Митрополит Елевферий

Неделя в Патриархии. Впечатления и наблюдения от поездки в Москву

По благословению Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского

ВЛАДИМИРА

© Издательство «Сатисъ», составление, оригинал-макет, оформление, 2005

Предварительное слово

Смотреть на российскую смуту, в центре которой стоит большевистская власть, только как на результат не соответствующих жизни политических, экономических условий государства последнего мирного времени, или как на последствие мировой войны, огромной тяжестью легшей на русский народ, а на большевистское порабощение страны, как на ловкий захват власти над взбаламученным народом группой лиц, накопивших в подполье революционную силу, – мне представляется не исчерпывающим существа дела. Несомненно, политическое положение и быть может, отсталая экономическая жизнь России, и мировая война почти в центре которой была она, – факты исторические, но о них в вопросе о смуте можно сказать то, что сказал Христос Никодиму в отношении всех явлений, которые с внешней своей стороны нами наблюдаются, ощущаются, переживаются, но в глубинных истоках своих не опознаются: дух дышет, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит (Ин. 3, 8). Если все жизненные явления нельзя серьезно понимать вне Божественного Домостроительства, особенно в христианском мире, то тем непременнее это нужно утверждать в отношении великой российской смуты, которая, как ни стараются это замалчивать, стоит уже в центре мировой жизни, осложняя и запутывая ее во всех странах и государствах, хотя и в неодинаковой степени.

* * *

Дана мне всякая власть на небе и на земле; итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се Я с вами во все дни до скончания века. Аминь (Мф. 28, 18–20). Это торжественное благовестие Христос сказал Своим апостолам, возносясь на небо, после совершения Им искупления мира Голгофской Жертвой. Вся суть этого благовестия в том, что Искупитель, как Богочеловек, получил от Бога всякую власть исключительно для проведения в мир, усвоения миром спасительного Его дела. Пока оно не совершено, власть над спасаемым миром неизменно и неотъемлемо будет принадлежать Ему (1 Кор. 15, 20, 28). И Он, по недоведомым не только для людей, но и ангелов спасительным планам, впрочем приоткрываемым, и в нужную меру для спасения уразумеваемым, лучше – в исторической уже перспективе, в Его истинной Церкви, применяет соответствующие тому меры при сохранении свободы человеческой. Этого последнего земного благовестия Христова никогда и никак нельзя забывать христианам. Забыть его не придавать ему центрального значения в мировой жизни – значит в сторону уклоняться от Христа, терять действительную свободу (Ин. 8, 31–36), порабощаться достижениями стихийных сил обольщаясь, что тут свобода. Здесь неизбежны потрясения.[1]

Но при них и чрез них все же Небесный Кормчий постепенно направляет греховный мир на должный путь. В познание нами одного из спасительных путей Христос через Своего величайшего апостола Павла подтвердил открытую Богом еще в Ветхом Завете непреложную Истину: Несть власть, аще не от Бога (Рим. 13, 1–4). Колебать абсолютность этой Божественной воли, которая должна быть фактом христианской веры, ограничивать ее какими бы то ни было человеческими соображениями, значило бы только свидетельствовать о своем невхождении сознанием в эту Божественную волю, которая совершается верой и духовным подвигом подчинения себя Богооткровенной Истине вообще. С высоты этой Истины, какая бы ни была власть, часто вопреки своим намерениям, она в домостроительных путях Христовых содействует спасению мира.

Итак, христианское миропонимание нудит нас со всей несомненностью признать, что в центре мировой жизни лежит совершающийся факт спасения мира и все разнообразные проявления ее в этом отношении похожи на волны океана, жизнь которого совершается по недоступному для человеческого наблюдения закону, положенному Творцом в глубине его.

Спасительный процесс в разных стадиях своего продвижения происходит во всем мире, однако, самое спасение совершается только во «единой, святой, соборной, стоящей в истине, апостольской Церкви, каковой, по твердому убеждению нас православных, является Православная Церковь. В составе этого богочеловеческого мистического Тела самую видную часть Его представляет Русская церковь, видную не по огромному только числу членов своих, но по сравнительному превосходству раскрытия разнообразных сторон своей жизни перед другими автокефальными Православными Церквами. В этом смысле она является центром Православия. Естественно, что на нее больше, чем на другую церковь обращались религиозные взоры в разных направлениях и с различными целями других христианских вероисповеданий. Ей, как видимому православному центру, надлежало бы жить полной жизнью в христианской свободе, являющейся дыханием Церкви, чтобы всесторонне раскрывать и выявлять внутреннее богатство истинного христианства. Но в этой свободе, к сожалению, она была стеснена православной же государственной властью. При христианской свободе неизбежны соблазны (Мф. 18, 7) и ереси (1 Кор. 11, 19). Истинной Церкви Христовой они не страшны. При живой соборности и при некоторой в известных отношениях поддержке православной государственной власти, в меру нужного живого духовного напряжения, она сама справлялась бы со своими врагами. Но главная сила ее – соборность – была связана государственной властью, которая не довольствуясь положением внешнего опекуна над церковью, во вред ей взяла себе и контроль над жизнью ее. В течение двухвекового периода, оставаясь в существе православной, в ущерб внутренней своей жизни, она сжилась со своим подчиненным положением. Создалось ненормальное, греховное соотношение церкви и государства, и как всякая ненормальность, вредная для той и другой стороны. Внешняя для церкви, как внемирного Божественного установления для спасения мира, государственная власть, естественно содействовала раскрытию и обогащению церкви преимущественно во внешнем ее ритуале, а во внутреннем своем росте она увядала, беднела. Владея чистой спасительной истиной, она не могла в потребную меру благотворно влиять этой силой на мир, в частности на западно-христианский. Между тем последний, отпав от «Единой», потому истинной (Истина вообще одна) Церкви, вынужденный естественным следствием этого развивать материализованное христианство, так сказать, плотскую сторону его, достигнув в этом гиперболических размеров, сам в своих духовных глубинах осознавал нужду в приобщении к благодатной истине, подойти к которой в Русской церкви много претило ему несвободное положение ее в русском государстве. Требовался какой-то путь сближения. Началом этого сближения была великая европейская война. Воевали не армии только, но целые нации. В необычном обилии смешивалась кровь, а ведь по слову Божию, в крови душа человека, т. е. жизнь, проявление ее. В недрах человечества, в духовных глубинах его через проливавшуюся кровь происходила встреча душ человеческих; со спасительной точки зрения здесь была встреча Истины с заблуждением вне всяких земных преграждений. Только здесь война вообще, в особенности христианских наций находит свое оправдание, чтобы не оставаться враждебным и в конце концов бессмысленным взаимным самоистреблением людей. Россия в жертву Истине принесла больше, чем какое-либо другое государство. Это и понятно: для своего торжества. Истина должна жертвовать многим.

Начавшись за земной гранью человеческой жизни, спасительная мировая Истина должна была жертвенностью выявиться в церкви земной, первее всего в Церкви Русской. По воле Божией пришло время ей быть свободной, и, к сожалению, она получила эту свободу не от родной ей государственной власти, а от жестокой, беспощадной революции, от величайшей русской смуты, которая всесокрушающим ударом большевистской власти, смела прежние государственные устои, обнажив церковь от долговременной господствовавшей над ней государственной связи, поставив ее в непривычное для нее в этом смысле одиночество. Тогда сказалось, насколько было крепким установившееся ненормальное соотношение церкви и государства. Среди всеобщего развала, пред лицом враждебно настроенной к церкви власти, свобода для нее без внешней опоры показалась тяжелым бременем. Встало большое искушение: власть есть, не опереться ли на нее, заняв прежнее положение в отношении к ней? Известно, как раскололо церковь это искушение, когда живоцерковники, обновленцы и т. п., поддавшись ему, мутными волнами распространились по всей русской земле. Своими каноническими бесчиниями они выявили, насколько ослабело каноническое сознание в церкви без действительного выражения канонической «соборности» ее, а некоторые вероучительные уродства, высказанные отдельными представителями этих болезненных церковных течений, показали, что и в догматическую область, святое святых бытия церкви стали проникать, хотя в виде отдельных мнений, лжеучения вплоть до еретических, хотя публично в мирное время не высказанных, но все же существовавших: ничтоже бо есть покровенно, еже не откроется, и тайно, еже не уведено будет (Мф. 10, 26). И это подтверждало, насколько вредно для Церкви фактическое молчание ее свободного соборного разума.

Оставшейся верной Истине Патриаршей Церкви, чтобы без боязни пребывать в истинной свободе, надлежало, как ни тяжело было это сделать, покончить всякую опору в виде государственной власти и видеть ее только в невидимом, но несомненном, твердом Небесном Кормчем, во Христе. Это и сделало гонение на Церковь. Под тяжестью его ей оставалось одно: войти в себя и быть со Христом; с Ним она будет жива, а тюрьмы, ссылки и всякие другие угнетения – это тяжкий, страдный, неизменный исторический путь к выявлению ее истинной сущности, утверждению и славе ее.

Так я обсуждал, взвешивал, расценивал всю изумительную трагедию Русской Церкви, веруя, что эти мученические годы ее – воля Божия, в конце концов благая, спасительная, что сия болезнь несть к смерти, но к славе Божией, да прославится Сын Божий ея ради (Ин. 11, 4). Свидетельство уже совершающейся в ней славы Божией являет собой чудесный сонм священномучеников мучеников, мучениц, со смирением, «как овцы заколения», принявших смерть за веру. В крови их слава Христова, а для земной Церкви – новая непобедимая сила, на крови она создалась, на крови растет, укрепляется, кровью восходит от славы в славу. Потому, все мрачные слухи, печатные известия о бедственном положении нашей Церкви не только от внешних гонений на нее, но и от внутренних раздоров, разделений, конечно, не могли не ударять болезненно по сердцу иерарха ее, но они никогда не приводили меня в уныние; я светло смотрел на будущее своей Матери, помня утешительные слова св. Апостола Павла: Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести (1 Кор. 10, 13). Внутренне я чувствовал, что наша Русская Церковь обновляется, восстановляется. Восстановление это должно свидетельствоваться не подъемом религиозности, молитвенности вообще, ибо гонения и в сектах могут создавать возбуждение молитвенного духа даже до экстатичности. Истинная спасительная религиозность может быть только в «Единой Святой» Церкви, которая должна быть и Соборной, содержащей не только истинное верование, но и устроенной на Истине канонической. В опубликованных в заграничной печати актах Высшей Церковной власти, начиная с приснопамятного Святейшего Патриарха и оканчивая заместителем местоблюстителя митрополитом Сергием, отсюда, из-за границы не легко было не только проследить процесс восстановления церковной каноничности, «соборности», но даже признать это просто как факт в известной мере.

Все наши первосвятители признавали советскую власть. Богом данную, конечно, не в общем нормальном порядке, но в домостроительной, спасительной цели и не проявляли со своей стороны никакой активной против нее враждебности, между тем как советская власть, не имея никаких реальных оснований, считала их фактически контрреволюционерами, если не считала таковым мотивом к тому самое Православие. Хаос, в который советская власть обратила внешнее бытие Церкви, для простого мирского взгляда, можно сказать, исключал по крайней мере близкую возможность восстановления в какой-либо степени канонической «соборности». Можно было не без основания повторить восклицание свт. Василия Великого, произнесенное в разгар арианства: «вера и Церковь гибнут». Но вера первосвятителей в «несть власть аще не от Бога», как богооткровенный закон, должна была вселять убеждение, что и советская власть, безмерно жестокая, но данная Богом для исключительно высокой цели, не угасит окончательно канонический свет в Церкви, но как-то, против своего желания тяжкими мерами она будет усиливать его вплоть до выявления пред взорами всех. С точки зрения этой веры, несомненно, что и в самые темные безотрадные годы жизни Церкви как бы из пепла должна была возрождаться каноническая соборность, расти, шириться и укрепляться, вопреки всякому беспросветному чисто мирскому мышлению: Мои мысли не ваши мысли, ни ваши пути – Мои пути, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших и мысли Мои выше мыслей ваших (Ис. 55, 8–9).

Однако, усмотреть это нарастание церковной соборности, осознать процесс его отсюда было бы трудно, почти невозможно без личного соприкосновения, вхождения в самую жизнь Патриаршей Церкви, и то при известном условии, особенно для хотя некоторого понимания того, как безбожная власть, ведущая борьбу с религией вообще, содействует домостроительному Божию плану, воссозданию соборности в Истинной нашей Церкви.

Сверх всякого ожидания Господь судил мне побыть в Патриархии всего неделю и в это краткое время приобщиться благодатной жизни, духовно возрождаемой Христом Церкви. Меня не интересовала политическая жизнь России, не интересовала не потому, чтобы она была далека моему сердцу, – кто может забыть родину, святую родину и народ свой, особенно во дни его бедствий – но потому, что она достаточно известна всему миру и особенно нам, русским. Я был захвачен более существенной мыслью, высшим желанием узнать, душой ощутить – возвращается ли и насколько православный русский народ к устроению христианской жизни на Евангельском начале: Ищите прежде Царствия Божия и правды Его и сия вся приложатся вам (Мф. 6, 33), так как перемещение этих жизненных христианских принципов в обратное соотношение было главнейшей причиной постигших его величайших бедствий. Для меня несомненно: будет искание Царства Божия, будет тверда Церковь на канонических началах, будет и великая Россия. Последняя приложится первому. Я непосредственно входил в различные проявления церковной жизни, знакомился с ней по актам Патриархии, расспрашивал о ней живых носителей и свидетелей ее. Однако, нужно сказать, что когда совершается великое Божие дело, переживающими его, оно только духовно ощущается и лишь несколько осмысливается в своей активности, но во всем своем процессе оно едва ли охватывается сознанием их. Это, мне кажется, нужно сказать и о великом Божием деле в России – возрождении ее Церкви. Тем неуловимее там процесс этого возрождения, что он совершается при исключительно труднейших внешних условиях, которые своей силой ежедневно ударяют по сознанию или держат его в напряженном ожидании новых проявлений, не давая возможности остановиться вниманием на нем, быть может для того, чтобы надолго в сознании запечатлелось благовестие Христа: Дадеся Мне всякая власть на небеси и на земли; от верующих требуется: Блюсти вся, елика заповедах вам, и тогда: Я с вами есмь до скончания века. Для осмысления процесса нужна как бы некоторая историческая перспективность его, представление его, как совершившегося факта, созерцание его уже в результатах. Неделя – времени немного, чтобы обстоятельно ознакомиться с пульсом новой церковной жизни, но вполне достаточно для того, чтобы внутренне восчувствовать благодатность ее, твердо установившуюся каноническую соборность Церкви. По возвращении в свою епархию, при обычных условиях жизни я разобрался в полученных от личного соприкосновения с жизнью нашей Матери впечатлениях и, когда все пережитое там стало для меня в близкую отдаленность, и я стал вновь перечитывать все известные всему нашему зарубежью изданные в России нашими первоиерархами церковные акты, тогда я усмотрел в них иной смысл, и, насколько мог, уяснил себе болезненный последовательно-наступательный процесс восстановления именно канонической соборности Церкви; в этом, вопреки своим безбожным целям и расчетам, немало содействовала советская власть, подобно тому, как гонения на христиан римских императоров споспешествовали расширению и укреплению Церкви Христовой и обогащали небесные обители святыми насельниками, новыми усердными молитвенниками за страждущих на земле своих братьев. Это уже дело Божие.

Чтобы не только поделиться своими сведениями о внешней стороне жизни дорогой нам Русской Церкви, что теперь является быть может уже запоздалым, но главным образом познакомить зарубежных русских братьев с внутренней стороной ее, с величайшим фактом чудесно возрождающейся в ней, но еще незавершенной канонической соборности, к чему уже не может быть непреодолимых внешних препятствий, ибо это – дело Божие, я и предпринял этот малый труд.

Глава I

Когда я возвратился из Московской Патриархии (2-го декабря 1928 года), то, естественно, некоторые заграничные иерархи, священники, а больше знакомые миряне письменно просили меня уведомить их о действительном положении Патриаршей церкви на родине. Многие из них придавали моей поездке общецерковный характер. А профессор Н.Н. Глубоковский в виду того, что различные церковные течения не одинаково смотрели на мое пребывание в Патриархии, рекомендовал мне, не замедляя временем, дать как бы «отчет» о нем для зарубежной нашей церкви. Сам я не смотрел и не смотрю на свою поездку туда с точки зрения только личной, но почти исключительно общецерковной. Не говоря о горячности личных чувств к нашей церкви и родине, весьма понятных для православных русских, я и на момент не могу отрешиться от сознания того, что я иерарх Русской Церкви, причастник той русской иерархической соборности, возглавляющей мирян ее, которой Бог поручил в меру ее не только хранить истину, пребывать в ней, но исповедовать, возвещать ее. Тем настойчивее ощущается этот долг, что внутренняя смута, не улегшаяся и доселе в центре нашей церкви, как пламень перебросилась и в заграничную церковную жизнь и питается внутренним церковным расколом. В цели внести хотя малую долю в дело примирения не по братски живущих двух сторон заграничной церковной жизни, я счел первым долгом по возвращении из Патриархии, как собрат, обратиться со своими письмами к некоторым иерархам, так называемой «Карловацкой партии». Стараясь по возможности всесторонне хотя в главных чертах представить каждому из них действительное состояние Матери Церкви в России, я просил их принять все возможные меры для погашения церковного раздора, предлагая им со своей стороны, если появится у них какое-либо недоразумение или покажется недоговоренность в моих письмах, написать мне о том, обещая немедленно ответить и разъяснить. Это взяло у меня много времени. Но к сожалению в ответ я получил только от одного иерарха краткое письмо, в котором он всецело разделяет мою скорбь о церковном раздоре, ни мало не поддерживает действий Карловацких иерархов и готов по возможности помочь в восстановлении мира. Думаю, что и другие иерархи не могут отнестись безразлично к представленным мной им сведениям о матери Церкви. По крайней мере они не могут не задуматься над учиненным в церковном зарубежье расколом, который по св. Иоанну Златоусту тягчее ереси. Если мирянин, по недостаточному знанию сущности дела еще может держаться ошибочного положения в церковной жизни и вносить в нее политическую сторону, придавая здесь ей первенствующее значение, то иерарху, хранителю церковной истины, это не соответствует ни в малой степени.

Теперь я могу более подробно сообщить русским православным о своем недельном пребывании в Московской Патриархии.

17 октября 1928 года я получил от заместителя патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия официальное письмо следующего содержания: «Высокопреосвященнейший Владыко. По газетным сведениям митрополит Варшавский Дионисий созывает Собор для окончательного оформления автокефалии Православной Церкви в Польше, не взирая на то, что я в своем письме от 4 января 1928 года, за № 29 с совершенной решительностью разъяснил ему что Московская Патриархия не признает этой автокефалии до тех пор, пока она не будет дарована польской церкви поместным собором ее матери Церкви Русской, и что, поэтому он, Митрополит Дионисий, канонически обязан впредь до указанного Собора приостановить дело с автокефалией и по-прежнему возносить за Богослужением имя своего Кириарха, в настоящее время – Местоблюстителя нашего Патриаршего Престола.

Предполагая, что Вашему Высокопреосвященству ближе получить верные сведения о происходящем в Польской Православной Церкви, прошу Вас сообщить мне, насколько верны вышеизложенные сведения и если дело оформления автокефалии грозит идти экстренным порядком, заявить со своей стороны протест, со ссылкой на вышеупомянутое мое письмо, от 4 янв. за № 29, и с увещанием приостановить дело до получения ответа нашей Патриархии.

В виду чрезвычайной важности Польского вопроса, а также и вообще того, что у нас начинает налаживаться церковно-организационная работа не только для Союза, но и для заграницы, я бы крайне нуждался в личных переговорах с Вашим Высокопреосвященством, и потому решаюсь утруждать Вас просьбой ответить мне, – не можете ли Вы лично прибыть в Москву для доклада в Патриархии о польских церковных делах в возможно непродолжительном времени. К сему считаю долгом присовокупить, что мной уже сделаны сношения с гражданской властью относительно дня Вашего приезда сюда и выезда отсюда, и отказа со стороны гражданской власти в визе не последует».

Чего угодно другого можно было ожидать, только не этого приглашения. Казалось, что между Патриархией и зарубежной церковью лежит такая непроходимая пропасть, что о каком-либо личном общении нельзя и думать. Нам, зарубежным, оставалось довольствоваться только случайными разнообразными вестями, цену которым, быть может, немногие давали применительно к своим убеждениям, чаще всего доверяли им.

В тяжелые годы страданий нашей матери Церкви, когда она, омываясь мученической кровью, на небе обогащалась новыми молитвенниками за нас пред Богом, а здесь на земле, согреваясь и укрепляясь воздыханиями узников и изгнанников за веру, когда не мы русские православные, а инославные церкви, воздавая должное духовным подвигам ее, сблизив ее с первенствующей церковью, назвав ее мученическую страду одиннадцатым гонением на Церковь Христову, и во мне росло все выше и выше чувство благоговения перед страдалицей; где-то в тайниках сердечных нет-нет появится казавшаяся неосуществимой мечта: хотя бы вступить на край родной земли и с поцелуем ее послать глубокий поклон матери-страдалице, а с ним для немногих понятный привет: «Светися, светися, новый Иерусалиме, слава бо Господня на Тебе возсия», а потом, если будет на то воля Божия, можно сказать себе: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко». В земных условиях приобщился Матери Святой, а больше что? Не пустая мечта. Конечно, ни границы, ни пространство не могут преградить духовного общения детей с матерью, но все же хочется большего. Иерусалим не весь освящен стопами Христа и Голгофа не вся орошена Пречистой Его Кровию, но когда паломник вступает в святой город, и всходит на святую гору, где было совершено искупление мира, то он уже как бы в некоторой реальности входит в общение с великими событиями спасения мира.

Разразилась заграничная церковная смута: одна сторона с ненужной быстротой наносила тяжелые удары другой, в изнеможении защищавшейся от них, и обе стороны старались оправдать свои действия актами воли своей Матери; новая духовная страда, но уже вызванная не внешним гонением, а внутренними погрешностями; не легко она переживалась. А тут, за рубежом неизвестно, знает ли Матерь о ней, и как она смотрит на нее? Вот бы поехать кому-нибудь туда, обо всем рассказать и обо всем узнать. И вдруг я получаю приглашение приехать в Патриархат. Радость и страх сменяли друг друга. Несказанно хотелось побыть в самом сердце нашей церкви, посмотреть исповедников веры, обо всем расспросить, обменяться взаимными рассказами; но неизвестность того, что может ожидать меня там, немного устрашали; однако, это было недолго. Нужно ехать, решил я. Воля Божия. Рубикон воли перейден. Но нужно было обо всем сообщить своему Литовскому Правительству. Я лично дал г. Премьеру проф. Вольдемарасу прочесть письмо митрополита Сергия: «Если Вы желаете поехать, то Правительство со своей стороны окажет Вам всякое содействие», – сказал тот, прочтя письмо. Я поблагодарил его, выразив свое согласие исполнить предложение митрополита Сергия. Министерство Иностранных Дел взяло на себя труд, без малейшего моего участия, в сношении через своего посланника в Москве с Советским Правительством в получении для меня визы. В Москве не сразу решились дать ее. Долго шли прения по этому делу. Наконец, недели через три, по возбуждении вопроса, наше Министерство меня уведомило, что разрешение на въезд мне в Москву дано. Дальнейшее затруднение представлялось в моем выборе спутника. Я хотел иметь при себе местного Протоиерея, но в Москве не согласились, чтобы сопровождающим меня было лицо в духовном сане. Пришлось остановиться на нашем церковном Старосте, Члене Литовского Епархиального Совета А.С. Соколове, которому при хорошем отзыве о нем Литовского Посланника в Москве была выдана проездная виза.

21 ноября н. ст. с ночным скорым поездом, сопутствуемые благожеланиями собравшихся прихожан, мы отправились исполнить волю Божию. На следующий день утром уже в Риге мы пересели на Московский поезд Рига-Москва. С немалым волнением мы ожидали ст. Бигосовой, на которой производится осмотр вещей пассажиров. Около 2-х ч. дня мы подъехали к ней. Взяли у нас паспорта. Кондуктор предложил вещи нести в помещение осмотра. Вошел неторопливо носильщик с предложением услуг. Носильщики там на артельном начале, с оплатой за труд за каждую вещь, будь то хоть палка, 30 к. Станция Бигосово, по-видимому, новая, специально устроенная, как пограничная, для контроля проезжающих иностранцев. Помещение для осмотра довольно просторное. Посредине длинный глаголем прилавок для осматриваемых вещей. Тут же недалеко вправо меняльная касса. Валюту меняют на советские деньги по номинальной ее стоимости и сколько угодно. На обратном пути советские деньги, если кто пожелает получить за них иностранную валюту, оплачиваются по той же стоимости. Пассажиров ехало в Россию человек 15. Не сразу приступили к осмотру. Пришлось томительно обождать около получаса. Осмотр делали два чиновника. Один осматривал вещи, а другой провозимые книги, письма или какие-либо писанные акты. Наши вещи лежали в средине вещей других пассажиров, так что нам возможно было понаблюдать, в каком порядке происходит контрольный экзамен, трудно ли спрашивают экзаменаторы, придираются ли или снисходительны. Осмотр был не особенно тщательный, но по существу основательный. Видимо, ревизоры были люди достаточного в этом опыта и привычным глазом определяли пассажиров. Несколько больше задержались они над небольшими чемоданчиками одного, по-видимому, еврея: нашли лишние новые перчатки и еще какую-то незначительную вещь, отложили в сторону, записали в протокол: «На обратном пути получите». Подошли к нам. Мы раскрыли чемоданы и корзину с продуктами. Корзину даже нисколько не осматривали; да нам еще в Ковне сказали, что провианта можно вести сколько угодно. Поверхностно осмотрели содержимое чемодана, сняли газетную обертку с некоторых вещей; были там Новый Завет и некоторые нужные для ежедневного пользования богослужебные книги, их не осматривали. В портфеле было несколько документов церковного характера, церковный календарь, записные книжки. Несколько заинтересовались документами; медленно перелистав и перебрав их, все оставили при мне. В портфеле случайно лежал экземпляр «День русской культуры о Толстом».

– Разрешите оставить его, – обратился ко мне контролер, и не дождавшись ответа, бросил его под прилавок. – Сколько денег при Вас?».

