала «жирного Кима». Ким принял ответные меры, переименовав площадь Мао Цзэдуна в Пхеньяне, закрыл залы в корейском военном музее, в которых освещалась роль Китая в недавней войне между Севером и Югом, перестроил мемориал советским и китайским воинам в Пхеньяне, а также занял позицию ближе к СССР.

К концу сентября 1967 года Китай оказался втянутым в конфликт с большинством из сорока восьми стран, с которыми имел дипломатические отношения на разном уровне. Многие из этих стран понизили уровень своего представительства, некоторые совсем закрыли посольства. Во время празднования дня образования КНР в том году на площади Тяньаньмынь иностранных делегатов почти не было видно[146]. Позже Мао возложил ответственность за эти погромы на крайне левых. Правда же заключается в том, что внешняя политика Китая всегда находилась под его контролем.

К концу 1960-х годов самовосхваление Мао продолжалось уже в течение десятилетия, и его образ стал очень популярным за границами Китая. На Западе многие были просто загипнотизированы им. «Маленькую красную книгу» изучали интеллектуалы и студенты. Мао называли философом. Влиятельный французский писатель Жан-Поль Сартр восхвалял «революционное насилие» Мао как «глубоко моральное».

Но было очевидно, что общее восхищение не превратилось в нечто конкретное. Все маоистские партии на Западе, даже самая крупная в Португалии, имели крошечную поддержку. Большинство западных маоистов были фантазерами или нахлебниками. Они не имели никакого желания проводить решительные действия, и не только потому, что это было чревато физическими лишениями или просто опасно. Когда в Западной Европе в 1968 году начались крупномасштабные студенческие волнения, Мао приветствовал их как «новое явление в европейской истории» и отправил европейских маоистов, которые обучались в Китае диверсионному делу, домой, чтобы они начали действовать. Но они не провели ни одной значительной акции.

Маоистские группы не достигли больших успехов и в странах третьего мира. Африка, когда-то подававшая большие надежды, полностью разочаровала. Один китайский дипломат выразил это так:

Большой, большой трайбализм.

Маленький, маленький национализм.

Очень много империализма.

Совсем мало Мыслей Мао Цзэдуна.

Как заметил один китайский дипломат, африканские радикалы с удовольствием брали деньги Мао и при этом широко улыбались, но его инструкции не доходили до их ушей. Несколько лет спустя при встрече с одним из глав африканских государств, президентом Заира Мобуту, Мао признал свое поражение. Он начал встречу с ним с остроты: «Это действительно вы, Мобуту? Я потратил много денег, чтобы свергнуть вас и даже убить. Но вы здесь… Мы дали вашим противникам деньги и оружие, но они не могли сражаться и победить. Что я могу сделать в таком случае?»

Еще меньше успехов Мао добился на Ближнем Востоке. Когда в июне 1967 года вспыхнула «шестидневная война» между Израилем и арабскими государствами, Мао предложил президенту Египта Насеру 10 миллионов американских долларов и 150 тысяч тонн пшеницы, а также военных «добровольцев», если Насер примет его совет «бороться до конца». Он послал Насеру план войны (представлявший собой вариант маоистской «народной войны»), советуя ему «заманить врага в глубь своей территории», оставив при этом Синайский полуостров и в случае необходимости отступая даже к Хартуму, столице Судана. Насер отказался следовать советам Мао, объяснив своему далекому советчику, что Синай «является пустыней и мы не можем вести освободительную народную войну в Синае, потому что там нет населения». Пекин отозвал свои предложения о помощи и попробовал поддержать оппозицию против Насера. Мао не смог создать группы своих последователей на Ближнем Востоке. Когда он и Чжоу умерли в 1976 году, среди 104 партий из 51 страны (многие из них были просто крошечными группами), которые прислали выражения соболезнований, не было ни одной арабской партии.

Одним из ключевых факторов этого провала было настойчивое требование Мао, чтобы иностранные радикалы встали на его сторону в противостоянии с СССР. Это отвратило от него много потенциальных сочувствующих — и не в последнюю очередь в Латинской Америке. Там Мао потратил много денег и продовольствия, чтобы настроить Кубу против Москвы. От этой щедрости было мало толку. В 1964 году делегация девяти латиноамериканских коммунистических партий, возглавляемая кубинским партийным руководителем Карлосом Рафаэлем Родригесом, приехала в Китай, чтобы попросить Мао прекратить открытую полемику с СССР и не предпринимать «фракционные действия» и попытки расколоть коммунистические партии. Приведенный в бешенство Мао сказал им, что его борьба с СССР «продолжится в течение 10 тысяч лет», и выдвинул обвинения против Кастро. Когда делегат из Уругвая (его население — 3 миллиона человек) попробовал вставить слово, Мао оборвал его, заметив, что он, Мао, «говорит от имени 650 миллионов человек», а сколько человек представляет уругваец?

Кастро, который никогда не посещал Китай при жизни Мао, характеризовал его как «дерьмо», а затем предал гласности перед большой международной аудиторией 2 января 1966 года попытки Пекина оказать на него экономическое давление, чтобы оторвать от Москвы. Месяц спустя он обвинил Пекин в «зверских репрессалиях» и попытке ослабить кубинскую армию. Мао назвал Кастро «шакалом и волком».

Мао возлагал большие надежды на соратника Кастро Че Гевару. Во время первого визита Че Гевары в Китай в 1960 году Мао демонстрировал необыкновенную близость с ним, держа его за руку, когда любезно с ним разговаривал, а также хвалил его памфлет. Че Гевара отплатил ему благодарностью, рекомендуя копировать методы Мао на Кубе. И он занимал самую близкую среди руководства в Гаване позицию к Мао в течение ракетного кризиса на Кубе, разразившегося в 1962 году. Но Мао все-таки не смог заставить Гевару стать на его сторону в конфликте с русскими. Когда Гевара возвратился в Китай в 1965 году (перед тем, как отправиться вести партизанские войны в Африке, а затем Боливии), Мао не принял его. Запрос Гевары из Боливии о помощи Китая для строительства радиостанции, которая вещала бы на весь мир, получил отказ. Когда Гевара был убит в 1967 году, Пекин конфиденциально выражал восхищение. Кан Шэн сказал министру обороны Албании в октябре 1968 года: «Революция в Латинской Америке идет очень хорошо, особенно после поражения Гевары; ревизионизм разоблачается…»

В течение всей жизни Мао в Латинской Америке не было ни одной влиятельной маоистской партии. Печально известный «Светлый путь» в Перу был основан в 1980 году, спустя четыре года после смерти Мао[147].

На собственных задворках Мао в Азии его влияние тоже не получило широкого распространения; он оказался не в состоянии свергнуть даже такие прогнившие режимы, как режим Не Вина в Бирме. Но самой большой неудачей Мао стала «потеря» Вьетнама. В 1950-х и в начале 1960-х годов Китай был главным покровителем Ханоя в его войнах сначала против французов, а затем против американцев (Сталин поручил это Мао в 1950 году). Но вьетнамцы стали испытывать подозрения к Мао уже в 1954 году. Тогда он уже начал претворение в жизнь своей программы превращения Китая в сверхдержаву. Пытаясь добиться всесторонней советской помощи, Мао решил попробовать получить доступ к западным технологиям и оборудованию, на распространение которых было наложено эмбарго. Вероятнее всего, эмбарго могла бы снять Франция.

В то время Франция боролась за свои владения в Индокитае. План Мао состоял в том, чтобы заставить вьетнамцев усилить войну, «чтобы увеличить внутренние проблемы Франции» (как выразился Чжоу), а когда Франция запутается в них, выступить в качестве посредника при урегулировании конфликта. Идея заключалась в том, что затем Франция в знак благодарности поможет Мао прорвать эмбарго.

Мао непосредственно руководил войной в Индокитае. Во время корейской войны он остановил крупномасштабные наступления в Индокитае, чтобы сосредоточить ресурсы Китая в Корее. В мае 1953 года, когда он решил закончить корейскую войну, он послал китайских офицеров прямо из Кореи в Индокитай. В октябре того же года китайцы овладели копией французского стратегического плана «Наварра», названного так в честь французского командующего генерала Анри Наварры. Главный военный советник Китая во Вьетнаме генерал Вэй Гоцин доставил его из Пекина и лично передал Хо Ши Мину. Этот удачный ход разведки побудил коммунистов дать сражение при Дьен-бьенфу, главной французской базе в Северо-Западном Вьетнаме, где вьетнамцы при массированной поддержке китайской стороны выиграли решающую битву в мае 1954 года.

Еще до завершения битвы при Дьенбьенфу, 26 апреля, в Женеве открылась конференция, посвященная урегулированию ситуации в Индокитае (и в Корее), в которой принимала участие и китайская делегация, возглавляемая Чжоу Эньлаем. Мао еще за месяц до ее открытия решил, что «ситуация должна быть урегулирована», но ничего не сообщил об этом вьетнамцам. По его замыслу они должны были сражаться, наращивать накал боевых действий любой ценой, создавая максимум проблем для Парижа. Mai написал главному военному советнику Вэю 4 апреля: «Попробуйте закончить кампанию в Дьенбьенфу… к началу мая… Начинайте штурм Луангпрабапга и Вьентьяна в августе или сентябре и освободите их». Оба этих города были столицами Лаоса. Мао продолжал: «Следует активно готовиться к штурму Ханоя и Хайфона грядущей зимой или самое позднее в начале весны следующего года, так чтобы освободить дельту [Красной реки] в 1955 году». Мао особо подчеркнул, чтобы Вэй обсудил этот план с министром обороны Вьетнама генералом Во Нгуен Зиапом. Нужно было создать у вьетнамцев впечатление, что они и дальше будут получать все необходимое для продолжения войны в следующем году, но на самом деле он тайно решил заключить перемирие в ближайшие месяцы.

Вьетнамцы взяли штурмом Дьенбьенфу 7 мая, и французское правительство вынуждено было вмешаться 17 июня. Именно этого момента ждал Китай, чтобы включиться в игру. 23 июня Чжоу встретился с новым французским премьер-министром Пьером Мендес-Франсом в Швейцарии без участия вьетнамцев, и они выработали соглашение.

После этого Чжоу стал оказывать огромное давление на вьетнамских коммунистов, чтобы они согласились с условиями, о которых он договорился с французами. Уступки бывшей метрополии были гораздо меньше тех, на которые надеялись вьетнамцы. Руководитель Вьетнама в последующий период Ле Зуан говорил, что Чжоу угрожал: «Если вьетнамцы продолжат борьбу, то им придется рассчитывать только на себя. Он перестанет нам помогать и начнет оказывать на нас давление с целью прекращения борьбы». (Это замечание ясно показывает, как вьетнамцы сильно зависели от китайцев.) Хо Ши Мин приказал главе вьетнамской делегации на переговорах Фам Ван Донгу уступить, что Донг и сделал, обливаясь слезами. Ле Зуана отправили со специальной миссией, чтобы он сообщил эти новости коммунистическим силам на юге. «Я ехал в повозке на юг, — вспоминал он. — По пути ко мне подходили соотечественники, чтобы приветствовать меня, поскольку они думали, что мы выиграли войну. Было очень больно». Семена гнева и подозрения по отношению к Пекину пустили корни среди вьетнамцев.

В начале 1965 года новая команда Брежнева и Косыгина в Москве начала усиливать военную помощь Ханою, поставляя тяжелое вооружение, в котором вьетнамцы так нуждались: зенитные орудия и ракеты класса «земля — воздух», некоторые из них обслуживали сами русские. Мао не мог с ними конкурировать, поэтому попробовал отговорить русских от оказания помощи вьетнамцам. «Народ Северного Вьетнама, — сказал он советскому председателю Совмина Косыгину в феврале того же года, — сражается хорошо и без помощи СССР… они сами выгонят американцев». «Вьетнамцы сами могут позаботиться о себе», — сказал Мао, добавив (лживо), что «лишь небольшое число людей было убито в ходе воздушных налетов. Не страшно, если некоторое число людей погибнет…». Пекин предложил, чтобы русские сражались против американцев где-нибудь в другом месте. Советского посла Червоненко убеждали, что будет правильнее, если СССР осуществит «оказание нажима на империалистические силы на западном направлении», то есть в Европе.

В то же самое время Мао пробовал заставить Ханой дистанцироваться от Москвы. Он убеждал в этом Хо Ши Мина, который имел близкие связи с Китаем, где провел много времени. КПК нашла для него китайскую жену, но этот брак был запрещен вьетнамским руководством, якобы на том основании, что для дела лучше, если их лидер останется самоотверженным холостяком.

Хо и его соратников убеждали отклонить советскую помощь. «Вам лучше не принимать советскую помощь, — сказал Чжоу премьер-министру Фам Ван Донгу. — Я не поддерживаю идею приезда советских добровольцев во Вьетнам и советской помощи Вьетнаму». Чжоу даже указывал Хо, что «Советский Союз оказывает помощь Вьетнаму, чтобы улучшить советско-американские отношения». Такие аргументы звучали нелепо даже при всем красноречии Чжоу. Единственный способ, с помощью которого Мао пытался сохранить свое влияние, заключался в том, чтобы отправлять как можно больше денег, товаров и солдат, но он не смог помешать переориентации Ханоя на Советский Союз[148].

Мао также оказался неспособным отговорить вьетнамцев от переговоров с США, о начале которых Ханой объявил 3 апреля 1968 года. Приводя доводы против этой инициативы, Чжоу даже обвинил Ханой в убийстве американского борца за гражданские права чернокожего населения Мартина Лютера Кинга, последовавшем 4 апреля. «Убийство, — сказал он, — произошло спустя всего один день после вашего заявления. Если бы вы сделали заявление на один или два дня позже, убийство можно было бы предотвратить». Говоря от лица «всех народов мира», Чжоу продолжал: «Очень многие люди не понимают, почему [вы] так поторопились с этим заявлением… Это суждение народов всего мира. В глазах людей всего мира вы пошли на компромисс дважды».

Ханой проигнорировал замечания Пекина и начал вести переговоры с США в мае того же года. Тогда Мао попробовал вмешаться. Так, Чжоу заявил вьетнамцам, что у китайцев больше опыта для ведения таких переговоров, чем у Ханоя. Это не возымело действия. Мао был взбешен. В начале октября Чжоу сообщил Вьетнаму, что их делегацию с просьбой об увеличении размеров оказываемой помощи китайское руководство принять не сможет, так как будет очень занято. Но вскоре Мао вынужден был отступить и продолжить оказывать помощь. Великий учитель революционеров всего мира не мог позволить себе отказаться от участия в самой известной революционной войне на планете.

Больше всего Мао раздражало, что ему приходилось беспомощно наблюдать со стороны, как вьетнамцы расширяют свою сферу влияния за его счет. Хотя красные партизаны в Лаосе получали массированную помощь со стороны Китая, они избрали Вьетнам в качестве своего покровителя, а к сентябрю 1968 года попросили китайских советников «поехать в отпускдомой» (навсегда), и эту просьбу китайцам пришлось выполнить. Лаосцы и вьетнамцы действовали заодно с Москвой.

После десятилетия различных махинаций и траты огромных сумм денег для того, чтобы представить маоизм в качестве серьезной международной альтернативы Москве, Мао потерпел неудачу. В Москве, а не в Пекине мир видел главную антиамериканскую силу на планете. Тирады Мао против Москвы «о помощи империалистам» никто не воспринимал всерьез, многие люди раздражались и даже смущались, когда им приходилось их слышать. По меньшей мере один раз представители ряда коммунистических партий третьего мира просто попросили, чтобы китайцы замолчали.

К концу 1960-х годов американские официальные лица решили, что маоистская модель больше не представляет угрозы для третьего мира — факт, который не мог не признать и сам Мао. Он сказал своему ближайшему окружению в 1969 году: «Теперь мы изолированы, никто не хочет иметь с нами дел». Маоистские группы за рубежом совершенно бесполезны, признал он, и приказал сократить их финансирование.

Мао искал выход. Шанс неожиданно возник, когда нейтральный лидер Камбоджи принц Сианук был свергнут 18 марта 1970 года в результате переворота, который был отнесен на счет ЦРУ. Мао решил поддержать Сианука, если принц решит бороться с Америкой. По его расчетам, вьетнамская война могла теперь распространиться на весь Индокитай; оказав помощь Сиануку, он рассчитывал играть ведущую роль во всем Индокитае.

Еще недавно, летом 1967 года, Мао сам организовал заговор против Сианука. Пекин, по заявлению принца, «неявно способствовал моему ниспровержению» — это позднее был вынужден признать и Чжоу Эньлай. Правда, он отрицал прямую ответственность, но не очень убедительно. В марте 1968 года Сианук предал гласности факты о покровительстве Пекина тогда малоизвестной группе мятежников в Камбодже — красным кхмерам. «Под ковром, — заявил он, — коммунистические нации играли в грязную игру, потому что красные кхмеры являются их прямым порождением… На днях мы захватили большое количество оружия всех видов, прибывшего в основном из Китая».

Но теперь, в марте 1970 года, Мао начал заигрывать с Сиануком. Случилось так, что визит принца в Китай был намечен на следующий день после переворота.

В тот момент, когда Сианук сходил с трапа самолета, Чжоу заявил, что он настроен бороться с США, а затем объявил о его полной поддержке. Чжоу сразу же связался с вьетнамцами и предложил провести встречу на высшем уровне глав всех стран Индокитая в поддержку Сианука. Встреча на высшем уровне, которая прошла в Китае в следующем месяце, привела к формированию союза стран Индокитая.

Так как поддержка Сианука была жизненно важна для Мао, китайцы всячески угождали его королевским вкусам, предоставили ему семь поваров и семь кондитеров и даже доставляли для него паштет из гусиной печенки самолетами из Парижа. Они предоставили в его распоряжение специальные поезда и два самолета для зарубежных поездок, один из которых предназначался для подарков и багажа. Мао убеждал Сианука: «Скажите нам, в чем вы нуждаетесь. Только спросите. Мы можем делать больше для вас. Нам это ничего не стоит». Мао отклонял любые вопросы относительно оплаты всех этих услуг: «Мы не торговцы оружием». Когда Сианук заявил, что он является бременем для Китая, Мао ответил: «Я просил бы вас обременять нас еще больше». Камбоджийского ставленника Мао Пол Пота (лидера красных кхмеров), который в то время тайно находился в Китае, убедили выразить формальную поддержку Сиануку.

Но вьетнамцы не позволили Мао одержать верх, и мир продолжал считать Вьетнам ведущей силой в Индокитае. «Возвращение Сианука к власти, — писала лондонская «Таймс», — зависит от доброжелательности Ханоя». Советник по национальной безопасности США Генри Киссинджер говорил о «проектах Ханоя относительно Камбоджи».

Мао решил произвести впечатление на вьетнамцев, запустив первый китайский искусственный спутник Земли в день открытия встречи на высшем уровне стран Индокитая. Чжоу представил это событие как «подарок» встрече на высшем уровне и «победой для всех нас». Но это не произвело никакого впечатления на вьетнамцев и весь остальной мир.

Запуск спутника явился пиком самовозвеличивания Мао: он летал по орбите вокруг земного шара, транслируя маоистский гимн «Алеет Восток». Мао был вне себя от восторга при мыслях о том, что его славят из космоса. 1 мая 1970 года на площади Тяньанымынь он пожал руки всем, кто принимал участие в создании спутника; на его лине сияла улыбка, и он восклицал: «Удивительно! Удивительно!» А эти люди кричали, что этот успех был достигнут исключительно благодаря «Мыслям Мао».

Вдохновленный успехом со спутником, Мао предпринял еще одну попытку показать себя всему миру в качестве истинного руководителя войны в Индокитае. 20 мая он выпустил обращение «Народы мира, объединимся и победим американских агрессоров и всех их пособников!». На следующий день он поднялся на ворота Тяньаньмыни и приказал зачитать этот текст, обращенный к полумиллионной толпе; сбоку от него стоял Сианук. Уже из названия можно было понять, к чему призывает Мао. Но представление было таким же фарсом, как и задачи, которые выдвигались в документе. Его зачитал тогдашний человек номер два в Китае Линь Бяо, которому заранее должны были сделать стимулирующую инъекцию. Сианук заметил, что перед митингом Линь, «казалось… был немного пьян. Он периодически прерывал Мао, жестикулируя и громко выкрикивая антиамериканские тирады». Когда Линь начал читать заявление, он произнес: «Я собираюсь произнести речь! Я буду говорить о Вьетнаме — двух Вьетнамах — половине Вьетнама». Когда он начал читать текст, то в нескольких местах допускал ошибки, говоря «Пакистан» вместо «Палестина».

В заявлении осуждался американский президент Ричард Никсон. Узнав это, Никсон очень рассердился и в сильном гневе даже захотел отдать приказ судам занять боевые позиции. Киссинджер успокоил его, отметив, что Мао, «по сути дела, ничего не предложил Ханою, кроме устной поддержки». Заявление Мао было решено проигнорировать. Тогда он набросился на Киссинджера за то, что тот не признает его равным игроком, обозвав его «зловонным ученым», «профессором университета, который не понимает ничего в дипломатии». Сердитый, раздосадованный Мао обратился с мучающим его вопросом к вьетнамскому премьеру Донгу.

«Мао. Почему американцы не подняли шум из-за того, что более 100 тысяч китайских солдат помогают вам строить железные дороги, дороги и аэропорты, хотя они знали об этом?[149]

Донг. Конечно, они боятся.

Мао. Они должны были поднять шум по этому поводу. Кроме того, их оценка численности китайских войск во Вьетнаме явно занижена».

Попытки распространения маоизма потерпели неудачу как в Индокитае, так и во всем мире. Проявив находчивость, Мао придумал новую схему, благодаря которой он вновь окажется в центре внимания: теперь он собирался заставить президента Соединенных Штатов приехать в Китай.

Глава 54

Никсон: красная наживка проглочена

(1970–1973 гг.; возраст 76–79 лет)

Когда его режим был создан в 1949 году, Мао намеренно лишил США возможности признать его, чтобы убедить в своей дружбе Сталина. Он надеялся, что таким образом Китай получит всемерное содействие советского вождя в создании военной машины Китая. После смерти Сталина в 1953 году Мао начал искать пути восстановления отношений с Америкой, чтобы получить доступ к западным технологиям для реализации своей программы превращения Китая в сверхдержаву. Но воспоминания о борьбе с китайцами в корейской войне были еще слишком живы в памяти американцев, и Вашингтон отнесся к Пекину пренебрежительно. Хотя обе страны установили особый дипломатический канал для обсуждения определенных проблем, в целом отношения между ними оставались замороженными. Мао занимал агрессивную антиамериканскую позицию, и в 1960 году, настойчиво насаждая маоизм, он сделал эту воинственную риторику отличительным признаком своей внешней политики, а Кремль обвинил в мягкости по отношению к Америке.

В 1969 году новый американский президент Никсон публично высказал свою заинтересованность в улучшении отношений с Китаем. Мао ему не ответил. Установление отношений с Вашингтоном подвергло бы опасности его образ революционного вождя. Только в июне 1970 года, после того как его антиамериканский манифест от 20 мая не получил широкой поддержки, когда стало окончательно ясно, что маоизм нигде в мире не добился значительных успехов, Мао решил пригласить Никсона в Китай. Его целью было не примирение с Америкой, а стремление лишний раз громко заявить о себе на международной арене. Мао не хотел, чтобы его заподозрили в излишней заинтересованности в контактах с американским президентом, поэтому послал приглашение окольным путем. В ноябре Чжоу направил послание через румын, которые имели хорошие отношения как с Китаем, так и с Америкой. В нем отмечалось, что Никсон будет тепло встречен в Пекине. Приглашение достигло Белого дома 11 января 1971 года. Как и опасался Мао, Никсон не стал торопиться, сказав «Мы не должны казаться слишком нетерпеливыми, чтобы сразу же отвечать», если верить утверждению Киссинджера. Когда Киссинджер ответил Пекину 29 января, в послании не содержалось «никакого упоминания о визите президента», идея оценивалась «преждевременной и потенциально смущающей».

Мао не сдавался. Он скоро нашел другой способ соблазнить Никсона визитом в Китай.

21 марта китайская команда по настольному теннису прибыла в Японию на мировой чемпионат — это была одна из первых спортивных команд, которая выехала за границу после начала «культурной революции». Китайская команда показывала хорошие результаты по настольному теннису, и Мао лично разрешил поездку. Игроков освободили от необходимости размахивать «Маленькой красной книгой», чтобы они не выглядели слишком экзотичными.

Им дали точные инструкции о том, как вести себя с американцами: никаких рукопожатий, в беседы по собственной инициативе не вступать. Но 4 апреля 1971 года американский игрок Гленн Коуэн вошел в китайский автобус, и китайский чемпион среди мужчин Чжуан Цзэдун решил поговорить с ним. Фотографии, на которых они пожимают друг другу руку, были опубликованы в японских газетах и стали сенсацией. Когда Мао сообщили об этом, его глаза просияли, и он назвал Чжуана «хорошим дипломатом». Но когда американская команда выразила желание посетить Китай (после того, как другие иностранные команды получили приглашения), Мао подтвердил рекомендацию министерства иностранных дел отклонить запрос.

Но он явно сомневался в правильности своего решения. Его персонал заметил, что он был озабочен весь остаток дня. В одиннадцать часов вечера он принял большую дозу снотворного, а затем пообедал со своей медсестрой и помощницей У Сюйцзюнь. Мао иногда приглашал одного или двоих своих приближенных пообедать с ним. Он в это время редко обедал со своей женой и почти никогда с коллегами, обязательно принимал снотворное перед обедом и поэтому засыпал сразу после трапезы, во время которой сидел на краю кровати. Пилюли были очень сильными и иногда начинали действовать еще до того, как он успевал прожевать пищу, поэтому прислуге приходилось вынимать пищу у него изо рта. По этой причине он никогда не ел рыбу на обед, чтобы не подавиться костями. У потом вспоминала, что произошло в тот раз:

«Закончив есть, он сразу упал на стол… Затем внезапно заговорил, невнятно бормоча. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что он хотел. Оказалось, он требовал, чтобы я позвонила в министерство иностранных дел… «Пригласите американскую команду в Китай»…

Я онемела от удивления. Я подумала: днем он говорил совершенно другое!

Мао установил следующие правила: «после принятия снотворного слова в расчет не принимаются». Принимать ли их в расчет теперь? Я оказалась в трудном положении… Нужно было заставить его повторить все снова.

…Я притворилась, что ничего не случилось, и продолжала есть… Вскоре Мао поднял голову и попробовал с большим трудом открыть глаза, после чего сказал мне: «Маленькая У… Почему ты не идешь и не делаешь то, что я просил сделать?»

Мао называл меня «маленькой У», только когда был очень серьезен.

Я спросила нарочито громким голосом: «Председатель, что вы говорили мне? Я ела и не расслышала вас. Пожалуйста, повторите это снова».

И Мао повторил свое требование слово в слово и членораздельно.

Тогда У напомнила Мао об утвержденном им самим правиле: «Вы приняли снотворное. Ваши слова принимать всерьез?»

Мао помахал мне рукой: «Да, всерьез! Сделайте это быстро. Иначе не будет времени».

Мао бодрствовал до тех пор, пока У не сообщила ему, что выполнила его поручение.

Перемена мнения Мао изменила его судьбу. Это приглашение, первое из коммунистического Китая для американской команды, вызвало сенсацию. То, что это была спортивная команда, взбудоражило весь мир. Чжоу Эньлай проявил все свое обаяние, а также использовал четко организованный театр тоталитарного режима, чтобы организовать, по словам Киссинджера, «ослепительный прием» команде по настольному теннису. Американские и основные западноевропейские газеты печатали благожелательные отзывы день за днем. Мао, старый журналист, нажал на правильную кнопку. «Никсон, — писал один комментатор, — был действительно поражен тем, как эта история перекочевала из раздела спортивной хроники на первую полосу». Одним движением Мао создал благоприятный климат, в котором посещение Китая могло бы принести политические дивиденды Никсону в ходе избирательной президентской кампании 1972 года.