– Столько-то и таких-то, – и я хотел было вынуть все из бумажника для проверки.

– Не надо, мы верим.

Количество денег было отмечено в паспорте. Осмотр кончен. Мы свободны. Я пошел пройтись по платформе. Два-три рабочих прошли мимо, один снял шапку и я ему ответил тем же. Около 4-х ч. два звонка уведомили, что поезд вот-вот отойдет. Мы уже сидели в отдельном купэ «мягкого» вагона. Мы уже «на том свете». Что-то будет там? Теперь можно спокойнее, хотя в окно вагона смотреть на родную землю – та ли она, что прежде? «Равнодушная природа», как будто не изменилась: те же поля, луга, те же при линии мелкие кустарники, те же виднеются сельские хатки с кое-где уже вечерним дымком из труб, те же блестят скромные огоньки в окнах. Нет-нет да покажется вдали с зеленым куполом и желтым крестом маленькая сельская церковь. Вид ее трогает теплые родные чувства. Поезд шел вполне удовлетворительно. Проезжались станции, а народу на них почти никого. Впрочем было ночное время. Утром 23-го на совершенно чистом безоблачном небе взошло яркое солнце и послало нам в окно родной привет – свои поздней осени теплые лучи. Вот-вот близится Москва. Было уже около 10 ч. утра. «Вот и Москва», – улыбаясь сказал проводник. Вещи были уже готовы к выносу. Поезд остановился. Москва. Александровский вокзал. Входит носильщик.

– Вас ожидает архиерей, – сказал он, обращаясь ко мне. Мне показалось, что я не расслышал его слов.

– Что он сказал? – спросил я своего спутника.

– Вас ожидает архиерей.

Немало меня смутило это; не привык я к таким встречам. Он, вероятно, мелькнула у меня мысль, в каком-либо архиерейском отличии, а я в теплой рясе, обычной, осенней шляпе, без посоха, с зонтом в руке. Нужно торопиться выходить. Смотрю, и с немалым, не скрывшимся от владыки, удивлением, против двери вагона стоит в меховой с бобровым воротником рясе, в клобуке и с архиерейским посохом в руках архиепископ Алексий, член Патриаршего Синода. Поприветствовали друг друга принятым порядком:

– Митрополит Сергий просил меня Вас встретить и сам ожидает Вас у себя на квартире. Такси для Вас у вокзала. Пожалуйста.

– Покорнейше благодарю.

Медленно мы шли к выходу, ведя обычные, почти всегда забываемые разговоры. Неожиданная встреча отняла у меня внимание к наблюдению вокзальной обстановки и публики. Не без труда кое-как рассовали в такси свои вещи и вчетвером заняли места.

– А Вы, Владыко, видимо, удивились, видя меня в рясе, в клобуке и с посохом.

Вы, вероятно, думали, что мы, архиереи, здесь ходим с бритыми бородами, стрижеными волосами и, конечно, без клобуков и посохов, в светских костюмах, – обратился ко мне архиепископ. Алексий.

– Да почти что так.

– Как видите, мы все сохранили у себя и всюду являемся в прежнем виде.

– Ну, слава Богу. Это очень хорошо.

Патриаршее помещение находится в Сокольниках, теперь на улице Короленко. Конец не малый. Пришлось ехать с полчаса. Вот завиделся священный Кремль со своими златоглавыми храмами. Смотрю на него, осеняя себя крестным знамением. Снаружи почти тот же самый. Там Василий Блаженный. Прежняя оживленная Москва. Ходят переполненные народом трамваи в разных направлениях. Пробегают автомобили, извозчики с пассажирами. На тротуарах много торопливо снующего туда-сюда народа. Мне показалось, что будто улицы немного грязнее, чем раньше. Но все же порядок в езде и хождении наблюдается надлежащий. Вот и Патриархия, д. № 9. С внешней стороны – это дачный барский дом с небольшой надстройкой на основном помещении. Расположен внутри двора. К нему ведет проложенная от ворот, на случай грязи, в четыре доски дорожка. За домом – фруктовый сад. В передней встретили нас с неподдельной радостью сам Заместитель Патриаршего Местоблюстителя, Высокопреосвященнейший митрополит Сергий, архиепископ Филипп, управляющий Московской епархией, Волоколамский епископ Питирим, правитель дел Патриаршего Синода. Тотчас мне показали приготовленную для меня комнату и через 5-10 м. пригласили в келлию высокого хозяина, митрополита Сергия на чай. Комната в два окна при самой простой обстановке – при входе направо кровать, налево письменный стол, в святом углу небольшой киот с различными иконами, тут же недалеко от стены стоит скромного размера книжный шкафчик, а на противоположной стене висит телефон. На стене у письменного стола портрет Святейшего Патриарха Тихона. Сели за чайный стол, на этот исключительный раз здесь приготовленный. Кроме хозяина и нас сидели за столом встретившие нас иерархи. Вскоре подошел митрополит Тверской, а теперь Саратовский Серафим (Александров). В сердце ширилось, росло чувство радости от неожиданной встречи. Мысли растворялись в чувстве. Беседа пока не вязалась. Обменивались чаще всего в подобных случаях не оставляющими впечатлительного следа расспросами. Больше смотрели молча друг на друга и радостно улыбались, ведь я на «том свете» и они видят пришельца с «того света». Мне приятно было смотреть на Высокопреосвященнейшего Сергия и хотя мысленно разоблачать ту недоброжелательную выдумку о нем, пришедшую из России и несомненно от враждебных к Патриаршей церкви лиц и помещенную в заграничной нашей прессе, что митрополит Сергий так тюремными заключениями физически разбит, что едва движется, с трясущейся головой и руками. Передо мной сидел несколько поседевший и немного пополневший Владыка, фактически глава Патриаршей церкви; по-прежнему он – полный физических сил и энергии; те же умные, добрые, ласкающие глаза, ни тени в них, ни душевной усталости, ни скорби; тот же грудной, приятный с басовым тембром голос, та же приятная улыбка, по временам сменяющаяся знакомым добродушным громким смехом. Четырехкратное тюремное заключение внешне не отразилось на нем в худую сторону – Господь щадит Своих рабов – а духовно, пожалуй обогатило его, о чем ниже. Стали подходить иерархи, члены Синода, так как на этот день назначено его заседание.

Поблагодарив за чай, я в полголоса обратился к Первоиерарху с просьбой освободить меня на этот раз от участия в заседании Синода.

– Почему? – улыбаясь, спросил он.

– Так как же? – с дороги, да прямо к делу? Пожалуй скажете, чтобы еще делал доклад о церковных делах?

– Эка важная беда, что прямо с дороги! Пожалуйте, пожалуйте: сегодня же непременно мы ждем Вашего доклада.

– Слушаю, но прошу много не взыскать.

Около 12 ч. члены Синода вместе с Председателем были в зале заседаний. Небольшая продолговатая комната в 4 окна. В св. углу с теплеющейся лампадкой висит образ Божией Матери. Вдоль посреди комнаты стоит длинный для 12 членов Синода, покрытый зеленым сукном стол, при нем 12 стульев, при входе вправо у стены мягкий диван, влево при двух окнах два небольших столика со стульями при них. За одним в известные часы принимает посетителей Управляющий Московской епархией архиепископ Филипп, тут же шкафчик с его делами, а за другим занимается Правитель дел Синода, у которого здесь же своя конторка с синодальными делами. Все так скучено, стеснено, что с трудом, чтобы не обеспокоить заседающих иерархов, возможно пройти кому-либо из одной комнаты в другую. От входа на левой стене висит довольно хорошо исполненный портрет Святейшего Патриарха Тихона. Заседание открывается обычно общим пением «Царю Небесный». Мне Председателем было предложено приступить к докладу о положении церковного дела за границей, частнее и главнее всего в Польше. Всех их особенно интересовал живой рассказ мой как одного из иерархов, свидетеля учреждения в Польской православной церкви не каноничной автокефалии. В общих чертах история ее была уже известна Синоду. Мне пришлось только дополнять ее многими фактическими деталями. Доклад продолжался около полутора ч. Им закончилось первое для меня заседание временного Патриаршего Синода. Доклад о современном состоянии церкви в Польше был отложен до следующего заседания. Около 3-х ч. был обед. Видимо Патриархия все имеет для полного радушия в приеме гостей. Своими средствами она не обладает, да и откуда их взять? Но находятся добрые люди, которые жертвуют не только все необходимое для стола, но и то, что можно отнести к некоторой роскоши при современных условиях жизни, – жертвуют не только москвичи, но и из других городов, – русское радушие, русская любовь к тем, кто явился в тяжелое время исповедниками веры и кто готов во всякое время пойти на тот же подвиг.

– Завтра у нас память блаженного Максима Московского. Сегодня в храме блаженного Максима будет совершено архиерейским служением всенощное бдение. Будет служить любимец москвичей, новый протодиакон М.М. Не угодно ли Вам помолиться за богослужением и посмотреть, как у нас празднуются праздники? – сказал, обратившись ко мне, любезнейший хозяин.

– С удовольствием, – ответил я.

– Служба обычно начинается в 6 ч. В таком случае в пять с половиной ч. будет приготовлено для Вас такси.

Такси, по обыкновению опоздало приехать, и мы прибыли к храму со значительным замедлением. Храм достаточно просторный. Народ двумя противоположными волнами двигался в храм и из храма, и вместе с тем храм был до тесноты переполнен: люди шли хотя бы приложиться к изображению на раке святого, мощи которого находятся под спудом, и немного помолиться во время богослужения. Трудно было пройти в храм, тем более в алтарь. В просторной паперти, в которую можно было войти легко, в две шеренги стояли нищие, среди которых несколько в рясах с крестами на груди. Один из них, посматривая на моего спутника, одетого в приличную шубу, сказал:

– Скоро-скоро снимем с тебя шубу-то.

В Патриархии потом пояснили, что это вероятнее всего живоцерковнические священники, которые вынужденные прихожанами оставить приход, в Москве собирают достаточно, чтобы присодержать себя и семью. Медленно двигаясь в колонне, идущей в храм, мы кое-как протискались до середины его. Дальше я уже не мог идти, никак не раздвинуть толпу. Наконец два моих спутника с большим усилием провели меня до солеи, а в алтарь уже я прошел без затруднений. В алтаре было много лишнего народа, своим по временам шептанием друг с другом нарушавшего требуемое святостью места должное благоговейное настроение. Служил архиепископ Филипп с протодиаконом М.М. Пел, по-видимому, любительский приходской хор значительный по составу, с достаточной силой, но со строем среднего достоинства. Шестопсалмие и канон были прочитаны хорошо – четко, внятно, громко и со смыслом. Что мне не понравилось, это произношение протодиаконом на распев великой эктении: непривычное для слуха, оно отнимает молитвенное настроение. Новостью для меня было видеть в приходском храме прислуживающую монахиню. Исполняла свою обязанность она довольно хорошо. Служба окончилась около 10 ч. Народ наполнял храм до конца ее. Возвращались мы на трамваях с пересадками. Трамваи всегда переполнены народом, так что иногда с трудом приходится стоять в нем, не говоря уже о сиденье. Кондуктор не ходит по вагонам с билетами для пассажиров, а по заведенному строгому порядку, последние сами чрез других передавали ему деньги, а он билеты. Около 11 ч. мы были в Патриархии.

– Как Вы нашли у нас богослужения? – обратился ко мне с вопросом Высокопреосвященнейший митрополит Сергий.

– Хорошо, не спешно, чинно. А особенно утешило меня множество молящихся – не пройти, не протискаться сквозь его толщу.

– Это ведь только сегодня на всенощном бдении, а завтра будет совсем мало народа.

– Почему? – удивленно спросил я. – В самые праздники, да мало молящихся?

– Да, да, ведь завтра будничный день, и все ныне молившиеся будут на работах, на службе.

– И это значит, рабочие и служащие – люди не безрелигиозные, а и в трудовые дни находят время, хотя немного помолиться в храме, святиться душой, подышать церковной благодатью. А у нас, за границей неодинаковые представления о рабочем классе в религиозном отношении, чаще всего не в пользу их.

– А вот увидите, сколько будет молящихся в огромном храме в воскресенье, где мы будем служить литургию. А как Вы находите голос и служение нашего протодиакона?

– Особенного ничего я в нем не нашел.

– А вот услышите его в воскресенье на нашей службе.

– Все же далеко ему до Розова.

– Ну, да, конечно, конечно. Розов был во всех отношениях своего рода unicus. По нашему времени и этот хорош, любим москвичами, да и недавно он здесь, еще не успел вполне войти в свою роль.

24-го, в субботу, в заседании Синода я не делал доклада. Синод занимался недолго не особой важности делами, готовилось наречение иеромонаха Иоанна во епископа, викария Вятской епархии. Нареченный – сын бедного сельского псаломщика, с академическим образованием, участвовал по призыву в Великой Европейской войне, был в Германии в плену, где сам испытал все горести его. Наречение происходило в зале заседаний по полному положенному чину. Новонареченный произнес речь, в основу которой положил Евангельское повествование о просьбе апп. Иакова и Иоанна ко Христу, чтобы Он посадил их в своем царстве одного по правую, а другого по левую руку. А Христос спросил их: Можете ли пить чашу, которую я пью и креститься крещением, которыя я крещусь? Можем – ответили они. Крещением, которыя я крещусь, будете вы креститься, и чашу, которую я пью, вы будете пить; но сесть одному по правую руку, а другому по левую не в моей власти, а кому уготовано Отцем Моим.

«В мирное время среди подвижников иерархов были и такие, которые искали в епископстве почет и славу и находили их; а теперь иерархи призываются к великому подвигу – быть впереди всех в страде церковной.

Свв. апостолы, когда выражали свою готовность пить Христову чашу и креститься Его крещением, не вполне понимали сущность этих слов, а мы теперь понимаем их, знаем, ибо видим, как они в действительности переживаются иерархами и идем на тот же подвиг; посему, слыша Вашу волю о своем избрании во епископа, я с дерзновением сказал: приемлю, и ничтоже вопреки глаголю, ибо в мирное время отказ от сего избрания был бы принят за глубокое смирение, а теперь может быть сочтен за боязнь пить чашу Христову и креститься Его крещением. Впереди на пути своем я вижу шипы и терния, но верую во всемогущую благодать архиерейства, которую Вы, святители, по воле Пастыре-начальника Христа низведете в мое недостойное сердце. Прошу Ваших Святительских молитв, да действием их шире и глубже раскроется мое греховное сердце и исполненный благодати архиерейства, стану и я с Вами на стражу церковную, чтобы благовествовать спасительную истину без земного страха, но в благодатной силе, а свершив земное служение, и мне получить хотя малую обитель в дому Отца Нашего Небесного».

Наречением окончилось заседание Синода. Всенощное бдение мне посоветовали отстоять в Богоявленском храме, где по найму всегда поет хор Нестерева, помощника регента придворной капеллы. В промежутке времени мне захотелось осмотреть все помещение Патриархии. В нижней части дома четыре комнаты, разделенные небольшим коридором и передняя с двумя дверями, одна из которых ведет в коридор, откуда вход в зал заседаний Синода. Он же при мне был и столовой, и рядом из него же вход в келлию митрополита Сергия. Вправо из передней – дверь в комнату, где члены Синода принимают посетителей, ожидающих приема в передней. Иерархи для приема размещаются по углам, где стоят маленькие столики, при каждом стул. До моего приезда сюда, здесь ожидали очереди посетители, а прием их происходил в следующей соседней комнате, которую на время заняли управляющий делами Синода, в части, отделенной ширмой, уступивший свою комнату для меня, и мой спутник. В конце коридора под прямым углом к келлии митрополита Сергия, выделено из него маленькое помещение для буфета, где имеет беспокойный приют келейник митрополита Сергия, иеродиакон Афанасий, из Валаамских иноков, очень симпатичный, добродушный, приветливый, услужливый, всегда занятый каким-либо хозяйственным делом. На нем, и почтенных лет монахине из Нижегородского женского монастыря, лежат все по дому экономические обязанности. Нужно отдать им должное: несложные хозяйственные дела они ведут образцово хорошо, со смирением, охотно, во всем и везде успевая, без тени выражения усталости, которая для них, кажется, не существует. В верхнюю надстройку из зала заседаний ведет извилистая лестница на маленькую площадку, из которой три двери – одна в комнату в три окна Правителя дел Синода, епископа Питирима, временно предоставленную мне, другая – в маленький уголок для исполняющего различные поручения административного характера, каковым является кандидат богословия, бывший на юге России епархиальным миссионером и третья – в скромную ризницу. Помещение для Патриархии, конечно, очень мало, зато наполнено уютом. Все оно живет свежим, тщательно оберегаемым преданием. Оно было заарендовано еще при жизни Святейшего Патриарха Тихона. Он Сам осматривал его, оно понравилось ему, и он в нем переночевал одну ночь. А после него некоторое время здесь жил Местоблюститель Патриаршего Престола, митрополит Петр. Крепкий дух веры исповедников ее оставил свои следы в стенах Патриархии и живущие в ней дышат им. Митрополит Сергий живет именно в той комнате, где проживали наши Первоиерархи. С любовью он указывал в киоте с образами иконы, принадлежащие приснопамятному нашему Патриарху, место, где стояла его койка, портрет его. С особым почтением к покойному и митрополит Сергий и члены Синода рассказывали некоторые факты из жизни покойного. Все это сливает живую Патриархию с умершим, но и живущим во Христе, близким Русской Церкви столпом ее, Святейшим Тихоном, и делает ее воспринявшей от него церковное дело не только в существе, но и в духе почившего. Правда, Патриархия находится вдали от центра Москвы, почти в пригороде ее, и это представляет большое неудобство для посетителей. Но для живущих оно имеет свои выгоды: дачное место, вдали от городского шума, при доме достаточный по размерам фруктовый сад с небольшим огородом. Есть где пройтись и подышать чистым воздухом. При мне уже поговаривали о переходе в другое помещение поближе к центру. Жалко было бы оставить без особой нужды в своем роде исторический домик. Но по имеющимся оттуда у меня сведениям Патриархия осталась на прежнем месте.[2] Хорошо было бы, собравшись со средствами, купить этот домик, который был бы дачею для Патриарха, тем более, что с ним связано большое церковно-историческое событие: здесь открылось законное организационное Церковное Управление, здесь Патриархия начала устроение Патриаршей Церкви на канонических началах, сюда являлись возвращающиеся из Соловков, тюрем, ссылки в Сибирь иерархи – исповедники и своим присутствием уже освящали стены дома, отсюда получали они назначения на церковный труд, сюда устремляются взоры и сердца иерархов и всех деятелей, живущих церковной жизнью. Здесь – центр церковной жизни, и забыть это едва ли было бы желательным.

Такси опять опоздал приехать; вообще-то их там приходится отыскивать с большим трудом, так как для Москвы их очень мало. Все же мы прибыли ко всенощной в храм Богоявления без большого опоздания. Огромный трехпрестольный храм; молящихся было много, но пройти в алтарь было совершенно свободно. Служба совершалась чинно. Пел хор Нестерева в половинном составе – 35 человек. Чудный хор, как по голосовым силам, так и по редкому строю, внимательному выполнению всех тонкостей хоровой музыки. При всем том, что особенно ценно, все пение его проникнуто церковностью, церковным духом. Плата ему от церкви всего 200 р. в месяц. В Патриархию мы возвращались в трамвае. Так как движение трамвая недалеко от храма, нам было возможно прийти в вагон одними из первых и занять места. Против меня сидел на вид рабочий, тоже бывший на всенощном бдении.

– Вы, батюшка, откуда, из какой церкви? – обратился он ко мне.

– Я не здешний, из заграницы.

– Из заграницы? Откуда же!

– Из Литвы.

– Как, понравился Вам наш храм, служба, пение?

– Все хорошо, прекрасный храм, чинная служба, но всего лучше пение.

– Да, да, хор здесь очень хороший. Я сам, живу далеко, за Кремлем, а на праздничные Богослужения всегда приезжаю сюда, люблю пение. Это еще не полный хор, а когда бывает полный, прямо заслушаешься. Храм хороший, стоит, как видели, в ограде, а ограда в прямую линию с домами улицы, значит никому не мешает, а вот поговаривают, что его хотят снести.

– Почему?

– А вот, пойди с ними, – кивнул головой в сторону.

– Может быть и не тронут, – сказал я.

– Дай то Бог.

С тех пор я тщательно слежу по газетам за этим храмом. Доселе, слава Богу, он стоит благополучно.

– Как Вы нашли службу, пение? – был первый вопрос ко мне митрополита Сергия, когда мы возвратились в патриархию.

– Все хорошо, но особенно меня радовало чудное пение: это выше моей похвалы, оно превзошло мои ожидания», – сказал я.

– И я очень доволен тем, что Вы нашли у нас то, чем мы и заграницу можем удивить. А завтра Вы будете, конечно, участвовать в нашем церковном торжестве и увидите много другого, что скажет Вам о нашей жизни.

25-го в воскресенье в 9 ч. 35 м. в поданный такси сели два митрополита – Сергий и Серафим, я и иеродиакон Афанасий. Ровно в 10 ч. мы были у ограды храма Воскресения. При торжественном трезвоне митрополит Сергий в сопровождении нас направился в храм, где при мощном пении «От восток до запад» был встречен длинными рядами духовенства, протодиаконом и диаконами, а мы по боковой стороне прошли в алтарь, в котором уже находились почти все готовящиеся служить иерархи. Полились тихие мелодичные звуки пения входного «Достойно есть». Не знаю, имели ли иерархи свое облачение или достают его в подобных случаях где-либо в Москве, но я-то не имел с собой ничего и мне подали все уже приготовленное на месте. Храм огромный, вместимостью, как говорят, тысяч 7–8. Народ был оповещен о готовящейся епископской хиротонии. Уже к началу литургии молящихся собралось много.

– Посмотрите, сколько народу, – приоткрыв немного занавес Царских дверей, обратясь ко мне, сказал архиепископ Алексий. Видимо ему самому было приятно похвалиться растущим духовным богатством. Уже стояло море голов, но вместительный храм принимал в себя все новые волны верующих. Несомненно, исключительное торжество Церкви влекло их сюда. Заканчивалось чтение часов. Открылись Царские врата и попарно стали выходить иерархи, а за ними духовенство к Архиерейской кафедре для принятия всей Церковью исповедания веры и благочестия от готовящегося принять иерархическую благодать. На широкой Архиерейской кафедре было приготовлено для 12 иерархов седалище. Начинается великое дело Церкви Христовой. Не Вы Меня избрали… но Я избрал вас от мира. А как вы (уже) не от мира, сего ради ненавидит вас мир (Ин. 15, 16–19).

Выводится из алтаря избранный Духом Божиим нареченный во епископа Иоанна, как бы выявляется всей Церкви, да видит она в своем собрании того, кто поставляется на свещнике ее, да светится свет его пред человеки и да прославит добрыми делами Отца нашего иже на небесех, поставляется на орлец[3] символ надмирности, и на троекратные вопросы Первенствующего иерарха: «како веруеши, рцы нам пространнее»… хиротонисуемый громко произнес исповедание Православной веры и свв. канонов. К ряду анафематствований различных ересей и отвержения церковных постановлений прибавлена анафема на автокефалистов, т. е. на самочинно отделяющихся от Матери Церкви и, вопреки ее воле, устрояющих свою, независимую от нее, церковь и упорствующих в этом самочинии. Я не спросил, с какого времени существует в чине эта прибавка; но уже потому, что она не вызывает ни удивления, ни разговоров, можно думать, что она – не новость последнего времени, а, вероятно, введена еще при Патриархе Тихоне, когда пошли самочинные отложения в церкви в лице живоцерковников, обновленцев, самосвятов и др. Поэтому-то, полагаю, еще при нем и принимались отпадшие от церкви по особому чину чрез всецерковное покаяние и отвержение всех самочинств, каким чином принимались отлученные от церкви. Окончилась исповедь. Начинается Божественная литургия. Все внимание забегает вперед, к таинственному акту. Взор ничего не наблюдает, ни замечает, смолкает рассудочная мысль, и уступает свое первенство сердцу. А оно хочет только молиться, и молится о Церкви, о мире в ней и о мире всего мира, о иеромонахе Иоанне, да придет на него благодать Всесвятаго Духа. Слышу: «о Богохранимей стране нашей, о властех ея, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте», и сердце не волнуется этим прошением, не встает против него: заповедь Апостольская, Христова, Духа Божия. Малый вход, все иерархи вошли в алтарь: наступают моменты церковного торжества, возжигания нового церковного светильника. Вот подвели его к святому Престолу, и он преклонив колена, забыл все, кроме своего ничтожества, почти несущности (1 Кор. 4, 7) в трепете телесном раскрывает свое сердце для принятия благодати. Первоиерарх, раскрыв Святое Евангелие, символ вечного служения Христу и твердого благовестия Его неизменной истины, положил его словами[4] внизна голову хиротонисуемого, поддерживая рукой. Простерли все иерархи свои десницы к лежащему на главе Св. Евангелию, и держа его, готовятся низвести Святого Духа на просящего благодати. Происходит тайносовершение. Первоиерарх читает тайносовершительную молитву, читает отчетливо, громко, да слышит вся церковь и молится об Иоанне. Волнуется сердце, чувствую, как вздрагивает держащая Св. Евангелие моя десница, подступают слезы, увлажняются глаза, мысль замолкла, только сердце без слов говорит: «да приидет на него благодать Всесвятаго Духа, да приидет на него благодать Всесвятаго Духа…»

Таинство совершено. Новый иерарх встал и облеченный в иерархические одежды, при братском лобзании со взаимными приветствиями – «Христос посреди нас! Есть и будет» – принят в иерархическое общение и стал в сонм иерархов для совершения мироспасительного таинства св. Евхаристии. Местный диакон, среднего поста, худенький, резковатым басом громко и четко прочел Апостол, а протодиакон более мягким и более полным басом прочел из Евангелия притчу о «Милосердном самарянине». Теперь с горнего места спокойно можно было посмотреть на наполнившую храм ниву Христову: стоят в чинном порядке, как будто ни движений, ни разговора. Могучий хор пел хорошо, но все же нет в нем строя и гармонии Нестеровского хора. Новому иерарху Иоанну Первоиерархом было поручено посвятить во диакона сирийца. Проповедь говорил Настоятель храма, еще не старый митрофорный протоиерей с академическим образованием. Редкий у него голос для проповедей. Говорил он, по-видимому, без напряжения, но так звучно отчетливо, что, думается, слова его были слышны во всем храме. Перед заамвонной молитвой новопосвященный диакон говорил на своем сирийском языке эктению, а несколько сирийцев, стоявших на клиросе, по-своему пели. Прошений у них здесь больше числом, чем у нас. Пели в унисон, непривычным для нашего уха плаксивым распевом. Тяжелый образ жизни под мусульманским игом отобразился и здесь.

По окончании литургии, разоблачившись и надевши мантии, с посохами в руках, все попарно вышли на архиерейскую кафедру на средину храма, чтобы во главе с Первоиерархом совручить новохиротонисанному архиерейский жезл и принести ему братское приветствие с принятием архиерейской благодати. Все иерархи сели на седалища; вышел из алтаря епископ Иоанн и сделав глубокий поклон иерархам, стал у подножия кафедры. Первоиерарх встав, а с ним все прочие иерархи, держа в руке посох, обратился к новому иерарху с простой, но задушевной речью, предварив ее братским приветствием со вступлением его в сан иерархов Русской Церкви, а через нее и всей Единой, Святой, Соборной и Апостольской. Епископское служение, говорил он, есть надмирное служение в Его земной Церкви. Мир ищет радостей земных, плотских удовольствий, а мы должны утверждать их призрачность и видеть ценность в вечной жизни в Боге, которая приобретается борьбой со грехом, доселе царствующим в мире.

Вручив новопросвященному иерарху посох, Первоиерарх повелел ему благословлять ожидавший архиерейского благословения народ.

Войдя в алтарь, мы, иерархи, сняли мантии, а митрополит Сергий, сделав общее осенение, в мантии последовал к выходным дверям. Народ прямо толпой бросился к нему за благословением. «Ну, думаю себе, надолго задержат его». Медленно он продвигался вперед, а я с митрополитом Серафимом пошли по боковой стороне храма. Люди, увидя нас, стали подходить к нам под благословение. Только и слышишь: «Владыко, благословите, Владыко, благословите». Так сильна духовная потребность в архиерейском благословении.

Около 3-х часов мы были уже в Патриархии, где в зале заседания был приготовлен для праздничного обеда стол. Скоро явился и новопосвященный иерарх. Пропев хором «Отче наш», сели за трапезу – все участвовавшие в службе иерархи, настоятель храма, протодиакон и еще 4–5 человек. Думалось, что трапеза пройдет без обычных речей. Однако без них не обошлось. Митрополит Сергий, едва заметно, кивком головы, сделал знак хозяину, управляющему Московской епархии архиепископу Филиппу, и тот встав, с полным благодушием в лице, обратился ко мне с таким, насколько я запомнил приветствием:

«Мне как-то пришлось быть в женской Дивеевской обители (устроенной преподобным Серафимом Саровским). День шел в обычных монашеских занятиях по послушанию; все было тихо, мирно. Слышу, монашенки засуетились, забегали, все пришло в движение.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Ксения, Ксения идет, – и почти все поспешили ей навстречу. Нечто подобное пережили и мы здесь третьего дня. Мы ожидали к себе заграничного гостя. Слушали, когда подкатит посланный за ним такси. Слышим такси остановилось. «Елевферий, Елевферий приехал», и все приготовились его встретить. Вот он вошел и все с радостным чувством взаимно приветствовали, лобзаясь друг с другом. Теперь он с нами, в нашей среде. Позвольте же от лица всех здесь присутствующих иерархов принести Вашему Высокопреосвященству глубокую благодарность за Ваше посещение нас, устанавливающее живую связь с церковным зарубежьем; выразить чувство нашей радости по случаю соучастия Вашего в нашем церковном торжестве и пожелать Вам крепости, сил и здоровья на многие лета».

Испросивши позволения у возглавляющего трапезу Первоиерарха митрополита Сергия, встал и я с ответом на приветствие хозяина. Я уже обратился ко всем иерархам.

«Святители Христовы. Я очень тронут неожиданным для себя приветствием Высокопреосвященнейшего Филиппа. Не смею сомневаться в действительности вашего радостного чувства от взаимной нашей встречи, ибо и сам без меры преисполнен им, а подобное познается подобным. Я формально не уполномочен выразить пред вами общие чувства церковного зарубежья, но зная их, смею сказать, что телом оторванные современными условиями человеческого существования, все православные зарубежные иерархи и миряне в душе живут благоговейными чувствами к своей Матери Патриаршей Церкви. Дальше я буду говорить от себя. В жизни каждого бывают иногда смелые планы, предположения, пожелания. Но если бы кто-либо еще этим летом сказал мне: “Хорошо бы было вам поехать в Патриархию и узнать там о положении нашей Церкви”, то я не иначе отнесся бы к этому предложению, как с той улыбкой, с какой слушают праздные мечты…

С первых моментов, как только Господь призвал к величайшей духовной страде нашу родную церковь, я весь отдался душой ей. Я жадно следил за всеми переживаниями, движениями. Мученическая страница ее живо напомнила мне первенствующую церковь. В Римском Государстве не было тех усовершенствованных способов взаимоосведомления, какие существуют теперь. Поэтому, когда подымались на Церковь гонения, то о жертвах их верующие узнавали по слухам, по передаче друг другу. “Говорят, что в Иерусалиме иудеи камнями побили архидиакона Стефана. А как он мужественно встретил смерть: стоя на коленях, просил Бога принять его дух, а побивающим его не поставить это в грех. Слышно, что Ирод убил апостола Иакова, а Петра всадил в темницу, но его ангел вывел оттуда. Апостол Павел! Сколько он обратил язычников ко Христу! А в Листре его побили камнями; но он остался жив. Теперь слышно, он в темнице. Слышно, что Петр и Павел умерщвлены: Петр распят на кресте, а Павел усечен мечем… Игнатия, Антиохийского епископа, ведут в Рим на растерзание зверям. А с каким восторгом он стремится к этой смерти… Мы хотели освободить его, когда он будет у нас, а он нам пишет с пути: “Оставьте меня быть пищею зверей и посредством их достигнуть Бога. Я – пшеница Божия: пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым”. А вот и Поликарп Смирнский, приветствовавший Игнатия на пути в Рим, сожжен… А в Риме-то!? С какой радостью наши идут на смерть, чтобы вечно жить со Христом”. Живыми волнами переливались вести ко всем христианским общинам о подвигах верующих, делавшие всю церковь одним живым телом, всегда готовым на всякую жертву, чтобы жить и возвещать в мире благодатную жизнь. В таком почти виде издали, из зарубежья, созерцал жизнь Матери-Церкви в годы ее земного лихолетья. Способы внутреннего взаимообращения для церкви прекращены. Страда развивается. Идут с разных близких и дальних сторон великой России то неясные, то определенные слухи: расстрелян епископ Лаврентий; расстрелян архиепископ Андроник после тяжких унижений; пропал без вести архиепископ Василий; увезен из Смоленска и расстрелян епископ Макарий; спокойно встретил смерть осужденный на расстрел митрополит Вениамин; Патриарх отстранен от управления церковью и заточен в Донском монастыре; митрополит Сергий взят в тюрьму; Агафангел, Кирилл отправлены в ссылку; в тюрьме: митрополит Арсений, епископ Феодор. Все это из уст в уста, из конца в конец передавалось страждущей церкви. Были ли ликования от приближения мученической смерти, Игнатии Богоносцы. Бог знает, ибо Ему только ведомы тайники сердечные, но несомненно все истинные члены Церкви и иерархи, священники, монахи и миряне – все вменили себя, яко овцы заколения, все думали: не моя ли очередь отойти от мира, и не близки ли ко мне слова Христа к апостолам: Когда Я пойду и приготовлю Вам место, приду опять и возьму к Себе, чтобы и вы были, где Я (Ин. 14, 3). Покоившаяся земным миром наша церковь зажглась благодатным огнем, огнем духовного обновления.

Два почти противоположных чувства все время теснились тогда в моем сердце: с одной стороны страх, боязнь, жуть, как у всякого еще не обстрелянного на войне солдата; это на поверхности души, плотское, восчувствование телом плотских страданий, нервное сострадание; а с другой – в глубинах духа таилась какая-то духовная радость, которая нет-нет, да и озарит собой содержимое страхом сознание: сколько новых праведников, украсивших чертог небесный. Сколько новых молитвенников за эту страждущую Церковь, верою вымывших свои одежды в Крови Христовой. Церковь наша жива, и невидимо для Себя украшается духовными звездами. Вся Церковь наша представлялась мне в едином духовном подвиге исповедничества и выявления истины и величия Православия. Я не смел и думать о том, чтобы пришлось вообще-то видеть и исповедников дорогой мне церкви, говорить и даже разделять трапезу. “Краем” моих пожеланий было – невидимкой только переступить границу Зарубежья, поцеловать орошенную кровью, прославленную подвигами исповедничества, родную землю и в земном поклоне послать своей Матери и вам, ее возглавителям, свой сыновний горячий привет и пожелать скорейшего мира и выявления миру ее великого нового духовного богатства. Как вдруг я получаю от Вашего Высокопреосвященства официальное приглашение приехать к вам в Патриархию после предварительных ваших переговоров с советской властью, обещавшей дать мне визу на въезд в Москву. И вот, с милостью Божией, я среди Вас святители-исповедники; смотрю на вас, радуюсь, беседую, а ныне имел неожиданное для себя духовное утешение, участвуя в хиротонии нового иерарха; а сейчас разделяю с вами великопраздничную трапезу. Думаю, что все вы, святители, понимаете мое духовное ликование от соучастия с вами, которое нельзя выразить в словах, но только почувствовать сердцем. Вам, Первоиерарху нашей церкви, свидетельствую свой искренний низкий поклон, коим выражаю Вам свою глубокую благодарность за предоставление мне этой приятной радости видеть Вас и всю во Христе здесь нашу высокую братию. Да подаст вам всем Господь, во главе с Высокопреосвященнейшим митрополитом Сергием, потребные мудрость и силу право править слово истины и сохранить Вас на многая лета».

Встал наш Первоиерарх и обратился ко мне с краткой речью:

«От лица всех здесь присутствующих иерархов, дорогой гость, свидетельствую, что мы очень рады видеть Вас у себя в Патриархии, и благодарю Вас за прибытие к нам. Волею Божиею мы телесно разъединены с нашими зарубежными чадами, хотя духом вместе.

Пока мы на земле, молитвенное общение, как бы оно ни было сильно и действенно, все же не умаляет потребности личного свидания, личной беседы. Нам церковная жизнь в зарубежье почти не известна, редко-редко доходят слухи о ней, кроме, конечно, официальных донесений. А все же хочется, да и нужно знать, какая она там. Вот теперь мы имеем приятную возможность подробно поговорить с вами о ней. Да и вы можете свободно ознакомиться с нашей церковной жизнью и рассказать о ней всей зарубежной братии, когда возвратитесь к себе. Как видите, мы, по милости Божией живем, в меру воли Божией действуем и, стоя на страже Истины, кое-что созидаем в нашей церкви.

Нас печалит и очень печалит ваша заграничная церковная, так называемая Карловацкая смута. Еще, еще, если бы были к ней серьезные поводы. А то ведь они слишком малоценны по переживаемому времени; а между тем она взволновала всю церковную жизнь. Передайте от нас зарубежным иерархам наш братский привет, наше горькое чувство по поводу смуты, нашу просьбу возможно скорее погасить ее и восстановить на канонической основе желанный мир, помня слова Псалмопевца: что добро и что красно, но еже жити братии вкупе. Желаем вам здравия и желанного успеха в вашей части общего церковного дела».

Ответ митрополита Елевферия:

«Позвольте мне, Ваше Высокопреосвященство, сказать несколько слов Вам и всем святителям по затронутому вами вопросу о Карловацкой смуте и в связи с ним об отношении в его существе заграничной Русской Православной церкви к своей Матери в лице ее возглавителей.

Когда церковь наша была под опекой Государственной власти, то, хотя она и не утратила истинной свободы в ее существе, ибо, оставаясь Православной, она всегда хранила чистоту Православия, но, опираясь на внешнюю власть, она не находила повелительных поводов к жизненному выявлению истинной свободы, а иногда даже и вынуждалась к такому неполезному молчанию. А при таких условиях даже в области серьезнейшей, касающейся вероучительной или канонической стороны Православия, началом, определяющим наклоном мышления и убеждения, даже в иерархической среде, является не столько искание Истины, не столько выявление истинной свободы, сколько следование за авторитетом, будет ли он ученым, или иным каким-либо, который, как личность, не всегда бывает истинно свободным, т. е. пребывающим в истине, внешним к ней, которая одна только человека делает свободным. Опека пала, и в Русской Церкви даже в иерархической среде произошло то деление по личностям, которое св. ап. Павел еще в Коринфской церкви назвал выявлением «плотяности», а не духовности души: я Павлов, я Кифин, я Аполосов, а я Христов. Духовное ядро-то осталось, хотя и не во всем объеме и в Коринфской церкви, но сильное Истиною, оно должно было после апостольского укора свободно привлечь к себе и тех, которые по плотяности души временно пошли за внешними авторитетами и произвели греховное разделение в церкви. Христова Церковь, стоящая в истинной свободе, осталась в России, стоит твердо, а многие отпали от нее, по разным мотивам, уйдя за внешним авторитетом личности. Это произошло и с Карловцами. Группа эта, следуя за крупной личностью, вместе с ней отошла от Истины и ушиблась о видимый авторитет ее. Говоря так, я не хочу умалять значение авторитета личности в принципе. И ап. Павел защищал свой апостольский авторитет – да еще как, когда это требовалось существом апостольского дела. Но личность тогда только приобретает действительный авторитет, авторитет духа, когда она стоит в Истине, не примрачая ее никакими компромиссами, чтобы они ни обещали из земной выгоды. Большинство зарубежной паствы, хотя и с меньшинством иерархического лика, в частности и я, идем за вашим Высокопреосвященством, признаем вас фактическим каноническим главою Патриаршей церкви; но мы держимся вас не как личности, крупнейшего во всех отношениях иерарха мирного времени, а как стоящего в истине, истинно свободного, засвидетельствовавшего свою истинную свободу подвигами исповедничества. Будем молитвенно надеяться, что Вы и впредь, стоя на страже церковной истины, будете до ревности оберегать ее. Тогда Вашими молитвами и временно ослабевшие в ней зарубежные иерархи со своими сторонниками благодатной силой истины привлекутся к ней и восстановится в зарубежье церковный мир».

Говорили потом два-три иерарха краткие общего характера речи. Торжественная задушевная трапеза закончилась общим пением благодарственной Богу молитвы. Гости стали расходиться. Поднялся и я в свою тихую комнату. Здесь наедине, когда утомленное чувство, нуждаясь в отдыхе, стало затихать, смирявшийся доселе разум стал выступать со своим анализом всего пережитого. Когда совершается великое Божие дело и до ощутимости его видишь и сознаешь, тогда разум в благоговении смолкает, да и не так ли должно, ибо «разум кричит», надмевает и своим надмеванием не воспрепятствовал ли бы он сердцу во смирении ощутить дело Божие? Тут место и время действовать сердцу, чувству с его верой.

А разуму – после, когда дело совершилось, и он уже рассматривает все полученное от него сердцем, все упорядочивает, осмысливает. На происшедшую Архиерейскую хиротонию можно, конечно, кому это угодно, смотреть, как на обычай, хотя сравнительно и редко совершаемый таинственный церковно-богослужебный акт. Так может быть и я посмотрел бы на это в мирное время. Но теперь, когда наша церковь живет в исключительных условиях, когда земная человеческая опора у нее отнята, когда скорлупа житейской обыденщины разбита, и ей по воле Божией приходится всецело опираться Духом Святым на Основателя ее, чтобы свидетельствовать Истину Его слов о неодолимости ее и вратами ада, архиерейская хиротония вырастает в подобающее ей великое дело Божие, а мое личное участие в нем дало мне великую честь и столь же великое утешение.

Не без нарочитой цели я остановился с некоторыми подробностями на церковно-богослужебной стороне жизни Матери-Церкви и особенно архиерейской хиротонии. Мы зарубежники уже привыкли представлять себе церковную жизнь там в таких условиях, при которых о торжественных богослужениях, величественных хиротониях нельзя и говорить. Если церковь наша переживает одиннадцатое гонение, то и службы Божии совершаются там под большим страхом и хиротонии с большей опасностью? Иным вестям как поверить? Немало в нашем зарубежье и таких, которые и не хотят верить в какой-либо просвет в жизни нашей церкви. Им кажется лучшим, если бы она была распята на Кресте, в страданиях, без видимых признаков восстановления к новой жизни. И не замечают, да и едва ли захотят понять то, что такое настроение духа свидетельствует об опасности потери веры во Христа и Его дело. Им хочется видеть прежде всего величие России, родины, а потом… и церковь с ее внешним блеском. А Христу нужно внутреннее величие Церкви, ее духовное богатство среди земной нищеты, которое копится исканием Царства Божия и правды Его: только в том порядке жизни и Он обещает «все приложить».

Теперь я, как иерарх нашей церкви, свидетельствую, что там, на родине, совершается великое дело Божие, духовный рост нашей церкви, среди почти безнадежных условий с точки зрения человеческой. Свидетелем этого Божия дела и является архиерейская хиротония. Кто такие иерархи? Это преемники свв. апостолов, соработники Богу, духовные камни Христовой церкви, которые полагаются рядом с апостолами, легшими на Камень – Христа, краеугольный Камень Церкви, чтобы вместе с ними и верующие в свободе Христовой созидали во Христе свое спасение. И вот там, на родине, при господстве безбожной власти, где условия земной человеческой жизни с каждым годом становятся тяжелее и тяжелее, обновляемая церковь наша в духовном торжестве полагает новый камень на Краеугольный, Христа, полагает в то время, когда еще некоторые иерархи исповедники находятся в отдаленных местах Сибири, и Соловках, и новый «камень» свидетельствует о своей готовности креститься крещением Христовым и испить Его чашу, не отстать в духовном подвиге, если то потребуется, от исповедников нашей церкви. Полагали «камень» не иерархи одни, а с клиром и мирянами, вся церковь в своем единодушии истинной соборности. Многотысячная толпа людей представляла из себя не любопытных зрителей, а действительную ниву Христову, побелевшую и поспевшую к жатве (Ин. 4, 35). Это – живые члены Церкви Христовой своим молитвенным стоянием, благодатно объединяясь со своими иерархами, содействовали им в великом деле возжжения светильника в церкви своей: ибо что, как не это единодушие свободно удерживало их в храме Божием от начала до конца совершения продолжительного Богослужения? И как иначе смотреть на то похвально-настойчивое рвение их получить после Богослужения архиерейское благословение, как не на проявление того что они живут в единомыслии с иерархами, и получив благодать, желают пребывать в нем. Это действительное торжество Церкви, величественное свидетельство внутренней духовной жизни, действительного присутствия в ней Пастыреначальника Христа, соблюдающего Православную нашу Церковь. Смею сказать, торжество большее, чем обновление икон, куполов, ибо обновляются иконы для того, чтобы расположить людей к обновлению своих душ, и совершаются чудеса для того, чтобы ради них произошло чудесное, благодатное спасение людей. Так я осмыслил, понял это церковное торжество.

А для себя лично я в нем получил нечто в своем роде другое.

Я иерарх мирного времени. О внутренних недостатках и духовных немощах нашей Церкви много писали и открыто говорили. В сознании уже созревала нужда в исправлении их. Но одному Христу, небесному Кормчему Церкви, ведомы времена и полезные пути к этому спасительному делу. В самом начале величайшей трагедии русского народа Господь вложил руководителям Церкви твердую мысль о необходимости создания Всероссийского Собора. Как-то не верилось в возможность этого великого события. В течении более двухсотлетнего пребывания Русской Церкви в полном распоряжении у гражданской власти дух церковной свободы был так умален, что мысль о восстановлении в ней фактической соборности представлялась не только невероятной, но для некоторых даже угрожающей существованию Церкви. Это – естественный результат власти мира над тем, что выше мира, хотя и в мире. Когда подготовка к Собору стала несомненным фактом, то для меня побыть на нем – казалось высшим духовным счастьем. Он мне представлялся «Вифездою» Русской Церкви. О программной работе, о плодах ее я не думал. Я думал только об одном – со всей Церковью в лице Собора погрузиться в благодатную купель Святого Духа, всем обновиться в ней. А потом уже о том, что он будет делать. Собор скажет в свою меру: «Изволися Духу Святому и нам». В молитвенном акте открытия Собора я внутренно и переживал это духовное настроение. Казавшееся невозможным – осуществилось, немыслимое сделалось событием, событием обновившим Церковь, укрепившим ее. Кто знает, выдержала ли бы она одиннадцатое небывалое по силе гонение, если бы не была подсилена благодатью особоровавшего ее Святого Духа?

Нечто подобное я получил от участия в иерархической хиротонии… С немалым духовным страхом я ехал в недра Матери Церкви, боясь увидеть там то горе, ту неурядицу в ней, о которых постоянно писали известного направления журналы и газеты. И вот мне пришлось не только видеть чинные церковные богослужения, но и участвовать в высшем акте церковной жизни, в хиротонии иерарха. Ее совершали Христовы исповедники, живущие только «днесь». Ее восполнял единодушный со иерархами, верующий, твердо отстаивающий вечное спасение народ. Это – торжественное свидетельство благодатной силы нашей Церкви, здесь – залог ее победы. Св. ап. Иоанн Богослов сквозь видения гонения на Церковь и восстания на нее внутренних врагов – еретиков видел ее уже победительницей, и силу ее победы усматривал в «вере нашей». Не в праве ли и мы представляя это великое церковное дело, с чувством духовного удовлетворения сказать: Церковь наша жива, крепнет и врата адовы сокрушатся о нее. Уже есть искание Царства Божия и Правды. Верим, что в усмотренное время и все остальное приложится нам Богом.

Глава II

В понедельник, 28 ноября, в заседании Синода я несколько продолжил свой доклад, а в 12 ч. дня со своим спутником отправился к Литовскому послу для представления. Он нам дал от себя на всякий случай удостоверения о личности, которые особой гарантии нам не давали, но все-таки были не лишними. В этот же день отправили наши паспорта для прописки в В.Ц.У., исполняющий в данном случае обязанности прежнего полицейского участка. Нам их тотчас же не возвратили, а оставили у себя. Это обстоятельство немного нас смутило, так как еще дома мы слышали от бывших в России, что для обратного получения паспорта на выезд нужно потратить много времени.

Во вторник с утра мы намеревались поехать на могилу Святейшего Патриарха Тихона, побыть в храме Донского монастыря, а также и в Даниловом монастыре. Накануне вечером по телефону в Патриархию митрополитом Сергием были приглашены настоятель Донского монастыря, епископ Иннокентий и наместник Данилова монастыря иеромонах Сергий, с академическим образованием (настоятель епископ Феодор живет где-то в Самарской или Саратовской губ. С запрещением ему въезда в Москву). Епископ Иннокентий сообщил, что панихиду на могиле Патриарха Тихона нужно окончить к 11 ч., так как затем для храмов монастыря наступает по вторникам и четвергам музейное время, т. е. время, когда храмы в течении дня бывают открыты для желающих посетить их для осмотра. В 9 1/2 ч. мы уже ехали в такси чрез всю Москву в Донской монастырь. Кроме моего спутника со мной ехал епископ Питирим. Для меня лично эта ставропигиальная обитель имела в некотором смысле особое значение. После падения Ковны и моего выезда оттуда в Россию, я здесь прожил целый год, в течение которого во все праздники совершал службы. Поэтому мне она уже была близка, в своем роде родная. Не без волнения я проезжал по тем знакомым, прилегающим к обители, улицам, по которым много раз ездил из монастыря в Москву и обратно. Все было по-прежнему. Особый сердечный трепет заволновал меня, когда мы приблизились к монастырю: нетронутые красные, наверху зубчатые, стены, а за ними уже виден красный собор, главный монастырский храм. Все остальное еще закрывалось высокими с башнями стенами, а в сознании уже встают исторические картины церковной жизни. За стеной обители, в трех-четырех небольших, с низкими потолками, комнатах, с выходом на монастырскую стену, почти у главных ворот, принудительно изолированный от паствы жил наш Святейший Патриарх Тихон после того, как живоцерковники захватили церковные дела в свои руки. Это – начальное узничество. Сюда, к стене монастыря, собирались толпы народа в ожидании, когда появится святейший узник и хотя издали преподаст им свое благословение. Отсюда он был взят в помещение предварительного заключения; здесь, по возвращении оттуда, он принял вновь управление Церковью, постепенно возвращая расхищенное живоцерковниками и обновленцами церковное стадо. Здесь он положил свою церковно-историческую резолюцию на докладе представителей живоцерковнического Синода о лишении его живоцерковным собором 1924 г. не только Патриаршества, но и монашества, и одним словом: «незаконно» – обратил в ничто паутинную ткань против него этого «собора», и этим духовным каноническим ударом положил начало распадению самочинных церковных отделений. Здесь он скончался от астмы, свершив свой исповеднический жизненный подвиг.

Въезжаем в Святые ворота. С внешней стороны обитель как будто таже. Но жизнь в ней не та. Два главных храма находятся в ведении монастыря, ключи от них у монахов, но монахов-то в обители нет: все они выселены из монастырских келлий, живут кто где за стенами обители, а монастырские здания взяты под какие-то большевистские учреждения. То же тело, но нет души. Мрак безбожия наложил на обитель свою давящую тень. Во дворе не видно монахов, да и вообще не видно было никого; на дальней дорожке еле тащились два каких-то нищих. Подъехали к каменной лестнице, ведущей в главный храм. Резкий осенний ветер встретил нас, и густой мелкий неприятный дождь стал поливать нас, когда мы вышли из такси и стали подыматься к дверям храма. Я немножко остановился посмотреть на его внешность. Помню, как я когда-то не раз в летние вечерние сумерки сперва с удивлением, а потом с мистическим чувством смотрел на этот чудный храм; казалось, он весь был живым, дышал, дрожал и рвался в небеса.

– Смотрите, мне кажется, что храм весь дрожит, – обратился я однажды к гуляющему со мною образованному монаху. – Как вы находите?

– Да, действительно, стены дрожат.

– В них живет дух верующего строителя, – сказал я. – Все стены наполнены никогда не умирающими молитвенными чувствами и воздыханиями верующих душ.