«Никсон находился на грани эйфории, — писал Киссинджер, — и теперь хотел отправиться в поездку без всяких предварительных согласований». К концу мая 1971 года было принято тайное решение, что Никсон поедет в Китай.

Мао не только завлек к себе Никсона, он даже сумел скрыть, что это было его основной целью. Никсон решился на визит, полагая, что из них двоих он более проницательный. Поэтому, когда Киссинджер отправился в свою первую секретную поездку в Китай в июле 1971 года, чтобы проложить дорогу президенту, он взял с собой много подарков и ничего взамен не просил. Самое потрясающее предложение касалось Тайваня, с которым США были связаны догово ром о взаимной обороне. Никсон предложил оставить старого союзника Вашингтона, обещая предоставить полное дипломатическое признание Пекину к январю 1975 года, если его переизберут на новый срок в 1972 году.

Никсон всецело принял позицию Пекина. К концу поездки Киссинджера Чжоу говорил о присвоении Тайваня Пекином как о решенном деле. И лишь по этому вопросу Киссинджер позволил себе незначительное замечание, заявив: «Мы очень надеемся, что тайваньский вопрос будет решен мирным путем». Но он не требовал от Чжоу обещаний не использовать силу.[150]

В качестве одного из пунктов соглашения Никсон предложил немедленно добиться вступления Пекина в ООН: «Вы получите теперь то место, которое занимает Тайвань, — сказал Киссинджер Чжоу, предлагая кулуарно решить этот вопрос, добавив: — Президент хотел, чтобы я обсудил этот вопрос с вами прежде, чем мы начнем предпринимать определенные шаги в этом направлении».

Более того, американцы обещали информировать китайцев еще и о своих контактах с СССР. Киссинджер заявил: «В специальном порядке я готов предоставить вам любую информацию, которая может вас заинтересовать относительно любых двусторонних переговоров, которые мы ведем с Советским Союзом по таким проблемам, как ОСВ [переговоры по ограничению стратегических вооружений]». Несколько месяцев спустя Киссинджер сказал китайцам: «Мы рассказываем вам о наших беседах с русскими, но мы не говорим русским о наших беседах с вами».

Наряду с этим состоялась передача секретной информации огромной важности. Будущий вице-президент Нельсон Рокфеллер, как сообщают, «был просто поражен, услышав… о том, какое количество сверхсекретной информации мы сделали доступным китайцам». Сведения включали информацию о размещении советских войск на границе с Китаем.

Киссинджер выполнил также два важных обязательства по Индокитаю: США были готовы вывести оттуда все свои войска в двенадцатимесячный срок и бросить на произвол судьбы южновьетнамский режим, обещая уйти даже без проведения переговоров, без возможности возвращения американских войск. «После того как мир будет заключен, — сказал Киссинджер, — мы будем находиться на расстоянии в 10 тысяч миль, а [Ханой] останется здесь». Киссинджер даже обещал, что «большая часть, если не все американские войска» будут выведены из Кореи до окончания следующего срока президентства Никсона, даже не попытавшись при этом получить какую-либо гарантию того, что Мао не поддержит очередное коммунистическое вторжение в Южную Корею.

Мао дали много и даже преподнесли это на блюде. Киссинджер особо подчеркнул, что он не просит, чтобы Китай прекратил предоставлять помощь Вьетнаму. От Мао даже не требовали смягчить его агрессивную антиамериканскую риторику как в целом в мире, так и во время встреч. Стенографическая запись показывает, что Чжоу постоянно настаивал: «Вы должны ответить на тот вопрос… Вы обязаны ответить на этот вопрос». Он указывал американцам на «ваши притеснения, на вашу подрывную деятельность и ваше вмешательство». Он правильно рассчитал, что Никсон может пойти на еще большие уступки за привилегию сближения с Китаем. Киссинджер не просил об ответных уступках. Нелепое заявление Чжоу, что Китай не является «агрессивным — из-за нашей новой ([коммунистической] системы», тем не менее осталось неоспоренным. И в ответ на упоминания Чжоу об американских «зверствах» во Вьетнаме не прозвучало никакого осуждения зверств Мао в самом Китае. В другом случае, когда представитель северовьетнамской делегации косвенно критиковал администрацию Никсона, Киссинджер выпалил: «Вы являетесь представителями одного из самых тиранических режимов на этой планете…» Теперь же Киссинджер описывает действия Чжоу как «весьма трогательные».

Когда Мао услышал доклад об итогах переговоров за первый день, он преисполнился самодовольства и заявил своим ведущим дипломатам, что Америка «превращается из обезьяны в человека. Хотя еще не совсем человек, так как у нее остается хвост… но она уже больше не рядовая обезьяна, а шимпанзе, так как хвост у нее не очень длинный… Америка должна начать свою жизнь заново, — объявил он, рассматривая Америку с дарвинистской точки зрения как медленно развивающегося примата, стоящего на более низкой ступени развития. — Это — эволюция!» Чжоу, со своей стороны, сравнил Никсона с распущенной женщиной, «прихорашивающейся и предлагающей себя прямо с порога». Именно во время первого визита Киссинджера Мао сделал вывод, что Никсоном можно управлять и Пекин имеет шанс добиться многого от Америки, не меняя при этом свой тиранический стиль правления и не прекращая антиамериканские разглагольствования.

Немедленно после секретного визита Киссинджера было объявлено, что Никсон приглашен в Китай и принял это приглашение. Киссинджер возвратился в Пекин в октябре 1971 года для того, чтобы подготовиться к визиту президента. Его вторая поездка совпала по времени с ежегодным голосованием в ООН по вопросу о месте Китая, которое до сих пор принадлежало Тайваню. Открытое присутствие в Пекине главного советника президента склонило чашу весов в пользу Пекина. 25 октября Пекин заменил Тайбэй в ООН, Мао получил место в Совете Безопасности, а также право накладывать вето на любые неугодные ему решения.

Это случилось всего через месяц после бегства и гибели Линь Бяо. Новости о том, что существовал заговор с целью его убийства, ввергли Мао в состояние глубокой депрессии. Поражение Тайваня и предстоящий визит Никсона подняли его настроение. Громко смеясь и шутя, он говорил в течение почти трех часов со своими ведущими дипломатами. Упоминая о голосовании в ООН, он объявил: «Великобритания, Франция, Голландия, Бельгия, Канада, Италия — все они стали хунвейбинами».

Прежде чем делегаты Китая уехали в ООН, Мао посчитал обязательным для себя напомнить им, что они должны по-прежнему рассматривать США как «врага общества номер один» и отчаянно осуждать их, «называя их по имени, это абсолютно необходимо». Он хотел дебютировать на мировой арене как борец с США, используя ООН как новую платформу для борьбы.

За девять дней до визита Никсона, который намечался на 21 февраля 1972 года, Мао потерял сознание и находился на грани жизни и смерти. Перспектива скорого прибытия Никсона помогла ему восстановиться. Для Мао были сшиты новые ботинки и одежда, поскольку его тело сильно распухло. Гостиная, в которой он должен был принимать Никсона, была преобразована в больничную палату, с большой кроватью и медицинским оборудованием. Персонал убрал некоторую часть оборудования из комнаты, а другую его часть и кровать спрятали за ширмой. Обширная комната была заставлена старыми книгами, которые произвели на американцев большое впечатление — ведь они не знали, что многие из них были просто украдены во время зверских набегов на дома в не слишком отдаленном прошлом.

В то утро, когда прибыл Никсон, Мао был очень возбужден и внимательно следил за передвижением президента. Узнав, что Никсон прибыл в резиденцию, предназначенную для гостей, — Дяоюйтай, Мао сказал, что хочет видеть его немедленно. Никсон собирался принять душ, когда Чжоу, ведя себя «немного нетерпеливо», как отметил Киссинджер, попросил их немедленно отправиться на встречу.

В течение относительно краткой шестидесятипятиминутной беседы (единственной, которая состоялась между Никсоном и Мао в ходе этой поездки) Мао парировал любые попытки перейти к обсуждению серьезных проблем. И не потому, что он был болен, а потому, что не хотел, чтобы его позиция стала ясна американцам. Ничто не должно было поколебать его образ глобального антиамериканского лидера[151]. Мао пригласил Никсона в Пекин, чтобы озвучить обвинения, а не сгладить их. Поэтому, когда Никсон предложил обсудить «такие животрепещущие вопросы, как Тайвань, Вьетнам и Корея», Мао действовал так, как будто его такие мелочи вообще не интересуют. «Такие вопросы не обсуждаются со мной, — сказал он. — Их следует обсуждать с премьер-министром». А затем добавил: «Я не хочу глубоко вникать в эти проблемные вопросы». Затем он прервал американцев, заявив: «В качестве предложения, могу я попросить вас высказываться не столь долго и подробно?» Когда Никсон стал упорствовать, заявляя о необходимости найти «общую позицию» и создать «мировую структуру», Мао проигнорировал его. Он повернулся к Чжоу, чтобы спросить, который час, а затем сказал: «Разве мы не поговорили достаточно?»

Мао старался не хвалить Никсона, в то время как Никсон и Киссинджер льстили Мао изо всех сил. Так, Никсон сказал Мао: «Труды председателя привели нацию в движение и изменили мир». Мао не стал благодарить американского президента, а снисходительно заметил Никсону: «Ваша книга «Шесть кризисов» тоже неплоха».

Мао вовсю подшучивал над Никсоном и Киссинджером и унижал их, пытаясь выяснить, сколько они смогут проглотить. Когда Никсон сказал: «Я прочитал поэмы председателя и его речи, поэтому знаю, что он является профессиональным философом», Мао повернулся и посмотрел на Киссинджера, после чего произошел обмен репликами:

«Мао. Он доктор философии?

Никсон. Он доктор умственных способностей.

Мао. Как насчет того, чтобы доктор выступил здесь сегодня в качестве главного оратора?»

Мао продолжал делать колкие замечания Никсону: «Мы вдвоем не должны монополизировать шоу. Нехорошо, если мы не позволим доктору Киссинджеру высказаться». Это нарушало как протокол, так и правила вежливости и было выражением явного пренебрежения к самому Никсону. Мао никогда не осмеливался так разговаривать со Сталиным. Но, возвышая Киссинджера за счет умаления Никсона, Мао на самом деле не интересовался взглядами Киссинджера. Он просто проявил находчивость, подтрунивая над Киссинджером, которого использовал, словно «хорошеньких девушек, как прикрытие».

Мао ясно понимал, что может надавить на Никсона. В конце визита было намечено опубликовать совместное коммюнике. Мао диктовал свои пункты, в которых осуждал Америку. «Разве они не говорят о мире, безопасности?.. — спросил он у Чжоу. — Мы сделаем все наоборот и будем говорить о революции, освобождении угнетенных народов всего мира…» Таким образом, в коммюнике были изложены позиции каждой стороны, не согласующиеся между собой. Китайцы использовали отведенную им часть для тирады против Америки (хотя прямо она не называлась). Американская сторона не сказала ни одного критического слова в адрес режима Мао, не пойдя далее неопределенных и избитых фраз о поддержке «индивидуальной свободы»[152].

Несмотря на все усилия казаться борцом с американским империализмом, Мао пришлось выслушать немало колких замечаний со стороны своих старых союзников. Самое жестокое из них прозвучало из Албании, а она имела большое значение для Мао, поскольку была единственной страной с восточноевропейским режимом, которую он вывел с орбиты влияния СССР. Диктатор Албании Ходжа написал Мао письмо на девятнадцати страницах, выражая свой гнев по поводу «сраного бизнеса». На самом деле Ходжа ловко использовал риторику, чтобы получить большое количество дополнительной помощи, и подвел итог: «Вы общаетесь с врагом, но можете купить наше молчание за большие деньги». Мао заплатил.

Самой важной проблемой был Вьетнам, который на международной арене имел намного больше влияния, чем Албания. Вьетнамцы опасались, что Мао попытается использовать их как разменную монету в торге с США. Когда Чжоу отправился в Ханой сразу после первого визита Киссинджера для объяснения действий Пекина, он получил грозное предупреждение от лидера Северного Вьетнама. «Вьетнам — это наша страна, — заявил Ле Зуан. — Вы не имеете права обсуждать вопрос о Вьетнаме с Соединенными Штатами». После визита Никсона Чжоу вновь отправился в Ханой и получил там куда более худший прием. Принц Сианук в то время также приехал туда, покинув Пекин в знак протеста против визита Никсона в Китай. Он оставил редкое описание взволнованного Чжоу, который, как явствует из его записей, «выглядел взмокшим и разгоряченным после беседы с северовьетнамскими «товарищами». «Он казался раздраженным, «не в себе». Мао пробовал спасти свое влияние во Вьетнаме, увеличив помощь, которая значительно возросла по сравнению с уровнем 1971 года, достигнув максимума в 1974 году.

Все эти взятки старым союзникам, призванные удержать их в покорности, ложились дополнительным бременем на китайское население. Но этим его трудности не ограничивались. Поскольку все больше стран признавало Пекин после посещения Никсона, число государств, которым Китай посылал помощь, увеличилось с 31 в 1970 году до 66. На крошечную и неизмеримо более преуспевающую Мальту (ее население составляло около 300 тысяч человек) Мао в апреле 1972 года потратил не менее 25 миллионов американских долларов. Ее премьер-министр Доминик Минтофф возвратился из Китая со значком Мао.

Мао часто должен был переплачивать за прежнюю позицию, чтобы вернуть себе поддержку тех государств, правительства которых ранее пробовал свергать. Один из его прежних недругов, президент Заира Мобуту, рассказывал нам, как великодушно его финансировал Мао, который (в отличие от Международного валютного фонда и Международного банка реконструкции и развития) позволял ему отсрочивать выплаты ссуд на неопределенное время или возвращать их в заирской валюте, которая ничего не стоила. В 1971–1975 годах на помощь иностранным государствам уходило в среднем 5,88 процента от всех расходов Китая, достигнув максимума в 6,92 процента в 1973 году — безусловно, это был самый высокий процент в мире, превышавший по меньшей мере в семьдесят раз американскую помощь.

В то время как Мао раздавал деньги и продукты всем желающим, а также строил дорогостоящие линии метрополитена, верфи и создавал инфраструктуру для стран, которые были намного богаче самого Китая, большинство из 900 миллионов китайцев находились на грани выживания. Во многих областях крестьяне вспоминали, что самыми голодными после Великого голода 1958–1961 годов были годы с 1973 по 1976 — сразу после визита Никсона.

Никсону часто приписывали открытие дверей в Китай. Поскольку множество западных государственных деятелей и бизнесменов, а также определенное количество журналистов и туристов смогли теперь бывать в Китае, он действительно увеличил западное присутствие в этой стране. Но он не открыл дверей ни в Китай, ни тем более из Китая, увеличение этого западного присутствия не оказало никакого заметного воздействия на китайское общество при жизни Мао. Мао был уверен, что для огромного большинства своего населения Китай оставался крепко охраняемой тюрьмой. Лишь незначительное число людей извлекло хоть какую-то выгоду из восстановления отношений. Некоторым из них разрешили повидать родственников за границей — и то лишь под тщательным наблюдением. Крошечное меньшинство получило возможность прочитать с полдюжины современных западных книг, переведенных в сокращенном виде, одной из них была книга самого Никсона «Шесть кризисов». С 1973 года некоторых студентов, изучавших иностранные языки, стали посылать на стажировку за границу, но их было очень немного. Шанс получали только те, кто доказал свою политическую надежность, и они жили и работали под самым пристальным наблюдением спецслужб. Им запрещалось даже выходить из дома, в котором они жили, без сопровождения.

В целом население оставалось прочно изолированным от контактов с немногими иностранцами, которым разрешали въезд в Китай. Приезжие находились под строгим контролем. Любая беседа с ними, проводившаяся без санкции властей, могла закончиться катастрофой для местных жителей. Режим принял экстраординарные меры безопасности. Во время однодневного визита Никсона в Шанхай, совпавшего с китайским Новым годом, когда традиционно собирается вся семья (как во время Рождества в христианских странах), тысячи молодых людей, решивших посетить свои семьи, были возвращены в деревни, в которых они отбывали ссылку. Это делалось для того, чтобы лишить их любой возможности пожаловаться президенту США.

Реальную выгоду от визита Никсона извлекли сам Мао и его режим. В ходе своей избирательной кампании Никсон постарался представить Мао в более выгодном свете на Западе. Давая инструкции штату Белого дома после возвращения, Никсон говорил о том, что он прошел «посвящение» у циничной клики Мао, названной Киссинджером «группой монахов, которая… хранит свою революционную чистоту». Люди Никсона лживо утверждали, что «при Мао жизнь китайского народа заметно улучшилась». Любимый евангелист Никсона Билли Грэхем хвалил достоинства Мао перед британскими бизнесменами. Киссинджер заметил, что суровая команда Мао могла бы «бросить нам моральный вызов». В результате о Мао сложилось еще более превратное суждение, чем то, которое сам Никсон создавал, будучи жестким антикоммунистом в 1950-х годах.

Мао стал не просто влиятельной международной фигурой, но еще и несравнимо притягательной. Мировые государственные деятели выстроились к нему в очередь. Факт встречи с Мао считался, а иногда считается до сих пор свидетельством успешной карьеры и успеха в жизни. Когда пришел вызов для президента Мексики Луиса Эчеверрии, его окружение буквально боролось за то, чтобы оказаться в составе группы, удостоенной аудиенции. Австралийский посол сказал нам, что он побоялся пойти в туалет (хотя его мочевой пузырь был готов лопнуть), чтобы несколько высокопоставленных особ внезапно не ушли без него. Премьер-министр Японии Кахуэй Танака, наоборот, справил нужду в доме у самого Мао. Причем Мао лично сопровождал его до уборной, а затем ждал за дверью.

Государственные деятели выносили его нападки, хотя они никогда не потерпели бы этого от других лидеров. Кроме того, им не говорили заранее, когда они увидят Мао, а безапелляционно вызывали в любое время, удобное для председателя, — даже во время приема пищи. Премьер-министр Канады Пьер Трюдо, который даже не просил о встрече с Мао, внезапно оказался под опекой Чжоу: «Мы должны теперь прерваться. У меня сейчас другие дела, следуйте за мной», даже не предупредив его, куда именно.

Когда Мао встречал иностранцев, он щеголял своими циничными и диктаторскими взглядами на жизнь. «Методы Наполеона были самыми лучшими, — сказал он президенту Франции Жоржу Помпиду. — Он разогнал все собрания и просто назначил тех, кто должен был управлять вместе с ним». Когда бывший британский премьер-министр Эдвард Хит выразил удивление тем, что портрет Сталина все еще висит на площади Тяньаньмынь, и напомнил о том, что Сталин уничтожил миллионы людей, Мао слегка махнул рукой, показывая, что для него это не имеет никакого значения. Затем он ответил: «Портрет Сталина висит здесь, потому что он был марксистом». Мао даже сумел заразить западных лидеров своим жаргоном. После того как австралийский премьер-министр Гаф Уитлем выказал немного неуверенности при его ответе на вопрос о Дарвине, он написал Мао отзыв, который он называет в своих мемуарах «самокритикой». Уже в 1997 году, когда о Мао стало известно намного больше, Киссинджер называл его «философом» и утверждал, что целью Мао были «поиски эгалитарного достоинства».

Мао любил давать аудиенции пораженным его величием посетителям и продолжал делать это вплоть до последних дней его жизни, когда кислородная трубка лежала на его боковом столе, прикрытая книгой или газетой. Эти зрители создавали ему мировую славу.

Визит Никсона также открыл для Мао возможность протянуть руки к новейшим западным военным технологиям и вооружению. «Единственная цель этих отношений, — сказал он северокорейскому диктатору Ким Ир Сену, — заключается в том, чтобы получить развитые технологии». Мао знал, что мог достигнуть этой цели только в том случае, если Америка считала бы его своим союзником. Чтобы дать правдоподобное объяснение своего отхода от прежнего противостояния с Америкой, Мао утверждал, что живет в постоянном страхе перед советским вторжением и отчаянно нуждается в защите. Заложив основу военного союза с Америкой еще во время первого визита Киссинджера, Мао открыто заговорил о нем в феврале 1973 года. «Тема Советского Союза доминировала в ходе наших переговоров», — сообщал Киссинджер Никсону. Как он утверждает в своих мемуарах, ему дали понять, что «конфликт Китая с Советским Союзом неискореним и не может быть решен сам собой». Мао тогда сказал Киссинджеру: «Мы должны выстраивать горизонтальную линию [то есть союз] — США, Япония, Китай, Пакистан, Иран, Турция и Европа»[153]. Все страны, кроме Китая, о которых говорил Мао, были американскими союзниками.

Чтобы сделать эту идею более привлекательной, Мао и Чжоу сказали, что Китай хотел бы, чтобы во главе этого союза стояла Америка. Киссинджер записал, что Чжоу «обращался к нам с просьбой взять на себя инициативу в организации антисоветской коалиции».

Мао не настолько пугал советский удар. Хотя он искренне испугался такого удара в 1969 году, но, как это показала паника, с тех пор ему стало очевидным, что возможность такого сценария в ближайшей перспективе была очень мала. Он выведывал у американских военных секреты так же, как ранее у Москвы. Дважды, в 1954 и 1958 годах, он эксплуатировал в своих интересах опасения, что Америка может использовать атомные бомбы в спровоцированных им же конфликтах с Тайванем, чтобы вынудить Хрущева помогать ему. Во-первых, создать свою собственную атомную бомбу, а во-вторых, получить в свое распоряжение всесторонний современный арсенал. Теперь он использовал призрак войны снова, чтобы как по волшебству получить такой же приз от Америки.

Однажды в феврале 1973 года Мао невольно намекнул на свое истинное отношение к «советской угрозе». Когда Киссинджер пообещал, что США придут на помощь Китаю, «если Советский Союз вторгнется в Китай», Мао, который ранее сам проигрывал этот сценарий, немедленно, смеясь, ответил ему: «Как это может произойти? Как это вообще может быть? …Вы думаете, что им будет хорошо здесь, если они увязнут в Китае?» Видя, что Киссинджер растерялся, Мао тут же свернул свои аргументы и вернулся к тактике «испуганного младенца».

Чтобы убедить США в мысли, что он реально хочет иметь их в качестве союзника, Мао намекнул, что у него и Вашингтона есть общий враг — Ханой. Киссинджер ушел от него с чувством, что «в Индокитае американские и китайские интересы почти полностью совпадают. Объединенный коммунистический Вьетнам, доминирующий в Индокитае, был стратегическим кошмаром для Китая…». Позиция Мао предавала интересы не только вьетнамцев, но и китайского народа, который в течение десятилетий испытывал недостаток даже предметов первой необходимости, чтобы помочь вьетнамцам в борьбе против «американского империализма».

Мао привнес в беседу личностный характер, чтобы смягчить Киссинджера, зная о его успехе у женщин. «Ходили слухи, что вы на грани изнеможения, — как зафиксировано в стенографическом отчете о встрече. — И сидящие здесь женщины крайне этим недовольны. (Смех, особенно среди женщин.) Они говорят, что, если доктор [Киссинджер] близок к изнеможению, мы останемся без работы… Вы хотите наших китайских женщин? Мы можем дать вам десять миллионов. (Смех, особенно среди женщин.)»

Несколько недель спустя, 16 марта, Никсон написал Мао секретное письмо, в котором заявлял, что территориальная целостность Китая является «фундаментальной частью» американской внешней политики, это подразумевало принятие на себя обязательства оказать Китаю военную помощь в случае нападения на него. Китайцы хотели точно знать, что это означает.

Киссинджер сказал китайцам 6 июля, что он создал «совершенно секретную группу из четырех или пяти лучших офицеров, которых я смог найти», чтобы изучить вопрос о том, что могли бы в такой ситуации сделать США. Среди предполагаемых сценариев рассматривалась возможность переброски по воздуху американских ядерных артиллерийских снарядов и тактических ядерных ракет китайским войскам в случае возникновения войны. Единственный целесообразный вариант, по мнению группы, состоял в том, чтобы переправить американские тактические бомбардировщики, загруженныеядерным оружием, в Китай и нанести ядерные удары по советским силам с китайских аэродромов. Это открывало перспективу размещения американского ядерного оружия на территории Китая.

Своему ближайшему окружению 19 июля Киссинджер разъяснил, что по этому поводу думает Белый дом: «Все эти разговоры о двадцати пяти годах взаимного отчуждения являются полной чушью. То, чего на самом деле хотят китайцы, — так это получить военную поддержку при возникновении военной нештатной ситуации»[154]. Записи обнаруживают, что Киссинджер хорошо представлял, что он и Никсон собирались сделать нечто почти невообразимое: «Мы не могли бы добиться утеха, по крайней мере я [Киссинджер] и президент это понимали. Алекс Экштейн и другие круглоголовые либералы любили Китай, но если бы вы спросили их о военных действиях в случае возникновения непредвиденных обстоятельств, то они перенесли бы шестьсот сердечных приступов».

Никсон и Киссинджер знали, что Мао рассчитывал получить военные новинки, и они согласились на существенные приобретения для него. 6 июля Киссинджер сказал посланнику Мао:

«Я говорил с французским министром иностранных дел о вашем интересе в укреплении мощи Китайской Народной Республики. Мы сделаем все возможное, чтобы поощрить наших союзников ускорить рассмотрение запросов, которые они получают от вас для укрепления китайской обороноспособности.

В частности, вы просили о приобретении технологии изготовления двигателей фирмы «Роллс-Ройс». По существующим нормам мы должны выступать против этого, однако мы разработали этот метод вместе с британцами, и они в любом случае будут двигаться вперед. Мы формально осудим эту сделку, но не более того. Вас не должны приводить в замешательство наши публичные высказывания…»

Это решение было жизненно важно для авиационной промышленности Китая, которая полностью ориентировалась на требования вооруженных сил, но так отставала, что ее продукция была фактически непригодной. В апреле 1972 года Чжоу попросил албанцев отказаться от полетов на китайских истребителях Миг-19. Шесть месяцев спустя самолет, поставленный в другую страну, взорвался прямо в воздухе, после чего все поставки оружия за границу были приостановлены. Чжоу заявил главам государств третьего мира, что он не может удовлетворить их неотложные запросы о поставках китайских вертолетов, поскольку они опасны для эксплуатации.

Доступ к западным технологиям оказался революционным прорывом в авиационной промышленности Китая и, возможно, модернизировал его ракетную программу, так как руководители ракетной программы принимали самое непосредственное участие в переговорах с фирмой «Роллс-Ройс». Кроме того, Киссинджер тайно поощрял Великобританию и Францию продавать запрещенную для распространения ядерную реакторную технологию Китаю. Мао весьма заметно продвинулся к получению того, что всегда было его основной целью.

Русские были встревожены заигрываниями Мао с американцами. В июне 1973 года Брежнев предупредил Никсона и Киссинджера, что (как Киссинджер передал это своим китайским слушателям), «если бы между США и КНР были заключены военные соглашения, это дало бы самые серьезные последствия и вынудило Советский Союз принять радикальные меры». Этот разговор с Брежневым, который касался американской национальной безопасности, был немедленно передан посланнику Мао, который находился в «западном Белом доме» (резиденция Никсона в Сан-Клементе) во время переговоров Никсона с Брежневым. Однако о нем не известили союзников Америки или само американское правительство. «Мы не сказали никому из членов нашего правительства об этой беседе, — конфиденциально сообщал Киссинджер посланнику Мао. — Это должно сохраняться в полном секрете».

Якобы одна из очевидных целей поездки Никсона в Пекин состояла в том, чтобы уменьшить опасность войны с СССР. Благодаря Мао эта опасность, как никогда ранее, возросла.

Глава 55

Хозяин запрещает Чжоу лечиться от рака

(1972–1974 гг.; возраст 78–80 лет)

В середине мая 1972 года, вскоре после визита Никсона, у Чжоу Эньлая обнаружили рак мочевого пузыря. При Мао даже опасная для жизни болезнь не была чисто медицинским вопросом. Мао строго следил за тем, когда и от чего лечились члены Политбюро. Об этом врачи должны были сначала сообщать Мао. Они просили сделать Чжоу срочную хирургическую операцию, подчеркивая, что рак был в ранней стадии и быстрое оказание помощи могло бы полностью исцелить его.

31 мая Мао издал приказ: «Во-первых, держите эти сведения в тайне и ничего не сообщайте премьер-министру или [его жене]. Во-вторых, никакого обследования. В-третьих, никакой хирургической операции…»

Мао запретил лечение под тем предлогом, что Чжоу «стар» (ему было семьдесят четыре года), у него есть «проблемы с сердцем», хирургия будет «бесполезной». При этом самому Мао было семьдесят восемь лет, у него были более серьезные проблемы с сердцем, хирурги и анестезиологи постоянно дежурили около него.

Одна из причин, по которой Мао не хотел, чтобы Чжоу ложился в больницу на операцию, заключалась в том, что он был нужен ему для встреч с иностранными государственными деятелями, которые стояли в очереди на визит в Китай после посещения его Никсоном. С начала 1940-х годов Чжоу был главным дипломатом Мао. В ходе войны против Японии он в течение многих лет жил в столице Чан Кайши — Чунцине и, искусно сочетая свое личное обаяние с ловкостью и вниманием к деталям, заручился симпатией к коммунистам среди многих иностранцев. Когда после капитуляции Японии в стране началась гражданская война, он ходил кругами возле посланника президента Трумэна Джорджа Маршалла, решения которого в немалой степени способствовали победе Мао. После основания Китайской Народной Республики Чжоу стал проводником внешней политики Мао и стал его лучшим дипломатом. После первых трех дней переговоров в 1971 году Киссинджер с похвалой отозвался о героической натуре Чжоу в сообщении Никсону: «Мои пространные обсуждения различных проблем с Чжоу напоминали аромат, разнообразие и утонченность китайского праздничного банкета. Подготовленный со знанием древних традиций и культурных обычаев руками опытных мастеров и проходивший в непринужденной обстановке, наш банкет состоял из многих блюд, некоторые из которых были сладкими, а некоторые кислыми… и каждый ушел с него как после хорошей китайской трапезы, весьма довольный, но не пресыщенный».

Но, будучи важной фигурой в Китае, Чжоу рабски угождал Мао при иностранцах. В присутствии Мао, комментировал Киссинджер, Чжоу «казался второстепенной фигурой». Премьер-министр Японии Танака пошел в своих оценках даже дальше. «Чжоу никто перед Мао», — сказал он после возвращения из Китая в сентябре 1972 года, когда между двумя странами были установлены дипломатические отношения (и Мао, сделав широкий жест, отказался от всех требований о военной компенсации). Девиз Чжоу в отношении Мао заключался в следующем: «Всегда действуй так, как будто наступаешь на тонкий лед».

Развлечение иностранных государственных деятелей было не единственной и не главной причиной, по которой Мао наложил запрет на хирургическую операцию для Чжоу. Мао нуждался в Чжоу в ближайшей перспективе, но он не хотел, чтобы его вылечили. Он не хотел, чтобы Чжоу, который был на четыре года моложе Мао, пережил его. Это была жалкая награда за десятилетия верной службы, которая включала в себя заботу о здоровье хозяина и далеко выходила за пределы любых обязанностей. Чжоу даже испытывал на себе некоторые из лекарств Мао, в числе прочего его глазные капли, «чтобы проверить, не болезненны ли они», по выражению самого Чжоу.

Хотя врачам было приказано не сообщать Чжоу, что у него рак, он сам догадался об этом по частым анализам мочи, которые его просили сдать, а также по уклончивому поведению врачей. Он начал читать медицинскую литературу. Мао знал, что Чжоу хочет лечиться, и не упустил шанс пошантажировать его. С тех пор как Линь Бяо погиб в сентябре прошлого года, Мао заботился о том, чтобы Чжоу не сосредоточил в своих руках слишком много власти, так как он занимался всем — партией, правительством и армией. Мао решил использовать обеспокоенность Чжоу, чтобы заставить его сделать нечто, что максимально ослабит его позиции. Он потребовал, чтобы Чжоу сделал детальный доклад о его прошлых «ошибках» перед 300 высокопоставленными должностными лицами.

Кроме того, Мао приказал Чжоу предоставить этим 300 чиновникам документ, который в высшей степени компрометировал бы его. Еще в 1932 году, после того как Чжоу сменил Мао на посту партийного лидера Советской республики, в шанхайской прессе загадочным образом появилось «заявление об отречении», автор которого подписался тогдашним псевдонимом Чжоу, осудил коммунистическую партию и объявил о разрыве с ней. Чжоу испугался, что его обвинят в этой клевете. Он боялся, что эта история спланирована самим Мао и выгодна ему. С тех пор Мао знал, что у него в руках эффективное оружие для шантажа. Когда началась «культурная революция» (более чем через три десятка лет), Мао держал этот компромат, как дамоклов меч, над головой Чжоу. Теперь Мао решил снова использовать его.

Чжоу провел много дней и ночей, составляя унизительную для себя речь. Она получилась такой длинной, что ему понадобилось три вечера для ее прочтения. Выступление отличалось таким самобичеванием и патетикой, что некоторые из его слушателей ежились от смущения и чувства неловкости. В конце речи он объявил: «Я всегда думал и буду думать, что не могу быть у руля, а только помощником». Это была отчаянная попытка заверить, что он не имеет намерений вытеснить Мао и не представляет для него никакой угрозы.

В этот период Чжоу жил двойной жизнью, уникальной в анналах современной политики. Скрытый от посторонних глаз как в Китае, так и за границей, он был запуганным рабом, живущим в страхе умереть от рака или подвергнуться чистке. Но для мира в целом он был виртуозом, который пленял своим поведением прибывающих в Китай государственных деятелей. Многие из них считали его самой влиятельной политической фигурой в стране, с которой когда-либо сталкивались, самым привлекательным человеком, которого встречали.

Хотя Чжоу сделал то, что от него требовали, Мао все еще отказывался разрешить ему лечиться. В начале 1973 года моча Чжоу содержала много крови — верный признак того, что опухоль прогрессировала. Только теперь ему официально сообщили, что у него рак. 7 февраля, когда врачи буквально умоляли разрешить им провести полное обследование Чжоу и начать лечение, Мао отчитал их через своего дворецкого. Тот передал, что Чжоу уже достаточно стар, и добавил: «Какого черта вам нужно это обследование?»

Неделю спустя Чжоу выполнил одно поручение Мао, и оно подняло тому настроение. Когда Киссинджер был в Пекине в феврале, Мао сделал вид, что хочет заключить союз. Чжоу сделал все, чтобы претензии Мао выглядели приемлемыми. Мао наконец позволил Чжоу пройти курс лечения после его кроткой просьбы. Но Мао выдвинул ряд условий: он настоял, чтобы лечение проходило «в два этапа», для начала разрешив пройти только обследование и оговорив, что хирурги должны отложить удаление опухоли на «второй этап». Когда нужно было создать препятствия для лечения Чжоу, изобретательность Мао и его изворотливость были беспредельными.

Главный хирург сразу понял, что не будет второго этапа, и, рискнув вызвать неудовольствие Мао, удалил раковую опухоль во время обследования 10 марта.

Перед началом операции госпожа Чжоу напомнила хирургам: «Вы знаете, что должны сделать это в два этапа, не так ли?» Главный хирург спросил: «Но если я увижу небольшую опухоль в ходе обследования… должен ли я оставить ее там?» Она согласилась, что хирург может ее удалить. Когда Чжоу пришел в сознание и узнал, что опухоль удалили, он ловко разыграл небольшую сцену из репертуара маоистского театра и отругал врачей: «Разве вам не было сказано проводить лечение в два этапа?» Но он был доволен и пригласил бригаду врачей отведать утку по-пекински.

Врачи были озабочены тем, как Мао отнесется к операции, и вздохнули с облегчением, когда им передали по телефону: «Хорошо, что два этапа объединили в один». Хотя похвала была лицемерной, она служила сигналом того, что Мао принял все произошедшее за свершившийся факт. Но это не была полномасштабная операция.

Добродушное настроение Мао долго не продлилось. 22 июня 1973 года Брежнев и Никсон подписали соглашение о предотвращении ядерной войны. Мао прочитал аналитический отчет министерства иностранных дел. В нем утверждалось: заключение этого договора показывает, что «мир более, чем прежде, находится во власти двух сверхдержав — США и СССР». Мао пришел в негодование. Визит Никсона в Пекин пробудил надежды Мао, что (по словам Киссинджера) с «биполярностью послевоенного периода покончено». Но Мао видел, что это не так: Китай не дотягивает до уровня мировой сверхдержавы. Тем временем его заигрывания с Америкой сильно повредили его международный имидж. «Моя репутация значительно пострадала в течение последних нескольких лет, — сказал Мао своим помощникам. — Единственный Маркс в мире, единственный маяк находится теперь в Европе. Там [он подразумевал серьезные нападки Албании после визита Никсона] даже их пуканья считаются ароматными и рассматриваются как имперские указы… А я дошел до того, что меня стали считать правым оппортунистом».

Мао обратил свое негодование на Чжоу. Он накопил много претензий к Чжоу по всему комплексу взаимоотношений с Америкой. Хотя Мао тайно руководил подготовкой визита американского президента и ему принадлежала идея покончить с дипломатической изоляцией Пекина, со стороны казалось, что Чжоу обрел доверие. (Можно провести некоторые параллели с ревностью Никсона к Киссинджеру.) 4 июля 1973 года Мао послал обращение в Политбюро, в котором утверждалось, что Чжоу был «ревизионистом», и его заставили пройти еще один круг самобичевания.

Едва только этот кошмар закончился, куда более страшный удар обрушился на голову Чжоу. Киссинджер возвратился в Китай в ноябре (теперь уже в качестве госсекретаря) и нанес заключительный удар по амбициям Мао. За девять месяцев до этого Киссинджер обещал, что Вашингтон будет стремиться к установлению полных дипломатических отношений «после [промежуточных] выборов в конгресс в 1974 году». Теперь он сказал, что «внутренняя ситуация» в США препятствует немедленному разрыву отношений с Тайванем, на чем Пекин настаивал, как на предпосылке для установления полных дипломатических отношений. Мао не должен был править Тайванем, в противном случае он потерял бы дипломатическое признание со стороны Америки.

Но еще хуже для Мао было то, что его мечты о достижении военного могущества благодаря помощи США не привели ни к чему. Киссинджер мог предложить только систему «дальнего обнаружения», с помощью которой можно было отслеживать советские ракетные запуски. «Я должен изучить это», — ответил Чжоу. Киссинджер больше ничего не добавил. Это предложение не заинтересовало Мао, поскольку он на самом деле не очень верил в вероятность советского нападения. Китайцы прекратили разговоры о военном союзе с Америкой или о «советской угрозе» Китаю[155].

Мао видел причину провала в уотергейтском скандале, который тогда угрожал президентству Никсона и лишил его возможности принимать рискованные решения. Мао беседовал с Киссинджером об «Уотергейте»[156], говоря, что он от этого «не в восторге»; он не мог понять, из-за чего возникло «пуканье». Он неустанно выступал против «Уотергейта» перед иностранными государственными деятелями. Президенту Франции Помпиду он сказал, что он не понял, из-за чего вся «суматоха». «Что плохого в магнитофонных записях? — спросил он премьер-министра Таиланда. — Разве правители не имеют права управлять?» — настаивал он. В мае 1974 года, когда Никсон был близок к полному краху, Мао спросил бывшего британского премьер-министра Хита: «Вы можете протянуть ему руку, чтобы вытащить из этой переделки?»

Из-за уотергейтского скандала Никсон был вынужден уйти в отставку 9 августа 1974 года. Менее известен тот факт, что «Уотергейт» также положил конец мечтам Мао о превращении Китая в сверхдержаву.

К тому времени эта программа Мао переживала нелегкие времена, несмотря на то что в течение двух десятилетий на нее тратилась огромная часть национальных вложений. Весь сектор новейших технологий военно-промышленного комплекса производил некачественное и непригодное для использования оборудование, отчаянно нуждался в иностранных технологиях. На СССР теперь рассчитывать не приходилось, и Мао надеялся, что Америка вдохнет в него жизнь. Но визит Киссинджера в ноябре 1973 года, омраченный «Уотергейтом», положил конец этим надеждам. Мао оказался не способен придумать новую стратегию. Будучи по природе интриганом и азартным игроком, даже он в конечном итоге оказался в тупике.

Мао было уже восемьдесят лет, и он был очень болен. Он наконец смирился с мыслью, что Китай не станет сверхдержавой при его жизни. Он не мог доминировать над всем миром или хотя бы над какой-то его частью, кроме Китая[157].

Разочарование Мао немедленно стало очевидным для американцев. Дальнейшие встречи были отменены китайской стороной, и сотрудничество между двумя странами пошло на спад. Китайско-американские отношения были, «по существу, заморожены». Киссинджер отмечал, что его следующие поездки в Китай «были откровенно прохладными и сдержанными». Он не видел Мао в течение двух лет, а за спиной Киссинджера Мао постоянно обливал его грязью в своем ближайшем окружении. Даже бывшему британскому премьер-министру Хиту он говорил в 1974 году: «Я думаю, что Генри Киссинджер просто маленький, жалкий человек. Он дрожит от нервного напряжения каждый раз, когда приезжает на встречу со мной». 21 октября 1975 года Киссинджер снова встретился с Мао, чтобы договориться о визите преемника Никсона Джералда Форда. Он предложил американскую военную помощь, явно будучи уверенным, что Мао еще заинтересован в ней. Но Мао отклонил его предложение: «Что касается военных аспектов, то мы не будем обсуждать их теперь». Когда Форд позднее посетил Китай в том же году, Мао держался дружелюбно, но отстраненно.

Ярость Мао и его разочарование были главным образом обращены на Чжоу. В ходе своего визита в ноябре 1973 года госсекретарь заметил, что Чжоу «казался необычно неуверенным»; «прежняя хватка и искорка куда-то исчезли». Как только Киссинджер уехал, подчиненные Чжоу в министерстве иностранных дел, включая ближайших сотрудников, которые работали с ним в течение многих десятилетий, по приказу сверху были вынуждены наскакивать на него наделями, обвиняя его в якобы проваленных переговорах с американцами. Развитие рака у Чжоу возобновилось, и эти нападки испортили ему много крови. Мао был прекрасно информирован о плачевном состоянии Чжоу. Об этом ему сообщали две молоденькие выскочки из министерства иностранных дел, с которыми он поддерживал очень близкие отношения: одна из них была его племянницей, а другая — его переводчицей с английского языка по имени Нэнси Тан.

Мао также использовал для неблаговидных дел свою жену, которая обвинила Чжоу в «капитулянтстве» по отношению к американцам. Когда Чжоу попробовал защититься, она прервала его: «Вы действительно пустомеля!»

В течение этих мучительных недель Чжоу продолжал работать. 9 декабря он присутствовал на встрече Мао с королем и королевой Непала. После того как королевская чета уехала, Мао сказал Чжоу с ухмылкой: «Премьер-министр, разве вы были ограничены во времени, чтобы сделать это? Премьер-министр у нас на самом деле жалкий. Его так нелепо прикончили эти потаскушки». Когда Чжоу уехал, «потаскушки» — племянница Мао и Нэнси Тан — начали ругать Мао: «Как вы можете так говорить о нас?» Мао кокетливо отвечал: «Но это правда, это вы все сделали!» Он получал удовольствие от издевательств над Чжоу.

После встречи с непальцами была опубликована официальная фотография. На ней можно было видеть, что Чжоу сидел на твердом стуле (который обычно предназначается для младшего переводчика) с краю от высокопоставленных лиц. Это было нечто большее, чем мелкое оскорбление. В коммунистическом мире место, которое занимал на трибуне или во время официальной встречи тот или иной руководитель, являлось очевидным свидетельством его возвышения или падения. Люди начали избегать сотрудников Чжоу.

В конечном счете Мао приказал прекратить дальнейшие преследования Чжоу. Вволю потешившись, играя на достоинстве и энергии Чжоу, Мао все еще хотел иметь возможность пользоваться его услугами. В качестве последнего крупного вклада во внешнюю политику Мао Чжоу должен был проконтролировать захват у Южного Вьетнама в январе 1974 года стратегически важных Парасельских островов (Сиша) в Южно-Китайском море. Причем это надо было сделать до того, как их успели бы захватить вьетнамские «товарищи» Пекина.

В то время Чжоу терял так много крови, что нуждался в переливаниях два раза в неделю. Кровь часто забивала его уретру так, что он не мог освободиться от мочи, и его врачи видели, как он подпрыгивает и катается по полу в страшных муках, пробуя протолкнуть сгущенную кровь. Даже в таком состоянии он все еще подвергался преследованиям. Во время одного переливания пришло сообщение, что его срочно вызывают на Политбюро. Его врач просил подождать всего двадцать минут, чтобы закончить переливание. Через несколько минут под дверь было просунуто послание от жены Чжоу, в котором говорилось: «Пожалуйста, скажите премьер-министру, что он должен идти». Чжоу не смог удержать вспышку гнева, когда сказал: «Выведите иглу!» Как выяснилось позже, на самом деле не было ничего срочного.

Просьба докторов к Мао оказать Чжоу надлежащую хирургическую помощь встретила хамский отказ 9 мая 1974 года: «Операции пока исключены. Этот вопрос больше не подлежит обсуждению». Мао намеревался позволить опухоли терзать Чжоу вплоть до самой смерти. Сам Чжоу практически умолял Мао через четырех представителей, назначенных последним, чтобы контролировать правильность оказания ему медицинской «помощи». На этот раз Мао неохотно дал согласие: «Пусть примет Туна Разака, а затем мы обсудим эту проблему». Разак, малазийский премьер-министр, прибыл в конце мая, и Чжоу лег в больницу 1 июня — после того, как подписал коммюнике, устанавливающее дипломатические отношения с Малайзией. Только теперь ему разрешали сделать первую операцию, спустя два года после того, как у него обнаружили рак. Не вызывает сомнения, что именно из-за этой задержки он умер девятнадцать месяцев спустя и раньше, чем Мао.

Мао разрешил сделать Чжоу хирургическую операцию только потому, что сам почувствовал ухудшение собственного здоровья. Он был почти слепым, еще больше его беспокоило то, что он начал терять контроль над своим телом. В такой ситуации он не захотел загонять Чжоу в угол, чтобы у того не возникло чувство, что ему больше нечего терять и он может пойти на крайние меры.

Спустя месяц после операции Чжоу получил потрясающее сообщение: Мао страдал от редкой и неизлечимой болезни и ему осталось только два года жизни. Чжоу решил не передавать эту информацию Мао.

Это знание изменило отношения между Чжоу и Мао. Чжоу стал теперь намного более смелым человеком.

Глава 56

Госпожа Мао в «Культурной революции»

(1966–1975 гг.; возраст 72–81 год)

Последняя жена Мао, Цзян Цин, часто представляется злобной женщиной, которая дурно воздействовала на Мао. Она действительно была злобной, но никогда не определяла политику и всегда была послушной служанкой Мао, с момента их женитьбы в 1938 году. Она сама точно описала их отношения после смерти Мао: «Я была псом председателя Мао. Кого председатель Мао велел мне кусать, того я и кусала». В первые несколько лет «большой чистки» она фактически верховодила Группой по делам культурной революции — организацией Мао, занимавшейся чисткой, а потом была членом Политбюро. Занимая эти посты, она погубила десятки миллионов людей. А еще она помогла Мао уничтожать китайскую культуру и поддерживать в Китае культурную пустыню.

Ее единственной инициативой во время чистки было использование своего положения для личной мести. Один раз объектом стала актриса Ван Ин, которая за несколько десятков лет до этого получила в театре роль, желанную самой госпожой Мао, и которая затем провела несколько блестящих лет в Америке, даже выступив в Белом доме перед Рузвельтами. Ван Ин умерла в тюрьме.

У госпожи Мао было одно уязвимое место — ее шанхайское прошлое. Она жила в постоянном страхе того, что ее позор и поведение в тюрьме при националистах станут известными. Поэтому прежние коллеги, друзья, любовник и друзья любовника, даже служанка, которая была ей предана, — все были брошены в тюрьмы, и многие живыми оттуда не вышли.

Еще одним навязчивым ее желанием было возвращение письма, которое она отправила в 1958 году после ссоры с Мао. В порыве ярости она написала записку старому другу — кинорежиссеру, прося адрес прежнего мужа, Тан На, который в тот момент жил в Париже. Вероятные смертельно опасные последствия этого необдуманного поступка тревожили ее потом постоянно. Спустя восемь лет, как только она получила власть, она распорядилась арестовать незадачливого кинорежиссера и еще нескольких прежних друзей, а их жилища обыскать. Бывший друг умер от пыток, напрасно уверяя, что уничтожил ее письмо.

Имея на руках столько крови, госпожа Мао была одержима страхом покушения на ее жизнь. На вершине власти у нее появился сильнейший страх перед незнакомцами, оказывавшимися рядом, а также перед неожиданными звуками (такой же страх испытывал Мао накануне покорения Китая). Когда в 1967 году в штате появился новый секретарь, его предшественник встретил его словами: «Товарищ Цзян Цин не совсем здорова… Она особенно сильно боится звуков и незнакомых людей. Как только она слышит какой-то шум или видит незнакомца, она… начинает потеть и выходит из себя. Что бы мы ни делали в этом здании: разговаривали, ходили, открывали и закрывали окна и двери — мы должны особо следить за тем, чтобы делать это бесшумно. Прошу тебя быть очень, очень осторожным. Не встречайся с ней какое-то время и старайся держаться подальше от нее. А в самом плохом случае, если ты не можешь спрятаться, не пытайся убегать»…

Ее сиделка также сообщила новому секретарю, что «она очень боится встреч с незнакомыми людьми. Если она сейчас вас увидит, будут большие неприятности». Больше трех месяцев секретарь прятался у себя в кабинете. Потом его предшественник ушел — был отправлен в тюрьму. На следующий день новичка вызвали. «Я вошел в ее кабинет, дрожа от страха. Она полулежала на диване, положив ноги на мягкий пуф, и лениво читала какие-то документы». После обмена несколькими фразами «она подняла голову, открыла глаза и устремила на меня обиженный, недовольный взгляд. Она сказала: «Ты не можешь разговаривать со мной стоя. Когда ты обращаешься ко мне, твоя голова не может быть выше моей. Я сижу, так что тебе надо пригнуться и разговаривать со мной. Неужели тебе даже не сказали про это правило?»… И я пригнулся».

После того как секретарь ответил на пару вопросов, госпожа Мао отрезала:

«Ты говоришь так громко и так быстро, словно из пулемета строчишь. От этого у меня начинает болеть голова и выступает пот. Если я из-за твоей небрежности в отношении громкости и скорости речи разболеюсь, твоя ответственность будет просто огромной». Она указала на свой лоб и громким голосом заявила: «Смотри, смотри: я потею!»

Я понизил голос и сказал: «Простите меня, пожалуйста. Я буду следить за своим голосом и скоростью речи».

Цзян Цин сдвинула брови… и закричала, громко и нетерпеливо: «Что ты говоришь? Я тебя не слышу! Теперь у тебя голос слишком тихий. Если я не буду ясно тебя слышать, я буду напрягаться и тоже стану потеть»…» Секретарю сделали знак уйти.

Жизнь рядом с госпожой Мао была кошмаром: об этом свидетельствуют все из ее окружения, с кем мы разговаривали. Она мгновенно отправляла слуг в тюрьму за вымышленные преступления. Когда Чжоу Эньлай отправлялся к ней, его персонал предпочитал сидеть в машинах и мерзнуть, но не входить в ее особняк, где они могли бы столкнуться с ней, что могло привести их к гибели. В 1968 году главный телохранитель Чжоу Чэн Юаньгун отвечал за безопасность собрания, на которое она должна была прийти. Ее служащие попросили его приготовить какую-нибудь еду, поэтому он пригласил ее сначала поесть. Он описал то, что произошло после этого: «Она ворвалась к премьеру и сказала: «Чэн Юаньгун хотел помешать мне войти. Что здесь происходит? Что тут у вас за совещание?» Она вопила и орала на премьера». Чжоу потратил несколько часов на улаживание ситуации. Через два дня она сказала Чжоу: «Чэн Юаньгун — мошенник. У него темное прошлое. И он постоянно пытался помешать мне увидеться с премьером…» Телохранитель был рядом с Чжоу двадцать три года, но Чжоу пришлось его удалить. Его отправили в заключение, а потом — в лагерь.

Мао знал, сколько от его жены возникает глобальных и поглощающих время проблем, потому что кое-кто порой ему жаловался. И он понимал, что ее поведение мешает отлаженной работе его режима. Но для него было выгодно держать всех в неуверенности и поддерживать атмосферу страха, питая общую паранойю. С самим Мао она, конечно, была кроткая и тихая, как мышка. Она его боялась. Он один мог ей повредить.

В 1969 году, после того как был реорганизован режим Мао, он распустил Группу по делам культурной революции, оставив госпожу Мао в качестве своего сторожевого пса. У нее не было административной роли. Оставаясь наготове для выполнения распоряжений Мао, она проводила много времени играя в карты, забавляясь домашними любимцами, в числе которых была обезьянка (в то время, когда всем было запрещено иметь любимцев) и катаясь по парку Бэйхай в центре Пекина: раньше он был общественным парком, но теперь был закрыт для посторонних. Практически каждый вечер она смотрела иностранные кинофильмы, которые, естественно, были запрещены для простых китайцев.

Ее образ жизни был в высшей степени экстравагантным. Одним из ее хобби была фотография. Для этого она заставляла военные корабли курсировать туда и обратно, а зенитки палить залпами. Ее плавательные бассейны должны были оставаться постоянно подогретыми, а один из них был построен специально для нее в Гуанчжоу. Туда подавалась минеральная вода из источников, расположенных за десятки километров. Для нее специально строили дороги к живописным горным местностям, для чего часто требовались необычные средства. В одном случае из-за близости с ее виллой военным инженерам, строившим дорогу, запретили использовать динамит, опасаясь, что взрывы могут ее встревожить, так что камни пришлось разбивать вручную. Самолеты держали наготове для того, чтобы исполнять ее малейшие прихоти — к примеру, привезти из Пекина в Гуанчжоу жакет, который ей вдруг захотелось надеть, или любимый шезлонг. Ее личный поезд, как и поезд Мао, останавливался по ее желанию, стопоря работу транспорта. И она даже не думала стыдиться, а говорила: «Чтобы я могла хорошо отдохнуть или хорошо развлечься, можно пожертвовать интересами других».

Такова была история с переливанием крови. Она постоянно искала способы улучшить свое здоровье и внешность — и узнала о необычном методе: переливании крови здоровых молодых мужчин. Десятки гвардейцев были подвергнуты строжайшей медицинской проверке, и из оставленных в списке четырех избранников ей перелили кровь двоих. Потом она угостила этих двоих обедом, рассказав им, какой «славный» поступок они совершили, «добровольно отдав» ей свою кровь. «Зная, что ваша кровь циркулирует во мне… вы должны этим очень гордиться», — добавила она, а потом предупредила их, чтобы они держали рот закрытым. Переливания не стали регулярными, она слишком воодушевилась и рассказала о них Мао, а тот отсоветовал ей делать это из соображений сохранения здоровья.