Смотрю теперь на него; храм тот же, но прежнего внутреннего чувства я в себе не нахожу. Я не ощущал встречной знакомой церковной атмосферы.

Немного пришлось нам подождать, пока явился в обычном монастырском одеянии молодой, выше среднего роста, худой с неприветливым видом послушник; отворил нам храм; потом пришел к нам уже в храме знакомый мне еще по мирному времени иеромонах, сопровождавший нас в храме. Первое впечатление такое, как будто в храме уже совсем не совершается Богослужений, заметна некоторая ободранность, нет прежнего блеска от риз на иконах, храм как будто запущенный; да и неудивительно: монахов осталось мало, живут они вне монастыря и не в силах поддержать надлежащую чистоту в имеющихся в их распоряжении храмах. Но самое главное – не почувствовалось той храмовой благодатной теплоты, которая обычно охватывает при входе во храм. Как будто, наоборот, душой ощущалась и здесь власть безбожников: да это и естественно, так как хотя от храма ключи находятся у монахов, но они в известные дни должны предоставлять их, по распоряжению властей, для музейного назначения. Место молитвы, место святое, делается общественным зданием для посещения праздно любопытствующих. Думается, что если бы даже из таких никто не посещал храма, то уже одно деловое отношение власти к нему налагает свой соответствующий отпечаток. Прежде всего мы приложились к Чудотворному Донскому Образу Богоматери. Он находится на прежнем месте в металлической ризе.

Тот же просторный алтарь с престолом, но нет духовного уюта. В конце у правого клироса со времени эвакуации из Вильно до перенесения их в музей, стояли мощи свв. Виленских Мучеников; теперь на этом месте икона их, а сами мощи находятся в небольшом музейном помещении Нескучного дворца. У левого клироса стоит чудотворный Виленский образ Богоматери Одигитрии. Образ без драгоценной ризы; но в таком виде он больше влияет на душу, чем в ризе. Я долго смотрел на него. Никогда я не видел его в натуральном виде. Здесь переживалась некоторая близость общения души с ним. Он – собственность Виленского Троицкого монастыря, в моем каноническом ведении; отсюда понятна духовная близость моя к нему. Больше в храме смотреть было нечего. Отправились в теплый зимний храм монастыря, где погребен наш Первоиерарх. Святейший Тихон. К нашему приходу только что окончилась литургия. В храме 5–6 богомольцев. Вправо, диагонально от входа, у стены – гробница Святейшего. К ней мы и подошли первее всего, молитвенно приветствуя почившего.

Гробница содержится в достаточной чистоте. На ступеньке с трех сторон гробницы стояли живые цветы; на верху ее – Патриаршая митра, около которой горит лампада. У гробницы чувствуется легко, молитвенно. Облачившись в алтаре, мы вышли в сопровождении сослуживших нам двух иеромонахов и двух иеродиаконов отслужить панихиду. Три послушника – певцы Панихиду служили в совершенной полноте с чтением всего канона. Молящихся новых не было. Ощущалось благодатное общение с почившим Святейшим. Общее впечатление от пребывания в этом храме то же самое: мало благодатного уюта, так как и он – с тем же назначением в определенные дни.

Из Донского монастыря мы поехали в Данилов. Братия этой обители еще жила в своих келлиях; но уже тогда ходили упорные слухи, что ее выселят за стены монастыря, а здания возьмут для общественных нужд. Мы прошли в главный храм, где находятся в полной сохранности св. мощи В.К. Даниила. Служба уже окончилась. В храме мы не встретили ни одного монаха. Монахиня опилками чистила и подметала пол. Она открыла нам часть свв. мощей для лобызания. Здесь переживалось лучшее, чем в Донском, настроение. Храм сохранил еще свою молитвенную атмосферу. Несколько минут постояли у гробницы. Так и встают в сознании молитвенные вопросы к Благоверному Великому Князю: «Видишь ли Ты, что сделалось с Русскою землей и ее столицей, Москвой? Слышишь ли скорбь и воздыхание русского народа? Вознеси о нем пред престолом Божиим свои горячие молитвы». Обратно мы ехали мимо священного Кремля, Лобного места, Василия Блаженного. Погода все время крайне неприветливая; но народу на улицах, снующего взад и вперед, много. Около трех часов мы были уже в Патриархии. Здесь относивший в Г.П.У. наши паспорта на словах сообщил нам, что срок нашего пребывания в России по 1-е декабря. Мне показалось это маловероятным, так как заграничный паспорт, данный мне Литовским Правительством с положенной на нем визой от Советского Представительства, был месячный.

Я попросил проверить это возможно раньше. На следующий день 28-го утром нам были возвращены паспорта, на которых, действительно, был указан срок нашего отбытия из России к 1 декабря. На вопрос – нельзя ли продолжить, в Г.П.У. ответили отрицательно, мотивируясь тем, что это общий порядок для всех приезжающих сюда иностранцев, а если мы будем добиваться продолжения, что конечно, возможно, то потеряем надежду в будущем на вторичное посещение Патриархии. Мы подчинились.

В заседании Синода 28-го я закончил свою миссию докладом о так называемой Карловацкой церковной смуте, с существом которой Члены были уже осведомлены. Все отнеслись совершенно отрицательно к действию Карловацких Соборов и Синода, не признавая за ними никакого канонического основания; все сожалели по поводу этой церковной неурядицы, не видя к появлению никакой уважительной причины и недоумевали, как это митрополит Антоний, виднейший иерарх Русской Церкви, всегда в речах ратовавший за незыблемость и действенность в Церкви свв. Канонов, сам мог поступить с этой почвы и возглавить явно неканоническое дело. Что касается Польской автокефалии, то мои доклады ничего не прибавили к твердости осуждения ее, как дела сознательного самовольного отделения от Матери-Церкви, которое воспринято Синодом и всей Церковью еще от Патриарха Тихона; они только выяснили ту церковно-жизненную неурядицу, в которой находится Православная Церковь в Польше, и то взаимное недоверие между автокефальной иерархией с одной стороны и не желавшими антиканонической автокефалии клиром и верующим народом, которое является неизбежным следствием столкновения правды с неправдой, – с другой. Заседание Синода закончилось предложением Председателя, митрополита Сергия, возвести меня в сан митрополита, каковое Синодом было принято единогласно и утверждено трижды пропетым «аксиос». Так как в Синоде стало известным, что мой отъезд из Патриархии состоится 30-го, то было высказано общее желание здесь же в Патриархии всем сняться на фотографии для запечатления единения «двух иерархических светов», разделенных непроходимой пропастью.

Неожиданное для меня скорое отбытие из Патриархии во многом расстроило мои планы делового пребывания в ней. В свободное время днем и вечером я занимался чтением различных дел Синода для ознакомления с жизнью Церкви. Со многих актов я хотел снять копии, но за спешностью отъезда не успел этого сделать, а оставил епископу Питириму только перечень того, копии чего мне нужны; он обещал мне их прислать в Литву в ближайшем будущем, но к сожалению и доселе я почти ничего не получил. Многое требовало для меня пояснения, и его давал мне в частных взаимных беседах митрополит Сергий и другие иерархи.

Моим горячим желанием было добиться возвращения мощей свв. Виленских мучеников в Литву, для временного пребывания их в Ковне, Чудотворного Виленского Образа Богоматери и церковного архива, вывезенных во время великой войны из Виленской епархии в Москву; но для этого серьезного дела недельное время – ничто. Видимо на то пока не было воли Божией, и вся моя поездка ограничилась с фактической стороны главным образом одними моими докладами о положении церкви заграницей, для какой цели я, собственно, и был приглашен в Патриархию митрополитом Сергием.

29-го заседания Синода не было. Около 12 ч. собрались все члены для фотографической съемки. Погода была крайне неблагоприятная для того. На дворе было дождливо и сыро. Для усиленного электрического освещения фотограф привез с собой достаточное количество различных по размеру электрических ламп и неприглядность погоды не могла отразиться на качестве работы. Снимались вместе все члены Синода, и в разных отдельных группировках и единично. Я попросил, если возможно, приготовить для меня по одной фотографии в крайнем случае к вечеру следующего дня, к моему отъезду. Фотограф обещал это сделать и, действительно, представил. Возник вопрос – можно ли будет благополучно провести чрез границу эти фотографии. При осмотре вещей могут отнестись к ним подозрительно и оставить их у себя при сделанном протоколе. Но я все-таки решил взять их с собой.

30-го было синодское заседание, но без моего участия. Мне хотелось все свободное время этого дня употребить на чтение синодских дел, скопирование некоторых из них и приготовление к отъезду. К концу заседания я вошел попрощаться со Святителями и пожелать им бодрости и сил для продолжения огромной важности дела, – созидания нашей Церкви в неизменной верности ее канонам. Поезд, с которым мы должны были отъезжать, отходил в 9 ч. в. Трогательно нас провожали. К 7-ми ч. Прибыли в Патриархию архиепископы Алексий и Филипп, и все присутствовавшие здесь во главе с митрополитом Сергием сели за последнюю предложенную трапезу. Как это обычно бывает в таких случаях, разговоры мало вязались. К 8-ми часам было подано такси. Помолившись, облобызали друг друга при слове «до свидания», а в душе, по крайней мере у меня, звучало: а не «прощайте» ли? Все вышли проводить нас до такси и ожидали, пока мы двинулись. С нами поехал проводить архиепископ Алексий в клобуке, с архиерейским посохом, как и встречал нас. В 8 часов мы были уже на Александровском вокзале. Так как до отхода поезда было еще полчаса, то мы пошли посидеть в зал. Тут я увидел демократическую обстановку зала: по за стенами стоят небольшие, человека на четыре, простые деревянные накрашенные диваны, и не везде при них такие же круглые столики. Серовато-грязноватые стены и потолок. Народу – никого. От всего веет угрюмостью.

– Поезд подан – уведомил нас носильщик. Мы отправились. В четырехместном купэ мягкого вагона, в котором были наши нумерованные места, уже сидели двое военных, по-видимому, офицеры, ехавшие в Витебск. Хотелось бы остаться в одиночестве, но что же делать? Нужно мириться и с этим.

– Мы, батюшка, курим, – обратился ко мне один из них, и купэ – для курящих. Не будем ли вас беспокоить этим? Впрочем, когда будем курить, мы будем выходить из купэ. Такое обращение сразу устраняло у меня предубеждение против красных военных, сложившееся под влиянием слухов об отношении их к священнослужителям в революционное время; хотя нужно сказать, что мне приходилось ездить по железным дорогам в самый разгар революции, быть среди военных. Правда, я не видел со стороны их проявления никакого внимания к себе, но я не только не помню каких-либо обидных для себя действий, но даже не слышал и оскорбительных слов. Теперь я почувствовал, что духовная отчужденность во мне сразу пала, я увидел уже в них не «красных» военных, а русских, православных, у которых живет русская душа, религиозное чувство, а с ним вместе и надлежащее уважение к представителям Церкви.

Между тем мой спутник, А.С. Соколов, успел переговорить с проводником вагона – нельзя ли нам занять отдельное купэ. Тот любезно обещал это устроить, как только двинется в путь поезд, когда выяснятся свободные места. Вероятно, и самим военным не хотелось и нас стеснять и себя нашим присутствием в одном купэ. По-видимому и они о том поговорили с проводником. Архиепископ Алексий, оказывая чрезмерную любезность, несмотря на мою просьбу не утруждать себя и ехать в Патриархию, все время до отхода поезда стоял на перроне против окна нашего купэ. Поезд двинулся. Братским взаимным поклоном мы простились друг с другом. Военные, взяв свои вещи, пожелав нам благополучного пути, пересели в другое купэ, и мы остались вдвоем. Скорый поезд надлежащим ходом все дальше и дальше уносил нас от Москвы, сердца России, от гостеприимной Патриархии, от исповедников Церкви Христовой и устроителей Русской Церкви. Без громких слов, тем менее без каких-либо демонстративных действий, совершенно несвойственных истинным Христовым служителям, тихо, предавшись воле Божией, живя во всех смыслах только «днесь», в полном смирении, они совершают великое Божие дело, которому всегда приличествует таинственная тишина, – дело воссоздания, духовного обновления родной нашей Церкви. О них, как и обо всех иерархах Патриаршей Церкви – все они ходят теми же путями в служении Христу – можно сказать то же, что св. ап. Павел сказал о Моисее: Он отказался называться сыном дочери Фараоновой, лучше захотел страдать с народом Божиим, нежели иметь временное греховное наслаждение, и поношение Христово почел большим для себя богатством, нежели Египетские сокровища, ибо он взирал на воздаяние (Евр. 11, 24–26).

И их хотел сатана сеять, как пшеницу (Лк. 22, 31) и они могли легко совратиться в живоцерковничество, чтобы служить лжи во всех смыслах; но они, хранимые силой Божией, предпочли всему Истину, и за верность ей, если Богу угодно, идти в тюрьму и ссылку, дабы Она святилась и свидетельствовалась пред людьми, любящими ее.

Не всему Русскому православному Зарубежью это видно и понятно. Чтобы ощутить эту совершаемую в глубине церковной жизни работу, нужно реально соприкоснуться с ней: «прииди и виждь». Или по крайней мере нужно дать надлежащее место в сердце каждому из двух предметов нашего верования и ожидания, чтобы приобщиться к тому духовному подвигу и внести хотя малую долю своего участия в него. Ищите прежде Царства Божия и Правды Его (оправдания, очищения от грехов, покаянного настроения) и все остальное приложится вам. Это основной закон христианской жизни, вечной и временной. Если этот основной закон разрушается, и на первое место ставится «все остальное», земная жизнь с ее плотскими удобствами, плотская культура, а исканию Царства Божия отводится в душе едва заметный уголок, в котором можно побыть мимолетно, и то не по влечению сердца, а по живущей в нем еще традиции, для перемены настроения, и то внешнего, то, конечно, в христианском государстве жизнь должна прийти в разрушение, пока не восстановится спасительный основной закон Христовой воли. Русская православная эмиграция, Зарубежье, именно и страдает этим духовным недугом. Она носит на себе еще яркие следы того почти общего духовного настроения всего русского народа мирного времени, когда искание Царства Божия и Правды Его не было внутренней двигательной жизненной силой, дающей и национальному гению надлежащее всестороннее направление, нормально и в славе раскрывающей народные жизненные силы; когда культурные люди не хотели знать, что такое Евангелие, жили задачами и потребностями плотской, душевной жизни, религиозную церковную стихию отодвигали от себя в удел духовенства, монастырей, да еще простого народа, и таким образом, отстраняли себя от той всеосвящающей и всепобеждающей, единственной спасительной в мире силы, которой является Православие, Христова Истина, и чрез то ослабляли в себе национальное чувство. Жизнь того времени в отношении основного христианского закона была почти в таком соответствии, в каком находился бы дом в отношении к строительному закону, если бы его перевернуть крышей вниз, а основанием с полом вверх. Жизнь рухнула и своим падением слишком больно ударила нас, впрочем не так по душе, как по плоти; и то не сразу это восчувствовали, а постепенно. Там уже идет разброска разобранного дома, идет духовный подбор материала для воссоздания того же дома, но на основе искания прежде всего Царства Божия и Правды Его, чтобы на него опирались и им проникались и стены с крышей, совершается в личном смирении при сознании только «днесь», но с силой Божией, не снявшей еще со строителей безбожных «Фараонов». Но из Зарубежья часто несется крик к строителям-исповедникам: «Кто вас поставил строителями Церкви? Не так вы строите, стройте по нашему указанию». Конечно, работа от этих криков не остановится, дом созидается, настанет время войти в него, уже освященный действительно великими до кровавого пота трудами, но нужно и эмиграции приложить к тому свой труд, чтобы быть духовно не чуждыми в новом доме Православной Церкви. Доселе, кажется, если я не ошибаюсь, многие и очень многие из наших зарубежников мечтают прежде всего воссоздать на родине «все прочее», а при нем «искание Царства Божия и Правды Его», восстановление России и на нем величие Православия, а не наоборот. Такое не только понимание задачи, но главным образом в соответствие с этим настроение душ не отдалит ли вожделенное время, вступление в обетованную землю? Ведь Христос желает и ищет в нас спасения душ, а потом уже обещает Он и земное благополучие. Извращение Его воли не будет ли противлением Духу Святому? Правда, в огромной созидательной духовно-земной работе невозможно расположить две стороны ее в хронологической последовательности, так чтобы сперва создать одно, а потом другое; труд воссоздания совершается совместно, но все же наибольший действительный, а не показной наклон душ строителей должен быть в сторону «искания Царствия Божия и правды Его», ибо невозможно одинаково работать Богу и мамоне (Мф. 6, 24).

Я слишком уклонился в сторону от описания «Недели в Патриархии». Но ведь духовная жизнь не всегда подчиняется строгой последовательности.

Мы остались в купэ вдвоем. Ночь. В окно ничего не видно. Я отдался себе. Мысль моя то возвращалась в только что оставленную Патриархию, то забегала вперед, в предощущаемую Ковну, в зарубежье. Возвращаюсь я с «того света», со многими новыми крупными фактами из жизни Матери. Меня забросают вопросами: что и как там? Все скажу. Фактам поверят, в этом я не сомневался, ибо я иерарх и не стану измышлять их, как это делают враги нашей Патриаршей Церкви. Но восприимут ли их в том освещении, в каком они восприняты мной чрез личное вхождение во внутреннюю жизнь тамошней Церкви, путем личных бесед, в которых всегда отображается непосредственность жизни, чтением актов, в которых представлена действительная история ее. Это гораздо труднее задача. Прежнее воззрение на соотношения церковной жизни и государственной в русской эмиграции не совсем изжито. И не потому ли еще доселе ощущаются почти свежими нанесенные революцией разного рода раны? А ведь «у кого что болит, тот о том и говорит». Все другое мало входит в нашу душу. В таком настроении часто и слушая, воспринимаешь по своему, по иному, и читая, усвояешь не то, что написано. Мне тогда вспомнилась одна из многих бесед с митрополитом Сергием. Речь шла об его известной декларации 1927 г.

– Что особенно взволновало русскую эмиграцию в вашей декларации – это ваши слова: «радости и успехи власти, – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи». – Вы не можете себе представить, какое негодование возбудили в ней эти слова против вас, – сказал я ему, прохаживаясь с ним в его келлии. Он остановился, вскинул на меня свой пристальный взгляд и с едва заметной на лице улыбкой, спросил меня:

– А вы читали мою декларацию?

– А как же? Читал.

– Там ведь нет тех слов, какие вы мне приписываете. Там есть: «радости и успехи нашей родины – наши радости и успехи, неудачи ее – наши неудачи». Если будет в нашей родине неурожай, голод, повальные болезни, кровавая междоусобица, ослабляющие наш народ, то, конечно, этому народному горю мы не будем радоваться. А если под управлением Советской власти страна наша будет преуспевать, богатеть, улучшаться, то мы этими успехами нашей страны не будем огорчаться, как радуются и огорчаются враги Советской Республики. Но, разумеется, если в стране нашей станет увеличиваться неверие, Церковь будет преследоваться, мы не можем этому радоваться, как об этом заявлено мной в письме от 1/14 марта 1928 года. В своих верованиях и чаяниях мы стоим твердо. И не у вас только по своему заграницей прочли это место декларации, нашлись такие и здесь, у нас. Ко мне обращались они с вопросами: – что это значит? Пришлось им выяснить письменно».

Я немного смутился. Хотя я лично не придавал существенного значения этим словам декларации, если бы они и были выражены в редакции, усвоенной эмиграцией, потому что я и сам их так воспринял, но невольно подумал: что же это? Или в заграничной печатной декларации неверно передано это место, или сам митрополит Сергий старается истолковать в примирительном смысле неудачно сказанное?

– А так ли это, простите, Владыко? – спросил я.

– Прочтите сами, если сомневаетесь. И он достал печатную декларацию, нашел то место: «читайте!»

Действительно: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи»…

Тогда это несколько изменяет дело.

Вспоминается мне и другой разговор с митрополитом Сергием о «лояльности» заграничного клира к Советской власти. Я лично никогда не придавал предложению митрополита Сергия особого нежелательного для церковного дела смысла, а просто видел в нем одно желание митрополита, чтобы эмигрантский клир ни в церковных, ни в других публичных выступлениях не затрагивал большевиков, как политическую власть, дабы не дать им повода подымать и без того сильно восчувствованные Патриаршей Церковью против нее репрессии. Да и без этого предложения к такому бережному отношению в отношении Церкви должна была обязывать эмигрантский клир любовь к ней, раз было засвидетельствовано, что иное отношение к Матери наносит ей только одно горе. Не запрещают ли детям крик в присутствии больной матери, если он ей вредит? Тем более это распоряжение митрополита Сергия следовало бы принять за границей sine ira, что оно нисколько не стесняло в этом отношении свободы мирян. Последнее обстоятельство должно было подсказать руководителям жизнью эмиграции, что то желание возглавителя нашей Церкви не навязано требованием большевиков, а подсказано его личной и искренней заботой о той Церкви.

Их, насколько я мог заключить по личным наблюдениям, мало или почти не беспокоит сама по себе политическая деятельность эмигрантской Церкви. Она интересует разве безбожный коммунизм в борьбе с Церковью, как религиозной, сокрушительной для безбожия силой, и в этом смысле для него выгоднее иметь больше поводов к нападению на Церковь. Митрополит Сергий своим распоряжением о «лояльности» хотел пресечь всякие желанные для безбожия основания к нападению на Церковь. Но ведь всякое слово есть семя, из которого вырастает не один ствол дерева, но и разнообразные ветви с различными по форме и величине листьями. Не представлявшееся лично для меня слово «лояльность» в ином смысле, кроме самого обыденного, непосредственного, какую, однако, оно подняло в эмиграции бурю страстей?! Вот-вот она готова была завершиться обособлением от митрополита Сергия и разрывом с Матерью Церковью! Если это было естественным выходом для известной остро оппозиционной в отношении митрополита Сергия части эмиграции, то для другой – оно было временным искушением, подсказанным только неприязненным чувством к большевикам. Теперь эта буря, кажется, милостью Божией улеглась, оставив по себе неприятный след тревожного, хотя в общей жизни и небольшого церковно-исторического факта. Но в свое время вопрос о «лояльности» был настолько велик для умиротворения эмиграции, что я преднаметил его одним из первых для беседы с митрополитом Сергием.

– Вы не можете себе представить, Ваше Высокопреосвященство какое волнение в церковных кругах эмиграции произвело ваше предложение церковному ее клиру дать вам подписку о «лояльности» его к Советской власти, – обратился я с выяснением «лояльности» к митрополиту Сергию. – Суждения о смысле «лояльности» пошли так далеко, что некоторые в вашем предложении увидели требование от клира признать себя Советским подданным, а вместе с ним признать себя подданными и всем их прихожанам, – чуть ли не воспрещение служить молебны и панихиды (даже Божественные Литургии) – по просьбам эмигрантов антисоветского настроения. Там едва ли не все были убеждены, что Вы в данном случае действовали под давлением Советской власти. Подогреваемые печатью страсти настолько разгорелись, что иногда подсказывались крайне греховные шаги порвать с Вами каноническую связь, но, слава Богу, этого не произошло, мирное настроение превозмогло. Я хотел бы знать, чего Вы сами хотели от эмигрантского клира, предлагая ему дать расписки о «лояльности»? Как Вы сами понимаете эту лояльность?

– Ничего более как только, чтобы священнослужители вели себя прилично (подлинное его выражение) в отношении Советской власти, не затрагивали ее в своих публичных выступлениях. Всякое выступление эмигрантского клира, вроде известного карловацкого, как это и выяснено в синодском постановлении, будем говорить кратко, так или иначе печально может отражаться, как это было прежде, на Патриаршей Церкви. Нас заподозривают в нелегальном сношении с эмиграцией, нам не доверяют; а ведь нам нужно устраивать церковную жизнь. Мы хотим оградить свою немаловажную работу от всякой нами же создавшейся помехи. Что же, разве для эмигрантской Церкви было бы лучше, если бы церковные дела были в расстройстве? Нужно только поставить этот вопрос, чтобы всякий страх и подозрение в отношении нас по поводу нашего постановления отпали. Кажется, что тут все прямо и ясно. Но когда в обсуждение простого факта вносится противоположное чувство, тогда и ясный сам по себе факт, находясь под несродным ему освещением, делается трудным для правильного своего восприятия…

Так, думал я, многие могут отнестись и к моему описанию и пониманию церковной жизни в России. Когда стоишь на неправильном пути, имеешь неправильное на что-либо воззрение, то оставить его, воспринять истину – нужен подвиг души, выпрямление ее. Да и вообще-то истина воспринимается усилием духа.

Не даром св. ап. Павел писал Коринфянам: Если бы кто, пришед, начал проповедывать другого Иисуса, Которого мы не проповедывали, или если бы вы получили иного Духа, которого не получили, или иное благовестие, которого не принимали, то вы были бы очень снисходительны к тому (2 Кор. 11, 4). Но все же истину нужно свидетельствовать…

Поезд катит, в окнах мелькают железнодорожные фонари; проезжаем большие и малые станции; мысль бежит вперед и останавливается на ст. Бигасово, где будет последний экзамен, осмотр вещей и документов, может быть на этот раз тщательней и строже.

1-го декабря около 3 часов дня мы подъехали к контрольной станции. Та же процедура. Взяли паспорта и отнесли вещи в залу вокзала. Пассажиров с нами было меньше, чем когда ехали туда. На этот раз нам пришлось ждать осмотра несколько дольше, чем в первый раз. Мой спутник подошел к разменной кассе обменять советские деньги на доллары.

– Что же вы так мало погостили у нас? – обратился кассир к нему.

– Дольше не дозволили, – ответил тот. Деньги обменяли по номинальной их стоимости. Раскрыли чемоданы, корзину, почти наполненную купленными в Москве различными съестными продуктами. Контролеры даже и не поинтересовались ею. Чемоданы тоже почти не осматривали. Несколько заинтересовались моим портфелем, в котором были копии с некоторых синодских дел, акафист в честь Божией Матери «Умиление», в стихах, написанный митрополитом Сергием, фотографические карточки и проч. Особенно остановились на копиях: контролер старался просмотреть все, хотя поверхностно читал, перелистывал их, посмотрел фотографии и, храня полное молчание, все возвратил мне.

– Сколько и каких денег? – спросил другой.