Несмотря на постоянные жалобы, здоровье у госпожи Мао на самом деле было очень хорошим. Но нервы у нее были совершенно расшатаны. Ей приходилось принимать потри дозы снотворного, чтобы заснуть, что обычно происходило около четырех утра, а дважды вдень она принимала транквилизаторы. Находясь днем в помещении, она, как и Мао, требовала закрывать окна тремя слоями занавесок и читала при свете лампы, абажур которой был затянут черной тканью, ее секретарь описывал эту атмосферу как пугающую.

Шум беспокоил ее до невероятной степени. В ее главной резиденции в Пекине, Дяоюйтае, слугам было приказано изгонять птиц и цикад, а порой и не носить обуви и ходить с поднятыми руками и широко ставя ноги, чтобы их одежда не шуршала. И хотя ее особняк располагался в саду площадью 420 тысяч квадратных метров, она приказала закрыть для посещений соседний парк Юйюаньтань, один из немногих парков, остававшихся в столице. То же произошло в Гуанчжоу, где ее особняк располагался у Жемчужной реки, так что во время ее визитов все движение по этому важному пути останавливалось и даже далекая верфь прекращала работу.

Еще она была одержима страхом перед жарой и сквозняками. Зимой в ее комнатах должна была поддерживаться температура ровно 21,5° по Цельсию, а летом — 26°. Но даже когда термометр показывал, что температура точно такая, как она требовала, она обвиняла своих слуг: «Вы подделываете температуру! Вы сговорились меня уморить!» Один раз она бросила в сиделку большие ножницы и чуть было не попала в нее — сиделке не удавалось найти источник сквозняка.

«Служить мне — значит служить народу», — постоянно твердила она персоналу, который ее обслуживал.

* * *

После гибели Линь Бяо в авиакатастрофе и раскрытия заговора против Мао и ее самой в конце 1971 года госпожа Мао стала мучиться кошмарами, в которых ее преследовали призраки Линя. Она призналась своему секретарю: «У меня такое чувство, будто я могу умереть в любую минуту… как будто уже завтра может произойти какая-то катастрофа. Я все время полна ужаса».

Ее паранойя особенно усилилась после события, происшедшего перед самым бегством семьи Линь. Она отправилась в Циндао фотографировать военные корабли (по ее приказу шесть из них плавали по морю, чтобы она могла выбрать наилучший ракурс) и решила, что туалет в местной вилле ее не устраивает. Поэтому она вместо него воспользовалась плевательницей, которая, как она пожаловалась, была слишком жесткой для ее ягодиц. Тогда ее служители оборудовали для нее сиденье, взяв плавательный круг из бассейна. Пока она облегчалась, сиделкам пришлось ее поддерживать — но к этому она привыкла. Однако как-то ночью она воспользовалась плевательницей-туалетом без помощниц, приняв перед этим три дозы снотворных таблеток, и, упав, сломала ключицу. После бегства семьи Линь она заявила, что этот несчастный случай был частью заговора и что ее снотворное было отравлено. Это вызвало страшный переполох: все ее лекарства опечатали и увезли на проверку, а весь ее медицинский персонал задержали и допросили в присутствии Чжоу Эньлая и Политбюро. Чжоу пришлось разговаривать с ней всю ночь: с девяти вечера до семи утра он пытался ее успокоить.

Визит четы Никсон в феврале 1972 года невероятно ее оживил. С ними и с последовавшей затем чередой международных визитеров она могла удовлетворить свое желание играть роль первой леди. А еще это дало ей возможность разрекламировать себя в мире благодаря публикации своей биографии. В августе того же года американская исследовательница Роксана Уитке была приглашена написать о ней и, желательно, превратить в мировую знаменитость, как это сделал с Мао Эдгар Сноу.

Госпожа Мао разговаривала с Уитке шестьдесят часов. Однако ее действия вызвали раздражение Мао, который поначалу одобрил этот проект. Оставаясь верна себе, она разболталась. К ужасу своего окружения, она призналась в глубокой любви и ностальгическому отношению к Шанхаю в до коммунистические дни и даже напела Уитке кокетливую песенку, которая была там популярна в 1930-х годах. «Моя жизнь тогда была такой романтичной… У меня было так много поклонников, которые меня добивались»… Одно это уже было неприемлемым, но она чуть не вызвала инфаркт у всех присутствовавших китайцев, рассказав о том, как один раз с ней пытался познакомиться американский матрос. «Возможно, он был пьян. Он шел по набережной Бунд, шатаясь, и остановился передо мной. Он преградил мне дорогу, щелкнул каблуками и отдал мне честь… Он попытался меня обнять… Я подняла руку и дала ему пощечину. Он продолжал улыбаться и снова отдал мне честь, прищелкнув каблуками. Он даже сказал: «Извините». Вы, американцы, такие вежливые»…

Госпожа Мао призналась, что боготворит Грету Гарбо и обожает «Унесенных ветром», которых, по ее словам, смотрела раз десять. «Каждый раз я была глубоко тронута… Может ли Китай создать подобный фильм?» — вопросила она, как будто она и ее муж не имели никакого отношения к разгрому китайского кино. Ее восторги по поводу «Унесенных ветром», похоже, встревожили главу СМИ Яо Вэньюаня, и тот начал сыпать партийными штампами: «…У фильма есть недостатки. Она [писательница] сочувствовала рабовладельцам». Госпожа Мао заставила его замолчать поставившей его в тупик фразой: «Но я не вижу в фильме похвалы Ку-клукс-клану».

В конце концов по распоряжению Мао часть стенограмм была отправлена Уитке, которая опубликовала подробную биографию его жены. Цзян Цин продолжала играть роль первой леди при иностранцах, хотя имела такую возможность не так часто, как ей хотелось бы. В результате она постоянно пыталась пролезть к ним. Когда премьер-министр Дании Поул Хартлинг приехал в 1974 году, она сопровождала его и его жену в театр, но не была включена в число приглашенных на парадный обед, и тогда она вломилась к ним прямо перед обедом и задержала датчан на полчаса, заставив ждать 400 человек. Она разговаривала, как показалось Хартлингам, «высокомерно» и «хвастливо», и им было неловко. Когда приехала американская команда пловцов, она выглядывала из-за стеклянной перегородки, любопытствуя, как они тренируются. «Ах, они были так красивы! Такие красивые движения!» — восторгалась она потом. (Чуть раньше она отказалась войти в воду с Уитке под предлогом того, что «массы слишком возбудятся», если увидят свою «первую леди» плавающей.)

Стремление госпожи Мао к контактам с иностранцами могло сравниться только с ее тягой к женственным нарядам. В Китае, сотворенном ее мужем, женщинам дозволялись только бесформенные куртки и брюки. Только в очень редких случаях госпоже Мао можно было надевать платье или юбку. В 1972 году она мечтала надеть платье, чтобы сопровождать президента США (который описал ее как «неприятно резкую и агрессивную») и миссис Никсон на балет «Красный отряд женщин», один из ее девяти «образцовых спектаклей». Но после долгих терзаний она отказалась от этой идеи, поскольку это выглядело бы слишком неуместным в присутствии большого количества китайцев в зале: они, хоть и были специально приглашены, все будут одеты в неприметные костюмы образца Мао. Когда филиппинка Имельда Маркос посетила Китай в сентябре 1974 года в великолепном национальном костюме, а госпоже Мао пришлось явиться в уродливой униформе и кепке, отчего она очень плохо выглядела рядом с бывшей королевой красоты, и китайский фотограф, и госпожа Маркос обратили внимание, что она все время завистливо косилась на госпожу Маркос.

Госпожа Мао мечтала создать «национальный костюм» для китаянок. Ее творением стал верх без воротника и плиссированная юбка ниже колена. Этот ансамбль был настолько неудачен, что когда в газетах были опубликованы фотографии спортсменок-китаянок, носивших эти костюмы за границей, то даже изголодавшиеся по модным вещам женщины Китая отнеслись к нему с презрением. Однако, хотя этот костюм был неудачной попыткой создания моды, любовь госпожи Мао к нарядам помогла отменить запрет на юбки и платья для женщин: в 1975 году, спустя почти десять лет, эти предметы одежды стали постепенно возвращаться.

Госпожа Мао пыталась сделать свой ансамбль официальным «национальным костюмом». Для этого требовалось решение Политбюро, которое приняло отрицательное решение из соображений затрат. На Длинную плиссированную юбку уходило бы много материи, и, если бы ее запустили в производство как «национальный» предмет одежды, потребовалось бы огромное количество ткани. Она попыталась уговорить Мао отменить данное решение, заставив его любимых подружек демонстрировать ему это платье. Но когда он услышал, что идея принадлежит его супруге, он отверг ее с раздражением и даже с отвращением.

Теперь госпожа Мао вынуждена была подлизываться к любовницам Мао, чтобы попасть к мужу. С начала «культурной революции» они жили в разных резиденциях, даже когда оба находились в Пекине: она — в Дяоюйтае, он — в Чжуннаньхае. В первые годы «культурной революции», когда она активно участвовала в управлении, она могла свободно его посещать. Но с уменьшением ее политической роли Мао ограничил для нее доступ к себе и часто вообще не пускал ее в свой дом. Говоря прямо, он терпеть не мог свою жену. Но чем больше он ее сторонился, тем отчаяннее она пыталась к нему приблизиться. Она не могла допустить, чтобы ее устранили. Она умоляла подружек Мао замолвить за нее словечко, делала им подарки, например красивую материю на платье или даже швейцарские часы. Один раз она уговорила охранников впустить ее в дом Мао, сказав, что пришла проверить «гигиену». Мао с криком прогнал ее, а потом гневно сказал охране: «Арестуйте ее, если она попробует еще раз ко мне вломиться!»

В восемьдесят второй (и последний) день рождения Мао, 26 декабря 1975 года, его жену, принесшую два его любимых блюда, впустили к нему. Мао вел себя так, словно ее не существует: бросил на нее рассеянный взгляд и не сказал ей ни слова. Она вскоре ушла, очень расстроенная, а тем временем пять молодых женщин, в основном бывших подружек, присоединились к Мао за праздничным обедом.

Эти подружки не имели статуса монарших любовниц и не осыпались подарками и благодеяниями. Мао использовал их, как использовал и жену. Они удовлетворяли его сексуальные потребности — и были его служанками и сиделками. В последние годы жизни, опасаясь убийства, он допускал к себе в спальню без особого разрешения только двоих людей, и в обоих случаях это были подружки, ставшие сиделками: Чжан Юйфэн, бывшая проводница в его поезде, и Мон Цзиньюнь, бывшая артистка из ансамбля песни и танца воздушных сил. Они по очереди выполняли всю работу вокруг Мао, находясь на ногах по двадцать часов и наготове — круглые сутки, и обычно вынуждены были спать одетыми. У них практически не было личной жизни, не было отпусков и выходных. Мао отказывался увеличить штат сиделок, поскольку они были единственными, кого он не боялся постоянно иметь рядом с собой.

Мэн, бывшая артистка, мечтала уйти и попросила свою напарницу Юйфэн попросить за нее, сказав, что ей почти тридцать и что ей хотелось бы проводить время со своим мужем, чтобы родить ребенка. «Пусть подождет, пока я умру, а потом сможет рожать ребенка», — ответил Мао. У самой Юйфэн была маленькая дочь, которая нуждалась в ее молоке (в те дни в Китае не было детских смесей). Поскольку она не могла уходить домой каждый день, она пыталась кормить ребенка, сцеживая молоко в бутылочку, которую держала у Мао в холодильнике, и относила домой, когда у нее появлялась свободная минутка. Но от этого молока ребенок заболел. Она постоянно тревожилась за девочку. Иногда, когда она читала Мао в состоянии полного изнеможения, она начинала бормотать имя дочери. Но ничто не побудило Мао уменьшить ее нагрузку.

Почти никто из немалого количества женщин, понравившихся Мао, ему не отказывал, но, похоже, одна это сделала — его изящная учительница английского и переводчица Чжан Ханьчжи. Однажды в конце 1972 года, после того как она переводила для Мао, он увел ее в комнату персонала, располагавшуюся дальше по коридору, и, крайне взволнованный, воскликнул: «Меня нет в твоем сердце! Меня просто нет в твоем сердце!» Ошеломленная, она выпалила: «Председатель, как это вас нет у меня в сердце? Вы в сердце каждого китайца!» Он ее отпустил. Она продолжала оставаться его переводчицей, и Мао даже повысил мужчину, которого она любила (и за которого вышла замуж), до должности министра иностранных дел. Но Мао придумал ему наказание, подвергая периодическим порицаниям со стороны работников министерства иностранных дел.

Человек, который действительно любил Мао, — его младшая дочь, Ли На, его единственный ребенок от Цзян Цин. Родившаяся в 1940 году Ли На росла рядом с ним, и, пока она была ребенком, ее болтовня помогала ему успокаиваться. Она преклонялась перед отцом, что видно из письма, которое она написала ему, когда ей было четырнадцать лет, 8 февраля 1955 года:

«Милый папа!

Ты спишь? Ты должен сладко, сладко спать.

Наверное, ты удивишься, почему я вдруг тебе пишу. Вот что случилось: когда у тебя был день рождения, мне хотелось сделать тебе подарок, но не успела я вышить тебе носовой платок, как твой день рождения прошел. И к тому же вышивка получилась плохая, так что я не стала ее тебе дарить. Потому что я знаю: ты на меня не рассердишься, ты ведь мой добрый папа, правда? Сейчас приближается мамин день рождения, и потому я решила воспользоваться случаем все исправить. Может, тебе не понравится мой подарок, но я сделала его сама. Он маленький, но показывает мои чувства: я хочу, чтобы мой милый папочка всегда был молодым, добрым и веселым…»

Письмо было подписано: «Целую. Твоя дочка, которая страстно тебя любит».

Мао хотелось, чтобы его дочь выросла полезной в политическом отношении, и он направлял ее в эту сторону. В 1947 году, когда коммунисты уходили из Яньаня, он настоял, чтобы она находилась там, где был слышен артиллерийский обстрел и оружейные выстрелы, хотя ей было всего шесть лет. Плачущая госпожа Мао умоляла, чтобы ее эвакуировали, но Мао заорал на жену: «Убирайся отсюда! Ребенок не поедет. Я хочу, чтобы она слышала выстрелы!»

Мао начал готовить ее в свои помощницы в 1966 году, когда началась «культурная революция». Ей было двадцать шесть лет, и она только что окончила Пекинский университет по специальности «современная история Китая». Этот предмет ей не особенно нравился, но она не спорила, потому что партия хотела, чтобы как можно больше детей партийной элиты становились партийными историками. Отец устроил ее в главную армейскую газету, где она начала работать в качестве спецкора, собирая для него информацию. Мао хотел, чтобы она взяла контроль над газетой, что она и сделала в августе 1967 года, когда издательский и административный советы арестовали и увезли в тюрьму. Затем вокруг нее начали создавать культ. Рабочие помещения газеты и даже дома работников были увешаны плакатами, «приветствующими» ее. Лозунги, выкрикиваемые на митингах, провозглашали, что те, кто ей противятся, — контрреволюционеры. При газете открыли выставку, где демонстрировались ее «заслуги»: там были выставлены и ее вещи, кружка для чая и велосипед. Подразумевалось, что она проявляет святость, не пользуясь тонким фарфором или лимузином.

В этот период ее поведение изменилось. Поначалу она казалась скромной, а теперь с криком требовала, чтобы старшие работники вытягивались перед ней в стойке «смирно». Она вопила: «Как бы мне хотелось тебя пристрелить!» Она объявила, что собирается устранить «управление бунтовщиков», используя выражение, которое явно переняла от отца. Более 60 процентов старых работников газеты подверглись ужасающим преследованиям, якобы за то, что они ей противились. Среди многих, подвергшихся пыткам, был ее прежний близкий друг, выразивший несогласие с ней по какому-то второстепенному вопросу.

Вследствие того, что Мао перестал принимать активное участие в делах армии в угоду Линь Бяо, Ли На в начале 1968 года перевели из газеты. Ее следующая должность была не менее важной: она стала директором внутреннего кабинета Группы по делам культурной революции. Это место для нее освободили очень простым способом, типичным для методов работы госпожи Мао. Госпожа Мао обвинила действующего директора в шпионаже и велела посадить его в тюрьму.

После этого Ли На занимала его место до тех пор, пока Группа по делам культурной революции не была распущена в 1969 году.

Мао готовил для нее еще более высокую должность — инспектора Пекина. Но в 1972 году она перенесла нервный срыв и многие годы страдала приступами психоза, что продолжалось до самой его смерти. Похоже, в отличие от родителей Ли На не получала удовольствия от преследований, и в конце концов она сошла с ума из-за того, что постоянно должна была делать жертвами все новых и новых людей. В какой-то момент она взяла стопку документов о чистке и самоубийстве кого-то, кого она знала, и выбросила их в окно с криком: «Не давайте мне больше этого хлама! Он мне уже давно опротивел!»

Она мечтала о нежности. Ее мать, которая любила ее, пока она была ребенком, теперь, как и отец, свела их отношения исключительно к политическим и не давала ей ни тепла, ни поддержки. Когда Ли На катилась к нервному срыву, находя недолгую помощь во все возрастающих количествах снотворного, ей не к кому было обратиться. Молодая женщина мечтала о любви, но ее отцом был Мао, а ее матерью — Цзян Цин, ни один мужчина не осмеливался за ней ухаживать, и ни одна из свах-любительниц не хотела напрашиваться на неприятности. Только в 1971 году, когда ей было тридцать один год, она сама обратилась с предложением к одному из молодых слуг. Когда она попросила у отца позволения выйти замуж, он задал ее посланцу несколько самых общих вопросов, а потом просто написал на письме: «Согласен». Свадебным подарком Мао стала коллекция увесистых томов, которые он сам не читал: труды Маркса и Энгельса.

Родители не пришли на ее скромную свадьбу. Госпожа Мао примирилась с ее браком довольно неохотно, считая жениха недостойным ее дочери, поскольку он был из обслуги. В течение какого-то времени после свадьбы Ли На была склонна к частым простудам и повышенной температуре. Госпожа Мао приписала это ее интимным отношениям с мужем и в оскорбительной форме приказала ему пройти медицинский осмотр. Вскоре она сослала зятя в другой город, утверждая, что он «похож на шпиона». Брак распался, и Ли На впала в глубокую депрессию.

В мае 1972 года Ли На родила сына, и на короткое время это осветило ее жизнь. Но Цзян Цин невзлюбила ребенка, потому что презирала его отца, и ни разу не взяла его на руки. Мао не проявлял никакого интереса к этому внуку, как и к остальным трем своим внукам.

Не имея в жизни любви и радости, Ли На впала в безумие. С точки зрения Мао она стала бесполезной. Он все реже с ней виделся и не проявлял никакого интереса к ее психическому или физическому здоровью[158].

Таким же образом Мао потерял интерес ко второй своей дочери, Цзяоцзяо, не имевшей вкуса к политике. За много лет до этого она вернулась из России хорошенькой двенадцатилетней девочкой, которая очень забавно выглядела в русской шерстяной юбке и кожаных ботинках, у нее были русские манеры, и она говорила по-русски. Мао осыпал ее ласками и хвастался ею, называя «моя иностраночка». Она была безумно счастлива. Но когда девочка перестала быть диковинкой и оказалась политически бесполезной взрослой девушкой, то обнаружила, что лишается возможности видеться с отцом. В последние годы его жизни она могла видеть его крайне редко. Она несколько раз приходила к воротам Чжуннаньхая, но он отказывался ее впускать. У нее случился нервный срыв, и она много лет страдала депрессией.

Старший сын Мао, Аньин, был убит на корейской войне в 1950 году. Единственный оставшийся в живых сын, Аньцзин, был психически больным. Мао обеспечил ему спокойную жизнь, но почти никогда с ним не виделся и не считал его членом семьи. Мао обычно говорил, что его семья состоит из пяти человек: его самого и госпожи Мао, двух дочерей и единственного племянника, Юаньсиня.

Этот племянник почти все юные годы провел в семье Мао. Во время «культурной революции», когда ему было чуть больше тридцати, его стремительно повысили до политического комиссара военного округа Шэньян, и в этой должности он помогал Мао управлять Маньчжурией — важнейшим районом северо-востока, граничащим с Россией. Одним из его более поздних хорошо известных действий был приказ о казни отважной партийки по имени Чжан Чжисинь, которая открыто выступила против госпожи Мао и «большой чистки». Перед расстрелом ее прижали к полу в камере и разрезали дыхательное горло, чтобы она не могла говорить на месте казни, хотя расстрел был тайным. Такая жестокость была излишней, поскольку идущим на казнь надевали на шею петлю, которую дергали, чтобы придушить их, если те пытались говорить.

Юаньсинь был не только безжалостным, он был членом семьи. В последние годы своей жизни, 1975–1976, Мао осуществлял через него связь с Политбюро. На самом деле родной отец Юаньсиня, брат Мао Цзэминь, был убит отчасти потому, что Мао отдал распоряжение не пытаться спасти его, когда он оказался в тюрьме Синьцзяна в начале 1940-х годов, — этот факт тщательно скрывали от Юаньсиня и от всех остальных.

Мао стал причиной смерти и своей второй жены. Вначале Мао бросил Кайхуэй, а потом напал на Чанша, где она жила, и в 1930 году ее казнили. Нападение было вызвано исключительно его стремлением к личной власти. И он же был главным виновником повторяющихся нервных срывов, которые в конце концов привели к неизлечимому душевному заболеванию у его третьей жены, Гуйюань (которая умерла в возрасте семидесяти пяти лет в 1984 году).

Мао принес несчастье практически всем членам своей семьи. Его последнее предательство было направлено против четвертой и последней жены Цзян Цин. После того как она выполнила для Мао основную грязную работу, зная, насколько сильно ее ненавидят, он не потрудился обезопасить ее жизнь после своей смерти, наоборот, предложил ее в качестве отступного оппозиции, которая возникла ближе к концу его жизни. В обмен на гарантию собственной безопасности до конца жизни Мао пообещал, что после его смерти оппозиционеры смогут делать что угодно с госпожой Мао и ее приспешниками, в число которых входил и племянник Мао Юаньсинь. Меньше чем через месяц после смерти Мао все они оказались в тюрьме. В 1991 году госпожа Мао покончила с собой.

Глава 57

Слабеющий Мао страхует себя

(1973–1976 гг.; возраст 79–82 года)

В последние два года жизни Мао сложилась сильная оппозиция его политике: союз во главе с Дэн Сяопином, человеком, который позднее, после смерти Мао, уничтожил немалую часть его наследия. В 1966 году, в начале «культурной революции», Мао подверг Дэна чистке, но в 1973 году снова вернул его наверх.

Дэн родился в провинции Сычуань в 1904 году и был, таким образом, на одиннадцать лет моложе Мао. В 1920 году в возрасте шестнадцати лет он уехал в Париж на стажировку и там стал коммунистом, работая под началом Чжоу Эньлая. Пять лет в Париже на всю жизнь привили ему любовь ко многим французским вещам: вину, сыру, круассанам, кофе и кафе — похоже, всему, что имело отношение к еде. Позднее он часто будет ностальгически сравнивать французские кафе с чайными домиками своей родной провинции Сычуань, вспоминая маленькое кафе на площади Италии в Париже, где он часто бывал.

Китайцы, знавшие его во Франции, вспоминали Дэна, рост которого был чуть выше полутора метров, как маленького толстячка, шутника и сгусток энергии. Затем десятилетия партийной жизни заставили его превратиться в человека очень замкнутого и немногословного. Одним из плюсов его молчаливости было то, что все собрания он проводил быстро. Первое заседание комитета, управлявшего Юго-Западным Китаем после прихода коммунистов к власти, продолжалось всего девять минут, в отличие от тех, где председательствовал многословный Чжоу Эньлай, который однажды говорил в течение девяти часов. Дэн был решителен, обладал способностью быстро разбираться в сложных вопросах, что он порой использовал при игре в бридж, к которой пристрастился.

Дэн присоединился к коммунистам во Франции, но базу приобрел в России, где после изгнания провел год и прошел начальную партийную подготовку. Когда в 1934 году начался Великий поход, он уже был заведующим Секретариатом ЦК КПК, а во время японокитайской войны 1937–1945 годов стал крупным армейским военачальником. Во время гражданской войны после 1945 года он возглавил ту половину армии коммунистов, которая выиграла решающую Хуайхайскую операцию, обеспечившую победу красных, и затем захватила большую часть Китая к югу от Янцзы. Затем он возглавлял несколько провинций, включая свою родную Сычуань, а потом, в начале 1950-х годов, Мао ввел его в центральное руководство в Пекине.

Дэн был глубоко предан Мао и во время расправы с интеллигенцией и кампании против правых в 1957–1958 годах был главным помощником Мао, но поддержал усилия Лю Шаоци в борьбе с голодом в начале 1960-х годов. Он пытался держаться на некоторой дистанции от Мао, на что Мао обратил внимание, заметив, что он «держится на почтительном расстоянии от меня, словно я демон или божество».

Когда в 1966 году Мао начал «культурную революцию», он прибег к всевозможным уловкам, чтобы удержать Дэна рядом, но у него это не получилось. Дэна заклеймили, как «второго по величине «идущего по капиталистическому пути» после Лю, и посадили под домашний арест в 1967 году, а его детей и мачеху выгнали из их дома. Его заставляли присутствовать на собраниях для порицания, хотя и не подвергали таким физическим унижениям, как Лю. Мао тщательно отмерял наказания своим врагам. Он не питал к Дэну такой ненависти, какую испытывал к Лю, и потому приказал, чтобы Дэна «порицали… но отделяли от Лю». В отличие от Лю Дэна не разлучали с женой, которая была с ним — и, возможно, помогла выжить.

Но даже «более хорошее» обращение Мао было адом. В мае 1968 года старший сын и дочь Дэна были с завязанными глазами доставлены в Пекинский университет, где им приказали «разоблачить» отца. Более шестидесяти человек, заключенных там, покончили с собой или были замучены до смерти. Двадцатичетырехлетний сын Дэна, Пуфаи, вскоре выбросился из окна и был необратимо парализован ниже грудной клетки. Дэну и его жене рассказали об этом только через год, когда им разрешили ненадолго повидаться с остальными детьми, прежде чем выслать из Пекина в октябре 1969 года. В изгнании Дэн работал в цеху тракторного завода в провинции Цзянси и жил под домашним арестом, с вооруженной охраной.

Госпожа Дэн много дней плакала, узнав про Пуфана. Позднее она сказала мачехе Дэна, что чуть не потеряла волю к жизни. Дэну не разрешили увидеться с парализованным сыном, и он был глубоко потрясен тем, что произошло с его детьми. Один раз, когда его младший сын, пришедший голодный и в лохмотьях, был вынужден отправиться в свое место ссылки, Дэн рухнул на пол в цеху. В июне 1971 года, когда приехал парализованный Пуфан, Дэн был потрясен. Прежде его сын был жизнерадостным молодым человеком. Дэн преданно ухаживал за Пуфаном, помогая ему переворачиваться каждые два часа, чтобы избежать пролежней, а это было нелегким делом (Пуфан был крупным). Он протирал ему тело по нескольку раз в день, потому что климат в Цзянси жаркий и влажный.

Позже Дэн говорил, что годы «культурной революции» были самым тяжелым периодом его жизни. Напряжение не оставляло его и во сне. Как-то ночью он криком разбудил весь дом: ему приснился кошмар. Но эти годы помогли ему переосмыслить ту систему, которую КПК установила в Китае. В результате он отвернулся от основ маоизма и сталинизма и после смерти Мао изменил курс развития Китая. В изгнании Дэн держал рот на замке, старался сохранить здоровье и ждал возможности вернуться в центр политики.

Спустя два года, в сентябре 1971 года, появился луч надежды. Сын Дэна, Пуфан, оказался электронным гением и сделал радиоприемник, который ловил передачи на коротких волнах. Он сделал это с молчаливого согласия родителей, хотя слушание иностранных радиостанций наказывалось тюремным заключением (и, более того, его отец сам помогал в его изготовлении). Именно из этих иностранных передач супруги Дэн впервые сделали вывод, что Линь Бяо умер.

Режим тщательно контролировал поток информации о смерти Линя. Дэн услышал эту новость официально спустя два месяца, когда некий документ был зачитан рабочим на его тракторном заводе. В этом документе упоминались преступления Линя, «преследовавшего товарищей-ветеранов». Чиновник, который вел собрание, сказал: «Председатель Мао никогда не допустил бы гибели старых кадров» (то есть как это сделал Линь). И, повернувшись к Дэну, добавил: «Старик Дэн сидит здесь, он может за это поручиться. Старик Дэн, разве это не так?» Дэн флегматично отверг предложение объявить о невиновности Мао: он сохранил полное молчание, и ни один мускул на его лице не дрогнул.

Когда Дэн в тот день вернулся домой, он позволил себе выказать возбуждение и открыто осудить Линя, что для него означало дать себе волю, поскольку в семье он о политике никогда не говорил. Спустя два дня он написал Мао впервые за время после своего падения, со времени которого прошло уже пять лет, и попросил работы. Он почувствовал, что, лишившись своей главной опоры, Мао, может быть, будет вынужден отменить «культурную революцию».

Ответа от Мао не было. Восстановить в должности человека, которого он публично осудил, как «второго по величине «идущего по капиталистическому пути», означало бы признать свое поражение. Даже когда в мае 1972 года Чжоу Эньлаю поставили диагноз «рак» и у Мао не осталось никого равного Дэну, чтобы управлять его огромным царством, он все равно не пожелал вызвать Дэна.

Вместо этого Мао повысил Ван Хунвэня, бывшего вождя цзаофаней в Шанхае, который был типичным продуктом «культурной революции». Ван был безликим благообразным тридцатисемилетним мужчиной, который до чистки работал охранником на текстильной фабрике. Он был умен и, как многие лидеры цзаофаней, умел добиваться преданности бунтарей. Мао вывез его в Пекин, начал обучать и спустя годы, в августе 1973 года, сделал его своим третьим лицом после Чжоу.

Но его протеже не сумел заменить Чжоу, особенно в том, что касалось общения с иностранцами. Посол Австралии Стивен Фицджеральд, который встретил его вместе с Мао в ноябре 1973 года, отметил, что он был крайне неуверен в себе и не произнес ни слова за все время встречи, за исключением последних минут. Австралийский премьер-министр Уитлем упомянул коммунистическое «восстание Наньчана» 1927 года и заметил, что этот сравнительно молодой мужчина в тот момент еще не родился. Когда встреча закончилась, протеже нервно пропищал: «Премьер-министр, вы сказали, что во время Наньчанского восстания я еще не родился. Но я давно делаю революцию». Это было его единственным вкладом в беседу.

Мао чувствовал, что ему нужен запасной игрок. И когда в феврале 1973 года состояние Чжоу ухудшилось, Мао распорядился привезти Дэна в Пекин. Его сделали вице-премьером, поручив главным образом прием иностранных государственных деятелей. Хотя у Дэна не было лоска Чжоу и во время встреч он постоянно вступал в перебранку, что выводило из равновесия многих его собеседников, он обладал представительностью.

Ближе к концу того же года состояние Чжоу резко ухудшилось, и Мао принял важное решение: он поручил Дэну возглавить армию (для чего Дэна вернули в Политбюро). Дэн был единственным человеком, который мог гарантировать стабильность военных, среди которых влияние протеже Мао было нулевым. Маршал Е, которого Мао поставил во главе армии после смерти Линь Бяо, не имел необходимого веса.

Давать Дэну столько власти было риском, но он оказался оправданным. Дэн не пытался выступить лично против Мао, пока тот был жив, и настоял на том, чтобы лично Мао не осуждали, хотя и отверг затем почти все основы наследия Мао.

Как только Дэн пришел к власти, он начал проталкивать свою собственную программу. Главным образом это был отказ от «культурной революции». Он попытался реабилитировать и дать работу другим кадрам, подвергавшимся чистке, возродить какие-то элементы культуры и поднять уровень жизни, но эти стремления были осуждены, как «ревизионистские». Мао считал «культурную революцию» своим величайшим достижением с момента прихода к власти в 1949 году и, чтобы противостоять Дэну, оставил на местах четырех «цепных псов» «культурной революции»: госпожу Мао, Чжана Кобру, главу средств массовой информации Яо и своего протеже Вана — группу, которую сам Мао прозвал «Бандой четырех». (Кан Шэн к этому моменту уже не работал из-за своего заболевания, и ему предстояло умереть в 1975 году.) Это была личная группа Мао, которая выражала его истинную политику.

* * *

В свою очередь, вскоре после возвращения в Пекин весной 1973 года Дэн создал свою собственную контргруппировку вместе с главой армии маршалом Е и премьером Чжоу Эньлаем. Из этих троих Дэн и Е подвергались чистке, тогда как Чжоу сотрудничал с Мао. Чжоу даже изменил название своего дома на «Двор, тянущийся к Солнцу» (то есть к Мао). По слову Мао Чжоу отправлял на смерть любого. Единственная приемная дочь Чжоу Сунь Вэйши была посажена в тюрьму, потому что была одной из лучших переводчиц с русского и встречалась со многими русскими руководителями, включая Сталина, и потому Мао подозревал ее, как подозревал всех, кто имел подобные связи. Госпожа Мао тоже ее ненавидела, потому что Вэйши была очень красива и Мао когда-то ею увлекался. Чжоу, которого считали в нее влюбленным, не пошевелил и пальцем, чтобы ее спасти. Она умерла в тюрьме, а он держался на позорном расстоянии от нее даже после ее смерти.

Дэн не испытывал теплых чувств к Чжоу и после смерти Мао публично заявил, что Чжоу во время «культурной революции» «часто поступал против своего сердца», хотя, по утверждению Дэна, «народ его простил». Однако Дэн решил отбросить личные чувства и заключить союз с Чжоу. 9 апреля 1973 года, вскоре после возвращения в Пекин, он пришел с ним повидаться — это была их первая встреча за почти семь лет. Сначала они просто сидели друг перед другом и молчали. Наконец Чжоу заговорил. Первое, что он сказал, было: «Чжан Чуньцяо предал партию, но председатель запрещает это расследовать». Чжан Кобра был крупной звездой «культурной революции». Этими словами Чжоу не просто осуждал Чжана, но и жаловался на Мао. Это со стороны сверхосмотрительного Чжоу было не неосторожностью, а способом сообщить, что он на стороне Дэна, против «культурной революции». Это плюс то, что Чжоу смертельно заболел из-за Мао, растопило лед между ним и Дэном. С этого момента эти двое стали союзниками.

Это было важным моментом. Двое самых влиятельных коллег Мао составили некий союз, в который также вошел глава армии маршал Е. Соблюдавшийся десятилетиями запрет Мао на образование союзов между его коллегами был нарушен. И вместе с ним исчезла та власть, которую он над ними имел.

Мао попал в столь печальное положение потому, что после восьмидесяти его здоровье начало стремительно ухудшаться. Именно в этот момент ему пришлось справиться со своей давней страстью к курению. К началу 1974 года он почти ослеп. Это, как и другие его недуги, держалось в строжайшем секрете. Потеря зрения заставила Мао очень тревожиться о своей безопасности, так что теперь его персоналу было специально приказано «ходить шумно, чтобы он знал, что к нему кто-то приближается, и не пугался».

Он был также подавлен из-за того, что не мог читать. Он приказал, чтобы ему сделали специальные издания некоторых запрещенных произведений классической литературы. Для этого были специально построены две типографии, одна в Пекине, а вторая — в Шанхае, и каждое издание имело тираж пять экземпляров, которые предназначались для Мао, плюс еще несколько дополнительных экземпляров, которые держались под замком. Даже те люди, которые принимали участие в создании аннотаций к текстам для него, не имели права держать у себя копию. По мере ухудшения его зрения иероглифы становились все крупнее и в конце концов достигли раз мера 12 миллиметров. Когда Мао понял, что не сможет больше читать, даже с лупой, он так расстроился, что заплакал. С тех пор ему приходилось просить персонал читать ему вслух, а порой за него даже ставили подписи.

Из-за этого состояния Мао не хотел появляться на публике, чтобы не казаться беспомощным, так что 17 июля 1974 года он уехал из столицы и отправился на юг. Вскоре ему сказали, что проблемы со зрением вызваны катарактой и что после созревания катаракт их можно будет удалить с помощью простой операции. Это известие принесло ему огромное облегчение, хотя и означало, что целый год он почти не будет видеть. А пока он держался подальше от Пекина, в течение девяти месяцев совершая поездку, оказавшуюся для него последней.

В то же самое время было обнаружено еще одно: он страдал от редкого и неизлечимого заболевания двигательных нейронов, которое называется боковым амиотрофическим склерозом, или болезнью Лу Герига. При этом постепенно парализуются мышцы рук, ног, горла и языка, делая невозможной речь, мешая пище проходить в пищевод и, наконец, приводя к смерти из-за остановки дыхания. Согласно диагнозу, ему оставалось жить около двух лет.

Врачи не сообщили об этом Мао. Они доложили об этом начальнику его канцелярии и личной охраны Ван Дунсину, который сказал об этом только Чжоу Эньлаю. После этого Чжоу стал гораздо смелее.

Союзники Чжоу, Дэн и маршал Е, были оповещены о состоянии здоровья Мао. Они решили ничего не говорить «Банде четырех» и даже жене Мао, поведение которой «красноречиво» предупреждало о том, что ее следует держать в стороне. За два года до этого, когда у Мао был обморок, она обвинила медицинский персонал в том, что они «шпионы» и «контрреволюционеры». Когда Чжоу стал обсуждать с ней болезнь Мао, она обвинила его в попытке отнять у Мао власть. Но решение о том, чтобы держать ее в неведении, было вызвано не только тем, что она провоцировала неприятности. Оно было политически мотивированным.

Самому Мао ничего не сказали. Если бы Мао знал, что дни его сочтены, то невозможно предсказать, что бы он еще сделал. Вместо этого его уверили в том, что он здоров и проживет еще долго. Чтобы иметь полную уверенность в том, что он ничего не узнает, никому из его постоянного персонала тоже ничего не сообщили. Одного врача, который ляпнул: «Боюсь, что болезнь председателя трудно лечить», немедленно убрали. Симптомы Мао выдавали за неопасные. Это его не удовлетворяло, но сделать он ничего не мог.

Зная, сколько осталось жить Мао, и ввиду неумолимого ухудшения состояния Чжоу, союз Дэн — Чжоу — Е начал оказывать на Мао давление с тем, чтобы он официально утвердил положение Дэна как заместителя и наследника Чжоу и вернул на высокие посты большое количество старых кадровых работников, которых удалили во время чистки. В декабре 1974 года Чжоу встал с больничной кровати и полетел в Чанша на встречу с Мао со списком новых назначений. Мао знал о деятельности союза от «Банды четырех», которые вели наблюдения в Пекине от его лица. Госпожа Мао писала, что она «потрясена и приведена в ужас» тем, что происходит. Но Мао был не в состоянии наложить вето на список Чжоу — Дэна. Он не мог передать страну «Банде четырех», также как не мог попытаться избавиться от союза, если только хотел умереть в своей постели. «Банда четырех» не имела власти в армии, и у Мао среди военных не было никого, кто мог бы от его лица выступить против союза. А он сам был физически слишком слаб, чтобы создать новую силу, которая превзошла бы союз.

Болезнь Лу Герига разъедала его тело. В начале своей поездки на юг летом 1974 года Мао еще мог совершать прогулки по саду, но уже через несколько месяцев он был способен передвигаться только на небольшое расстояние, подтаскивая одну ногу к другой. 5 декабря 1974 года он обнаружил, что вынужден попрощаться с плаванием — любовью всей его жизни. Он несколько раз окунался в своем закрытом бассейне в Чанша, но в тот день чуть было не захлебнулся, так что это стало его последним заплывом. Телохранитель, состоявший при нем двадцать семь лет, услышал, как Мао издал долгий вздох печали и безнадежности: такого он еще никогда не слышал и не ожидал услышать от Мао.

С ухудшением мышечной координации речь Мао становилась все более невнятной, а пища попадала ему в бронхи, вызывая удушье и инфекции. Во время еды ему приходилось ложиться на бок. Жизнь становилась настоящей мукой.

В этом состоянии Мао вынужден был утвердить список Чжоу, в особенности назначение Дэна на пост вице-премьера и заместителя Чжоу. Но Мао повысил и одного из «четырех», Кобру, сделав его заместителем Дэна в армии и правительстве. А еще он настоял на том, чтобы средства массовой информации остались в руках «Банды», так что до страны в целом могли доходить только его послания.

Стратегия союза заключалась в том, чтобы сместить Кобру и госпожу Мао, используя их отнюдь не безупречное прошлое. 26 декабря 1974 года, в восемьдесят первый день рождения Мао, Чжоу сказал ему, что у этих двоих в 1930-х годах были связи с разведкой националистов. Мао ответил, что всегда знал об их прошлом, и, по сути, заявил, что ему до этого нет совершенно никакого дела.

Сказать Мао лично, что его жена и один из высокопоставленных помощников подозреваются в шпионаже в пользу врага, было удивительно нетипичным для Чжоу. Мао мог понять, что битва началась и что он и «Банда четырех» выступают против союза Дэна — Чжоу — Е и старых кадров, которые теперь возвращались во множестве.

Мао попытался отвоевать позиции, заставив «Банду четырех» в марте 1975 года начать в средствах массовой информации кампанию, направленную на подрыв авторитета восстановленных кадров. В апреле 1975 года, после возвращения Мао в Пекин, Дэн открыто высказал Мао свое мнение и попросил его прекратить кампанию. Мао был вынужден сдаться и обвинил во всем «Банду четырех». 3 мая 1975 года в присутствии Политбюро Мао приказал прекратить кампанию и сказал, что «сделал ошибку». Это было беспрецедентным отступлением, которое было вызвано тем, что он был явно уязвим. Как видели все, кто присутствовал на заседании, он был очень слаб, совершенно слеп и речь его была почти непонятной. Это было его последним появлением на заседании Политбюро.

В тот раз, впервые со времени прихода к власти, Мао буквально отдал себя на милость коллег, попросив их не устраивать переворота. Он снова и снова умолял их: «Не практикуйте ревизионизм; не разделяйтесь; не устраивайте заговоров». Первый пункт означал: «Придерживайтесь культурной революции». Остальное означало: «Не устраивайте заговора против меня». Несколько раз за это время он пересказывал Дэну и его союзникам исторический эпизод, скрытым, но безошибочно узнаваемым смыслом которого было: «Если вы замышляете переворот, совершите его в отношении моей жены и «Банды» после моей смерти».

Мао пришлось перейти к таким мольбам, потому что он практически потерял контроль над армией. Союз реабилитировал многих генералов, которые были жертвами Мао, и поставил их на высокие посты. Если бы дело дошло до открытой схватки, то на стороне Мао не оказалось бы высших армейских лиц. Он попытался поставить на важные посты в армии своих собственных людей, двух членов «Банды четырех», но их изолировали и вытеснили.

В июне 1975 года армия провела мощную акцию протеста в отношении Мао. Поводом стала шестая годовщина смерти маршала Хэ Луна, человека, которому десятью годами ранее русский министр обороны Малиновский рекомендовал избавиться от Мао. Из-за подозрительности Мао в 1969 году маршал Хэ умер в заключении в ужасающих условиях. Теперь армия приняла решения устроить мероприятия в память о нем, что стало как знаком меняющихся времен, так и громадным щелчком Мао. Мао не мог помешать проведению мероприятия, но приказал, чтобы оно проводилось очень тихо: даже без венков и речей. При поддержке высшего эшелона родственники Хэ написали Мао, угрожая бойкотировать мероприятие, если эти ограничения не будут сняты. При этом они подчеркнули, что многие товарищи, любившие Хэ, живы. Мао был вынужден уступить. Единственное, что он еще мог, — это помешать появлению сообщений о мероприятии в средствах массовой информации.

На памятной службе доминировала горечь, и эту тягостную атмосферу усиливало невероятно демонстративное горе, выказанное Чжоу Эньлаем, который, как было совершенно ясно, встал буквально со смертного одра, чтобы произнести хвалебное слово покойному. Он вошел в зал, громко зовя вдову маршала, громко рыдал, обнимая ее за плечи, и сказал, что очень сожалеет о том, что не смог уберечь ее мужа.

Во время «культурной революции» Чжоу возглавлял комиссию по расследованию деятельности Хэ, результатом работы которой была смерть Хэ. Множество подчиненных Хэ были отправлены в тюрьму и подверглись пыткам. Некоторых замучили до смерти. К Чжоу многие относились очень плохо, что он осознавал, — и его извинения перед вдовой Хэ отчасти были попыткой восстановить свою репутацию и переложить вину на Мао. Это, как и то, что он пришел туда, когда сам был близок к смерти, что не преминул сообщить собравшимся, ослабило гнев против него и направило его на Мао.

Мао, привыкшему перекладывать ответственность на других, не понравилось, что его обвиняют, и он нанес Чжоу ответный удар — как только у него восстановилось зрение. 23 июля 1975 года Мао удалили катаракту с левого глаза. Для сопровождения семиминутной операции он выбрал радостную музыку, чтобы себя ободрить. Он пришел в восторг оттого, как легко прошла операция, и попросил хирурга оперировать ему правый глаз в следующем году. А тем временем он согласился, чтобы ему изготовили специальные очки. Ему изготовили две пары: одну только с левой дужкой, а вторую — только с правой, которую сиделка меняла, когда Мао поворачивался в постели, так чтобы он не лежал на дужке.

Возвращение зрения придало Мао новую уверенность. Уже через две недели он начал новую кампанию против Чжоу. Мао объявил, что в одном из самых знаменитых китайских романов «Речные заводи» на самом деле речь идет о «капитулянтах», которые заслуживают осуждения. «Капитулянты» были намеком на поддельное «публичное покаяние» 1932 года, на котором стояло имя Чжоу. Чжоу настолько встревожился, что Мао сможет очернить его имя, особенно после смерти, что в самый последний момент перед серьезной операцией по поводу рака, когда ему уже дали первые лекарства и готовились отвезти в операционную, настоял на том, чтобы целый час посвятить самозащите по поводу этого публичного покаяния. Он лег на ожидавшую его каталку только после того, как дрожащей рукой подписал этот документ и передал его жене. При следующей встрече с Мао Дэн выразил протест против этой кампании, и Мао снова пришлось отступить. Он попытался обвинить во всем свою жену, используя типичные для него обороты: «Дерьмо! — сказал он о ней. — Опять разлаялась не по делу!» Кампания заглохла.

Все это время Дэн пытался избавиться от методов «культурной революции» и повысить уровень жизни. В этот двадцать пятый год правления Мао большая часть населения жила в ужасной бедности и страданиях. В городских районах, которые были привилегированными, по-прежнему осуществлялось крайне строгое распределение пищи, одежды и практически всех товаров первой необходимости. Три поколения семьи часто ютились в одной тесной комнате, поскольку городское население при Мао увеличилось на 100 миллионов человек, но жилья строилось очень мало, а ремонт практически не проводился. Приоритеты Мао — и качество жизни — можно оценить по тому факту, что все вложения в содержание городов (включая водоснабжение, электричество, транспорт, канализацию и т. п.) за одиннадцать лет (1965–1975) составляли 4 процента от вложений в военную промышленность. Здравоохранение и образование получали гораздо меньше половины и без того жалкого финансирования, которое они имели в начале правления Мао. В сельской местности большинство по-прежнему жило на грани голода. Кое-где у взрослых женщин не было одежды, так что им приходилось ходить совершенно голыми. В старой столице Мао, городе Яньане, люди жили беднее, чем в момент прихода к власти коммунистов четырьмя десятками лет раньше. Город кишел голодными попрошайками, которых вязали и заталкивали в тюрьмы, когда иностранцы приезжали полюбоваться на старую базу Мао, а потом этих несчастных высылали обратно в их деревни.

Нет сомнений в том, что Мао знал, насколько плохо обстоят дела. Он держался в курсе событий, читая (или заставляя читать ему вслух) ежедневные отчеты сети каналов обратной связи, которые были им созданы. В сентябре 1975 года он сказал Ле Зуану, главе Компартии Вьетнама, который только что прошел через тридцать лет беспрерывной войны, включая разрушительные бомбардировки США: «Теперь беднейшая нация мира — не вы, а мы». И, несмотря на то что Дэн пытался поднять уровень жизни, Мао все же натравливал на него средства массовой информации, которые прибегали к нелепым лозунгам вроде: «Сорняки социализма лучше посевов капитализма».

Дэн также пытался отменить практически полный запрет на литературу, искусство и развлечения, который держался почти десять лет. Прежде всего он попытался выпустить несколько игровых фильмов, чтобы население получило хоть какое-то развлечение. Хотя эти фильмы оставались строго в рамках социалистического реализма, госпожа Мао, действуя от имени супруга, попыталась добиться их запрещения, обвинив режиссеров в «преступлениях» — таких, как использование красивых актрис.

У самого Мао развлечений было множество. Одно из них заключалось в том, чтобы смотреть его любимые пекинские оперы в домашнем уюте. Для этого оперных звезд вывезли из лагерей, и в пустой пекинской телестудии их снимали телегруппы, которые тоже были возвращены из ссылки. Проведя долгие годы в провинции, они потеряли форму, и поэтому сначала их держали в изоляции в течение многих месяцев, приказав восстановить утраченные навыки и не задавать вопросов. Поскольку никто не желал объяснить им, почему им предстояло сыграть эти все еще запрещенные и потому крайне опасные роли — «ядовитые сорняки», большинство провело эти месяцы в состоянии большой тревоги. Затем эти фильмы транслировались для Мао из телевизионного фургона, припаркованного рядом с его домом. А еще он смотрел кинофильмы докоммунистического периода, из Гонконга и с Запада.

Однако Мао отказался позволить населению отведать хоть каплю того, чем наслаждался сам. Дэн часто ссорился с женой Мао, иногда даже крича на нее и стуча кулаком по столу. Такое обращение она не привыкла терпеть ни от кого, кроме своего мужа. Дэн также осуждал действия Цзян Цин в присутствии Мао и подталкивал других, например кинорежиссеров, писать Мао письма с жалобами на нее. Мао хотел положить конец инициативам Дэна, заставив его написать обещание придерживаться методов «культурной революции». В ноябре 1975 года он потребовал, чтобы Дэн подготовил партийную резолюцию, которая сделала бы «культурную революцию» незыблемой.

Дэн не только отказался — он сделал это очень решительно и в присутствии примерно 130 высокопоставленных работников, тем самым откровенно бросив Мао вызов. Мао пришлось отказаться от проведения такой резолюции. Для него это стало последней каплей. Он принял решение удалить Дэна.

Чжоу и Е уговаривали Дэна не слишком конфликтовать с Мао — притворно соглашаться и ждать его смерти. Но Дэн не желал ждать. Он решил, что сможет заставить Мао проглотить все его действия при условии, что они не повредят лично Мао.

Мао быстро угасал. Мышечный паралич распространился на жизненно важные органы, включая горло, серьезно затронув его способность есть. Однако в рассыпающейся оболочке сохранялась феноменальная решимость не сдаваться.

Благоприятный момент для Мао наступил 8 января 1976 года, когда главный союзник Дэна Чжоу Эньлай умер в возрасте семидесяти восьми лет. Мао немедленно начал действовать. Он уволил Дэна, посадил его под домашний арест и публично выдвинул против него обвинения. Одновременно он отстранил маршала Е, третьего ключевого члена союза, утверждая, что Е болен. На место Чжоу Мао назначил своего прежде неизвестного последователя из среднего звена Хуа Гофэна. Столь же неизвестный низко стоящий генерал по имени Чэнь Силянь был поставлен во главе армии. Мао выбрал эти относительно нейтральные персоны, а не членов «Банды четырех», чтобы свести к минимуму отрицательную реакцию в партии и армии, где большинство терпеть не могли «Банду».

Однако смерть Чжоу вызвала к жизни нечто, прежде не существовавшее в маоистском Китае: общественное мнение. В предыдущие годы, при Дэне, сведения о том, кто за что выступает наверху, впервые стали поступать через реабилитированных коммунистических служащих и их детей — и разошлись по всей стране. У общественности создалось впечатление, будто Чжоу подвергался преследованиям (и при этом ничего не говорилось о его неблаговидной роли в «культурной революции»). Известие о смерти Чжоу вызвало беспрецедентный взрыв народного горя — особенно потому, что средства массовой информации его приуменьшали. В день, когда его тело везли из больницы в крематорий, свыше миллиона людей выстроились на улицах Пекина. Впервые за время правления Мао такое количество людей собралось без того, чтобы их организовывали. Чрезвычайно осмотрительная секретарь-сиделка Мао посоветовала ему пойти на похороны Чжоу — но Мао эту мысль отверг. Отсутствие Мао люди сочли оскорблением Чжоу, а когда спустя несколько дней в резиденции Мао Чжуннаньхае в честь китайского Нового года были запущены фейерверки, стали шептаться, что он празднует смерть Чжоу.

Народные протесты прошли по всему Китаю: брешь, пробитую смертью Чжоу, использовали для выражения отвращения к политике Мао. В начале апреля вулкан народного гнева начал извергаться во время праздника поминания усопших и уборки могил, когда китайцы по традиции вспоминают своих мертвых. Толпы добровольно собрались на площади Тяньаньмынь, чтобы почтить Чжоу венками и стихами и осудить «культурную революцию». Что еще удивительнее, в центре столицы толпы разбили милицейские машины, передававшие приказ очистить площадь, и подожгли штаб милиции, собранной «Бандой четырех» и попытавшейся силой разогнать демонстрантов. Этот вызов правлению Мао был сделан в непосредственной близости от его дома.

Режим подавил протесты с большим кровопролитием. Госпожа Мао приветствовала это как победу, а сам Мао написал: «Отличный способ поднять дух. Хорошо. Хорошо. Хорошо». Репрессии прошли по всей стране, но Мао уже не удавалось нагнать такой ужас, как прежде.

Хотя Дэн не имел никакого отношения к организации демонстраций, простой прием продемонстрировал его популярность: всевозможные бутылочки, подвешенные к соснам вокруг площади Тяньаньмынь. Имя Дэна, Сяопин, произносится так же, как «бутылочки». Этот знак заставил Мао почувствовать очень сильную угрозу. Еще не бывало такого, чтобы общественность объединялась с противниками партии. Мао распорядился, чтобы Дэна вместо домашнего ареста перевели в камеру предварительного заключения в другой части Пекина.

Но вместо того чтобы наказать Дэна с той же жестокостью, какую он выказывал по отношению к другим врагам, Мао оставил его невредимым. Это было сделано не потому, что он симпатизировал Дэну. Он просто опасался создать такую ситуацию, при которой многочисленные сторонники Дэна в армии сочтут, что им необходимо действовать. Хотя Мао отстранил союзника Дэна маршала Е, последний продолжал сохранять практически полный контроль над военными. Находясь дома в элитном военном поселке в Сишане, он принимал у себя вереницу генералов и старших офицеров и решительно заявлял им, что нисколько не болен, что бы ни говорил Мао. В кругу друзей Е больше не называл Мао «председателем», что было принятой уважительной формой, а «на-мо-вэнь», китайской транслитерацией английского «number one» (номер один), что было непочтительно. Высокие чины почти открыто обсуждали, что следует делать. Один из них, по прозвищу Бородатый генерал, убеждал Е действовать немедленно и «просто схватить» «Банду четырех». Не высказываясь вслух из опасения жучков, Е поднял большой палец, дернул им пару раз, а потом повернул его вниз, имея в виду: «Подождем, пока Мао умрет». Тогда Бородатый генерал обменялся парой слов с главой личной охраны Мао, Ван Дунсином, его бывшим подчиненным, сказав, что Дэна надо тщательно охранять.