– Только-то… и я хотел было вынуть денежный бумажник.

– Не надо, мы верим вам.

Издали представлявшееся грозным окончилось мягко. Возвратили нам паспорта и мы в преднесении наших вещей отправились в свое купэ, чтобы переехать заповедную границу и низким поклоном проститься с родным, но все же «тем светом»… Страна всяких случайностей… Естественно, перевал за границу отбросил всякое напряженное ожидание чего-либо нежелательного. Наступило обычное настроение едущих в поезде пассажиров. В Риге пришлось обождать около 2-х часов пересадочного скорого поезда, а 2-го декабря в воскресенье в 9 ч. Утра мы уже были в Ковне. Оповещенный накануне о нашем возвращении православный народ собрался в достаточном количестве к Божественной Литургии, совершенной мною, после которой я впервые свидетельствовал ему, хотя в общих чертах, о состоянии Патриаршей Церкви в России.

Такова внешне фактическая сторона моей поездки в Патриархию и недельного в ней пребывания. Но для общецерковного дела гораздо важнее свидетельство о внутреннем состоянии Патриаршей Церкви, возглавляемой митрополитом Сергием, деятельность которого, независимо от него, для лиц с известным именем, ищущих повода для достижение своих особого рода вожделений, не без влияния на тех, кто, при кружащем их жизненном вихре не может канонической оценкой разобраться в церковных событиях, – является пререкаемой и не столько в России, как здесь, за границей, в эмигрантской среде. Если даже в большей ее части, признающей для себя в церковном отношении законность главенства митрополита Сергия, есть такие, которые, не совсем оправдывая достижения митрополитом Сергием законного существования Патриаршей Церкви при признании им в гражданском смысле Советской власти, из-за этого относятся к нему снисходительно, как бы прощают ему это ради только того, чтобы чрез него, как неоспоримого канонического возглавителя Церкви быть в благодатном общении с Матерью Церковью, а чрез нее и со Вселенской, то что же сказать о другой части, которая относится к нему с нескрываемой одиозностью? Тут чуть ли не завершился уже такой взгляд на Церковь в России, что истинная Церковь там – в тюрьмах, ссылках, видимых страданиях от коммунистической власти, а всякое другое положение ее мыслится рабским служением безбожной власти, отступлением от веры и канонов. При таком воззрении на состояние Церкви, естественно, скорбные вести о Церкви здесь приветствуются, им верят, как действительным фактам, не допуская мысли, что они могут идти из враждебной ей стороны, а всякие добрые сообщения о ней представляются вымыслом, ложью, идущими если не из коммунистической, то примиренческо-компромиссной церковной среды. В основе такого воззрения на Церковь, мне кажется, лежит с одной стороны еще живая сила образа Церкви, с которым мы сжились в мирное время, к которому невольно тянется душа, когда представляешь себе тот лик ее, теперь обрызганный кровью и грязью в революции безбожников советской властью, а вместе с этим с другой – духовное бессилие подняться до мысли, что и при господстве безбожного коммунизма может сохраняться, или вновь создаться такое положение Церкви, в котором могут действовать канонически организованные спасительные пути. Это в идеальном смысле. А в более близком к сознанию эмигранта, лишившегося отечества, а с ним и всех условий прежней жизни, в смысле более ощутимом – в таком воззрении на Церковь и ее состояние сильнее всего говорит политическая рана, доходящая у иных до распятия, и едва теплится вера в Божий спасительный Промысл, первее всего охраняющий Свою Церковь, укрепляющий ее, а потом уже устрояющий и политическое бытие ее членов. Я и хочу свидетельствовать пред всеми эмигрантами, родными мне по вере и крови, что там на родине, на «том свете», спасительное дело Божие, незримо для всех начавшееся при крушении внешней культуры и православных святынь совершавшееся не только безбожниками, но и временно обезумевшими, еще не совсем потерявшими веру и совесть, заболевшими духовным тифом людьми, – теперь выявляется до духовного осязания.

Вот, что я видел, наблюдал, о чем слышал в случайных разговорах и в нарочитых беседах с митрополитом Сергием, членами Священного Синода, другими иерархами, бывшими Соловецкими узниками, возвращавшимися из ссылок и приехавшими из епархий по делам в Патриархию, почти всеми исповедниками, частными лицами; что исследовал по документам синодского делопроизводства, – к чему я пришел после всесторонних обсуждений и размышлений о нашей Матери Русской Православной Церкви, так называемой Патриаршей, фактически возглавляемой ныне митрополитом Сергием.

Глава III

До легализации Патриаршая Церковь была фактически гонимой, незаконной организацией, если только о ней можно сколько-нибудь говорить после закрытия Советской властью Высших Церковных Учреждений. Святейший Патриарх сознавал всю серьезность и опасность нового положения Церкви и потому хотел хотя высшему возглавлению ее придать канонический законный характер; поэтому, когда по проискам живоцерковников власти удалили его от управления Церковью и предали гражданскому суду, то, желая получить от Советской власти, хотя согласие своему преемнику на восприятие власти, обратился к В.Ц.И.К. с просьбой: «В виду затруднительности в церковном управлении, возникшей по привлечении меня к гражданскому суду, считаю полезным, для блага Церкви, поставить временно, до созыва Собора, во главе Церковного Управления митрополита Ярославского Агафангела или Петроградского митрополита Вениамина. 12 мая-29 апреля 1922 г». На это получилось согласие от В.Ц.И.К., о чем Святейший Патриарх уведомил Протопресвитера Успенского собора Любимова для приема им митрополита Агафангела и представления ему жительства в Донском монастыре. Известно, как Советская власть поступила с митрополитом Агафангелом после того, как он, вступив в управление Церковью, обратился с посланием к ней, имеющим всецело мирный Церковный характер. Ссылка митрополита Агафангела в далекую Сибирь, казалось, дала полную победу живоцерковникам. Прикрывшись обманом, будто им передал Высшую Церковную власть сам Патриарх, со всей стремительностью во всех епархиях, кроме Новгородской, захватили кафедральные соборы, центры церковно-религиозной жизни и много других храмов; церковная жизнь, около трехсот лет шедшая без практически осознаваемой церковной свободы, без сознательного руководительства соборным началом, каноническою Истиною, данною Церкви по принципу: «Изволися Духу Святому и нам», пришла в замешательство.

Под внешним и сильным ударом по Церкви отступили от Соборности многие иерархи; по слабости свойственной иногда и сильным личностям, не устоял пред искушением и нынешний возглавитель Церкви, митрополит Сергий. А простые миряне едва ли сначала заметили и поняли ворвавшийся в Церковь соблазн. Живя церковной жизнью почти только по традиции, расценивали церковные явления просто: облачившийся в архиерейские или священнические одежды и совершающий знакомые для них церковные службы, есть архиерей или священник. Наступило время, когда потребовалось свободное церковное осознание и каноническая расценка совершаемого. В эпоху Вселенских Соборов поддержанные императорами еретики очень часто захватывали господствующее положение, и Истинная Церковь казалась побежденной ложью; между тем в этом видимом поражении только начиналась победа Истины, ибо в ней только, в Истине, – действительная сила и свобода. Сознательно и свободно сохраненная в борьбе с еретиками даже в меньшинстве душ, вероучительная Истина, здесь укреплялась, жила благодатной силой и готовилась к торжеству над ложью. Вселенские Соборы, на которых силой Духа Святого Она торжественно выявлялась, открывали победный путь для Истины, пред которой ереси постепенно замолкали. Истина особорывалась, сознательно воспринималась, как благодатно объединяющее начало всех на спасительном пути, что в деле искания спасения особенно ценно.

Удаление Святейшего Патриарха и митрополита Агафангела, господство живоцерковников, были призывом Духа Божия к верующим – начинать духовную жизнь сознательно, не по традиции только. Истинная Церковь сохранилась; она только внешне умалилась; еще остались верными ей и иерархи, особенно в столицах, почти в каждом городе, в малом ли, большом ли количестве, как духовная закваска; были и священники, и миряне, иногда имевшие один и то малый храм. Наступило время свободного осознания Истины; Она в меньшинстве, но тем больший подвиг, когда Она ищется не под ложным давлением силы только большинства, но опознается сама в себе, в малой закваске.

Хотя отступники от Истины, возобладав над нею, как обычное явление, скоро проявляют во вне свою безблагодатность, но все-таки, чтобы осознать Истину, ощутить ее, придти к ней, с нею воссоединиться, нужен духовный опыт, переживания спасительного действия Духа Божия. Это там в России и совершалось.

Одна, жившая в то время в Петрограде интеллигентная женщина, рассказала мне о себе следующее: «Я, как и многие другие, при появлении живоцерковников не делала различия между ними и Тихоновцами. С внешней стороны все как будто было по-прежнему. Однажды в будний день я вошла в храм побыть на Литургии. Вошла, и никакой, как прежде, не ощутила сердечной теплоты. Наоборот, как будто окружил меня холод. Подхожу к иконам, лобызаю и не чувствую никакого благодатного отзвука. Что такое, думаю себе? Быть может, я вошла в храм с рассеянной душой, без надлежащего настроения? Хоть уходи, нет потребности молиться. Вспомнила, что этот храм – у живоцерковников, но значения этому почти не придала. Вышла и пошла в храм Православный, «Тихоновский». Тут сразу меня обвеяла церковная теплота, молитвенное настроение, я простояла службу до конца и вышла удовлетворенной. Тут я поняла разницу между Православной Церковью и живоцерковной».

Каноническая Истина, «соборность» Церкви, свободно воспринималась первее всего в церковных центрах. Насильственное удаление Патриарха от управления Церковью в действительности не лишило его канонического на то права и благодатного возглавления им Церкви. И св. ап. Павел неоднократно был заключаем в тюрьму, но ни он, ни основанные им Церкви не прекращали установившихся взаимных отношений. Причем, св. ап. называл себя узником ради духовного блага не только христиан, но и язычников. Правда, ап. Павел поддерживал свое духовное руководительство посланиями к Церквам. Но здесь, в России, живым посланием Патриарха к Церкви были совести верующих, которые читали в них то главнейшее, что Патриарх – узник за Истину Христову, чтобы она крепко жила в сердцах верующих (2 Кор. 3, 2–3). Откликом этого живого послания было то, что в Москве[5] к месту удаления Патриарха собирались толпы верующих и ожидали его благословения. Здесь уже зарождалось действительное поражение живоцерковничества. Надлежало на время удалить видимого возглавителя Церкви, чтобы осиротевшая паства с верными Истине пастырями опытно восчувствовали потребность в «соборности», в свободном духовном единении с Каноническим Главой, сами руководимые Духом Истины твердо стали на каноническую почву. Из центра тем же благодатным действием «соборность» распространялась дальше. Тогда уже все «Соборы» живоцерковников, с их грозными постановлениями, все усилия их закрепить за собой похищенную власть, обрекались на ничто. Достаточно было явиться Патриарху, воплотителю церковной «Соборности», выйти из заключения, как потянулись к нему взоры и сердца верных Истине, чтобы в нем и с ним вместе стоять в Истине, действительной «соборности» и оберегаться ею. Высказанное Патриархом желание, как акт общечеловеческой слабости и некоторой усталости от борьбы с враждебной силой, сложить с себя Патриаршие полномочия без достаточного на то канонического основания, только ярче выразило живую силу Церкви Истинной, подлинную, уже могучую «соборность» и посыпавшиеся отовсюду к нему просьбы не думать о том и не губить Церкви, приняли уже «многоболезненный вопль» страждущей Матери.

Сила церковной соборности разрасталась. В 1926 г. мне писали из К. (? ред.) Епархии, что вся она была захваченная живоцерковниками, теперь стала очищаться от них; сами крестьяне стали выгонять их из приходов и восстановлять надлежащий канонический строй со старыми церковными порядками.

Вместе с выявлением и свободным восприятием подлинной «соборности», живой канонической Истины, действительной благодатной силы шло, хотя и медленно, по тернистому пути осознание во всей полноте Божественного начала: несть власть, аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть (Рим. 13, 1).

В мирное время, когда государственная власть, соответственно своему назначению, заботясь о внешнем благосостоянии граждан, имела внешнее попечение о Церкви, церковной иерархии не трудно было своим сознанием, не проникая в существо Божественной заповеди о Власти вообще, признавать эту власть, власть мирного времени, данную Богом, если даже не говорить о том, что нередко, а может быть и часто говорилось на темы этого рода не по сознанию важности во всей его глубине принципа о Власти, а отчасти по страху перед «предержащими», а отчасти в цели поддержать в простом народе благоговейное отношение к власти, сознание чего едва ли было у самих властей, тем менее у интеллигенции, которая часто позволяла себе кощунственно повторять эти слова Духа Божия. При таком одностороннем, земно эгоистическом понимании заповеди о Власти застала нас великая революция, приведшая в полный развал все прежнее благополучие: храмы осквернены, святыни поруганы, семья разрушена, нравы одичали, грязные страсти разнуздались, злодейство торжествует, вероломство и предательство ширятся, добродетель считается пороком, порок – добродетелью; и все это не в хаосе, не в анархии происходило, а исходило от ставшей в православном русском народе безбожной власти. Легко ли было нашему Первоиерарху, Святейшему Тихону, взойти на такую всепроникающую высоту духа, видя как все дорогое, воспринятое трехсотлетней почти мирной государственной жизнью, с чем он сжился всем своим существом, не представляя себе на земле ничего иного лучшего, сказать в полном сознании глубины истинности: если «несть власть аще не от Бога», то значит эта власть от Него. Человеческих сил было мало; тут требовалась помощь и озарение свыше, оно все же дается при подготовке к тому духа. Нужна была высота духа ап. Павла, который и в лютейшее гонение императора Нерона на христиан, находившего в том в себе наслаждение, сказал на все времена заповедь о власти, сказал не по страху пред гонителем, ибо он всегда духом ощущал приближение к себе спекулятора с мечем, но движимый Духом Истины. Говоря по-человечески, ап. Павлу было легче постигнуть эту Истину, ибо он и родился и вырос при господстве над Иудеей Римской власти, которая на троне узурпаторски сменялась и утверждалась, ни разу не проявляя никакого справедливого отношения к христианам, в чем еще большую энергию проявляли к ним иудейские власти. А тут? Пред Патриархом стояла головокружительная духовная высота, на которую ему судил Бог взойти постепенно. Всероссийский Московский Собор 1917-18 гг. в одобренном тексте молитвы о спасении родины и Церкви, как это и приличествовало ему, в общем выражении высказал свой правильный взгляд на безбожную, только что взявшую в свои руки управление страной власть: «Вразуми и укрепи всех, иже во власти и возглаголи в них благая о Церкви Твоей и о всех людях Твоих».

Воплотить же его в жизни, выявлять его в действительности – уже самым существом дела возлагалось на только что восприявшего Высшую Церковную Власть Святейшего Патриарха Тихона. Но на такой духовный подвиг он мог найти себе силы только в истинной «соборности» Церкви, когда православный народ с иерархами восчувствует духовную потребность в объединении канонической Истиной, соединяющей его с Вселенской Церковью, и будет искать ее в живом носителе ее, каноническом Патриархе. Этого как уже сказано, сперва не было. Поэтому и Патриарх Тихон в своем первом послании (1918 г. 19 янв.) явился не выразителем церковного взгляда на власть, – он ее не коснулся, при виде величайшего смятения и разрушения Церкви и родины «явными и тайными их врагами», но выявителем болезненно-горького чувства, крика пораженного небывалым горем своего сердца и благомыслящей части народа. «Властью данной нам от Бога запрещаем вам приступать к тайнам Христовым, анафематствуем вас, если вы только носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной», – со всей решительностью объявлял он всем в своем послании к Церкви. Однако этот удар, не касаясь власти по существу, не затрагивал и прав ее церковных, ибо во главе ее стояли или безбожники или бывшие христиане, ставшие безбожниками. Анафема относилась к забывшим совесть и разум русским православным, но и здесь она теряла свою силу, будучи безличной, общей. Скорее всего она явилась предохранительным средством для людей еще не потерявших страха Божия. Такого же характера были и последующие его послания, например, по поводу заключения большевиками Брест-Литовского мира, Совету народных комиссаров (25 окт. 1918 г.). Как обращенные к безбожникам, они в прямом смысле не были Архипастырскими посланиями, а скорее, с обезглавлением государства, воплем к Богу печальника Русской земли, а вместе с тем громким откликом потрясенных душ благоразумной части народа, в котором она могла найти своему горю хотя некоторое успокоение: «есть наша совесть – это Патриарх; пусть его не послушают, но он говорит и еще скажет за нас». Только при господстве чувства и могли вылиться такие неопределенные слова касательно важнейшего предмета: «Не наше дело судить о земной власти; всякая власть, от Бога допущенная, привлекла бы на себя наше благословение, если бы она воистину явилась «Божией слугой» на благо подчиненных и была «страшная не для добрых дел, а для злых». Конечно, Патриаршего благословения на дела беззакония не могло быть, но и беззаконнующая власть все же Божие попущение. Впрочем, этот оборот речи у Святейшего был не столько выразителем существа Истины, сколько моральным аргументом для обращения к комиссарам с увещанием: «Ныне же к вам, употребляющим власть на преследование ближних и истребление невинных, простираем мы наше слово увещания: отпразднуйте годовщину своего пребывания у власти освобождением заключенных, прекращением кровопролития, насилия, разорения, стеснения веры; обратитесь не к разрушению, а к устроению порядка и законности, дайте народу желанный и заслуженный отдых от междоусобной брани»… Сказать тогда народу с полным убеждением: «Несть власти, аще не от Бога»… было бы ослепительным светом, от силы которого он мог пожалуй отвратить в сторону еще свой не готовый к тому духовный взор, а от Патриарха, невольно охваченного силой чувства, при наличии окружающих условий, потребовалось бы необычайное величие духа: необходимы были подготовка для первого и личный подвиг для второго. То и другое сделали узы нашего Первосвятителя. Появление живоцерковников и других канонических отщепенцев дали толчек к кристаллизации в народе «соборности», свободного чрез личный опыт при воздействии Духа Божия, опознания канонического возглавления, канонической Истины, важнейшего условия для восприятия и Истины вероучительной, как бы она ни была высока, ибо и каноническая и вероучительная Истина – от одного и того же Духа Истины, руководящего к спасению. А невинные узы за Истину Христову только углубили ум Патриарха в постижении ее и укрепили в ней его волю.

Патриаршие узы легли гранью между прежней его церковной деятельностью и будущей, между взглядом его на советскую власть прежним, и созревшим в заключении. Открывалась борьба не с внешней властью, хотя бы даже в форме протеста великого отца вместо народа против бесчинств ее, или в форме обвинений, а борьба за Церковь, за ее канонические и вероучительные устои, под которые стали подкапываться при содействии советской власти разные церковные отщепенцы, сперва поломавшие каноническую ограду Церкви, а потом, в неизбежной последовательности, коснувшиеся и догматической ее стороны.

Митрополит Агафангел, за насильственным отстранением Святейшего Тихона от управления Церковью, приняв от него заместительство, в виду всесторонней разрухи жизни, а может быть и предвидя свое заточение, в своем послании от 5-18 июля 1922 г. дал иерархам почти полное право на самостоятельное управление, «соображаясь с писанием, священными канонами впредь до восстановления Высшей Церковной Власти». Это право должно было выявить каждого иерарха кто он? Останется ли в истинной церковной свободе, в «соборности», в указанной ограде, или уклонится в самочиние, личный рационализм? Начиналось свободное осознание себя, очищение соборного иерархического лика. К выходу из заключения Патриарха в достаточной степени выявилась как факт «соборность» народа, по крайней мере в столицах и других крупных центрах народной жизни и иерархического сословия. Освобожденный из уз Патриарх приступил на этой церковной, свободно созданной основе к собиранию Церкви, приведению ее не к компромиссному соединению разнообразных новых образований, но к единству на основе канонического возглавления и проистекавших оттуда последствий, при надлежащем разграничении того, что «кесарево» и что «Божие».

Как Великий Господин Российской Церкви, в котором, вследствие уничтожения большевистской властью Священного Синода, по воле Всероссийского Собора и существу первосвятительского служения, сосредоточилась вся Высшая Церковная Власть, в своей краткой грамоте к Церкви, данной еще из узилища Донского Монастыря (6 дек. 1922 г.), назвав «Высшее Церковное управление» антихристовым учреждением, анафематствует его, а выйдя из заключения, уже в своем послании (15 июля 1923 г.) он называет его и всю его иерархию безблагодатными, а оставшихся верными «Богоустановленному порядку церковной жизни призывает оказать ему содействие в деле умиротворения Церкви», а – поползнувшихся в настоящем веке лукавствия и чрез признание незаконной власти, волею и неволею, или неведением, отпавших от церковного единства и благодати Божией, умоляет сознать свой грех, очистить себя покаянием и возвратиться в спасающее лоно Единой Вселенской Церкви».

Здесь, таким образом, каноническим Кормчим Церкви торжественно провозглашено, где спасающая Матерь Церковь, и где безблагодатная пустыня, всем указано начало истинной «соборности», соединяющее со вселенской Церковью. Начиналось свободное осознание спасительного, но тернистого пути. «Царствие Божие нудится и нуждницы восхищают е». Открылась полная духовных подвигов чистка пшеницы от плевел, чистка длительная, но с надлежащей твердостью отделяющая действительно верных Христу от друзей грешного мира.

Что касается отношения к Советской власти, то сущность его была выражена еще митрополитом Агафангелом в своем, как заместителя Патриарха, послании, – это признание ее, как уже власти установившейся: «Повинуйтесь с доброй совестью, просвещенной Христовым светом, государственной власти, несите в духе мира и любви свои гражданские обязанности, памятуя завет Христов: Воздадите кесарево кесарю и Божие Богови». Тот же взгляд в отношении советской власти созрел в душе Патриарха во время его темничного заключения. «Отныне я определенно заявляю всем тем, кто будет пытаться восстановить его против советской власти, что их усердие будет совершенно напрасным и бесплодным, ибо я решительно осуждаю всякое посягательство на советскую власть, откуда бы оно ни исходило», писал он в своем послании уже на свободе (28 июля 1923 г.).

Нельзя согласиться с общераспространенным в эмиграции мнением, что это послание написано не самим Патриархом, а заранее заготовленное большевистской властью, только подписано им, как вынужденная уступка тому условию, под которым он мог получить свободу, крайне необходимую, по личному сознанию его, для Церкви. Мне лично не пришлось говорить в Патриархии по этому вопросу; да и не мог он прийти на память при совершающейся там церковной жизни – так реальность этой жизни не чувствовала его.

Но психологически это мнение трудно и, прямо скажу, едва ли допустимо. Я не стою за формулировку этого послания, но говорю о сущности его, о признании Патриархом Тихоном Советской власти; мне думается, что он сделал это не под внешним только насилием, в душе оставаясь против власти, как власти, но придя к тому свободно в своих Первосвятительских совести и разуме. Иное мнение, это – точка зрения чисто мирская, подсказываемая политическим чувством, для которого закон христианской жизни ищите прежде Царствия Божия и Правды Его, и это (остальное) приложится вам (Мф. 6, 33), не имеет правосущественного центрально-основного значения; для него этот закон, пожалуй, приемлем только в обратной перестановке двух его существенных предметов. Для Первоиерарха же Исповедника Христова это недопустимо. Уже то обстоятельство, с каким достоинством и неустрашимостью он держал себя на суде над ним, жертвенно защищая собой всех бывших с ним на суде священников («они не виновны, ибо они исполняли мое предписание» (ср. Ин. 18, 8), свидетельствует о том, что Первоиерарх наш был не из тех, чтобы по важнейшему вопросу из-за страха уз поступить вопреки своему внутреннему убеждению. Узы он принял за Истину Христову, а в таких узах дух исповедника не ослабевает, но возвышается, поддерживаясь и укрепляясь Духом Святым. В святом заключении иерарх может лучше постигать волю Божию в ее надлежащей полноте, если она в мирной жизни примрачалась обычными условиями суетливой повседневности.

Св. апостол Павел из уз написал возвышенное послание к Ефесянам, в котором говорит, что ему в узах дано Духом Святым глубочайшее постижение сокровенной от вечности, но открытой теперь, неведомой и ангелам, тайны всеобъемлемости спасающей Церкви Христовой, созданной Им на Своей Крови, что узы его сами по себе благовествуют о Христе, так что это благовестие уже достигло кесарева дома, и с этой стороны они являются не скорбью для Церкви, но славой ее (Ефес. 3).

Нужно полагать, что и для Первоиерарха темничное заключение было тем добрым подвигом за Истину, который поднял его понимание заповеди Божией: «несть власть, аще не от Бога»… до безусловности ее, и определил его дальнейшую церковную деятельность, при известном отношении к гражданской власти, в соответственном заповеди направлении. Иная точка зрения только без всякого серьезного основания лишит его насильственно церковную изоляцию цены доброго исповедничества и представит его политической личностью.