Мао знал о том, что происходит в Сишане, но его новые люди среди военных не были в состоянии справиться с ветеранами, а он сам был слишком болен, чтобы что-то предпринять. Ему пришлось это просто проглотить. Именно в этом состоянии беспомощной досады в начале июня 1976 года он перенес обширный инфаркт, который подвел его к гибельной черте.

Политбюро и лечащим врачам Мао все сказали. Еще один человек был сразу же оповещен о случившемся сочувствующим врачом — это была жена Дэна, находившаяся в 301-й больнице, специальной больнице для главных руководителей, даже опальных. То, что подобные глубоко секретные сведения могут просачиваться к его противникам, было признаком того, что власть Мао ослабла. Как только об этом стало известно самому Дэну, он 10 июня написал Мао, попросив разрешения вернуться домой — но практически потребовав освобождения.

Мао вынужден был сказать «да», что он и сделал после того, как его состояние стабилизировалось в конце месяца. Однако освобождение Дэна задержалось еще на несколько дней из-за одного события, заставившего Мао почувствовать себя неуверенно. 6 июля маршал Чжу Дэ, старейший военный руководитель, пользовавшийся немалым уважением, умер в возрасте девяноста лет. Мао испугался, как бы смерть Чжу не затронула массы так же, как это было после смерти Чжоу в начале года, и что Дэн будет в это вовлечен. В конце 1920-х годов Чжу был одним из самых первых противников Мао. Мао заставил его помучиться в «культурной революции», но не стал подвергать чистке. Спустя какое-то время, поскольку после смерти Чжу волнений не последовало, 19 июля Дэну было разрешено вернуться домой. Его провезли по пустынным улицам глубокой ночью.

Заключение Дэна продолжалось всего три месяца. Хотя он оставался под домашним арестом, он был в кругу семьи. Мао не удалось его уничтожить, и Дэн был вполне готов к новой схватке.

Глава 58

Последние дни

(1974–1976 гг.; возраст 80–82 года)

Ненависть, бессилие и жалость к себе были главными чувствами последних дней Мао. Мао выразил эти чувства, долго главенствовавшие в его характере, необычными способами. Он очень любил стихотворение VI века под названием «Увядшие деревья», которое являлось печальной элегией о роще прекрасных деревьев, которая в конце концов стала засохшей и безжизненной. Поэт Юй Синь приписывал несчастье деревьев тому, что они были выкопаны и пересажены, что перекликалось с его собственной жизнью изгнанника. Но 29 мая 1975 года Мао сказал исследователям, которые готовили аннотации стихотворений специально для него, что судьба деревьев «не имела никакого отношения к тому, что их пересадили». Он утверждал, что она стала «результатом того, что деревья истязал суровый и злобный ветер и рубили человеческие руки». Мао рассматривал себя как человека, которого (по словам его жены) «запугивают» Дэн Сяопин и его союзники. Незадолго до этого они принудили Мао к беспрецедентной уступке, заставив прекратить развязанную против них кампанию в средствах массовой информации и признать, что он сделал ошибку.

В июле 1976 года Мао был вынужден выпустить Дэна из-под ареста, что вызвало его ярость. Тогда Мао приказал дважды прочесть ему вслух «Увядшие деревья». Затем он начал декламировать стихотворение сам, очень медленно, своим придушенным голосом, полным горечи. После этого он больше уже никогда не желал слушать и сам не читал наизусть стихотворений.

Дэн был одним из множества старых партийных противников, которых Мао принялся мысленно бичевать в свои последние годы. Еще одним таким человеком был Чжоу Эньлай. В июне 1974 года Чжоу наконец сделали операцию по поводу рака, которую Мао запрещал в течение двух лет. Мао в конце концов дал согласие, потому что его собственное ухудшившееся физическое состояние заставило его чувствовать себя неуверенно. Пока Чжоу находился в больнице, Мао отрыл старые обвинительные речи, написанные им против Чжоу и других оппонентов еще в 1941 году. Они были полны оскорблений, и Мао счел неразумным их публиковать. Теперь, спустя тридцать три года, он проводил много времени за их чтением, мысленно осыпая Чжоу ругательствами.

Их перечитывание давало Мао возможность излить свою ненависть к еще одному врагу, Лю Шаоци, который умер пятью годами ранее от рук Мао, — но Мао до сих пор не осмеливался публично объявить о его смерти. Когда Мао писал эти статьи, Лю был его союзником, и в них он хвалил Лю. Теперь он старательно вычеркнул все упоминания о Лю.

Был еще один человек, которого Мао мысленно избивал, — это был его главный соперник на тот момент, когда статьи писались: Ван Мин, который умер в изгнании в СССР 27 марта 1974 года, за два месяца до того, как Мао перечитал свои старые тирады. Мао пытался убить Ван Мина, отравив его в 1940-х годах, но тогда вынужден был позволить ему найти убежище в СССР, где Ван оставался в виде некой мины замедленного действия. Хрущев и сын Ван Мина подтвердили, что Мао пытался отравить Ван Мина в СССР. Эта попытка оказалась неудачной, но только потому, что бдительный изгнанник проверил пищу на своей собаке Теке, и она погибла. В Москве Ван Мин писал антимаоистские материалы, которые транслировались на Китай, а во время «культурной революции» он начал планировать возвращение в Китай, чтобы создать базу в Синьцзяне, близ границы с СССР, а потом попытаться устроить переворот против Мао (это предложение в Кремле отвергли).

Смерть Ван Мина была долгой и наступила после десятилетий болезни — наследия попыток Мао его убить. В последние годы он был прикован к постели, и у него уходило три часа на то, чтобы проглотить достаточно крошечных глоточков пищи, чтобы это можно было считать трапезой. Но его болезненная смерть не смягчила обид Мао, так же как столь же мучительные кончины Лю и Чжоу не принесли Мао облегчения. За месяц до собственной смерти Мао потребовал, чтобы ему снова зачитали его давние тирады, и ненадолго порадовался возможности еще раз разнести в клочья всех этих врагов.

К концу жизни Мао большинство его ближайших сподвижников были мертвы — многие из-за него. Однако их смерть почему-то не приносила ему удовлетворения. Гибель Лю и Пэн Дэхуая, главных жертв «культурной революции», ему пришлось скрывать, опасаясь общественного сочувствия. Смерть Чжоу стала известна обществу — и в результате пошатнула власть Мао. Ван Мин умер в СССР, вне его досягаемости. Чжу Дэ подвергнуть чистке не удалось. Линь Бяо, главный помощник Мао в проведении «большой чистки», сумел бежать из страны до того, как разбился самолет, который перевез его через границу, — и, более того, Линь оставил наследство, которое пугало Мао: заговор с целью его убийства. Дэн был жив, и не просто жив: Мао пришлось сдаться и разрешить ему жить в покое, в его собственном доме. На смертном одре Мао так и не смог утолить свою жажду мщения.

Мао снедало недовольство. За десять лет он не сумел сделать Китай сверхдержавой, несмотря на все усилия. У него была атомная бомба, но он не мог на это ставить, в немалой степени потому, что имевшиеся системы доставки вряд ли смогли бы забросить ее за границу Китая. Промышленная база страны пришла в упадок и производила горы некачественной продукции, включая эскадрильи самолетов, неспособных летать, — и это при том, что авиастроение стояло на первом месте с начала его правления и корейская война велась отчасти для того, чтобы его заполучить. Военный флот был немногим лучше. Последние слова Мао, обращенные к главнокомандующему флотом в 1975 году, за год до его смерти, были: «Наш флот всего лишь такой!» При этом он выставил мизинец и выглядел глубоко расстроенным. В октябре 1975 года Мао печально заметил Киссинджеру, что не входит в высшую лигу: «В мире всего две сверхдержавы… Мы отсталые». Пересчитывая по пальцам, он сказал: «Мы идем последними. Америка, Советский Союз, Европа, Япония, Китай. Смотрите!» Когда спустя несколько недель в Китай приехал президент США Форд, Мао сказал ему: «Мы можем только стрелять… пустыми пушками… и проклинать».

В 1974 году Мао предпринял последнюю отчаянную попытку представить себя мировым лидером, стараясь воспользоваться тем, для чего не требовалось военных успехов. Единственным, в чем он мог претендовать на свое мировое первенство, была бедность. Он объявил о новом способе определять «три мира», утверждая, что третий мир — это страны, которые бедны, исключая Россию. Он прозрачно намекал на то, что его следует рассматривать как лидера третьего мира. Но хотя его в самых общих чертах и считали лидером третьего мира, никто ему не подчинялся — и он не обеспечивал никакого ощутимого руководства. И потом, как выразился один реалистичный американский дипломат, «разве это что-то изменило бы»?

Даже его собственные креатуры отказывались признавать его авторитет. Мао сыграл важнейшую роль в установлении режима красных кхмеров в Камбодже в 1975 году. Пол Пот, его лидер, при котором в считаные годы погибло до четверти населения Камбоджи, был задушевным другом Мао. Сразу после того, как Пол Пот пришел к власти, Мао при личной встрече поздравил его с его государством-концлагерем: «Вы добились славной победы. Один удар — и классов нет».

Мао имел в виду, что все стали рабами. И Мао отправил принца Сианука, который жил в Китае в роскошном изгнании, обратно в Камбоджу, где принца посадили под домашний арест и где Пол Пот эксплуатировал его имя. Но хотя Мао был спонсором и наставником Пол Пота, благодарности он не дождался. Коллега Пол Пота по имени Кео Меас, отозвавшийся о Мао восторженно, был замучен до смерти. В досье умершего были слова: «Этот презренный Мао, умерший такой ужасной смертью, какую заслужил, ничего не стоил. Тебе не следовало бы считать, старый ты ублюдок, что на партию Камбоджи повлиял Мао».

На мировой арене Мао приходилось цепляться за туманный ореол. Когда дочь Никсона Джули появилась со значком Мао, «он по-детски обрадовался и порывисто схватил меня за руку», — написала она. Чтобы не уронить лицо, он продолжал «принимать» зарубежных государственных деятелей даже за три месяца до своей смерти. Однако во время этих аудиенций он часто портил о себе впечатление. Лидеры Таиланда обнаружили его «храпящим», когда вошли в помещение. Премьер Сингапура Ли Куань Ю, предпоследний иностранный гость Мао, описал, как почти потерявший дар речи Мао хрипел, запрокинув голову на спинку кресла. Действительно, как можно видеть по последним фотографиям Мао, он совершенно не походил на мирового лидера. Пускающий слюни, с восковым лицом и отвисшей челюстью, он был воплощением старческого маразма и болезни. Когда по фотографиям с премьер-министром Пакистана Бхутто, сделанным в конце мая 1976 года, Мао понял, насколько плохо он выглядит, он вообще прекратил встречаться с иностранцами.

Чувствуя себя глубоко растерянным из-за провала своих мировых амбиций, Мао не задумывался о тех чудовищных человеческих и материальных потерях, которые принесли его народу его разрушительные усилия. Свыше 70 миллионов людей погибли — в мирное время — в результате его неверного руководства, однако Мао жалел только себя. Он начинал плакать, когда говорил о чем-то, что мог связать со своей прошлой славой и текущими неудачами, — даже когда смотрел пропагандистские фильмы собственного режима. Персонал Мао часто видел, как по его лицу текут слезы — «ручьем», как писал один из них. Жалость к самому себе, которая всегда была ему свойственна, стала в последние дни жизни основным чувством совершенно безжалостного Мао.

Мао очень полюбил некоторые классические стихотворения, передававшие настроение великих людей, которых постигла неудача, свергнутых королей и героев, чьи блестящие надежды не оправдались. Он сопереживал неудачливым героям и королям.

Этот умственный настрой заставил его испытывать чувство необычайного братства со всеми, кого он считал «свергнутыми королями» во всем мире. Первым в этом списке был бывший президент США Ричард Никсон, который был вынужден оставить свой пост в августе 1974 года из-за Уотергейта. Мао снова и снова старался выразить свою привязанность к Никсону. Спустя много недель после изгнания Никсона из Белого дома Мао попросил филиппинку Имельду Маркос передать Никсону его наилучшие пожелания и приглашение снова посетить Китай. Дочери Никсона Джули и ее мужу Дэвиду Эйзенхауэру в декабре следующего года устроили необычайно теплый прием. Мао сказал Джули: «Немедленно напишите отцу, скажите ему, что я по нему скучаю». Когда Джули вернулась в Америку, дипломатический представитель Пекина сказал ему, что Мао «считает вас членом своей семьи». Такое заявление было совершенно беспрецедентным.

Когда в феврале 1976 года опозоренный Никсон приехал в Китай, Мао прислал за ним в Лос-Анджелес «Боинг-707» с начальником протокольного отдела министерства иностранных дел, что было еще одним беспрецедентным жестом. То, что существовал риск ареста самолета в качестве возмещения материальных ценностей США, экспроприированных в Китае, Мао не волновало. Когда Мао снова увиделся с Никсоном, они чокнулись чайными чашками, а когда Никсон прощался, Мао проковылял к двери и стоял там, никем не поддерживаемый, с грустным видом провожая своего гостя. Мао пригласил его в Китай практически для личного прощания. Он сам выбрал вечерние развлечения для бывшего президента США, в том числе пение своих любимых классических стихотворений, положенных на музыку, что создавало настроение трагического конца двоих великих людей. Эта программа ничего не говорила Никсону, который не скрывал, что устал и скучает. Но Мао выражал свои собственные чувства самому себе, хотя и не присутствовал на концерте.

Еще одним и даже более странным объектом сентиментальной солидарности Мао оказался Чан Кайши, человек, которого он сам сверг. Более того, он погубил миллионы китайцев для того, чтобы тот оставался свергнутым. Чан умер на Тайване 5 апреля 1975 года в возрасте восьмидесяти девяти лет, оставив завещание, требовавшее, чтобы его гроб не хоронили на острове, а держали в святилище в ожидании возвращения на материк после падения коммунизма. В момент похорон Чана Мао втайне горевал о генералиссимусе в течение целого дня. В тот день Мао не ел и не говорил. Весь день он заставлял прокручивать восьмиминутную запись траурной музыки, чтобы создать похоронное настроение, а сам отбивал такт по кровати, сохраняя серьезное выражение лица. Музыку для Мао специально подобрали к стихотворению XII века, в нем поэт прощался с другом, имевшим поразительное сходство с Чаном: это был патриотичный высокопоставленный мандарин, карьера которого закончилась трагично и бесплодно и который был сослан в отдаленный район Китая. Поэт говорил своему другу:

Мы с тобой люди истории,

А не мелкие людишки, болтающие о мелочах!

Именно так Мао относился к Чану.

Спустя несколько дней Мао изменил последние строки стихотворения, которое теперь стало звучать так:

Иди же, мой благородный друг,

Не оглядывайся.

Это изменение превратило стихотворение в явно хвалебное. Мао составлял свое послание товарищу по несчастью, другому поверженному гиганту. Его положили на музыку — и оно было в числе стихотворений, пропетых Никсону, когда Мао привез бывшего президента США, чтобы лично с ним попрощаться.

Приватно Мао выражал необычайное сочувствие и по отношению к другим бывшим правителям. Когда император Эфиопии Хайле Селассие, которого Мао видел всего один раз и очень недолго, умер в тюрьме в 1975 году, после того как его свергли в результате военного переворота, Мао погрузился в меланхолию. «У императора все шло хорошо, — несколько раз повторил Мао. — Почему он дошел до этого? Почему все должно было так закончиться?»

Это сочувствие сверженным правителям было ново и стало продолжением давней боязни Мао: он боялся, что его самого сбросят. На этом последнем этапе своей жизни он больше, чем когда-либо, был одержим страхом переворота. Именно для того, чтобы избежать такой опасности, он дал понять в 1975 году Дэн Сяопину и его союзникам, что они могут раздавить госпожу Мао и ее «Банду» после его смерти.

Отчасти по этой же причине — из страха переворота — Мао не назначал преемника. Он так и не удостоил этим именованием последнего главу своей клики, Хуа Гофэна, как прежде не называл своим преемником Линь Бяо. Он боялся, что официально признанный наследник может поспешить вступить в наследство и попытается ускорить события. И потому, хотя Хуа демонстрировал полную преданность (когда Мао начали вводить пищу через нос, Хуа взял на себя роль подопытного кролика и сначала проверил трубку на себе) и Мао явно доверял Хуа настолько, чтобы поручить ему все дела, он отказался подтвердить то, что после его смерти власть перейдет к Хуа.

Мао нисколько не интересовало то, что будет после его смерти. На самом деле он мало верил в устойчивость своих «достижений».

Он единственный раз сказал несколько слов о будущем своему ближайшему окружению. Понимая, что умирает, он сказал им, что будут «потрясения», более того — «кровавые дожди и ветер с запахом крови». И потом Мао добавил: «Что будет с вами, одному Небу известно».

И Мао не оставил завещания, хотя ожидал смерти не меньше года и имел более чем достаточно времени для того, чтобы его составить.

Последние несколько недель жизни Мао прошли в непримечательном здании, которое было построено специально для него в Чжуннаньхае в соответствии со всеми требованиями безопасности и с расчетом на то, чтобы выдержать землетрясение. Характерно, что у него было только кодовое обозначение — 202. Его перенесли туда в конце июля 1976 года, после того как Пекин пережил сильное землетрясение, составившее 7,8 балла по шкале Рихтера, во время которого был полностью разрушен Таншань, промышленный город в 160 километрах к востоку от Пекина, где погибло между 240 тысячами (официальная цифра) и 600 тысячами (неофициальные оценки) человек. В Пекине и многих других городах десяткам миллионов людей пришлось ночевать под открытым небом. В обычном стиле Мао режим отказался от иностранной помощи, которая значительно уменьшила бы количество жертв. В средствах массовой информации была начата кампания, призывавшая спасателей «осуждать Дэна на развалинах».

Мао по-прежнему отдавал приказы. Когда Цзян Цин 2 сентября захотелось уехать из Пекина, она пришла просить у супруга разрешения. Он был недоволен тем, что его побеспокоили, и сначала отказал, но, когда она проявила настойчивость, дал свое согласие. Спустя три дня Мао внезапно потерял сознание, и ее вызвала назад новая команда, возглавляемая Хуа. В предыдущие недели они по очереди дежурили у постели Мао, и после возвращения госпожа Мао к ним присоединилась, но стояла позади кровати, потому что прежде он выказывал раздражение, когда просыпался и видел ее. Никто из детей Мао при этом не присутствовал.

8 сентября 1976 года у Мао из горла вырвался невнятный хрип. Его парикмахер и слуга, состоявший при нем семнадцать лет, вложил в его дрожащую руку карандаш, и Мао старательно провел три неровные черты, а потом с трудом трижды прикоснулся к деревянному краю кровати. Парикмахер решил, что Мао захотел узнать, что происходит с премьер-министром Японии Такео Мики (чье имя по-китайски означает «Три дерева»). Мао никогда не встречался с Мики и не проявлял к нему особого интереса до того момента, когда Мики стала угрожать опасность переворота в его собственной партии.

Одна из бывших подруг, а теперь сиделок Мао, Мэн, подняла сводку новостей, и Мао несколько минут их читал. Это сообщение об еще одном лидере, отправленном в нокдаун, стало последним, что он прочитал.

Вскоре после этого Мэн услышала, как Мао сказал: «Мне очень плохо. Позовите врачей». Это были последние произнесенные им слова. Вскоре после этого он потерял сознание. Через десять минут после полуночи, 9 сентября 1976 года, Мао Цзэдун умер. Его ум оставался ясным до самого конца, и в нем жила одна только мысль — о себе и собственной власти.

Эпилог

Сегодня портрет Мао и его тело по-прежнему царят над площадью Тяньаньмынь в сердце столицы Китая. Современный коммунистический режим провозглашает себя наследником Мао и яростно сохраняет миф, его увековечивший.

Примечания

1

Ступни девочек еще в младенчестве туго бинтовались, кости стоп срастались, точно копытца. (Примеч. пер.)

2

Это весьма щекотливый момент для Мао и его преемников. В результате официальная история датирует основание партии 1921 годом, поскольку это было первое упоминание, которое документально подтверждало участие Мао на I партийном съезде. Это должным образом увековечено в шанхайском музее, поддерживающем миф о том, что Мао был основателем партии. То, что партия была создана в 1920 году, а не в 1921-м, подтверждают как официальный журнал Коминтерна, так и один из эмиссаров Москвы — организаторов I съезда. (Здесь и далее примеч. авт. за исключением особо оговоренных случаев.)

3

ИНО — Иностранный отдел, подразделение внешней разведки ЧК, затем ОГПУ и позже НКВД.

4

Сиюн умерла от болезни в 1931 году.

5

Сяоюй прекратил дружбу с Мао и позднее стал чиновником правительства Гоминьдана. Он умер в Уругвае в 1976 году.

6

Общее число членов партии к концу июня 1922 года составило 195 человек.

7

В этот период в КПК состояло 994 члена.

8

Этот бунт традиционно подавался как спонтанное чисто китайское событие, получил в историографии название Наньчанское восстание и с тех пор 1 августа празднуется как день основания китайской Красной армии. Но сам Сталин однозначно заявил, что операция была произведена «по инициативе Коминтерна и только по его инициативе». Из печатной версии его речи эти слова были удалены. За поставку мятежникам оружия отвечал лично Анастас Микоян.

9

Один из ближайших сподвижников Мао подтвердил, что к тому времени, как Мао добрался до места событий, «восстание «Осеннего урожая» провалилось».

10

Один из русских, находившихся в то время в Шанхае, передавал в Москву, что «все подвергалось огню и мечу, когда люди расстреливались направо и налево».

11

Он восхищался Лениным: «В его законах нет ненужных тонкостей. Он просто убивает любую оппозицию. Его рабочие и крестьяне могут просто перебить всех тиранов земли, дворян, помещиков, капиталистов и прочих, никому не отчитываясь…» Его режим призывал людей «рубить головы и вспарывать животы… убивать на месте без колебаний… Отбросить все сомнения и убивать, убивать без рассуждений. Убийства — это самая важная работа повстанца». Детей хвалили за то, что они «без размышлений убивали реакционеров».

12

Глава Коминтерна Бухарин назвал железную дорогу «нашим революционным пальцем, запущенным в Китай», и она служила крупной базой снабжения и финансирования китайских коммунистов.

13

В коммунистическую Цзянси в данном контексте не входит район Фан Чжи-миня на северо-востоке Цзянси.

14

Один китаец присутствовал в Москве при выступлении некоего оратора, гневно клеймившего Лисаня. По окончании речи он спросил имя выступавшего — и был ошеломлен ответом: «Я и есть Лисань». В феврале 1938 года Лисань был арестован и около двух лет провел в тюрьме.

15

Одним из тех, кого похитили люди Мао, был американский католический священник отец Эдуард Янг, за которого красные потребовали выкуп в 20 тысяч долларов. Янг был спасен, а вот его китайские товарищи по неволе были все перебиты.

16

Нижеследующий текст приводится по памяти после чтения данного документа в архиве, так что в нем могут быть ошибки. Многоточиями обозначены фрагменты, которые вспомнить не удалось; большая часть остальной пунктуации просто добавлена для ясности.

17

На бандитских землях первый коммунистический глава Нингана был убит в сентябре 1928 года своим же товарищем — коммунистом, через семь месяцев после провозглашения нового главы провинции на собрании, на котором копьями был заколот его предшественник — националист. Человек, которого Мао оставил вместо себя, тоже погиб в ходе кровавой вендетты через девять месяцев после того, как Мао покинул край. Этот наместник подверг пыткам и казнил молодую красивую жену одного из партийных чиновников по обвинению в том, что она — вражеский агент; по такому же обвинению убили после этого и его самого.

18

Даже если чистка приводит к отрицательному эффекту. В докладе китайской Коммунистической федерации труда от 1932 года говорится, что рабочие «просто боятся» вступать в коммунистические профсоюзы: «они видят, что множество (sic!) рабочих, членов профсоюза казнены [собственными товарищами] по обвинению в принадлежности к «Союз-АБ» (антибольшевики)».

19

Впоследствии он станет известен как разведчик, обеспечивший Сталина жизненно важной информацией о том, что Япония не собирается нападать на советский Дальний Восток, когда Гитлер вторгся в европейскую часть России. Среди помощников Зорге была женщина по имени Чжан Вэньцю, чьи две дочери впоследствии вышли замуж за двоих оставшихся в живых сыновей Мао.

20

Благодаря контролю над этими территориями коммунистическая партия увеличилась с 18 тысяч членов в конце 1926 года до 120 тысяч в 1931 году.

21

Номинально человек номер один в партии, Сян Чжунфа, был пойман и казнен националистами в июне 1931 года, по наводке, исходившей, по заверениям начальника разведки националистов У.Т. Сюя, от самих же коммунистов. Сначала Сян отказывался признать себя человеком номер один в партии. «И, глядя на этого туповато выглядевшего мужичка, — пишет Сюй, — мы подумали было, что и впрямь ошиблись. Но один из коллег сказал, что… когда Сян был матросом, он был страстным игроком; как-то раз, проигравшись в пух и прах, он дал себе зарок бросить играть и в знак строгости зарока отрубил себе кончик мизинца на левой руке… Мы посмотрели и увидели, что, правда, на мизинце левой руки этого человека не хватало одного сустава». После того как Сяна опознали, он бросился на колени и принялся умолять пощадить его «и сразу же выдал нам четыре важнейших адреса». Позже Чжоу Эньлай заявлял, что преданность Сяна делу коммунизма нельзя сравнивать даже с целомудрием проститутки.

22

Угнетающие мемуары Гуна были опубликованы в Гонконге в 1954 году. Следующий после Мао председатель Китая, Ян Шанкунь, видевший все собственными глазами в Жуйцзипе, признавался в узком кругу, что все описанное — правда, хотя в самом Китае книга и была запрещена. Однако в 1991 году самому девяностолетнему Гуну разрешено было вернуться и поселиться на материке.

23

В 1983 году, после смерти Мао, 238 844 человека, погибшие в Цзянси, объявили «мучениками революции», то есть жертвами войны и внутрипартийных чисток.

24

Вымышленное общество АБ-туаней — антибольшевиков. (Примеч. пер.)

25

15 апреля 1932 года коммунисты «объявили войну Японии». Это было чисто пропагандистское выступление. Пройдет еще более пяти лет до того момента, как со стороны Красной армии раздался первый выстрел в японцев (за исключением Маньчжурии, где партийная организация находилась под контролем Москвы, а не Жуйцзиня) — что делало эту войну одной из самых длительных «странных войн» в истории. На самом деле КПК скорее объявляла войну Чан Кайши, а не Японии, поскольку в заявлении говорилось, что «для… борьбы с японскими милитаристами необходимо сначала свергнуть режим националистов». В секретных внутрипартийных документах не было ни одной ссылки на Японию как на врага.

26

Эти повстанцы принадлежали к семнадцатитысячному отраду, который ею командир в декабре 1931 года привел к красным из Нинду. Это был единственный коммунистический мятеж в армии после восстания 1927 года в Наньчане и на многие грядущие годы. Новоприбывшие увеличили численность Красной армии на театре военных действий Фуцзянь — Цзянси на одну треть, до более чем 50 тысяч человек. Их командир Цзи Чжэньтун быстро понял, во что впутал себя и свою армию, и попросил направление «в Советский Союз на обучение» — только под этим предлогом он мог бы улизнуть. Вскоре его арестовали, а потом и казнили.