В дальнейшем психологическом ходе последнее послание Патриарха Тихона от 7 апреля 1925 г., по содержанию своему представляющее более подробное, обоснованное Словом Божиим, раскрытие уже неизменно твердого воззрения на сущность церковной жизни и управления ею, а также и на отношение его самого к советской власти было бы обычным, естественным и не вызвало бы нигде ни спора, ни подозрения подлинной принадлежности его Патриарху, если бы продолжилась жизнь его. Но, к сожалению, оно явилось как бы предсмертным завещанием, хотя ни сам Патриарх не думал о том, ни само послание не носит ни малейших следов такого акта. Жизнь Святейшего, казалось для людей отдаленных от Москвы, прекратилась неожиданно, хотя для близких к нему эта неожиданность по роду его болезни, не исключалась: он был болен астмою. Естественно, за границей, а может быть и в России вдали от центра, появились различные толки о насильственной смерти Патриарха, и фальсификации якобы его последнего послания. И я так думал. Но в Москве, ни в Патриархии, ни от частных лиц я не слышал даже и намека на подтверждение наших заграничных слухов. Ни в естественности его смерти, ни в принадлежности ему послания там нет сомнений. В одной из частных бесед в присутствии митрополита Сергия и двух-трех иерархов, членов Синода, митрополит Серафим, рассказывая об обстоятельствах смерти, погребения Патриарха и о признании, согласно воли почившего, Местоблюстителем митрополита Петра, коснулся и последнего послания Патриарха. Рассказ собственно был для меня, а остальные хорошо знали обо всем. Часов в 7 вечера перед смертью были у Патриарха, проживавшего в лечебнице, некоторые иерархи. Обычная беседа со Святейшим не предвещала скорой развязки его со скорбной земной жизнью. Может быть в личном предчувствии смерти, он передал два пакета митрополиту Петру – один о Местоблюстительстве, а другой – неизвестно о чем. После погребения, в присутствии всех участвовавших в отпевании умершего иерархов, был вскрыт пакет о Местоблюстительстве. Немало было разговоров, как быть, как исполнить волю Почившего, так как первые два кандидата – митрополиты Кирилл и Агафангел были в ссылке, а на лицо третий, митрополит Петр. Благоразумие выяснило, что, согласно воли Патриарха, Местоблюстителем должен быть тот, кто может сейчас же, без внешних затруднений восприять эту власть; таковым и был митрополит Петр, который, несмотря на отказ, упрошенный иерархами, а главным образом, в силу видимой необходимости, и принял на себя бремя Местоблюстительства. Время было уже позднее; утомленные и служением и обсуждением иерархи подписали составленный акт о Местоблюстительстве и разошлись; а митрополит Петр, естественно взволнованный всем происшедшим, совсем забыл про другой пакет Патриарха, и вспомнил о нем уже через неделю. Пригласил к себе митрополитов Тихона Уральского и Серафима Тверского и в присутствии их вскрыл пакет. Это было Патриаршее послание к Церкви. Они решили сообщить о том Тучкову; тот прочел и сказал им: «что же Вы медлили с этим важным для Вас же документом?» И отдал его им для напечатания.

Если и есть в этом Патриаршем послании отдельные слова, некоторые выражения, которые без ущерба для сущности послания по иному мнению могли бы быть опущенными, то для Патриарха они оправдывались желанием «установить чистые искренние отношения между Церковью и Советской властью, чтобы тем, – как он говорит в последних строках послания, – побудить нашу власть относиться к нам с полным доверием и дать нам возможность преподать детям наших пасомых Закон Божий, иметь Богословские школы для подготовки пастырей, издавать в защиту Православной веры книги и журналы». В общем же, если вчитаться в послание без предубеждения, то ни по содержанию, ни по стилю, ни тем более по духу, оно ни в коем случае не может быть признано произведением безбожного ума. И морально и психологически не под силу написать его гордому богоборному уму. И следует ли отрицающим подлинность Патриаршего послания, в противоречие своему взгляду на советскую власть, давать ей неподобающую честь, приписывая ей авторство послания?

Советская власть могла с торжеством сказать о победе своей над Патриархом и возглавляемой им Церковью. Иного отношения и вывода нельзя было и ожидать от власти, признающей одну только физическую силу. А Патриарх мыслил иначе. Не раболепно склонился он пред тяжелой рукой безбожной власти, а как верный служитель Христа, узами свидетельствовавший Истину Его, он только возвещал непреложную волю Божию о власти, и отношении своем к ней. Думаю, ему легче было бы умереть, чем рабским лицемерием вводить в заблуждение врученную ему для водительства к вечному спасению паству. Нелегко было ему писать это послание, зная, что не все надлежаще поймут его, ибо не все духовно взрослы, и некоторые осудят его. Но долг святой выше ложного страха. Стоя в Истине, «в сознании лежащей на нем обязанности блюсти чистоту жизни Церкви, первее всего ищущей спасения людей и осуществления в жизни вечных Божественных начал», он засвидетельствовал: «Кесарева кесарю, Божия Богу». В области первой – мы подчинены, в области последней, безмерно высшей, в конце концов побеждающей первую, – свободны. В области Божией – Православная вера и незыблемость свв. канонов, как ограда истинной Церкви; здесь нет и не может быть ни изменений, ни уступок.

Только в таком сознании можно написать: «Наши враги стремясь разлучить нас с возлюбленными чадами, вверенными Богом нам, пастырям, распространяют ложные слухи о том, что мы на Патриаршем посту не свободны в распоряжении словом нашим и даже совестью, что мы засилены мнимыми врагами народа и лишены возможности общения с паствою, нами водимою. Мы объявляем за ложь и соблазны все измышления о несвободе нашей, поелику нет на земле власти, которая могла бы связать нашу святительскую совесть и наше Патриаршее слово». Не безбожному сердцу, тем менее уму, засвидетельствовать эту исключительную по силе исповедь сердца: «на земле нет власти». Внешняя власть может опять взять в узы за благовестие Истины, но заставить подменить ее, отречься от нее, она бессильна. Здесь уже слышатся завещательные слова предсмертного послания ап. Павла к Тимофею: Помни Господа Иисуса Христа от семени Давидова, воскресшего из мертвых, по благовествованию моему за которое я страдаю даже до уз как злодей; но для Слова Божия нет уз (2 Тим. 2, 8–9). Только с такой духовной высоты могли быть сказаны утешительные предсмертные слова: «Небоязненно и с великим упованием взирая на грядущие пути святого Православия может ли так говорить безбожник? мы смиренно просим вас, возлюбленные чада наша, блюсти дело Божие, да ничтоже успеют сыны беззакония». Отсюда вполне естественно и понятно: «призывая на Архипастырей и пастырей и верных чад благословение Божие, молим вас со спокойной совестью без боязни погрешить против Святой веры, подчиняться советской власти не за страх, а за совесть, памятуя слова Апостола: Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо несть власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены (Рим. 13, 7). Только в верности Истине и твердом стоянии в ней – всепобеждающая Божия сила: сия есть победа, победившая мир, вера наша (1 Ин. 5, 4).

Это послание Патриарха сделалось как бы основным для деятельности восприемников его власти митрополитов Петра и Сергия.

Местоблюститель, митрополит Петр, в своем первом, вступительном послании, со всей определенностью свидетельствует о каноническом соборном начале, осуществлявшемся в лице Патриарха Тихона, а теперь канонически преемственно воспринятом им, находящимся в единении со всей Православной законной иерархией, в соответствии с чем все, самочинно отпадшее от единения с носителем соборного начала, является внецерковным, безблагодатным. А о своем понимании существа гражданской власти он высказывается не менее определенно, чем Патриарх, только в более сильном выражении, обращаясь к архипастырям, пастырям и всем православным, он говорит: «Будем пребывать в союзе мира и любви между собой, будем все едино (Ин. 17, 22–23), помогая друг другу охранять нашу православную веру, являя везде и всюду примеры доброй жизни… смирения, повиновения существующей гражданской власти» не безусловно во всем, «а в согласии с заповедями Божиими (Мк. 12, 17; Рим. 13, 1; Деян. 4, 18–19), дабы последняя видела это и Дух Божий возглаголал бы чрез нее благая о Церкви Святой (1 Пет. 2, 12–14).

Свое фактическое признание советской власти он засвидетельствовал, находясь уже в тюрьме, в подвиге Исповедничества Истины, в резолюции об учреждении особой комиссии по управлению церковными делами: «Означенная коллегия по соглашению с властями, пользуется правом пригласить…» Если бы кто подумал, что во взгляде на существо гражданской советской власти больше выражено лести и страха чем Истины, то мы скажем, что для безбожной власти все равно – признает ли глава Церкви и народ ее Богом данною, или нет, лишь бы повиновались ей; а главное укажем на то, с каким достоинством носитель Высшей Церковной Власти, еще находясь на свободе, отстранил все запугивания, какими хотел устранить его инициатор новой смуты, – архиепископ Григорий (Яцковский) со своими единомысленными иерархами; отстранил, готовясь принять за Истину темничные узы. Когда в ноябре 1925 г. в советских газетах поднялась травля митрополита Петра, взводившая на него разные обвинения, то будущие его предатели, архиепископ Григорий с другими немногими епископами, предложили митрополиту Петру оправдаться в советской печати и созвать собор из находящихся в Москве епископов. Тот сперва было согласился на то и другое, а потом отказался от обещания. И правильно поступил, в особенности в отношении созыва Собора из Московских иерархов, так как такое собрание не было бы Собором, а между тем церковные мятежники могли поставить на нем вопрос о самом Местоблюстителе и употребить все меры к тому, чтобы вынести решение против него; тогда ликвидация Местоблюстителем этого самочинного решения могла бы быть большим вредом для мира Церкви, а его самого положение, конечно, нимало не улучшилось бы. Поэтому он заявил, что ответственным лицом за Церковь является он; о действиях же его будет судить Господь и Всероссийский канонический Собор. В таком полном достоинства ответе Господь ему судил лучший выход – подвиг исповедничества. На другой день он был взят в тюрьму. А заместителем себя, еще ранее заготовленным письменным актом, он назначил митрополита Сергия.

Признание нашими первоиерархами советской власти, как власти Богом данной, было свидетельством долга и верности воле Божией. Но это само по себе, в прямом смысле, нисколько не могло побуждать советскую власть к легализации Православной Церкви, хотя и могло казаться, что главнейшим тормозом для того было недоверие в лояльности к ней церковной иерархии вообще. Безбожная власть уже по самому существу своему не может быть равнодушной, лояльной к Церкви Христовой, видя в ней всегдашнего непримиримого врага себе; и это вполне естественно: дело ведь не в штыковой схватке двух враждующих сторон, а в неизбежном, глубоком и непримиримом внутреннем духовном антагонизме. Не признавая последнего, советская власть своим внутренним существом вынуждалась быть враждебной к Церкви, делая и позволяя в отношении ее все, что могло ослаблять и расстраивать ее внутреннюю и внешнюю жизнь. Конечно, о легализации Церкви, без какой-либо вынужденности к тому, не могло быть и речи. Открытое, действительное, нелицемерное признание первоиерархами советской власти, как власти данной Богом, естественно, для самой власти показалось полной победой ее над Церковью, капитуляцией ее. Однако здесь то и полагалась основа для концентрации духовной силы Церкви, при надлежащем подчинении ее «кесарю». Церковь Христова только тогда бывает непобедимой страшной духовной силой для врагов ее, когда она облачается в волю Христову, делается послушной Ему и подвигом исповедничества является свидетельницей верности Ему. Вера народа крепла, истинная «соборность» ширилась, концентрируя народ около канонической власти; вырастала такая духовная мощь, которая не могла быть не ощущаема властью, как сила ей опасная, если она не даст ей надлежащего течения. Постепенно выявилась нужда дать легализацию Церкви. Бог судил получить ее митрополиту Сергию.

Глава IV

Высокопреосвященнейший митрополит Сергий – крупнейший иерарх мирного времени, иерарх незаурядного ума, учености, известный в широких кругах просвещенного русского общества. Не будучи членом Синода по положению, он, однако, почти неизменно заседал в нем. Это положение почти невольно и незаметно увлекало в политиканство, качество тогда считавшееся и в иерархе чуть ли не достоинством, порождавшее ненужную гибкость в деятельности и ослаблявшее прирожденную силу воли. Некоторые иерархи, вероятно, помня его совместную работу в Синоде, доселе считают митрополита Сергия человеком слабой воли. Но едва ли это так. Там была скорее обычная для многих того времени жизненная приспособляемость, и только, но не выявление природной воли.

В мирное время эта гибкость могла проходить благополучно. Но в церковной смуте она нанесла ему сильный удар, от которого он, переживя бурю глубокого душевного потрясения, поднялся в надлежащем достоинстве, в присущей ему духовной красоте. Патриарх удален от церковного Управления. Основатели живоцерковни-чества, худшие из церковного клира, самочинно объявившие во всей Церкви себя Высшим Церковным Управлением, будто свободно переданным им Патриархом, потоком устремились к захвату в свои руки всей Церкви.

С борьбой ли, без борьбы ли, волею ли, или неволию, ведением ли, или неведением, – кто знает? Но попущением Божиим был увлечен сюда и митрополит Сергий. Его присутствие здесь, несомненно, придало живоцерковничеству огромную моральную силу и, быть может, некоторые чрез него и преткнулись о камень соблазна, перейдя в живоцерковный раскол. Но думается, что сам он своим светлым умом, более чуткой совестью, скоро почувствовал и уразумел силу падения. Но пред кем покаяться? Кто исцелит душу? Патриарх заключен. Целый год пришлось ему быть с самим собой, нося в себе свое падение, омывая его воздыханиями, а может быть и слезами. Освобожденный Патриарх обратился ко всей Церкви с посланием, в котором всех отступивших в живую Церковь иерархов назвал, по праву апостольского преемства, безблагодатными. Восчувствовал правду эту митрополит Сергий, и один из первых, если не первый, предстал пред Патриархом и всей Церковью с сокрушенным покаянием, снявши все иерархические одежды, как символ иерархической благодати и высокого сана, оставшись в положении простого инока. Потребовал ли от него такого покаяния Патриарх, или он сам предложил Святейшему свою искреннюю просьбу о том, только появление кающегося выдающегося иерарха пред лицом Первосвятителя с сонмом иерархов и духовенства, среди переполнившего собор народа, не говоря о произведшем на всех огромном впечатлении, свидетельствовало о таком глубоком сознании своего падения, перед которым в ничто обращались ложный стыд и все взоры и разговоры внешнего мира, лишь бы быть в единении с Матерью Церковью, а через нее и со Вселенской, в которой одной достигается спасение. От лица всей Церкви Патриарх принял покаяние, восстановил его в митрополичьем достоинстве и поставил его сослужить ему в Божественной Литургии первым после себя. Митрополит Сергий встал в подобающей ему высоте и природном достоинстве, величии духа. О слабости воли в нем тут уже говорить нельзя. Дальнейшие четырехкратные темничные узы для него были такими, о которых он рассказывает всегда с приятной на лице улыбкой. Ни тени огорчения или укора кому-либо. Кажется он желал их, чтобы с избытком, если только можно говорить здесь о духовной мере, покрыть свое грустное прошлое, и возрастать духовно.[6] Ни разу даже он не обмолвился мне о тяжести тюремного заключения, как будто ее он и не чувствовал. Это от того, что день и вечер он расположил для богослужебного и, так сказать, келейного молитвенного подвига, применительно к тем часам дня и вечера, когда он выполняется на свободе. Ему приходилось почти всегда жить в одиночной камере, в которой находилась койка, стол и стул. В определенное время доставлялся обед, восполнявшийся в достаточном количестве приношениями православных, кипяток при выдаче определенной порции чая и сахара. Для обеда и чая требовалось немного времени, а остальное он так располагал: утром по приведении себя в порядок от сна, прочитывал все положенные утренние молитвы; затем, после малого перерыва, становился для отправления утреннего богослужения, вычитывая положенные псалмы, а на кафизмах хорошо знакомые ектении, песнопения, отдельные песни знакомого канона и первый час. Часов около 9-ти читал 3 и 6 часы, пел так называемую «обедницу» и песнопения литургийные; вечером совершал вечерню и вычитывал полностью молитвы «на сон грядущим». Никогда, говорил он мне, на свободе не приходилось на память вычитывать, положим, часы шестопсалмие, и я думал, что не смогу прочесть, а потом постепенно все вспомнилось, так что уже впоследствии все это выполнялось без особого напряжения памяти. В промежутках времени отдавался религиозному размышлению: св. Евангелие знал, много раньше читал. Так духовно наполнялся весь день, все время отдавалось духовному деланию; потому проходило оно сравнительно незаметно; а главное, в душе не было ни раздражения, ни озлобления, а всегдашнее сознание – за истину Христову. Поэтому, я не удивляюсь, что четырехкратные узы Первосвятителя нисколько не умалили в нем враждебного благодушия ко всем и всему, но даже как будто прибавили.

Кажется после третьего заключения он был отправлен в один из монастырей Нижнего Новгорода без права выхода за стены обители.

Там, совершая ежедневно обычные духовные занятия, в свободное время он стал размышлять о составлении акафиста Божией Матери. «Никогда мне и в голову не приходило писать стихи, рассказывал он, а тут вдруг акафист стал выливаться в стихотворной форме, и я написал акафист в честь Богоматери именуемой Боголюбской и Умиления». Последний и я имею от него. Такое настроение в узнике – дело Божие. Бог и в темнице верным Своим посылает утешение.

Ему то Господь и поручил устроение церковной жизни на канонических началах при полученной им легализации Православной Церкви.

Но не сразу он приступил к этому важнейшему в нашей новой церковно-исторической жизни делу. Ему Бог судил ярче выявить основное для каждой самостоятельной Церкви начало о праве и власти первоиерарха Церкви, при том с новой, выдвинутой у нас смутной жизнью, стороны раскрытием данного Главе Церкви Всероссийским Московским Собором права на случай угрозы смерти или заключения в тюрьму назначать своего заместителя или местоблюстителя.

В неожиданном для себя устранении от Управления Церковью Святейший Патриарх только частично осуществил данное ему Собором право: вместо трех кандидатов в заместителя себе он назначил только одного архиепископа Агафангела, вероятно, в надежде, что и тот в свою очередь сделает то же самое. Но митрополит Агафангел и этим не воспользовался, а, отправляясь в ссылку в Сибирь, оставил иерархов согласно своему посланию самим себе, своей совести, при свободном руководстве ее Св. Писанием и свв. Канонами. В то время, как мы указывали, в церковно-практическом отношении это имело большое значение. Широкое право, данное митрополитом Агафангелом, конечно, имело в виду не автономию каждого иерарха, а оно шло к иерархической совести с вопросом – кто ты? В каноническом ли ты сознании, или почтешь это право за повод к бесчинию? Как ты отнесешься к 34 апостольскому Правилу, требующему признавать первого иерарха, как главу, и без его воли ничего не делать, кроме дел, касающихся твоей епархии? Патриарх в узах: его заместитель – в ссылке, оказавшись во внешнем положении одинаковым с положением Патриарха и потому потерявшим переданные ему Патриархом права на управление. Наступили ли вынудительные обстоятельства каждому идти своим путем или, при отсутствии на свободе главы, пришло время осознать особую важность начала, указанного 34 ап. Пр. И возможность, совершая в Церкви свое служение, духовно возглавляться узником, руководясь ранее сделанными им указаниями, а потом исшедшим от него из уз анафаматствованием верховодителей «Живой церкви»?

Здесь, с внешней стороны самом тяжелом положении Церкви, в глубине ее жизни создавалась каноническая основа для широкого практического применения восприятия Церковью указанного Соборного начала о заместителе главы Церкви. Мы знаем, что однажды, после ссылки в Сибирь митрополита Петра и всаждения в тюрьму назначенного им себе заместителя митрополита Сергия, прошел целый ряд сменяющих по разным причинам один другого заместителей, пока не закончилась эта смена архиепископом Угличским Серафимом, также спокойно принятым Церковью как и митрополит Сергий. Но на долю последнего выпало крупное дело – отстаивать каноничность заместительства, как единоличного возглавителя Церкви по прямому преемству от Патриарха, внутреннюю свободу Церкви и выяснить, как я сказал, размер канонических прав заместителя, когда он на свободе и когда он лишен ее. Все это раскрылось в процессе борьбы митрополита Сергия с новым церковным расколом. «Григорьевщиной», в котором, в целях помочь церковному делу, приняли такое или иное участие митрополиты Петр и Агафангел.

Когда со взятием в тюрьму митрополита Петра, архиепископ Григорий из числа 10-ти единомышленных себе иерархов самочинно, без ведома узника Местоблюстителя, создал Высший Церковный Совет (В.Ц.С.) и, с допущения народного комиссариата внутренних дел, приступил к управлению церковными делами, то митрополиту Сергию, получившему от митрополита Петра право заместителя его по возглавлению Церкви, хотя он, проживая в Нижнем Новгороде, не пользовался полной свободой, не трудно было показать надлежащую цену составу этого самочинного учреждения, назвав их не «смелыми ревнителями» о благе Церкви, но «дерзкими похитителями» не принадлежащих им прав и потому «подлежащих наказанию по правилам Церкви, ибо это было грубым повторением узурпаторства «Живой церкви», учредители которой уже анафематствованы Патриархом, разве с тем только различием, что учредители В.Ц.С. старались прикрыть свое самочиние обещанием, при сохранении в целости догматов и канонов Церкви, удерживать у себя Высшее управление только временно, впредь до созыва второго Всероссийского Церковного Собора. Он без затруднения, в сознании за собой полноты прав, как Первоиерарх, всех членов В.Ц.С. лишил занимаемых ими кафедр и запретил в священнослужении, когда они не согласились на его предложение оставить свою затею. Как ни защищены были, по-видимому, в своих действиях дозволением на то Советской власти, однако, члены В.Ц.С. почувствовали силу канонического запрещения. Проникнув в темницу к Местоблюстителю и представив ему письменный доклад о положении Церкви в таком виде, что митрополит Сергий, не имея права выехать из Нижнего Новгорода, не может прибыть в Москву и принять церковное строительство, да ему будто и отказано в этом правительством, хотя он и назначает, посвящает и делает разные распоряжения, между тем, как вследствие того в Церкви появляются новые разделения, новые расколы, пытались убедить митрополита Петра аннулировать заместительство митрополита Сергия и передать им управление Церковью. Местоблюститель, вероятно, не придавая особого значения явному противоречию о митрополите Сергии, будто он, не получив разрешения на управление, все-таки действует как заместитель, всецело объятый скорбью о Церкви, в полном расстройстве физических сил, но все же, как он сказал о себе, не оставленный Богом, не утверждает В.Ц.С., а назначает для управления Церковью новую коллегию из трех иерархов, в состав которой третьим вошел и архиепископ Григорий, назначает, однако, условно, «если это требуется для успокоения верующих и для блага Церкви». Архиепископ Григорий, всецело поглощенный личной заинтересованностью в получении власти, не заметив в резолюции на его докладе митрополиту Петру ни условности ее, в которой вся суть дела, ни учреждения особой коллегии вместо В.Ц.С., известил телеграфно митрополита Сергия о том, что он Местоблюстителем освобожден от заместительства и, оставляя в силе В.Ц.С., выступил со своими распоряжениями не как председатель коллегии, которая в действительности и не составилась еще, а как председатель самочинного В.Ц.С. и вместе с тем послал к митрополиту Сергию депутацию с заверенной им самим резолюцией митрополита Петра. Дело осложнилось и митрополит Сергий, имея в виду телеграмму архиепископа Григория, решил было сложить с себя обязанности местоблюстителя, заготовив о том и письмо архиепископу Григорию. А когда прочел привезенную депутатами копию резолюции митрополита Петра, то в своем ответном послании архиепископу Григорию он заявил, что не только не может почему-либо, но и не вправе устраниться от заместительства, ибо резолюция допускает учреждение коллегии только в том случае, если это «признается полезным в интересах мира и единения церковного», тогда как, при наличии церковной жизни, именно устроение этой коллегии и внесет новый раздор и смуту в Церковь, так как назначение его заместителем всеми принято спокойно, и исполнение условной воли местоблюстителя будет только непониманием «советодателя» и заслужит не похвалу исполнителю, а наказание. Стоя на этой твердой позиции, митрополит Сергий, тонко разобрав все измышленные post factum архиепископом Григорием основания к стремлению получить неканоничным путем высшую власть, канонически заградил ему все пути к приличному отступлению, указав ему особую огромность вины в том, что он, прося у митрополита Петра передачи В.Ц.С. власти, скрыл от него запрещение митрополитом Сергием всех членов его и тем усугубил для себя каноническое наказание.

Но все же еще оставалось невыясненным отношение самого митрополита Петра к факту удержания митрополитом Сергием прав заместителя и неисполнения хотя и условной его резолюции. Судя по письму митрополита Сергия к местоблюстителю, можно полагать, что члены В.Ц.С. осветили по своему отношение митрополита Сергия к митрополиту Петру, представив его непокорным его воле и виновником разгорающейся церковной смуты; не забыли доложить ему и о том, что заместитель незаконно подверг их запрещению. Трудно сказать (я не спрашивал об этом), по просьбе ли Местоблюстителя или заместителя, но, думается, менее всего по желанию архиепископа Григория, митрополит Сергий под арестом был привезен в Москву и в Г.П.У. написал митрополиту Петру объяснение, почему он не исполнил условную его резолюцию. Правилами свв. канонов, а также ссылкой на недавнюю законную практику Патриарха и самого местоблюстителя митрополит Сергий вполне доказал правоту своих действий, так что митрополит Петр в своей резолюции на письме митрополита Сергия аннулировал резолюцию об учреждении «коллеги», санкционировал действия его, подписавшись под ней: «кающийся митрополит Петр».

Отстаивая каноническую твердость восстановленного Всероссийским Московским Собором Патриаршего возглавления Церкви в преемственности его в местоблюстительстве, митрополит Сергий ходом дела в своих письменных актах вынуждается ограждать свободу Церкви, в умалении, а может быть даже в потере которой без всякого на то основания стараются его упрекать некоторые в России, а многие за границей, не вдумываясь в действия тех, которые сознательно или ненамеренно колеблют ее. В своем послании к архиепископу Григорию от 16–29 января 1926 г. с сокрушительной критикой ответа последнего на первое свое к нему послание, митрополит Сергий пишет: «Св. Церковь повелевает «лишить не только общения, но и достоинства тех, кто помимо митрополита и епископов области обратится с церковным делом к гражданской власти» (Ант. 11), как это сделали Вы, подав заявление о регистрации В.Ц.С. для управления русской Церковью, без ведома и согласия этой Церкви и ее иерархии (Цер. Вед. 1926 г. № 5–6).

А в письме к находившемуся в тюрьме митрополиту Петру он выясняет, что в единоличном возглавлении Церкви и есть залог сохранения свободы ее: «Второе сомнение, вызываемое учреждаемой Вами коллегией (как выразительницей Ваших полномочий), состоит в том, что ею колеблется и самое основание церковного строя, восстановленного Собором 1917–1918 гг. Вы знаете, что коллегией заменил единоличное возглавление Церкви Петр Великий, пытавшийся присвоить себе это возглавление.

«Коллегия – символ отказа от своей свободы и всего менее приемлема теперь, при отделении Церкви от Государства. Никто из ревнителей Православия не согласится возвратиться назад к Петровским порядкам, от которых, благодаря революции, мы избавились. Боюсь, что даже Ваше имя не сделает приемлемой эту коллегию, и она останется подобно В.Ц.У. без паствы» (Церков. Вед. 1926 г. № 11–12).

Защищает церковную свободу, не пользуясь личной свободой.

Здесь уже митрополит Сергий не скрывается за приспособляемость, а выступает в надлежащем достоинстве Первоиерарха, твердо стоящего на канонической почве и не засматривающего в свое лично ближайшее, что будет? Для него главное – сохранение Церкви в восстановленном ее достоинстве. Административное выступление из темницы митрополита Петра в учреждении им особой «коллегии» для управления Церковью в то время, как права на то уже были формально переданы им заместителю, митрополиту Сергию, от которого не получив никакого уведомления о состоянии церковной жизни, а поверив неправильной информации архиепископа Григория, о бесчинстве которого он еще не знал, поставило на очередь каноническому сознанию вопрос: вправе ли Первоиерарх, будучи не на свободе – в темнице ли, в ссылке ли – делать свои распоряжения по управлению, в то время, как на свободе есть им же назначенный заместитель? Митрополит Сергий сперва решил этот вопрос в утвердительном смысле. На телеграмму архиепископа Григория о том, что митрополит Петр освободил его от заместительства, митрополит Сергий уже было счел себя освобожденным от первоиераршеских прав, о чем было и приготовил архиепископу Григорию письмо. На этот раз спасла церковное дело условная резолюция митрополита Петра.

* * *

Митрополит Агафангел, возвращаясь из ссылки, из Перми от 18 апреля 1926 г. обратился с посланием ко всей Церкви и к митрополиту Сергию, как заместителю, при частном письме, в котором, опираясь на свое заместительство, переданное ему еще Патриархом при удалении его от управления Церковью, и на завещание Святейшего о местоблюстительстве, в котором он был указан вторым кандидатом, объявил себя Местоблюстителем Патриаршего Престола. Митрополит Сергий, получив от митрополита Петра ответ на свое уведомление о выступлении митрополита Агафангела, в своем письме к нему пишет, что митрополит Петр «совершенно определенно заявил, что он считает обязательным для себя оставаться Местоблюстителем, хотя бы был не на свободе, а назначенный им заместитель несет свои обязанности до окончания дела митрополита Петра». Взгляд митрополита Петра на дело был правильный, ибо основания, на которые опирался митрополит Агафангел в объявлении себя Местоблюстителем, имели свое значение только в определенное и на определенное время: первое – после удаления Патриарха от дел Церкви и совсем теряло свою силу с восприятием церковной власти Святейшим после освобождения из темницы, а второе – непосредственно после смерти Патриарха и до восприятия прав умершего Местоблюстителем Петром. Но митрополит Сергий, в принципе, можно думать, согласный с мнением митрополита Петра, вероятно, боясь как бы поспешным шагом не произвести нового церковного нестроения, особенно, имея в виду почтеннейшую личность старейшего иерарха, митрополита Агафангела[7] уже увенчанного изрядным подвигом исповедничества, счел для себя неудобным заявить митрополиту Агафангелу о твердости своих прав, сославшись на митрополита Петра, а наоборот, пишет ему, что он, несмотря на нежелание митрополита Петра, ни минуты не колебался бы передать ему управление Церковью, если бы указанные им права на то были бесспорными и предлагает вопрос этот разрешить Собором Архиереев. Здесь уже выявляется иное отношение митрополита Сергия, как заместителя к воле Местоблюстителя, выраженной из тюрьмы. Если в своем первом письме к архиепископу Григорию митрополит Сергий, желая указать основание, почему он не может сложить с себя обязанности заместителя, имея в виду условность резолюции митрополита Петра об учреждении «коллегии», писал, что «резолюция Патриаршего Местоблюстителя не имеет такого характера, той безусловности и решительности, какие обычны для всех начальственных распоряжений, требующих от подчиненных точного исполнения», то теперь по делу митрополита Агафангела он, уже имея у себя волю Местоблюстителя не условную, а безусловную и решительную, однако не находит для себя необходимым неуклонно следовать ей, а желает услышать голос епископата, конечно, не всякого такого собрания, но только возглавляемого им, каноническим Первоиерархом Церкви. Таким образом, каноническая Истина стала выясняться с другой стороны, чем казалось ему прежде. Скоро потом, опираясь на голос епископата митрополит Сергий уведомил митрополита Агафангела, что каноническое право его на местоблюстительство он считает утратившим силу 22-го мая, вероятно, осведомленный односторонне, а может быть и лицами оппозиционно настроенными к митрополиту Сергию Местоблюститель в своем письме из Перми к митрополиту Агафангелу «просил его для блага Церкви и для устранения раздоров в ней принять на себя исполнение обязанностей Патриаршего Местоблюстителя», а в письме оттуда же от 9 июня подтвердил ему свою просьбу (послание Местоблюстит. 1 января 1927 г. Пермь). Архиепископ Агафангел, во исполнение воли митрополита Петра, снова выступил в роли Местоблюстителя. Но митрополит Сергий, опираясь на епископат, счел себя не вправе передавать Церковное Управление. И здесь нельзя отрицать правильности действий митрополита Сергия. Всероссийский Московский Собор не предоставил Патриарху права назначать в известных случаях патриарха вместо себя, а только – при жизни своей – заместителя, а на случай смерти – Местоблюстителя. В виду этого и Местоблюститель, митрополит Петр едва ли был прав, хотя будучи в ссылке, отказываться от Местоблюстительства, воспринятого им канонически, в пользу митрополита Агафангела только потому, что он был назначен Патриархом первым его заместителем еще в 1922 г., имея уже действующего на свободе своего законного заместителя, митрополита Сергия, ни от которого, ни от епископата не было донесений ему о желательности перемены возглавителя Церкви в виду крайней нужды того в ней. Поэтому митрополит Сергий, на предложение митрополита Агафангела сдать ему дела управления, отказал ему в том. А когда митрополит Агафангел настаивал на своем предложении, то митрополит Сергий в своем последнем ему ответе, как ultima ratio своих действий, указал на то, что Местоблюститель, находясь в тюрьме или ссылке, является только титулярным Местоблюстителем и не может делать распоряжений по управлению Церковью, иначе им будет вноситься в церковную жизнь только хаотическое начало, и предупредил его что если он не отменит своего распоряжения о вступлении в Местоблюстительство и не сделает должного указания о поминовении в своей епархии Местоблюстителя митрополита Петра, то он вынужден будет применить к нему канонические меры прещения. Митрополит Агафангел отказался исполнить волю митрополита Петра и уведомил о том митрополита Сергия телеграммой, а Местоблюстителя письмом от 12 июня 1926 г.

Было бы ошибочным видеть в этом процессе какую-либо борьбу за власть. Когда Церковь в опасности, тут не до греховной борьбы. Да и первоиераршество там – тяжесть и великий подвиг. Все три иерарха были исполнены искренней болезнью сердца за благо и мир страждущей Церкви. Местоблюстителю, митрополиту Петру, первее всего приходилось переживать душевную тугу за Церковь. Надломленный тяжелой болезнью расстройства нервов, он особенно должен был чувствовать тяжесть ответственности на себе за Церковь, так как он, хотя и в темнице, но все же Местоблюститель. Тут понятны колебания его в действиях: то настаивает он на своих правах местоблюстительства, то готов передать их другому, находя для того призрачное основание, чтобы только без ущерба для Церкви освободить себя от тяжелого бремени, – ведь митрополит Агафангел – старейший иерарх, известный всей Церкви, как самим Патриархом назначенный первым заместителем Патриарха, а потом стяжавший славу великими лишениями за Церковь Христову? Кому же как не ему приличнее снять с него бремя и взять на себя, укрепленного уже исповедничеством, управление Церковью? – Мог думать митрополит Петр.

И митрополиту Агафангелу весьма естественно и со всей искренностью было думать, что именно ему-то и надлежит, как бы ни было то тяжело, принять руль Церковного Корабля. Высказанные им в послании основания к тому могли казаться ему вескими, особенно если находились хотя немногие сторонники того. Старейшему всех иерархов в Церкви, физически ослабленному долгим пребыванием в ссылке, не под силу было вникать в канонические тонкости, выдвинутые осложнившеюся церковной жизнью. И он выступил в положении Местоблюстителя. Если что и могло показаться ему, как человеку и старейшему иерарху, в этом деле обидным, то предупреждение митрополита Сергия об угрозе прещением.

Не менее затруднительным и ответственным пред Церковью было положение в этом процессе и митрополита Сергия. Он – заместитель канонический, следовательно, в меру эту – благодатный. Достаточно вспомнить, с какой прямотой, решительностью и углубленностью ума он выступил против бесчиний «григорьевщины», с какой смелостью он отстаивал свободу Церкви, чтобы отбросить всякую мысль о борьбе в личных интересах, если даже не знать его личного благородства. «Я не имею права слагать с себя послушания, какие бы удобства ни обещало мне сложение», – писал он архиепископу Григорию. В данном случае пред нами, не архиепископ Григорий с диномышленными иерархами, против которых он сразу выступил со всей строгостью канонов, а почтеннейшие иерархи – исповедники Церкви, сам Местоблюститель и старейший всех митрополит Агафангел. Но все же на нем в данное время и канонически и фактически лежала вся тяжесть церковного управления. Как бы ни не хотелось того, но именно ему, фактическому возглавителю Церкви, в содействии право канонически мыслящих иерархов, надлежало решить новый во весь рост современной нужды выдвинутый церковной жизнью вопрос об отношении к церковному управлению не только митрополит Агафангела и подобных ему иерархов, имеющих в действительности мнимое основание к церковному возглавительству, но и канонического Главы Церкви, когда он находится не на свободе. Митрополит Сергий стоял фактически в центре церковной жизни; ему она была виднее, чем кому-либо другому; в его расценке действительности правильнее всего могла выявляться каноническая истина по крайней мере ad hoc. И он его решил, и в конце концов заявил о том в решительном тоне, как того в последнем действии требует каноническая истина.

Всем ходом дела создавалась повышенная духовная атмосфера, продолжительно державшийся подъем нравственных сил. В таких случаях чаще всего бывает возможность впасть в крайность, которая в применении к конкретному факту еще может быть понятна и оправдана, но как общий принцип не может быть принята. Что противоречивое, ничем серьезно не обоснованное выступление из несвободы митрополита Петра в деле Церковного Управления, при активном заместителе, для Церкви не могло быть полезным – это верно. Но утверждать, как принцип, что Местоблюститель, будучи не на свободе, не может вмешиваться в церковные дела вообще, при каких бы то ни было обстоятельствах, потому что он в таком положении является только «титулярным», едва ли правильно.

Титулярными иерархами у нас принято называть живущих на покое, не имеющих области, где бы приложить им свое административное право. Насильственное лишение свободы Местоблюстителя не есть, конечно, удаление его на покой, освобождение его во всех смыслах от фактического местоблюстительства. Он только временно передает свои права своему заместителю, оставаясь Местоблюстителем, которому приличествует, насколько это возможно при условиях его жизни, в известном смысле наблюдение за ходом церковной жизни, совершающейся под непосредственным ведением его заместителя. Конечно, он не может из темницы или из ссылки по личному усмотрению, даже при некоторой осведомленности о положении церковных дел переменять своего заместителя. Всероссийский Московский Собор дал право Патриарху, а вместе с тем вообще возглавителю Церкви в крайне нужных случаях назначать заместителя себе, но только тогда, когда сами возглавители на свободе, стоят еще в центре церковной жизни, видят ее, знают преданных Церкви иерархов и свободно, без всякого внешнего давления могут достойному архиерею передать свое высшее административное право; но достаточно предположить возможность того, если бы его заместитель сошел с канонического пути и стал бы уже не заместителем его в точном смысле, а самочинником, или если бы личность заместителя оказалась настолько не авторитетной, что в Церкви открылись бы разногласия, пререкания, возбуждающие церковную смуту, – чтобы глубже понять волю Собора и признать в таких случаях необходимость проявления своей власти и узником.

Церковная жизнь в указанных случаях представлялась бы аналогичной той, какая создалась при всаждении в узы Патриарха и появлении в Церкви живоцер-ковничества. Однако Патриарх, находясь в узах Донского монастыря, не остался лишь пассивным зрителем церковного разложения, но виновников его предал анафеме. И поступил правильно, ибо этим актом он указал канонический путь церковной жизни для ищущих его.

Для такого необходимого выступления несвободного первоиерарха требуется такая всесторонняя осведомленность его о положении церковной жизни, которая бы приближалась к той, если бы он был на свободе. Она возможна.

Лишенному свободы первоиерарху несомненно известны если не все, то большинство, по крайней мере ближайшие к нему иерархи, а также другие лица из церковного клира, своей верностью соборному началу, т. е. вероучительной и канонической истине, твердостью, мужеством в защите ее. От них узнику надлежит ожидать доклада о положении церковной жизни. Если бы такого доклада от них не было, а Местоблюститель осведомлялся бы превратно и односторонне, то надлежит самому Местоблюстителю запросить их, а по получении ответа предложить и заместителю представить свой отчет о состоянии Церкви. В таком случае дело освещается в возможной полноте и всесторонности, и первоиерарх, после серьезной оценки всех данных, должен сказать со всей обоснованностью свою волю, вплоть до передачи другому прав заместительства. Иначе как же может быть удален самочинный или не соответствующий делу заместитель и быть погашена смута? Собором иерархов? Но Собор каноничен только тот, который собирается Высшей Властью, а при действительном отсутствии ее, старейшим иерархом. А здесь налицо канонический заместитель, который может и не созывать Собора. Здесь воля узника первоиерарха не может не быть принятой Церковью, как акт канонический, который будет не в противность воле Всероссийского Собора, а только исполнением ее, ибо воля Собора и акт несвободного первоиерарха имеют одну благую цель: мир Церкви.

Да и сам митрополит Сергий, будучи уже заместителем, признавал за узником Местоблюстителем и это право, когда в ограждение свободы Церкви, вместо ошибочно назначенной им коллегии, рекомендовал никого не назначать заместителем, а учредить при себе Священный Патриарший Синод и быть его Председателем.

«Единственно канонически-правильным и в то же время обеспечивающим нашей Церкви возможность легального существования выходом, писал он, является просто не назначать Вам заместителя ни единоличного, ни коллективного, а оставить полномочие Местоблюстителя, впредь до избрания нового Местоблюстителя (в случае Вашей кончины, отказа и под.) за Вами и образовать при Вас постоянно действующее собрание иерархов, которому присвоить по праву принадлежащее и более церковное название: “Патриарший (в отличие от обновленческого) Священный Синод”. В состав его войдут намеченные Вами и, следовательно, одобренные гражданской властью архипастыри. Председателем Синода остались бы Вы, а в Ваше отсутствие – заместитель председателя по Вашему назначению или по избранию Синода. Этому Синоду, когда он соорганизуется и соберется, я с радостью передам свои полномочия, потому что я убежден, что такой Синод спокойно будет принят и Православным Церковным обществом».

Во всем процессе борьбы с «Григорьевщиной» с одной стороны и выяснения во взаимной переписке с Местоблюстителем и митрополитом Агафангелом канонических прав заместителя, с другой, митрополит Сергий имел в виду дать канонически прочное основание волнуемой всякими самочиниями Церковной жизни, но вместе с тем, не зная, что ему самому вскоре предстоит тюремное заключение, определял сущность отношения к себе тех, кому он передаст заместительство, и также как бы устанавливал некоторый контроль над своей церковной деятельностью по выходе из тюрьмы в связи с пребыванием в ней, что имеет немаловажное значение там, внутри самой Церкви, и не должно быть пройдено вниманием здесь, заграницей, при оценке деятельности заместителя митрополита Сергия.

К этому времени, можно полагать, уже смягчалась прежняя острота враждебных отношений Советской власти к Православной Церкви. В процессе борьбы митрополита Сергия с архиепископом Григорием не видно прямого, активного участия, в смысле поддержки ею последнего. На письменной просьбе о регистрации самочинно созданного архиепископом Григорием В.Ц.С., поданной Комиссару Внутренних Дел, была положена резолюция только о том, что к открытию деятельности временного совета, впредь до утверждения такового, препятствий не встречается. И в дальнейшем она не препятствовала еще не пользовавшемуся свободой митрополиту Сергию публиковать свои архиепископу Григорию послания, до конца уничтожающие всякое основание к деятельности его В.Ц.С. Позволила митрополиту Сергию, хотя под арестом, съездить в Москву и из Г.П.У. написать оправдывающее его действия письмо к митрополиту Петру, после чего, отправленный обратно в Нижний Новгород, он получил свободу и вступил в управление Церковью.

Мало того, в письме своем к митрополиту Петру, как о том уже сказано выше, рекомендуя ему в ограждение канонического принципа единоличного церковного возглавления учредить при себе Синод, митрополит Сергий, очевидно, мыслил возможным существование такого Синода, который бы действовал на свободе хотя бы под председательством заместителя председателя Местоблюстителя, без передачи однако ему последним своих по управлению Церковью прав. Мыслится возможность докладов о постановлениях и деятельности вообще Синода узнику Местолюстителю, иначе, в каком же бы смысле он мог быть председателем? Значит здесь этот раскол – дело если не одного греховного честолюбия, то вместе с ним отсутствия канонического сознания только отдельных иерархов, которые в окончательной оценке хотя и вышли от нас, но не были наши (1 Ин. 2, 19).

Смягчение отношений Советской власти к Патриаршей Церкви, конечно, не означало того, что безбожная власть изменила свой взгляд на нее, перестала видеть в ней нежелательный институт для создания безбожного государства – это не мыслимо по коренному различию существа их, – но она видела ее надлежащую покорность ей в гражданском отношении, и в то же время чувствовала в ней какую-то не малую силу, хотя, разумеется, не сознавала, да и не могла сознать, в чем эта сила. Безбожной власти естественно видеть ее в простой физической сплоченности народной массы, а церковно-религиозному сознанию приличнее отнести ее первее и главнее всего к Церковной «Соборности», к духовному объединению народа Православным вероучением и канонически церковным началам, указанным Вселенской Церковью и примененным к жизни нашим Всероссийским Собором, действовавшим в свою меру по вероучительному принципу: «изволися Духу Святому и нам». Когда это всемирное начало воспринимается верующими, а искание его ими обострилось разными бесчинными по существу маложизненными отложениями от Церкви, – тогда, в меру восприемлемости ими этого начала и через мирное настроение верующих, действует Божия сила, разрушительная для безбожной власти, только раздражающая ее и возбуждающая в ней внутренний разлад.

В общем все, признание Церковью Советской власти, лояльность к ней и перемена отношений власти к Церкви, приблизили к осуществлению то, чего желали, но не могли достигнуть Патриарх и Местоблюститель, но что Бог судил получить Заместителю, митрополиту Сергию: законное существование Патриаршей Церкви.

О легализации Советской властью Патриаршей Церкви митрополитом Сергием было опубликовано посланием от 16–29 июня 1927 г. вслед за выходом его из четвертого темничного заключения.

Ничто так сильно и долго, кажется, не волновало зарубежную Русскую Церковь, как этот акт. Не самое признание гражданской властью законного существования Церкви огорчило ее, этого, конечно, не могли не желать эмигранты, но привело их в раздражение в различной степени против митрополита Сергия и его Священного Синода признание ими в гражданском смысле законной над собой и Церковью Советской безбожной власти. Если бы эмигрантская Церковь принимала во всей ее безусловной непреложности волю Божию – «несть власти, аще не от Бога», то, конечно, послание митрополита Сергия было бы принято спокойно. Если кто, то заграничные иерархи, руководящие церковной жизнью эмиграции, бывшие все время на Всероссийском Московском Соборе, должны были бы вспомнить содержание принятой Собором к употреблению за Богослужением в церквах молитвы «о спасении державы Российской и утолении в ней раздоров и нестроений», принятой как раз в дни утверждения большевицкого ига над Россией[8]. А в ней Собор, говоривший в свою меру от Духа Божия, признает все, происходившее тогда в России, делом Божиим и обращаясь к Богу, молит: «Вразуми и укрепи всех, иже во власти суть, и возглаголи в них благая о Церкви Твоей и о всех людех Твоих». Со всей прямотой и мужеством духа сочли бы они действительными фактами признание Советской власти Патриархом Тихоном с бывшим при нем Синодом и Местоблюстителем митрополитом Петром, и ничего не нашли бы не соответствующего Православной Церкви в стремлении их получить для нее законное существование, хотя в известной степени ограждавшее ее от прямого преследования, как общества, организации незаконной. Тогда достижение митрополитом Сергием легализации Церкви, при уже ранее выраженном Первосвятителями условии представилось бы только желательным достижением того, чего домогались последние. Тогда детали послания, как бы они ни были ярки по своему выражению, теряли бы свою силу, ибо суть-то не в них, а в получении гражданского права на открытое устроение церковной жизни на канонических началах. Разве могла бы тогда показаться с какой-либо стороны обидной для православного сознания просьба митрополита Сергия ко всей Патриаршей в России Церкви вознести «благодарственные молитвы ко Господу, тако благоволившему о святой нашей Церкви». Ведь в получении легализации дано Богом Церкви, хотя частично, в известной доле, в меру нужды ее, то, о чем молился Всероссийский Собор. Неужели лучше, получив некоторый дар от Бога, пройти его молчанием, чем выразить Ему благодарность? Не нашлось бы тогда ничего недостойного ни для митрополита Сергия, ни его Синода, ни всей иерархии Патриаршей Церкви, в единомыслии с которой действовал митрополит Сергий, в том, что он пригласил всю Патриаршую Церковь «выразить всенародно благодарность Советскому правительству за такое внимание к нуждам православного населения». Разве для Церкви лучше гонение, чем свобода от него, хотя отчасти и формальная? С открытой совестью, sine ira, нужно стать пред этими вопросами. Но оценка, отсюда и отношение к содержанию послания митрополита Сергия, к факту признания Советской власти, шла не сверху, не из принципа Божественной воли, но из личного чувства тяжелой политической обиды, потери, подчинивших себе разум и поставивших его критерием не в раскрытии ясно выраженной воли Божией, но в обсуждении ее в том смысле – истинно ли общепринятое понимание Церковью этой воли, нельзя ли ограничить безусловность ее и подыскать чрез то какое-либо основание для подсказываемого болезнью сердца первенствующего положения политической жизни над церковно-религиозной. Безусловная воля Божия рационализирована. Для рационализма нет безусловности, все в конце-концов условно. Истина скрывается, затеняется; в предмете веры воспринимается не сущность его, а те детали, которые так или иначе отвечают личному чувству. Отсюда естественная возможность аберрации зрительного восприятия читаемого, как это и было у всей эмиграции при чтении места послания: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи». Отсюда заподазривания не только митрополита Сергия и его Синода, но и всего единомысленного с ним епископата в том, признанием советской власти не поколебались ли канонические устои нашей Матери-Церкви и не помрачилась ли чистота Православия. Эти более или менее общие заподазривания у некоторых эмигрантов иерархов уже перешли в прямое обвинение их в том, вылившееся в ни с чем несообразном признании иерархов либеллатиками, т. е. официально у Советской власти числящимися отрекшимися от христианской веры, а внутри себя держащимися ее.[9] Церковная заграничная смута – тягостное явление. Но она быть может предупредила общее заграницей увлечение такими крайне неправильными воззрениями и предохранила большую часть эмигрантской Церкви от откола от Матери Церкви. Ведь до смуты весь почти интеллигентный круг эмиграции жил преимущественно политической жизнью, не вникая сознанием в область каноническую, на которой должна устрояться внешняя сторона жизни Церкви, чтобы чрез то быть ей в единении со Вселенской. Смута заставила хотя отдельных лиц и в известной степени познакомиться со свв. канонами и своим печатным голосом указывать должное направление заграничной церковной жизни. Так по крайней мере могут быть восприняты и поняты достойные крайнего сожаления факты.

Считаю немаловажным для общего дела представить вниманию эмиграции то, как в России Патриаршею Церковью было принято, теперь уже историческое, послание митрополита Сергия о совершившемся факте официального признания им и единомысленным с ним епископатом, Советской власти и легализации его Патриаршей Церкви.

Нужно хотя несколько представить себе состояние Патриаршей Церкви, тот внутренний развал ее, к которому приложили все усердие не столько Советская власть своим гонением на Церковь, могшим только содействовать религиозному подъему в ней, сколько внутренние разделения с различными самочинными организациями, из которых каждая хотела называться и называлась «истинной церковью», чтобы понять какую трудную и вместе с тем существенно необходимую задачу при существующих там условиях принял на себя митрополит Сергий, выступая с делом воссоздания церковной организации на канонических началах. «Господь возложил на нас великое и чрезвычайно ответственное дело править кораблем нашей Церкви в такое время, – писал он в своем послании от 18–31 декабря 1927 г., когда расстройство церковных дел дошло, казалось, до последнего предела, и церковный корабль почти не имел управления. Центр был мало осведомлен о жизни епархий и даже приходы, которые, блуждая как бы ощупью среди неосведомленности, жили отдельной жизнью и часто не знали, за кем идти, чтобы сохранить Православие. Какая благоприятная почва для распространения всяких басен, намеренных обманов и пагубных заблуждений; какое обширное поле для всяких самочиний. Можем не обинуясь исповедать, что только сознание служебного долга перед Святой Церковью не позволяло нам, подобно другим, уклониться от выпадавшего на нашу долю столь тяжелого жребия. И только вера во всесильную помощь Божию и надежда, что Небесный Пастыреначальник в трудную минуту не оставит «нас сирых», поддерживают нашу решимость нести наш крест до конца».

Приступая к осуществлению душевных желаний своих предшественников по возглавлению Церкви, которые при них оставались только мечтами, митрополит Сергий, предварительно заручившись словесным согласием Советской власти дать Патриаршей Церкви права законного существования и представив ей проект просьбы с перечнем всех нужд для организационной церковной жизни и сознавая, сколь ответственный он делает шаг, разослал этот проект всем иерархам с пояснением, что церковная жизнь будет устрояться на твердом основании Православия, с совершенным отграничением от безбожного коммунизма, между которым и Православием во всем существе того и другого лежит непроходимая пропасть. С извещением же о получении для Церкви законного права на каноническое устроение жизни ему Бог судил обратиться ко всей Церкви в послании от 16–29 июля 1927 г. после освобождения из четвертого тюремного заключения.