27

В результате эффективной политики националистов и массового ренегатства партия больше не могла работать в подполье ни в одном городе в регионах, контролируемых Гоминьданом. В исторических книгах вина за это несправедливо возлагается на Ли Лисаня, всеобщего козла отпущения.

28

Кроме Японии это государство признали только Сальвадор, Ватикан и Советский Союз; флаг Маньчжоу-Го развевался над его консульствами в Чите и Владивостоке. Таким образом Сталин пытался успокоить Токио, чтобы японцы не повернули на север и не напали на Советский Союз.

29

В 1934 году Москва ежемесячно передавала КПК 7418 «золотых долларов». Русские пытались посылать оружие в счет этих денег, но китайская Красная армия не могла выполнить инструкции Москвы по созданию плацдарма в порту, куда «можно было бы транспортировать контрабандное вооружение и медикаменты».

30

Подобные трагедии не были редкостью. Революция принесла много горя своим приверженцам. До прихода к власти от коммунистов требовали, чтобы они не только бросали своих детей, но буквально приносили их в жертву и продавали — или отдавали на продажу, — чтобы пополнять партийные фонды. Партийная ячейка друга Гуйюань Цзэн Чжи в Амос продала ее сына-младенца за 100 юаней; покупатель заплатил авансом, и партия истратила деньги, поставив Цзэн Чжи перед свершившимся фактом. Более полувека спустя она сказала: «Конечно, мне было очень больно. Перед тем как моего сына отнесли в дом покупателя, мы с мужем пошли поиграть с ним в парк Сунь Ятсена. Он был такой милый полуторамесячный малыш, он все время улыбался. Мы назвали его Те Ню [Железный Бык]. Он никогда не плакал без причины и редко пачкал пеленки, так что мы взяли его поиграть. Он был так счастлив. А потом мы остались без него. Это было невыносимо. Мне удалось преодолеть боль, но мой ребенок умер 26 дней спустя… Наш партийный секретарь не посмел мне об этом сказать, хотя я уже знала. Он молчал, и я ничего не говорила. Как-то ночью мне было так больно, что я разрыдалась, но тихо, не хотела смущать других, не хотела, чтобы они знали [что она оплакивает своего ребенка]. Потом он как-то увидел, что я плачу, и догадался почему, и попросил у меня прощения».

31

Красные лидеры позже признали, что это название было чисто пропагандистским. «Никто и не думал о походе на север для борьбы с японцами», — отметил Браун.

32

Из другой половины (около 40 тысяч), не переправившейся через реку, более 3 тысяч были убиты. Остальные либо разбежались там же, либо погибли в предшествовавшем переправе шестинедельном переходе от болезней, истощения и в перестрелках, или дезертировали.

33

То, что сестра жены Чан Кайши была русским агентом, скрывалось на протяжении всей ее долгой жизни и остается малоизвестным фактом до наших дней. Однако секретное письмо, написанное ею 26 января 1937 года Ван Мину, главе делегации КПК в Москве и личному «куратору» Сунь Ятсен, не оставляет на этот счет никаких сомнений. Письмо начинается так: «Товарищу Ван Мину. Дорогой товарищ: я должна проинформировать вас о следующих фактах, поскольку они представляют опасность для моей деятельности… в Китае в ближайшем будущем. Я представляю их вам в надежде, что вы посоветуете мне, как действовать дальше…» В одном месте письма она жалуется на агента Коминтерна американку Агнес Смедли, которая, по ее словам, «привела домой иностранных сторонников, и этот особенный дом, прежде использовавшийся для важных дел, теперь провален (?)… Я передала КПК ваш приказ изолировать ее».

34

Армией Гоминьдана в Шанхае командовал некий генерал Ян Хучэн, прежде желавший вступить в коммунистическую партию. О его связи с красными Чан прекрасно знал. Ян тесно сотрудничал с Шао.

35

Тот факт, что большинство не поддержало Мао, подтверждается тем, что, когда позже он ссылался на тех, кто поддержал его в Цзуньи, он никогда не приводил более двух имен, это были имена двоих его подельников.

36

Советский военный атташе Лепин порекомендовал наилучшие пути снабжения. Бывшего лидера КПК Ли Лисаня отправили из Москвы на секретную базу советской военной разведки на китайской границе, чтобы попытаться установить радиосвязь. Американский консул в Юньнани Артур Рингуолт заметил опасность и предупредил в начале января 1935 года: «Ситуация становится все более серьезной для Китая. Если не случится чуда, коммунисты пробьются в Сычуань той или иной дорогой. [Тогда] воплощение известного плана… установления связей с Советской Россией — лишь вопрос времени. После этого разговоры о вытеснении коммунистов станут бесполезными».

Еще одним человеком, обратившим внимание на эту опасность, был — как ни странно — очень важный русский шпион в Британии Ким Филби. В статье о Тибете, опубликованной в нацистской Германии в 1936 году, Филби подчеркнул стратегическую значимость соединения китайских коммунистов с русскими на северо-западе Китая.

37

Успехи Чжан Готао объяснялись частично тем, что та часть Сычуани, в которую он вошел, находилась во власти исключительно жестоких военных диктаторов, выжимавших из населения все соки. Даже в городах было много людей, которые не имели возможности купить одежду и ходили по улицам совершенно голыми. Перед самым приходом армии Готао там вспыхнуло несколько крестьянских восстаний, и Готао мог вербовать новобранцев в огромных количествах. К тому же его главнокомандующий Сюй Сянцянь, возможно, был самьш талантливым из китайских коммунистических командиров.

38

Обычно во время Великого похода раненых с небольшими деньгами оставляли в местных семьях. Судьба оставленных зависела от удачи. Чан Кайши оставлял женщин-солдат, слишком больных или слабых, чтобы двигаться с армией. Когда полстолетия спустя партийные историки стали разыскивать их, выяснилось, что участь их была ужасна. Им мстили местные, чьи семьи пострадали от красных. Некоторых женщин пытали до смерти, забивая деревянные колы в вагины и отрезая груди. Ради выживания кое-кто из женщин выходил замуж за более состоятельных крестьян. Однако, когда их собственная партия пришла к власти, их заклеймили «кулаками», преследовали, унижали и дискриминировали на протяжении всей их жизни. В 1985 году партийные историки встретились с немногими из них; им было уже шестьдесят — семьдесят лет. В страшный ноябрьский мороз они пришли на встречу босыми, ибо были так бедны, что считали обувь слишком ценной для такого малозначительного мероприятия.

39

Чан и его офицеры были столь сильно озадачены, что решили, будто Мао хочет атаковать столицу Гуйчжоу, где находился Чан, чтобы взять его в плен. Однако красные прошли мимо, не остановившись.

40

В Гуйчжоу, где население влачило нищенское существование, красные рекрутировали много тысяч юношей.

41

Роды в Великом походе представляли собой кошмар. Одной женщине, у которой начались схватки и уже показалась головка ребенка, пришлось идти пешком до определенного для ночевки пункта. Наутро рыдающая роженица оставила новорожденного в соломе в пустой хижине. Она должна была идти дальше, но потеряла сознание, когда шла вброд через очень холодную реку. Ее подруги нашли стол, чтобы перенести ее. Самые тяжелые роды были у жены Дэн Фа, в то время главы китайской службы госбезопасности. Извиваясь в агонии, она проклинала мужа за то, что тот сделал ее беременной. Дэн Фа привели, и он неловко топтался в маленькой хижине, склонив голову. Жена Бо Гу, бывало, говорила полушутя: «В походе старому самцу я предпочитаю осла или коня!»

42

Этот мост изображен на обложке книги «Великий поход» Гаррисона Солсбери 1985 года издания, представлявшей официальную постмаоистскую версию.

43

В планах гоминьдановцев на 28 мая части под командованием Юй Сунлиня поставлена задача «защищать Кандин, город в 50 километрах от моста по прямой». То, что отряд Юя не находился ни на мосту, ни у моста, подтверждается в рапорте главы региона от 3 июня 1935 года.

44

Когда в 1946 году один британский писатель спросил Пэн Дэхуая, самого порядочного из всех коммунистических лидеров, о переправе через Дадухэ, он мягко, но недвусмысленно отказался подтвердить миф. «Это было давно, а я не могу помнить все. Было столько рек — река Золотого песка, Сян, У и Янцзы… Я многого не помню. Но помню, как люди падали в воду…» Он ни слова не сказал о сражении или о том, что мост горел. Похоже, два-три человека действительно погибли на мосту, но они сорвались во время его ремонта, когда вдруг треснула одна старая доска, о чем вспомнили жена Чжу Дэ и та девяностотрехлетняя женщина, у которой мы брали интервью. Не удовольствовавшись одним мифом, красные сочинили дополнительный — о переправе через реку Дадухэ в Аньшуньчжане, километрах в семидесяти пяти к югу. Хотя никто эту паромную переправу не оборонял, красные переправлялись целую неделю, над ними кружили самолеты-разведчики, и опять — ни одной боевой потери.

45

Тогда эту ложную информацию туманно преподнесли очень ограниченному кругу лиц. Позже Мао сочинил небылицу о том, как Готао отправил своим людям телеграмму с приказом «ликвидировать» его и лидеров партии. Эта история превратилась в официальную версию. Однако Мао заявил об этом лишь 18 месяцев спустя, 30 марта 1937 года, когда пытался избавиться от Готао, проводя партийную чистку. До этого времени, несмотря на существование партийной резолюции, делавшей Готао главным виновником «развала Красной армии», данного обвинения не существовало. Не говорилось о нем и ни в одной из телеграмм, посланных Мао в адрес Готао. Даже телеграмма Мао в Москву с обвинениями его, отправленная сразу после восстановления радиосвязи в июне 1936 года, не содержала ни малейшего намека на эту версию. То же можно сказать и о докладе Компартии Китая в Москву, где говорилось об исключении Готао из ее рядов в апреле 1938 года. Все это доказывает, что Готао не отдавал приказа вредить Мао.

46

Произошла лишь одна небольшая схватка на горном перевале Лацзыкоу 17 сентября. И хотя в ней участвовала лишь горстка людей, ее раздули до нешуточной битвы, завершившейся победой. Причина обмана заключалась в стремлении Мао официально подчеркнуть раскол с армией Готао, для чего ему нужно было изобразить хотя бы одну победу своих войск. На самом деле Мао просто провели через этот перевал.

47

Как и в случае с Великим походом, коммунисты сделали вид, что их целью было сражение с японцами, и назвали свою экспедицию «антияпонским авангардом», определив ее как «поход на восток для борьбы с Японией». Но это была чистой воды пропаганда. Армия Мао даже близко не подходила к японцам.

48

В этом убийстве обычно обвиняют японцев, но источники, близкие к русской разведке, недавно объявили, что оно было организовано по приказу Сталина человеком, ответственным также за убийство Троцкого, — Наумом Эйтингоном и списано на японцев.

49

Между 1932 и 1934 годами на базе прошли жестокие партийные чистки, устроенные красными. Позднее сам Хэ Лун вспоминал: «Во время одной такой чистки было убито свыше 10 тысяч человек. Теперь [1961 г.] в живых осталось несколько женщин, потому что всех мужчин убили первыми, а потом пришли враги, прежде чем красные успели добраться до женщин. Даже сегодня в этом районе постоянно находят кости в больших ямах». Выжившие вспоминали, что «многих засовывали в джутовые мешки, привязывали к ним большие камни и бросали в озеро Хун. Рыбаки не осмеливались ловить рыбу на озере, потому что многие трупы всплывали, и цвет воды изменился».

50

Эти средства, как и некоторые другие переводы, были присланы из Америки через госпожу Сунь Ятсен.

51

Coup d’etat (фр.) — государственный переворот. (Примеч. пер.)

52

Обида Юного маршала на Москву и КПК все еще сохранялась и во время нашей очень дружеской встречи с ним пятьдесят шесть лет спустя. Когда мы поинтересовались, говорили ли китайские коммунисты об истинном отношении к нему Советского Союза перед похищением Чан Кайши, он враждебно ответил: «Конечно нет. Вы задаете очень странный вопрос».

53

Позднее Мао пытался убедить всех, что телеграмма Коминтерна от 16 декабря «пришла в искаженном виде и ее невозможно было расшифровать» и что 18 декабря КПК просила Москву выслать ее текст снова. Это была ложь. Радисты, которые были в курсе переговоров КПК, сообщили нам, что, если бы телеграмму невозможно было расшифровать, они бы сразу же попросили Москву переслать ее и не стали бы ждать два дня, особенно в такой критический момент. 19 декабря 1936 года Мао сообщил Политбюро: «Мы не получили инструкций от Коминтерна».

54

С тех пор маршал превратился в одну из самых легендарных личностей в Китае, о нем было написано множество книг и статей, им одновременно восхищались и ненавидели. Но даже его противники почти не упоминают о его сделке с русскими и о том, что ее причиной являлись личные амбиции Юного маршала. Под конец своей долгой жизни он заявил, что в основе похищения лежали самые «бескорыстные мотивы». Нам он сказал в 1993 году: «Мадам Чан Кайши меня прекрасно поняла. Она сказала, что мне не нужны были деньги и власть, я просто хотел принести себя в жертву».

55

Перед отъездом из России Цзинго работал лично на Сталина и подвергался многочисленным угрозам и уговорам со стороны Димитрова. По пути домой Цзинго отправил Димитрову телеграмму: «Все ваши указания будут выполнены». Во Владивостоке его повезли в здание НКВД, где он последний раз сыграл на стороне Москвы, пообещав: «Я буду строго придерживаться партийной дисциплины».

56

Книга американского журналиста Эдгара Сноу «Красная звезда над Китаем» была опубликована в СССР в сокращенной редакции под названием «Героический народ Китая», поскольку оригинальное название сочли провокационным по отношению к Гоминьдану и единому фронту.

57

С декабря 1937 до конца 1939 года в военных операциях приняло участие более 2 тысяч советских летчиков, уничтоживших около тысячи японских самолетов и даже бомбивших оккупированный японцами Тайвань.

58

Подтверждено самим Линь Бяо в его рапорте, сделанном для русских в феврале 1941 года. КПК «до сегодня использует это сражение в агитационных целях. Во всех документах оно значится как единственная серьезная битва…».

59

Тремя другими членами Секретариата были Ло Фу, Чэнь Юнь и Кан Шэн.

60

Пока Ван Мин был в Москве, он сообщил Коминтерну, что Мао «забрасывал меня телеграммами, где жаловался, что ему ужасно нужны деньги, и просил продолжать присылать их ежемесячно».

61

Пятницкий был арестован 7 июля 1937 года, в тот день, когда произошел инцидент на мосту Марко Поло, послуживший сигналом для нападения Японии на Северный Китай и появления прямой угрозы России. Первый его допрос был датирован 11 ноября 1937 года. В этот же день Сталин встречался с Ван Мином, прежде чем тот вылетел в Яньань, чтобы заставить Мао и КПК сражаться с японцами. Это безошибочно указывает на то, что арест Пятницкого имел отношение к войне с Японией, Мао и КПК.

62

Первый киношный образ Мао, похоже, был предемопстрирован в Москве в 1935 году — VTI конгрессу Коминтерна показали ролик новостей о лидерах КПК. Третий человек в Коминтерне — Пятницкий, позже казненный Сталиным, сказал, что Мао выглядел как «хулиган».

63

Следует отметить, что высказывания Мао о польской модели и советско-японском пакте не пришлись по душе Москве. Они были слишком прямолинейными и вызвали резкие упреки. Глава Коминтерна Димитров телеграфировал Мао: мы «…просим настоятельно, чтобы Мао Цзэдун и другие китайские товарищи воздержались давать интервью иностранным корреспондентам, подобно интервью Эдгару Сноу, так как это используется в провокационных целях». С тех пор Мао на публике держал язык за зубами, а Сноу стал персоной ион грата для коммунистического Китая до 1960 года, то есть до раскола Китая и Советского Союза.

64

Система оказалась высокоэффективной. Японцы не смогли даже обнаружить рацию, не говоря уже о взломе кода.

65

Насколько известно, Мао все же не дошел до действительного военного сотрудничества в этой области, хотя русский сотрудник ГРУ в Яньане докладывал об одном случае, когда коммунистические войска атаковали силы националистов в Шаньдуне летом 1943 года, скоординировав свои действия с японскими войсками.

66

Другая роль Чуйкова, о которой он не упоминал в своих мемуарах, заключалась в даче экспертной оценки, смогут ли китайские красные взять власть после поражения Японии.

67

Мы знаем, что Мао скрыл это сообщение, потому что 13 января, то есть когда минуло девять дней, принесших много смертей, он сказал Чжоу Эньлаю, своему офицеру связи с Чаном: «Я отправил тебе сообщение от 4-го числа от Сяна Чану. Оно написано не должным образом, поэтому, если ты еще не передал его, пожалуйста, не делай этого». Уверенность Мао в том, что у него все еще есть время изъять сообщение, говорит о том, что он отправил его связисту совсем недавно.

68

Чжоу сказал русским, что радиосвязь между подразделением Сяна и Яньанем была нарушена с вечера 13-го. Между тем Мао приводил другие даты: 6–9-е. Понятно, что это противоречие не могло не вызвать подозрения у русских.

69

Очень помогло Мао и то, что Карри помешал налаживанию благоприятных отношений Чана и Рузвельта. Чан передал через Карри просьбу Рузвельту прислать ему политического советника, вхожего к президенту. Чан даже назвал предпочтительную для него кандидатуру — Уильяма Буллита, первого посла США в Советском Союзе, которого Чан знал лично и был уверен в его антикоммунистических настроениях. Карри отклонил просьбу Чана немедленно и по собственной инициативе, и нет никаких свидетельств о том, что он когда-либо упоминал перед Рузвельтом о просьбе Чана направить к нему Буллита. По возвращении в Америку Карри рекомендовал кандидатуру Оуэна Латтимора, который не только не был вхож к президенту, как этого хотел Чан, но и вообще никогда не встречался с ним лично. В результате Карри получил возможность плотно контролировать связь между Рузвельтом и Чаном.

70

Мао знал о близящемся нападении и незадолго до него предупредил Кремль. Глава Коминтерна Димитров записал в своем дневнике отрывок из сообщения Мао: «Германия нападет на Советский Союз… дата — 21 июня 1941 года!» Это было единственное такое предупреждение. Информация была получена агентами КПК. Поскольку нападение действительно состоялось 22-го, Кремль с некоторым опозданием признал помощь КПК, хотя, похоже, не обратил на это предупреждение внимания.

71

Проект носил название чжэп-фэн, что обычно переводится как «исправительная кампания».

72

Казни иногда служили и для других целей. Ши Чжэ рассказывал о посещении госпиталя, где ему показали большой бассейн, «внутри которого находился труп мужчины в возрасте около тридцати лет, погруженный в раствор формальдегида». Госпитальный персонал объяснил, что им был необходим труп для препарирования и Кан Шэн дал им право «убить трех контрреволюционеров для медицинских целей».

73

Остальные задержанные, включая жену Цзэминя и его сына Юаньсиня, были освобождены позже по указанию генералиссимуса.

74

Бо Гу погиб в авиакатастрофе в 1946 году.

75

Доктор Цзинь был особенно близок с госпожой Мао, которой летом 1942 года сделал вынужденный аборт и перевязал трубы. Когда коммунисты пришли к власти, он стал руководителем Пекинского госпиталя, который обслуживал партийных лидеров и членов их семей. Ночью 30 сентября 1950 года невестку Мао привезли в госпиталь с острым приступом аппендицита. На операцию необходимо было согласие ближайшего родственника. Поскольку ее мужа Аньина не было, именно доктор Цзинь дал разрешение на операцию.

76

Это произошло 20 мая 1943 года, но роспуск Коминтерна был формальностью, направленной на умиротворение западных союзников; больших изменений во взаимоотношениях между Москвой и Мао это событие не повлекло.

77

Это означало, что объяснение Ван Мина о способе его выхода из тюрьмы было неудовлетворительным, а следовательно, подозрительным.

78

В 1948 году, собираясь в Россию, Мао опасался, что Ван Мин в его отсутствие может попытаться изменить ситуацию. Поэтому Ван Мину дали лизол, очевидно в качестве лекарственного средства от хронического запора. Лизол — это мощный дезинфектант, используемый для мытья мочеприемников. Ван Мин выжил, потому что жена немедленно прекратила вводить ему препарат, когда он начал кричать от боли. Ни с одним из лидеров КПК не происходило такого количества медицинских несчастных случаев, да и вообще серьезных неприятностей. Возможность ошибки исключена, поскольку назначивший лизол доктор был главным врачом Мао.

Ограниченный официальный циркуляр от 7 июля 1948 года и некоторые другие медицинские документы признали эту «медицинскую ошибку», но сделали козлом отпущения женщину-фармацевта. В сентябре 1998 года знакомый врач позвонил ей по нашей просьбе. После обмена приветствиями коллега сказал:

— У меня здесь писательница, которая хотела бы поговорить с тобой о клизме.

— Я ничего не знаю, — ни минуты не задумываясь, ответила фармацевт.

— Какое лекарство вы дали?

— Не знаю. Забыла.

Создалось впечатление, что это дело на протяжении пятидесяти лет занимало все мысли фармацевта.

79

Позже Лю подтолкнул некоторых товарищей к выступлению против террора, но это было уже после его окончания в 1945 году. В 1950 году он признался советскому послу Николаю Рощину, что в ходе кампании были допущены перегибы, которые привели к большому количеству жертв.

80

В 1943 году в Яньане был напечатан буклет под названием «Краткая история китайского рабочего движения». Ее автором был Дэн Чжунся, рабочий лидер, казненный националистами. Оригинальный текст был напечатан в 1930 году в России и не содержал упоминаний о роли Мао Цзэдуна. Теперь в него был добавлен отрывок, начинавшийся так: «В 1922 году, благодаря руководству товарища Мао Цзэдуна, рабочее движение в Хунани развивалось стремительно…»

81

Запрещение на ношение оружия было строжайшим. Один австрийский врач, похищенный коммунистами в конце 40-х годов, говорил, что если слышишь вой волков, то можно быть уверенным, что находишься в Особом районе. Ни один человек из тех, кого мы опрашивали, не помнил, чтобы в Яньане в течение всей войны раздался хотя бы один выстрел. Однажды ночью, когда русский радиооператор на окраине Яньаня застрелил волка, который загрыз двух его сторожевых собак, у него немедленно появились солдаты личной охраны Мао, заявившие русскому, что из-за выстрелов председатель «очень разгневался». В другой раз русский посланник Владимиров застрелил бешеную собаку (бешенство было очень сильно распространено в тех местах), которая напала на его собаку. Немедленно явилась группа охранников, заявивших, что Мао «очень взволнован и прервал работу».

82

В Ялтинской декларации эти уступки представлены как репарации, которые Япония должна выплатить России, но в действительности они были мошеннически сделаны за счет Китая. Черчилль приветствовал такое решение, на основании того, что «любое требование России о возмещении ущерба за счет Китая будет благоприятствовать выгодному для нас решению о Гонконге». Хотя сделка напрямую касалась территории Китая, китайское правительство не было поставлено об этом в известность, не говоря уже о том, чтобы с ним проконсультировались по данному вопросу. Более того, США отдали себя на милость Сталину, согласившись ждать его разрешения перед гем, как проинформировать о решении Чан Кайши, чем поставили себя в весьма стесненное положение, так как взяли на себя ответственность за получение согласия от Чана. В результате генералиссимус Чан Кайши не был признан США до 15 июня 1945 года, то есть в течение четырех месяцев. Непризнанность впоследствии создала множество трудностей и проблем.

83

У Сталина были свои собственные агрессивные устремления: в качестве пробного рассматривали план отделения части монгольских территорий Китая, прилегающих к Внешней Монголии, и соединение их с этим сателлитом Советского Союза. Русско-монгольские оккупационные войска действительно создали Временное правительство Внутренней Монголии, готовое провозгласить вышеупомянутое слияние, но впоследствии от этого плана отказались.

84

Когда два года спустя Мао настоял на отправке больших сил в глубь занятой националистами территории, командиры спрашивали, что произойдете ранеными вдали от баз. Мао отвечал с неподдельной жизнерадостностью: «Это очень легко. Оставляйте их на попечение масс».

85

С тех пор коммунисты всячески культивировали и пропагандировали идею о том, что заслугой Мао стала стратегия «окружения городов со стороны сельской местности» и «направленность на вытеснение противника, а не на оборону или захват городов». В действительности первая идея принадлежала Лю Шаоци, Мао яростно ей противился, и только практическая необходимость вынудила его в конце концов согласиться с ней; вторая же идея принадлежала Линь Бяо.

86

Двойная игра Москвы и Мао ввела многих в заблуждение и в течение десятилетий заставила полагать, что Мао мог победить благодаря США и что Америка упустила шанс оторвать Мао от советского лагеря. В действительности же Мао по секрету всегда говорил членам своей партии, что дружба с Америкой — «это всего лишь тактический ход в борьбе против Чана».

87

Опытный посол Вашингтона в Москве Аверелл Гарриман был весьма озабочен назначением Маршалла, так как чувствовал, что тот не вполне отдает себе отчет в размерах «русской опасности».

88

Линю было также сказано: «Говорите, что мы боремся за политическую, экономическую и военную демократию… Не выдвигайте лозунги классовой борьбы».

89

Отчасти эти подозрения возникли из-за близкой дружбы Ху с человеком по имени Ху Гунмянь, которого тогда же подозревали в тайной принадлежности к коммунистам и которого впоследствии официальный Пекин действительно признал своим агентом. Во время войны с японцами, когда Ху Цзуннань стоял к югу от Яньаня, он сделал этого человека своим представителем в штабе Мао.

90

Радиостанции Мао поддерживали регулярные контакты с коммунистическими агентами в армии Ху, «для того чтобы ее действия всегда оставались под нашим контролем», рассказал нам один из радиотехнических специалистов Мао того времени, добавив, что «имена некоторых агентов не разглашаются до сих пор» (1999 г.).

91

Правда, в действительности Бай не перешел на сторону КПК.

92

Даже если верить заниженным официальным данным КПК, число умерших от голода гражданских лиц составило 120 тысяч.

93

Террор и беспрецедентные массовые убийства видел своими глазами в провинции Хэбэй Джек Белден, американский журналист, известный своими симпатиями к красным. Белден говорил американскому дипломату Джону Мелби о «нарастании террора против оппозиции в любой ее форме и об уничтожении целых слоев (sic!) населения». «Красные, — говорил Белден, — вселили в крестьян ужас и страх, каких мне до сих пор не приходилось видеть в коммунистических районах…»

94

При этом Сталин с готовностью откликнулся на просьбу Мао о помощи в подавлении сопротивления в отдаленных северо-западных пустынных областях, где развернулось ожесточенное восстание антикоммунистической мусульманской армии. Нет проблем, ответил Сталин. Мусульманских всадников «можно легко уничтожить артиллерийским огнем. Если хотите, мы можем дать вам сорок истребителей, которые очень быстро… уничтожат кавалерию». Высокопоставленный русский дипломат, подражая голосом пулеметной очереди и жестом руки изобразив бреющий полет, наглядно показал, что сделали русские летчики вдали от любопытных глаз, в бескрайней пустыне Гоби.

95

Такая система внушала иностранцам ложное впечатление пренебрежения вопросами безопасности, вследствие чего многие приходили к неверному выводу о популярности режима, который поэтому не нуждается в защите и охране. Типичной была реакция одного французского журналиста, который видел, как Чжоу Эньлай едет по площади Тяньаньмынь в открытой машине с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру в октябре 1954 года. «Убить Чжоу Эньлая смог бы даже ребенок», — записал тот журналист.

96

Мао утверждал, что общее число казненных не превышало 700 тысяч человек, но в это число не включали забитых и замученных до смерти людей, которые погибли в ходе земельной реформы после 1949 года и которых было приблизительно столько же. Кроме того, многие кончали жизнь самоубийством, и таких тоже было, по утверждению местных источников, не меньше, чем остальных убитых.

97

Число людей, находившихся под арестом ежегодно, при Мао оценивается приблизительно к 10 миллионов. Разумно предположить, что в среднем 10 процентов из них были казнены или умерли от других причин.

98

Советский дипломат, служивший десять лет как при националистах, так и при коммунистах и близко наблюдавший кампании Мао, позже отмечал в аналитическом обзоре, что, какими бы жестокими подчас ни бывали националисты, они никогда не совершали ничего похожего на те зверства, которые творились в Китае при коммунистах. Он отмечал, что Мао убил больше китайцев в своих первых кампаниях, чем их погибло в течение всей гражданской войны.

99

В рядах Коммунистической партии США у Китайской коммунистическом партии были свои люди, а мощная разведывательная сеть имела доступ к информации, недосягаемой для русских. Когда Москва заклеймила генерального секретаря Коммунистической партии США. Эрла Браудера, как давнего агента Китая, чье секретное «Китайское бюро» тесно связано с Мао, последний демонстративно продолжал называть его «товарищем».

100

У двуличного Сталина Мао научился поддерживать теплые, даже дружеские отношения с правительством, которое втайне собирался свергнуть. Когда Мао пришел к власти, он подражал Сталину в ведении международной политики.

101

Многие из сталинских агентов, работавших с Мао, умерли в течение короткого периода неестественной смертью. Орлов вскоре погиб в авиационной катастрофе. Второй врач Мао и тоже сотрудник МГБ Мельников исчез без следа после того, как сопровождал Мао в его поездке по России зимой 1949/50 года. Бородин умер от пыток в 1951 году. Владимиров умер в 1953 году в возрасте сорока семи лет. Сын Владимирова, кандидат в президенты посткоммунистической России (и олимпийский чемпион по тяжелой атлетике) Юрий Власов полагает, что его отравил медленно действующим ядом заместитель председателя Государственного Комитета Обороны Лаврентий Берия.

102

Излагая намерения КПК, Чжоу употребил выражение «железный занавес»: «добиваться покрытия железным занавесом Маньчжурии от иностранных держав», «кроме СССР и народных демократий».

103

Это также послужило источником неверного представления о том, что Лю Шаоци придерживается более жесткой линии, чем Чжоу.

104

В заметках лидера британских коммунистов мы находим запись о том, что сказал ему Мао в 1957 году (о 1949 годе): «Ему даже отказали во встрече с лидерами. Семидесятилетие. Не рискнул и тогда».

105

Когда в марте 1950 года в новостях упомянули совместные предприятия, Лю Шаоци заметил, что эти новости «возбудили массовые волнения среди пекинских студентов, заподозривших, что это… может нанести ущерб суверенитету Китая. Многие китайские комсомольцы потребовали… объяснения; некоторые даже высказывали обвинения… в том, что правительство распродало страну». А ведь они не знали и половины.

106

Ким Ир Сен позже скажет руководителю Испанской коммунистической партии Сантьяго Каррильо (который пересказал нам это), что он развязал войну и что Мао гораздо энергичнее Сталина настаивал на этом.

107

В конце 1950 года главный советник французского правительства в Индокитае Жан Сентени резюмировал мнение французского командующего Жана де Латтра де Тассиньи так: «Русские присматривают миллиард людей, азиатов, нечто вроде человеческого поголовья, чтобы вовлечь их в войну с Западом». Та же мысль еще раньше осенила американского сенатора Генри Кэбота Лоджа. В марте Лодж спросил руководителя американской группы военных советников при китайских националистах генерал-майора Барра: «Могут ли русские, по вашему мнению, сформировать полки из этих китайцев… и использовать их за пределами Китая, в Европе или… где-либо еще?» После возгласа сенатора Александра Уайли «Чингисхан был китайцем, не так ли?» Барр ответил: «…Могут ли русские органи зовать китайскую дивизию и перебросить ее в Германию или на ту территорию… Боюсь, что эта идея весьма привлекательна для некоторых китайских коммунистов».

108

Всего Китай направил в Корею по меньшей мере 3 миллиона человек. Соединенные Штаты — примерно 1 миллион военнослужащих.

109

Мао осудил руководителя профсоюзов Ли Лисаня за отстаивание большей независимости профсоюзов. Те, кому следовало, прекрасно знали, что той же линии придерживался Лю.

110

Корейская война эффектно ударила и по третьему ее подстрекателю, Ким Ир Сену. В 1994 году, через сорок четыре года после ее начала, Кима нашли мертвым с копиями досье, которое посткоммунистическос российское правительство собиралось опубликовать и которое вскрывало всю подоплеку войны и его, Кима, роль в ее развязывании.

111

Пекин продолжал придерживаться этих обвинений, хотя теперь официально заявлял, что от 804 американских бактериологических атак погиб 81 человек — 43 корейца от холеры и чумы и 36 китайцев от чумы, менингита и «других болезней». Два советских генерала, побывавшие в Корее, — Валентин Созинов, главный военный советник северокорейского начальника штаба Нам Ила, и главный медицинский советник северокорейской армии Игорь Селиванов — рассказывали нам, что ни разу не видели никаких свидетельств применения бактериологического оружия. Селиванов подчеркнул, что уж по своей должности не мог не знать, если бы это действительно было правдой. Другие высшие советские офицеры и дипломаты, связанные с теми событиями, сходились с ними во мнениях.

112

Правительство Кима с удовольствием лягнуло Мао. Советский поверенный в делах С.П. Суздалев 1 июня 1953 года доложил в Москву, что, прослышав о новых «рекомендациях», корейский чиновник, которому передали это послание, Пак Чан Ок, ухватился за возможность отречься от китайцев, предположив даже, что «бомбы и контейнеры были сброшены с китайских самолетов».

113

Двадцать один американец и один шотландец решили отправиться в Китай, где большинство из них вскоре разочаровалось в коммунистических идеалах и с огромными трудностями в конце концов вернулось на родину. Их ренегатство, как и «признания» захваченных летчиков о сбрасывании бактериологических бомб, породило на Западе ужас перед «промывкой мозгов». Пока военная верхушка волновалась из-за того, что некоторые из «признавшихся» раскроют важные технические секреты врагу, глава ФБР Эдгар Гувер, как рассказал нам Герберт Браунелл, бывший в то время министром юстиции США, установил всеобъемлющую слежку за вернувшимися военнопленными, опасаясь этих «маньчжурских кандидатов».

114

Официально китайцы признавали 152 тысяч погибших, но в частной беседе Дэн Сяопин сказал японским коммунистическим лидерам, что Китай потерял 400 тысяч человек. Ту же цифру Кан Шэн назвал албанскому коммунистическому лидеру Энверу Ходже. Эти жертвы не принесли Китаю благодарности Северной Кореи. Когда мы пытались получить доступ к китайскому военному мемориалу в Пхеньяне, корейские чиновники нам отказали. На вопрос «Сколько китайцев погибло в корейской войне?» нам после двух отказов крайне неохотно ответили: «Возможно, 10 тысяч».

115

В сентябре 1952 года Чжоу сказал Сталину, что Китай через пять лет мог бы также собрать до 1,6 миллиарда фунтов стерлингов и 200 миллионов американских долларов, главным образом за счет того, что он назвал контрабандой.

116

Угроза ссылки в деревню служила мощным сдерживающим фактором для городского населения. Любой горожанин знал, что если нарушит линию партии, то будет переведен в класс крестьянства и навлечет на себя и свою семью не только каторжный труд, но и потерю любой возможности зарабатывать на жизнь, и это несчастье распространится и на будущие поколения.

117

Излишнюю болтливость Гао косвенно подтвердил советский советник в Китае Архипов. Когда мы стали расспрашивать его о Гао слишком настойчиво, он сурово взглянул на нас и безразличным голосом произнес: «Почему вы так интересуетесь Гао Ганом?»

118

В Будапеште ходил анекдот о человеке, покупающем в гастрономе чай. Когда продавец спросил его: «Какой чай вы хотите: русский или китайский?» — тот ответил: «Спасибо, я лучше выпью кофе!»

119

Хрущев передал Китаю две ракеты среднего радиуса действия Р-2 класса «земля — земля», которые Китай скопировал, хотя он же воспротивился передаче ракет с радиусом действия более 2900 километров. Русские также разместили в окрестностях Пекина ракетный полк в составе шестидесяти трех ракет Р-1 и Р-2, который вел подготовку китайцев.

121

Мао избрал для себя роль мудрого философа и уснащал свою речь множеством китайских метафор и поговорок, смысл которых оставался непонятен для некитайской аудитории и которые почти невозможно перевести. Один из итальянских переводчиков вспоминал: «От русских переводчиков я слышал, что никто из них не мог понять, что имеет в виду Мао. Я помню, как наши переводчики буквально хватались руками за голову». На самом же деле даже китайские слушатели могли только догадываться, к чему ведет Мао, когда он прибегал к такому стилю речи.

122

Мао говорил такое и раньше, пусть и в менее откровенных выражениях. В 1955 году он заявил финскому послу, что «американских атомных бомб слишком мало, чтобы уничтожить всех китайцев. Даже если американские атомные бомбы… будут сброшены на Китай, пробьют дыру в Земле или даже разнесут ее на куски, это станет, возможно, значительным событием для Солнечной системы, но чрезвычайной мелочью в масштабах всей Вселенной».

123

Этот министр, Хуан Цзин, был бывшим мужем жены Мао. Они поженились в 1932 году, когда он был в возрасте двадцати одного года интересным студентом радикальных взглядов, а она девятнадцатилетней библиотекаршей, вступившей в партию под его влиянием. Выйдя замуж за Мао, она время от времени приглашала своего бывшего мужа «просто поболтать», но он всякий раз избегал встреч. Давление, оказываемое теперь на него, не имело под собой никаких личных мотивов, поскольку Мао никогда не ревновал. В 1945 году Мао взял себе за правило приглашать на приемы другого из бывших мужей своей супруги, Тан На, приветствовал его на входе с усмешкой во взоре и шутил над ним по тому поводу, что Таи На однажды предпринял попытку самоубийства из-за будущей госпожи Мао. Когда Мао пришел к власти, Тан На перебрался в Париж и позже умер там.

124

Эти несколько лопат земли были единственным физическим усилием Мао за все время своего правления, хотя он сделал тяжелый физический труд обязательной рутиной почти для каждого жителя Китая, в том числе детей, основывая это на том, что он помогает поддерживать их идеологическую чистоту.

125

Северокорейский руководитель Ким Ир Сен оказался менее глупым, чем Мао, в этом вопросе. Мао побуждал его провести в Северной Корее такую же кампанию по борьбе с воробьями. Чтобы ублажить Мао, Ким набросал проект «Трехлетнего плана борьбы с воробьями», но не предпринимал ничего в этом отношении, пока не увидел, чем закончилась затея Мао.

126

Приведенная цифра основывается на следующих расчетах. Китайские демографы вывели цифры уровня смертности за годы 1958–1961 — 1,2 процента, 1,45 процента, 4,34 процента и 2,83 процента соответственно. Средний уровень смертности за три года, предшествующие голоду и сразу после него, составил 1,03 процента: в 1957 году 1,08 процента, в 1962 году 1 процент и в 1963 году 1 процент. Уровень смертности, превышающий средний, мог быть вызван только недоеданием и непосильным трудом во время голода. Эта цифра «дополнительной» смертности составляет 37,67 миллиона человек, будучи рассчитанной исходя из численности населения в 646,53, 659,94, 666,71 и 651,71 миллиона человек в 1957, 1958, 1959 и 1960 годах. Официальная статистика, опубликованная в 1983 году, признана частично неверной, так как местная милиция преуменьшала число умерших в 1959–1961 годах, после того как некоторые получили взыскания за «сверхнормативную смертность».

127

После этих собраний Мао снял с постов множество выдающихся генералов; высшее военное командование должно было четко усвоить, что от русских надо держаться на расстоянии. Его призыв гласил: «Единственное, что вы должны почерпнуть у русских, — это то, как обращаться с современным оружием».

128

В Восточной Европе с Пэном поделились и своими жутковатыми соображениями насчет будущего мавзолея Мао: «Мы видели тела лидеров: Ленина, Сталина, Готвальда, Димитрова. Здесь в каждой стране такие есть, возможно, появятся они и в азиатских странах».

129

Главной причиной разрыва отношений между Албанией и Россией был контроль за базирующимися там подводными лодками. В январе 1961 года Пекин выделил албанскому лидеру Энверу Ходже колоссальную сумму в 500 миллионов рублей, а когда русские попытались в начале июня того же года вывести свои субмарины, Ходжа силой вернул четыре из них, и почти наверняка представители Мао получили к ним доступ.

130

Электричество провели к следующему визиту Мао, к 18 мая 1960 года. Потребовалось 470 рабочих, которым пришлось выдержать бурю в восемь баллов. Но, даже несмотря на это, Мао на виллу не заглянул.

131

События в Алжире продемонстрировали, насколько Мао зависел от вооруженных конфликтов. В 1962 году, как только Алжир обрел независимость, от влияния Мао ничего не осталось.

132

По меньшей мере один китаец заметил, как легко огромные деньги вливаются в проекты, связанные с заграничной помощью, и попытался этим воспользоваться. В марте 1960 года сотрудник министерства иностранной торговли улизнул с астрономической суммой в 200 тысяч юаней. Это была самая крупная на сегодняшний день афера с наличными. Ему пришлось подделать всего одно письмо и всего одну подпись — Чжоу Эньлая. В одностраничном письме говорилось о телефонном звонке от персонала Мао в офис Чжоу с просьбой выделить наличные деньги на ремонт храма в Тибете, дабы несколько иностранных журналистов смогли его сфотографировать. У этого чиновника было четверо голодных детей, и он хотел купить им немного еды, продававшейся в специальных государственных магазинах, не входящих в сеть распределения продуктов по карточкам. В этих магазинах по бешеным ценам в основном покупали продукты те, у кого были родственники за границей. Излишне говорить, что предприимчивого чиновника легко обнаружили.

133

Член албанского Политбюро, Лири Белишова, находившаяся тогда в Китае, сообщила о происходящем русским, за что тридцать мучительных лет провела в ГУЛАГе Ходжи. Хрущев писал в мемуарах: ее «задушили», «убили». Но это было не так, она не утратила свою удивительную энергичность, как мы видели в 1996 году.

134

Когда 22 октября один из участников совещания в Овальном кабинете (Томас Кухель) спросил, нет ли признаков того, что советский демарш на Кубе «связан с военными действиями Китая против Индии», глава ЦРУ Джон Маккоун ответил: «Нет, мы не имеем абсолютно никакой информации по этому вопросу».

135

На самом деле Кеннеди пытался использовать этот договор для усугубления разрыва между Москвой и Пекином.

136

Исключение составляет краткая остановка Дэн Сяопина по пути в Румынию на партийный съезд в июле 1965 года; это показывает, как Мао доверял Дэну.

137

В 1965 году Китай поманил Пакистан неопределенными обещаниями передачи ему ядерных ноу-хау. Пакистан становился все более полезен Мао в качестве плацдарма на Среднем Востоке. Пекин, в свою очередь, достаточно активно поддерживал притязания Пакистана на Кашмир и тренировал кашмирских партизан Для «национально-освободительной» войны.

138

Главный советник египетского президента Насера Мохаммед Хейкаль также подробно рассказал нам об очевидной неуверенности в Сукарно со стороны Чжоу Эньлая во время встречи в Каире в 1965 г., на которой Хейкаль присутствовал.

139

Это обвинение решило судьбу главы Сычуани Ли Цзиншоаня, который должен был наблюдать за Пэн Дэхуаем. Ли прежде один из любимцев Мао, но в ближайшие годы ему еще предстояло выдержать немало испытаний; его жена покончила с собой.

140

Тем не менее большая часть записей была сохранена. Человек, отвечавший за их уничтожение, рассказал нам, что он лично позаботился о том, чтобы все уничтожаемые записи были предварительно записаны на бумагу. Делалось это с одобрения его руководителя, которым, волею судьбы, оказался мэр Пэн Чжэиь. Он сказал: «Я просто сообщу председателю, что все они уничтожены».

141

Бельгийский коммунист Жак Гриппа, ведущий маоист Западной Европы, который сам подвергался пыткам в нацистском лагере, написал Лю, как председателю КНР, письмо в Чжуннаньхай. Письмо вернулось с отметкой «Не проживает по этому адресу».

142

Из письма Чжоу к Мао, датированного ночью 13 сентября 1971 года, становится ясно, что самолет не был сбит китайцами.

143

Русские послали генерала КГБ Александра Загвоздина в Монголию, чтобы удостовериться, что на борту самолета действительно находился Линь. Загвоздин приказал вырыть трупы. Но, как он говорил нам, его сообщение не удовлетворило руководство; его отправили назад, чтобы снова вырыть тела из замерзшей к тому времени земли. Трупы Линя и его жены были выварены в огромном котле, а их скелеты доставлены в Москву, где останки Линя сверили с записями в старых медицинских картах и с результатами рентгеновских исследований, проводившихся во время его более ранних посещений. Брезгливые Юрий Андропов и Леонид Брежнев наконец убедились, что эго действительно был Линь.

144

Среди тех, кто находился в заключении, была и дочь Линь Бяо Додо.

145

Успех, достигнутый в октябре 1966 года, совпал с присутствием в Китае одного из главных экспертов Гитлера по ракетным технологиям — Вольфганга Пильца, которого вместе с тремя немецкими коллегами направил в Пекин один индийский дипломат. Ранее Пильц курировал ракетную программу Египта и был переманен в Китай предложением больших денежных сумм и перспективных технических проектов. Когда Китай пробовал привлечь других немецких ученых, США предложили им большие денежные суммы, чтобы они работали в Америке.

146

Это неудивительно, поскольку даже самые преданные друзья могли оказаться в опасности. Когда албанский премьер-министр Мехмет Шеху и его коллега Рамиз Алия возвратились в Пекин после путешествия по стране, Мао приветствовал их вопросом: «Вас кто-нибудь обижал?»

147

Его неудавшийся лидер Абимаэль Гусман называл себя «председателем мировой революции». В тот год, когда был основан «Светлый путь», его сторонники отпраздновали день рождения Мао, вешая собак на фонарных столбах в Лиме. Они были обернуты в лозунги, осуждавшие нового руководителя Китая, сменившего Мао, — Дэн Сяопина. Члены «Светлого пути» считали, что он предал наследство Мао, и называли его «сукиным сыном».

148

Китай содержал более 320 тысяч солдат во Вьетнаме в течение 1965–1968 годов, включая более 150 тысяч зенитчиков, некоторые из которых остались там до августа 1973 года. Присутствие этих войск в Северном Вьетнаме позволило Ханою посылать больше сил на Юг, иногда в сопровождении китайских войск. В 1965 году китайский генерал присутствовал при высадке американских войск в Дананге, на побережье Южного Вьетнама.

149

Китайские войска были одеты в китайскую униформу, поэтому американцы прекрасно знали об их присутствии там.

150

Записи разговоров Киссинджера, которые велись во время визита 1971 года, хранились в секрете вплоть до 2002 года. В своих мемуарах Киссинджер утверждал, что Тайвань был «только кратко упомянут». Когда же ему предъявили запись в 2002 году, он сказал: «Я выразился по этому поводу крайне неудачно и сожалею об этом».

151

Мао не сомневался, что полностью контролирует запись встречи, так как не позволил присутствовать американскому переводчику. Никсон без возражений подчинился этому диктату.

152

Это было сделано не потому, что душная обстановка репрессий не была заметна. Политический комментатор Уильям Бакли обратил внимание на то, что людей убирали отовсюду, где они появлялись. «А где народ?» — спросил он китайского чиновника. «Какой народ?» — удивился чиновник. Бакли уточнил: «Народ — как в Китайской Народной Республике!»

153

В опубликованных на английском языке документах, которые предоставлялись китайцами, нет упоминания о «Китае», но это слово зафиксировано в китайском стенографическом отчете.

154

Киссинджер старался выяснить, насколько китайцы действительно хотели заключить такой союз, предлагая «китайскую военную помощь» против Индии в ходе кризиса в Бангладеш в декабре 1971 года.

155

Киссинджер позже сказал (российскому послу в Вашингтоне), что он «был не прав, основывая свою концепцию на неизбежности советского нападения на Китай».

156

«Уотергейт» — Уотергейтское дело в США, разбирательство противозаконных действий ряда лиц в связи с попыткой установить подслушивающие устройства в штаб-квартире Демократической партии в отеле «Уотергейт» в Вашингтоне во время избирательной кампании 1972 г.

157

Мао видел, что процесс передачи технологий с Запада идет для него слишком медленно. Договор с фирмой «Роллс-Ройс», который поддерживал Киссинджер, так и не был подписан в течение последующих двух лет. И первые двигатели стали производиться в Китае лишь после смерти Мао. Первое важное соглашение с США в области новейших технологий, касавшееся производства быстродействующих компьютеров, было подписано лишь в октябре 1976 года, когда Мао был уже мертв. Мао не мог оказать никакого влияния на демократические страны или на развитие современной промышленности.

158

Сегодня Ли На поправилась и ведет нормальную жизнь. Кажется, будто она забыла ту роль, которую играла в «культурной революции».

Content

Юн Чжан
Джон Холлидей
Неизвестный Мао

Предисловие

Часть первая Безразличный сторонник

Глава 1 На пике перехода: от прошлого к настоящему (1893–1911 гг.; возраст 1–17 лет)

Глава 2 Рождение коммуниста (1911–1920 гг.; возраст 17–26 лет)

Глава 3 Безразличный сторонник (1920–1925 гг.; возраст 26–31 год)

Глава 4 Взлеты и падения в Национальной партии (1925–1927 гг.; возраст 31–33 года)

Часть вторая Великий Поход к верховенству в партии

Глава 5 Захват Красной армии и смена власти в бандитских землях (1927–1928 гг.; возраст 33–34 года)

Глава 6 Мао подчиняет себе командира Красной армии (1928–1930 гг.; возраст 34–36 лет)

Глава 7 Цена завоеваний — смерть второй жены (1927–1930 гг.; возраст 33–36 лет)

Глава 8 Кровавые чистки проторили дорогу «Председателю Мао» (1929–1931 гг.; возраст 35–37 лет)

Глава 9 Мао и первое Советское государство (1931–1934 гг.; возраст 37–40 лет)

Глава 10 От смутьяна до номинального главы (1931–1934 гг.; возраст 37–40 лет)

Глава 11 Мао затевает великий поход (1933–1934 гг.; возраст 39–40 лет)

Глава 12 Великий Поход I: Чан Кайши позволяет красным уйти (1934 г.; возраст 40 лет)

Глава 13 Великий Поход II: рядом с властью (серый кардинал) (1934–1935 гг.; возраст 40–41 год)

Глава 14 Великий поход III: монополизация связи с Москвой (1935 г.; возраст 41 год)

Часть третья Создание фундамента власти

Глава 15 Своевременная смерть хозяина Мао (1935–1936 гг.; возраст 41–42 года)

Глава 16 Похищение Чан Кайши (1935–1936 гг.; возраст 41–42 года)

Глава 17 Национальный игрок (1936 г.; возраст 42–43 года)

Глава 18 Новый образ, новая жизнь и новая жена (1937–1938 гг.; возраст 43–44 года)

Глава 19 Агент красных провоцирует начало японо-китайской войны (1937–1938 гг.; возраст 43–44 года)

Глава 20 Бороться с соперниками и Чаном — но не с Японией (1937–1940 гг.; возраст 43–46 лет)

Глава 21 Самый предпочтительный сценарий: Сталин делит Китай с Японией (1939–1940 гг.; возраст 45–46 лет)

Глава 22 Смертельная ловушка для сподвижников (1940–1941 гг.; возраст 46–47 лет)

Глава 23 Создание мощной базы посредством террора (1941–1945 гг.; возраст 45–51 год)

Глава 24 Неустрашимый противник отравлен (1941–1945 гг.; возраст 47–51 год)

Глава 25 Наконец-то! Высший партийный лидер! (1942–1945 гг.; возраст 48–51 год)

Часть четвертая Покорить Китай

Глава 26 «Революционная опиумная война» (1937–1945 гг.; возраст 43–51 год)

Глава 27 Русские идут! (1945–1946 гг.; возраст 51–52 года)

Глава 28 Спасение из Вашингтона (1944–1947 гг.; возраст 50–53 года)

Глава 29 Тайные агенты, предательство и близорукая политика обрекают на поражение режим Чана (1945–1949 гг.; возраст 51–55 лет)

Глава 30 Покоренный Китай (1946–1949 гг.; возраст 52–55 лет)

Глава 31 Тоталитарное государство, экстравагантный образ жизни (1949–1953 гг.; возраст 55–59 лет)

Часть пятая Мечта о сверхдержаве

Глава 32 Соперничество со Сталиным (1947–1949 гг.; возраст 53–55 лет)

Глава 33 Борьба двух тиранов (1949–1950 гг.; возраст 55–56 лет)

Глава 34 Почему Мао и Сталин развязали корейскую войну (1949–1950 гг.; возраст 55–56 лет)

Глава 35 Мао извлекает выгоду из Корейской войны (1950–1953 гг.; возраст 56–59 лет)

Глава 36 Запуск секретной программы по превращению Китая в сверхдержаву (1953–1954 гг.; возраст 59–60 лет)

Глава 37 Война с крестьянами (1953–1956 гг.; возраст 59–62 года)

Глава 38 Подкоп под Хрущева (1956–1959 гг.; возраст 62–65 лет)

Глава 39 Уничтожение «Ста цветов» (1957–1958 гг.; возраст 63–64 года)

Глава 40 «Большой скачок»: «Половина Китая вполне может умереть» (1958–1961 гг.; возраст 64–67 лет)

Глава 41 Министр обороны Пэн — одинокий воин (1958–1959 гг.; возраст 64–65 лет)

Глава 42 Тибетцы восстают (1950–1961 гг.; возраст 56–67 лет)

Глава 43 Маоизм выходит на мировую арену (1959–1964 гг.; возраст 65–70 лет)

Глава 44 Председатель Лю устраивает засаду (1961–1962 гг.; возраст 67–68 лет)

Глава 45 Атомная бомба (1962–1964 гг.; возраст 68–70 лет)

Глава 46 Время неопределенности и неудач (1962–1965 гг.; возраст 68–71 год)

Часть шестая Горькая месть

Глава 47 «Культурная революция» — результат грязной сделки (1965–1966 гг.; возраст 71–72 года)

Глава 48 «Большая чистка» (1966–1967 гг.; возраст 72–73 года)

Глава 49 Горькая месть (1966–1974 гг.; возраст 72–80 лет)

Глава 50 Новая команда председателя Мао (1967–1970 гг.; возраст 73–76 лет)

Глава 51 Военный психоз (1969–1971 гг.; возраст 75–77 лет)

Глава 52 Размолвка с Линь Бяо (1970–1971 гг.; возраст 76–77 лет)

Глава 53 Маоизм терпит крах на мировой арене (1966–1970 гг.; возраст 72–76 лет)

Глава 54 Никсон: красная наживка проглочена (1970–1973 гг.; возраст 76–79 лет)

Глава 55 Хозяин запрещает Чжоу лечиться от рака (1972–1974 гг.; возраст 78–80 лет)

Глава 56 Госпожа Мао в «Культурной революции» (1966–1975 гг.; возраст 72–81 год)

Глава 57 Слабеющий Мао страхует себя (1973–1976 гг.; возраст 79–82 года)

Глава 58 Последние дни (1974–1976 гг.; возраст 80–82 года)

Эпилог

Примечания