«Одной из забот почившего Святейшего отца нашего Патриарха Тихона пред его кончиной было поставить нашу Православную Русскую Церковь в правильные отношения к Советскому Правительству и тем дать Церкви возможность вполне законного и мирного существования. Умирая Святейший говорил: «Нужно бы пожить еще годика три», – так начал свое послание митрополит Сергий. Указать на преемственную связь начинаемого великого дела с деятельностью Святейшего Патриарха представлялось нужным не для того только, чтобы опереться на твердо живущий в сознании верующих авторитет почившего, но и показать каноничность, отсюда и внутреннюю силу начинания. Выступала Высшая церковная власть не конспиративно, а публично, опираясь на данное ей государственное право выявить свой долг в приведении в должный порядок церковной жизни на канонических началах. В этом вся суть, здесь благодатная устрояющая сила, направляющая жизнь по пути, указанному Духом Святым. Здесь вера в успех предпринимаемого подвига, хотя бы этот подвиг, в силу духовным опытом опознанной воли Божией, что всякое доброе в христианском смысле дело совершается большими трудами, встречал на пути своем разнообразные и большие препятствия. «Ныне жребий быть временным заместителем Первосвятителя нашей Церкви опять пал на меня, недостойного Сергия, а вместе с жребием пал на меня и долг продолжать дело почившего и всемерно стремиться к мирному устроению наших церковных дел. Усилия мои в этом направлении, разделяемые со мной и православными архипастырями, как будто не остаются бесплодными: с учреждением при мне Временного Патриаршего Священного Синода укрепляется надежда на приведение всего нашего церковного управления в должный строй и порядок, возрастает и уверенность в возможность мирной жизни и деятельности нашей в пределах закона» (там же).

Было бы непонятным, если бы новое положение Церкви не вызвало ярых выступлений и нападок на возглавителя ее со стороны разнообразных врагов – в виде плоских насмешек над признанием Церковью Советской власти безбожников-коммунистов, лжи и клеветы от живоцерковников, обновленцев и т. д.; бессильных в существе против Истины, только своими выпадами содействующих поступательному обнаружению силы ее. Поэтому, ни о предупреждении верующих касательно их, ни тем не менее о духовном попечении о них не могло быть и речи в послании.

Твердое, неотступное каноническое дело, при молчании в сторону их, делалось постепенной победой над ними. Но забота была о других. Митрополит Сергий знал, что среди верных Церкви есть немало таких, которые еще не изжили усвоенное в мирное время неправильное воззрение на отношение Церкви к государству, по которому не только духовный рост, но и самое бытие ее обусловливалось известной политической формой, так что признание Церковью Советской власти равнялось уничтожению ее, отступлению от Православия. Церковь может жить и без признания над собой безбожной государственной власти, хотя ей и придется, пока существует эта власть, быть в гонении, всегда подозреваемой властью в противодействии себе, если бы даже она активно и не выступала против нее. Им трудно изменить свои привычные воззрения. Не живя никогда в мирное время серьезно церковной жизнью, будучи связаны с ней только традициями, всецело отдаваясь мирской жизни, люди такого порядка в тяжелое безгодье русского народа только и могут отдыхать душой в прошлом, не имея духовной силы подняться к вечности. Отсюда им почти не по силам понять Церковь, как надмирное бытие, хотя и пребывающее в мире, распростертое в постепенно осуществляющейся идее над всеми народами с их разнообразными формами правления, независимо от них ни в цели, ни в средствах сущностного своего бытия, хотя в известном смысле и подчиняющееся последним. Им трудно оставить свой внутренний мирок. Изменить их взгляд на отношение Церкви к государству может только время и реальная жизнь благодатной Церкви.

«Такое настроение известных церковных кругов, выражавшееся, конечно и в словах, и в делах и навлекшее подозрение Советской власти, тормозило и усилия Святейшего Патриарха установить мирные отношения Церкви с Советским правительством, – говорит заместитель. – Недаром ведь апостол внушает нам, что «тихо и безмятежно жить» по своему благочестию мы; можем лишь повинуясь законной власти (1 Тим. 2, 2) или должны уйти из общества. Только кабинетные мечтатели могут думать, что такое огромное общество, как наша Православная Церковь со всей ее организацией, может существовать в государстве, закрывшись от власти. Теперь, когда наша Патриархия, исполняя волю почившего Патриарха, решительно и бесповоротно становится на путь лояльности, людям указанного настроения придется или переломить себя и, оставив свои политические симпатии дома, приносить в Церковь только веру и работать с нами только во имя веры или, если переломить себя они сразу не смогут по крайней мере, не мешать нам, устранившись временно от дела. Мы уверены, что они опять и очень скоро возвратятся работать с нами, убедившись, что изменилось лишь отношение к власти, а вера и православно-христианская жизнь остаются незыблемыми».

Выступление Церкви в новом положении среди почти жизненного хаоса, при враждебном настроении к себе недругов с одной стороны, и излишней подозрительности, хотя некоторой части, своих с другой, – должно было в своем организационном деле встретить трудности и трения. И это почти неизбежно там, где в жизнь полагается начало свободного творчества. Церковь входила в жизнь почти новой закваской, которой надлежало постепенно заквасить свободное тесто. Обычному человеку легче идти по пути мало замеченной им неправды. А восприятие Истины, особорование в ней, объединение ею, – подвиг. Царство Божие, устрояемое на Истине, берется подвигом, и только употребляющие усилие достигают Его. В Истине – свобода и сила, но при свободе людской для одних она – «на восстание», для других – «на падение», преткновение о нее. Активное свойство Истины – производить здоровое брожение в среде, где она действует. Только в таком брожении и возможно свободное осознание ее и вхождение в нее, или восприятие ее в себя. Посему нет ничего удивительного в том, если выступление Церкви в легальном ее положении возбудило в верующей среде особое оживление, свободное брожение, даже недоверчивое отношение к Высшим руководителям ее.

Брожение, даже всякая добросовестная подозрительность, которую можно назвать крайней осторожностью, не опасны для Истины. Для нее опасно только преднамеренное упорство. А оно чаще всего поддерживается ложью и даже клеветой на Истину, богато сочиняющимися врагами ее. Если бы не было мощной церковной закваски, в существовании которой нельзя сомневаться, ибо она была опознана и ощущена еще Патриархом Тихоном, то, разумеется, митрополит Сергий едва ли бы счел своевременным выступать со строго обдуманным им делом. Ее составляли подавляющее число епископата, клира и мирян, особенно в центрах. Но это не исключало и оппозиции, которая, однако, не должна была задерживать выступление Церкви в жизнь с ее Истиной.

«Церковная разруха все же велика и нужны, может быть, несколько лет совокупных усилий всех нас: и Синода, и Архипастырей, и клира, и мирян, чтобы разрушенное восстановить, собрать рассеянное, обманутых убедить, заблудших вразумить и все это, если Господь примет наши покаянные молитвы и увенчает наши старания успехом, – писал он во втором послании от 18–31 декабря 1927 г. – К таким молитвам, к такой совместной и единодушной деятельности мы призывали Вас, возлюбленные отцы, братие и сестры, нашим первым посланием, призываем и теперь. Но чтобы наша совместная деятельность имела успех, необходимо между нами взаимное доверие, а его то именно и стараются всячески подорвать некоторые, кто злонамеренно, кто по недомыслию, не желая понять, что они работают на разрушение Церкви. И вот нам, временным управителям церковного корабля, хочется сказать вам: «Да не смущается сердце ваше». Будьте уверены, что мы действуем в ясном сознании всей ответственности нашей пред Богом и Церковью. Мы не забываем, что при всем нашем недостоинстве мы служим тем канонически бесспорным звеном (подчерк. наше), которым наша Русская Православная иерархия в данный момент соединяется со Вселенской, чрез нее – с апостолами, а чрез них – с Самим Основоположителем Церкви Господом нашим Иисусом Христом».

От домостроителей же (строителей Церкви) требуется, чтобы каждый оказался верным (1 Кор. 4, 1–2), говорит ап. Павел. От устроителей Русской Церкви нужно твердое, неподступное для заблуждения, стояние в Истине, быть чуждыми всяких компромиссов, как бы они ни казались заманчивыми, обещающими какие-либо выгоды. Истина, стоя на своем высоком пьедестале, может склоняться до земли, чтобы приподнять к себе заблудшего, но никогда не должна сходить со своей высоты, примешиваясь к какой-либо неправде. От церковных руководителей в наше, полное духовных опасностей время, требуется всегдашняя бодрость, осторожность и подсказываемая Истиною прямота в слове и деле.

Посему, митрополит Сергий со священным Синодом со всей определенностью и твердостью заявляет всей Церкви: «Мы более, чем кто-либо другой, должны быть стражами и блюстителями чистоты нашей Святой веры, правил и преданий церковных; уже в первом своем послании мы ясно и определенно выразили нашу волю «быть православными» и от этого своего решения мы ни на йоту не отступили и, Богу содействующу, не отступим и впредь. Всякие толки о нашем якобы сочувствии или даже сближении с каким-нибудь из раздорнических церковных движений, вроде обновленчества, григорьевщины или (на Украине) самосвятства, лубенцев и тому под., всякие такие толки суть или злостный вымысел с целью уловления неопытных или плод напуганного воображения. Мы уверены, что все это со временем будет ясно и всем вам, смущающий же вас понесет грех, кто бы он ни был (Гал. 5, 10)… Забота о спасении души естественно порождает во всех нас боязнь, как бы не утратить союза со Христом, как бы не оказаться вне спасительного ковчега – Св. Его Церкви. Эта боязнь внушает нам особую осторожность при встрече со всяким новым церковным явлением – осторожность, нужно сказать, вполне оправдываемую всем тем, что происходит у нас на глазах в церковной жизни за последнее время. Но благоразумная осторожность христианина – совсем не враждебная подозрительность фанатика или фарисея, который уже заранее готов всех, кроме себя, считать предателями… Боязнь потерять Христа побуждает христианина не бежать куда-то в сторону от законного священноначалия, а наоборот крепче за него держаться и от него неустанно искать разъяснений по всем недоумениям, смущающим совесть.

Вот почему каноны нашей Св. Церкви оправдывают разрыв со своим законным епископом или Патриархом только в одном случае: когда он уже осужден Собором, или когда начнет проповедывать заведомую ересь, тоже уже осужденную Собором. Во всех же остальных случаях скорее спасется тот, кто останется в союзе с законной церковной властью, ожидая разрешения своих недоумений на Соборе, чем тот кто, восхитив себе соборный суд, объявит эту власть безблагодатной и порвет общение с нею (Двукр. Пр. 15 и мн. др.)».

Приведенные выдержки из посланий митрополита Сергия и его Синода, в которых вылилась искренность души и благоговейное серьезное отношение к делу, свидетельствуют не о стремлении их к власти, и не об угодливости пред Советской властью из-за страха за себя – перенесшему четырехкратное темничное заключение не страшно испытать его и пятый раз за Церковь Христову, если будет на то воля Божия, а о великой жертвенности их ради своей страдалицы Церкви. У нас заграницей нет других официальных данных, в которых был бы хотя какой-либо намек на иные намерения, на иные цели, иные пути высших руководителей церковной жизни в России; нет фактов, которые бы бросали тень на несоответствие их деятельности с их открытым заявлением не только пред верующими, но и пред Богом – быть навсегда православными, потому что в действительности нет этих фактов там. «К глубокому прискорбию моему, пишет в послании к своей пастве от 1-14 дек. 1927 г. Вятский архиепископ Павел, член Патриаршего Синода, находятся недобрые люди, стремящиеся во чтобы то ни стало подорвать доверие ваше к митрополиту Сергию, ко мне и всему вообще составу Св. Синода распространением ложных провокационных слухов, что будто… мы и неправославны (не указывая, однако, конкретно, в чем выразилось наше не православие и не приводя в подтверждение сего ни документов, ни фактов, ибо ни тех, ни других нет)». А если так, то кто же из эмиграции, за ответственностью пред Богом и совестью, может бросить туда, вдаль, где совершается благодатное горение духа, а в горении воссозидается блеск нашей родной Церкви, обвинение нашим подвижникам в том, что они отступают от Истины? Могут только разве те, кто ищет только повода, чтобы обособиться от Матери-Церкви. А кто ищет Истины и спасительного пути в единении со всей Вселенской Церковью, тому достаточно и этих актов от Матери-Церкви и искренних размышлений, чтобы без колебаний признать, что канонически-связующим звеном нашей Церкви со Вселенской является фактический возглавитель ее временный заместитель Местоблюстителя митрополита Петра, со Священным Синодом при нем.

В изложенном я имел в виду представить вниманию православной русской эмиграции теперь уже исторический процесс внутренней жизни нашей Страдалицы-Церкви в тяжелые годы ее величайшей духовной страды, в котором она всеми сторонами своей жизни стремилась охранять каноничность своего внешнего бытия и постепенно подготовлялась высказать устами своих первоиерархов ту непререкаемую Истину, что во всем происшедшем с отечеством и Церковью – воля Божия, и чрез то приближалась к получению законного права на существование, к вступлению в новую эру своей внешней жизни, открыть первую страницу, которой Бог повелел митрополиту Сергию. Здесь я пользовался исключительно теми официальными данными, которые разновременно печатались в Карловацких Церковных Ведомостях и других печатных органах, не придавая значения ни праздным слухам, в обилии существовавшим в нашей загранице, ни тем выводам, которые делались в печатных органах, помещавших у себя те официальные акты.

Я остановился на посланиях митрополита Сергия и его Синода, в которых, при кратком, но красочном изображении тяжелого внутреннего состояния нашей Церкви, намечались исходные пути к устроению ее на канонических началах. Но для всякого православного русского не безразличного к Церкви, тем более болеющего с нею, думаю, весьма желательно знать, в чем и как фактически осуществляется новое положение Церкви, какова жизнь ее, сумели ли ее руководители достигнуть чего-либо из того, о чем они возвестили, как о pia desideria, в своих посланиях, стоя на пороге новой жизни. Об этом я теперь и буду говорить, насколько я ознакомился о том расспросами и наблюдениями в течении недели в Патриархии. Я прибыл в Патриархию спустя год и четыре месяца после опубликования первого послания к Церкви митрополитом Сергием и Синодом, – время, кажется, достаточное для выяснения основного течения в глубине и на поверхности церковной жизни. Особенно в данном случае ценно настроение верующих и отношение их к Первосвятителю в центре церковной жизни, в столице.

В Москве митрополит Сергий, как возглавитель Церкви, пользуется неоспоримым авторитетом и личным уважением. У него нет кафедрального Собора; храм Христа Спасителя находится у живоцерковников. По праздникам он служит в различных приходских храмах, служит по приглашениям, которые делаются заблаговременно, чтобы не получить отказа за еще ранее данным им обещанием служить в другом храме. Храмы бывают многолюдны; а как относятся верующие к его иерархическому достоинству, я уже имел приятный случай говорить об этом в речи о хиротонии нового иерарха, – как к нему стремительно после службы верующие бросились получить благословение. Никаких разделений и разногласий, связанных с его возглавлением, о которых ранее писали, вероятнее всего, враги Церкви, там нет. Может быть и есть отдельные личности, даже в каждом сословии, которые не смогли переломить себя, свои личные воззрения на отношение Церкви к власти, но они ни в чем себя не проявляют, делаясь незаметными в общей верующей массе.

При нем – Патриарший Священный Синод из 12 иерархов, возглавляемых самим заместителем. «Патриаршим» он назвал Синод не только в отличие от обновленческого, но и для того, чтобы в церковном сознании не угасала идея восстановленного патриаршества, как единоличного канонического возглавительства Церкви, которым обусловливается. В охранение именно этой свободы, при учреждении своего Синода, он определенно подчеркнул, что организуемый им Синод ни в коем случае не может стать коллегией, заменяющей в нужных случаях самого заместителя, – он только – при нем; с уходом его с заместительства и Синод прекращает свою деятельность.

Хотя Патриарший Синод составлен не по правилам Всероссийского Московского Собора 1917–1918 гг., могущим быть примененными в этом деле только при свободной возможности созыва Поместного Собора, о чем пока не время думать, но он по своему составу каноничен, как состоящий из канонически правящих епархиями иерархов, значит, ведающих частями церковного тела и приглашаемых к управлению Церковью на полных правах для того Высшей канонической Церковной Властью.

Да и самый организационный способ Синода не может быть назван вполне неканоничным. Правила Вселенских Соборов, даже и для мирного времени, разрешают в составленный на известных началах Поместной Церкви при Патриархе Малый Собор (Синод) приглашать в состав его на полных правах «прилучившихся» правящих иерархов. А для нашего исключительного безвременья для такой организации Высшего Церковного Органа, если только она даже возможна, выражена воля Всероссийским Московским Собором implicite в том праве, по которому, в случае прекращения деятельности Высших Церковных Учреждений по требованию гражданской власти, Патриарх или Местоблюститель назначают себе заместителя не только для преемственности, но и для управления Церковью. По этому праву и Святейший Патриарх, по освобождении из заключения, организовал при себе Священный Синод.

До легализации Патриаршей Церкви Высшая власть ее не могла без риска репрессий сноситься ни с предстоятелями автокефальных Церквей, ни тем менее с иерархами Церквей заграничных, чтобы поддерживать их каноническое единение с Собою, или по крайней мере определять, выяснять их отношения к себе. Если бы была возможность действительного общения Высшей Власти с заграницей, то едва ли произошла так называемая «Карловацкая» смута. Едва ли и появились бы тогда самые попытки к организации канонически беспочвенной высшей заграничной церковной власти. А в противном случае Высшая каноническая власть своевременно остановила бы их, и каноническое сознание епископата восторжествовало бы во смирении. Но видимо Богу угодно было, чтобы каждый из заграничных иерархов выявил себя, как он, при отсутствии канонической принудительности, или отеческого фактического попечения, понял каноническую свободу и при каких условиях он осуществил свое понимание ее.

С получением же легализации Церкви митрополит Сергий получил возможность снестись с Восточными Патриархами, уведомив их о своем возглавительстве Русской Церкви, полученном от канонического местоблюстителя митрополита Петра. Это сношение имело исключительно братский характер, только известительный, с полным сознанием достоинства возглавителя великой братской Русской Церкви. Были получены им и ответные грамоты; копии некоторых из них были присланы мне уже по возвращении из Патриархии.

Общие церковные неурядицы нисколько не умалили в сознании митрополита Сергия величия Патриаршей Русской Церкви, достоинство Которой он всемерно старался ограждать. Был такой факт. Приснопамятный, недавно умерший, Константинопольский Патриарх Василий, приветствуя митрополита Сергия с праздником Св. Пасхи, прислал такое же приветствие и живоцерковному митрополиту Вениамину, именуя его Московским. Представитель Константинопольской Патриархии явился к митрополиту Сергию с вопросом не будет ли ответа и предложил свои услуги к переводу его. Митрополит Сергий ответил: Его Святейшеству известно, что титул «Московского» принадлежит только Всероссийскому Патриарху и Патриархия не знает никакого Московского митрополита. А если Его Святейшество наравне с каноническим заместителем признает еще какого-то «Московского» митрополита, то какой же может быть от меня ответ?

Через официальное сношение с заграничными Церквами митрополит Сергий уяснил себе каноническое отношение каждой из них к возглавляемой им Матери-Церкви. Отношение это наших, находящихся в Европе Церквей, к Патриаршей Церкви всем, живущим церковной жизнью эмигрантам, более или менее известно, и излишне о нем говорить; однако, считаю полезным упомянуть об отношении Предстоятеля нашей церкви в Японии, архиепископа Сергия, к митрополиту Сергию. В делах Патриаршего Синода я читал его письмо к последнему, в котором архиепископ Сергий, признавая каноническим церковное возглавительство митрополита Сергия и осведомляя его о делах своей Церкви, вместе с тем братски сожалел о неосновательном разрыве Карловацких иерархов с ним.

Митрополит Сергий и Патриарший Священный Синод при нем признаются Высшим Церковным Органом всею Патриаршею Церковью. А Патриаршую Церковь составляют не осколки ее от разрыва ее живоцерковниками, обновленцами, григорьевщиной, украинским самосвятством и т. п., и не какую-либо сектантскую общину. <…>

Постоянный рост Патриаршей Церкви обусловлен в огромной мере легализацией ее. Прежде, когда она не признавалась властью в законном своем существовании и не допускалась ее внешняя организация, то на перифериях ее некоторые епархии оставались без епископов, а имевшие их, без церковного центра, жили разобщенно; естественно, там господствовали организованные живоцерковники и др. А теперь заместитель с Синодом более или менее осведомлены о церковной жизни повсюду и могут исправлять недостатки ее; сюда в Синод отовсюду иерархами присылаются письменные доклады, некоторые приезжают с ними лично сами; сюда направляются возвращающиеся из Соловков, из Сибири, из тюрем отбывшие правительственную опалу иерархи, отсюда идут благодатные токи по всему огромному телу Русской Церкви для восстановления ее в обновленном строе.

Появление в епархиях иерархов Патриаршей Церкви повсеместно производит свободное доброе брожение среди новых раскольников и возвращение их к Истинной. Так в Киеве, за ссылкой митрополита Михаила, долго не было возглавителя митрополии и разные отщепенцы господствовали там. Приехал митрополит Михаил (теперь уже умерший) и картина изменилась, народ постепенно оставлял своих самочинных вождей и слушал своего возглавителя Патриаршей Церкви. В г. Одессе тоже, за долгим назначением архиепископа, почти всю власть в епархии захватил живоцерковный архиепископ Ювеналий.[10]

Прибытие туда назначенного Синодом архиепископа Анатолия (Грисюка, бывшего ректором Казанской Духовной Академии), с которым я виделся в Патриархии, так изменило дело, что даже в газете «безбожник» появилась заметка, что в Одессе народ почти весь оставил живоцерковного Ювеналия и устремился к Анатолию.

Настолько пошла созидательная церковная работа в епархиях, что коммунистические газеты отмечают, что в Православной Церкви появилось 50 000 приходских Советов с 500 000 членов. Это сделала легализация Церкви, создавшая в ней канонически – административный центр, и пока он будет, нужно верить, что Патриаршая Церковь будет шириться и крепнуть.

В заграничных оппозиционных к митрополиту Сергию кругах существует убеждение, что ни Местоблюститель митрополит Петр, ни митрополит Кирилл, назначенный Патриархом Тихоном первым кандидатом в Местоблюстители, ни Соловецкие узники – иерархи, не согласны с деятельностью митрополита Сергия, не одобряют, и даже прямо порицают признание им Советской власти и за то безбожной властью доселе держатся в заточении. Иначе, как же понять последнее обстоятельство, если произошло соглашение, в смысле примирения Церкви с Советской властью? А некоторые более простодушные идут дальше: узники могли бы быть освобождены митрополитом Сергием, если бы они нашли правильным все его дело, но они, как истинные исповедники веры, не могли этого сделать, потому и несут дальше свой подвиг; значит, митрополит Сергий вошел с большевиками в какой-то ущербный для Истины Христовой компромисс.

Это ошибочное убеждение части эмиграции с крайними греховными выводами обуславливается неправильным представлением того, в чем сущность соглашения митрополита Сергия с Советской властью для регистрации Церкви. Ни о каком примирении не могло быть и речи, так как Православная Русская Церковь никогда активно не выступала против Советской власти. Она была просто гонима безбожной властью, как Церковь Христова самая могучая, притом жившая совместно с прежней государственной властью и чрез то ставшая для Советской власти в безосновательное подозрение существования в ней к себе враждебных действий. В действительности не совершено никакого вредного Церкви компромисса. А просто митрополит Сергий просил Советскую власть признать Патриаршую Церковь законно существующею религиозною общиною внутренно управляемою по своим правилам, священным канонам, и со своей стороны дал обязательство, что возглавляемая им Церковь ни явно, ни тайно не будет выступать против Советской власти. Последняя согласилась зарегистрировать ее на принятом для всех религиозных общин законном основании. Для Советской власти и теперь нет ни Церкви, как таковой, ни Синода, как церковного органа, ни митрополитов, ни епископов, ни священников, а есть только советские граждане, обязанные подчиняться гражданским законам, пред которыми все они ответственны наравне с прочими гражданами. И после регистрации Церкви контроль над членами ее нисколько не уменьшился и всегда возможно каждому попасть под всякой меры ответственность. Вот факт, подтверждающий это.

Заграницей существует убеждение, что митрополит Сергий свое первое послание составил в темнице, во время четвертого заключения, под давлением большевиков, приняв в него в готовой их формулировке некоторые их пожелания, за что и получил свободу. А в действительности со слов мне самого митрополита Сергия было так.

Соглашение с властями о легализации Церкви уже состоялось, послание было уже заготовлено, как вдруг его вызывают в Г.П.У. Там ему предъявили обвинение в нелегальном письменном сношении с эмигрантскими иерархами и в доказательство показали ему фотографию его частного письма, пересланного в частном порядке одному иерарху, впоследствии сделавшегося известным почти во всей заграничной церковной среде, и за это его, заместителя Председателя Синода, митрополита, посадили в тюрьму, где он просидел назначенное ему время и уже по выходе опубликовал свою ранее заготовленную декларацию.

Инициатива просьбы, следовательно, исходила не от большевиков, а от митрополита Сергия, и вся просьба была о легализации Церкви. Как же можно было говорить при этой просьбе об освобождении иерархов-узников, которых большевики считают политическими преступниками, тем более настаивать на том? Если бы инициатива переговора была от Советской власти, тогда иное дело. Им всем приходится отбывать назначенный властью срок пребывания в опальной ссылке. Этим и объясняется то, что сама по себе легализация Церкви никому из ее деятелей не дала амнистии и никто из них в связи с ней не возвратился на место. Отсутствие каких-либо обязательств в этом отношении со стороны Советской власти, конечно, не исключало права ходатайства митрополита Сергия пред властью за узников. Мне лично не пришлось спросить митрополита Сергия, сделано ли что-либо по этому делу, но в послании к своей пастве член Патриаршего Синода, Вятский Архиепископ Павел, говоря о деятельности Синода, между прочим отмечает, что Синод «ходатайствовал об облегчении участи лиц, осужденных в административном порядке по гражданско-церковным делам». Вышло ли что-либо желательное из ходатайства, я не знаю. Но относительно церковной чистоты в «соглашении» этот же Архипастырь говорит: «Пред Богом и святыми ангелами Его свидетельствую вам, что мы доселе ни в чем не отступали от Истины Православия, ни в чем не погрешили против вселенской канонической правды».

Об отношении Местоблюстителя, митрополита Петра, к вопросу о признании Советской власти я уже имел случай говорить выше.

В частности, какого мнения митрополит Петр о декларации митрополита Сергия, мы имеем более или менее достоверное сведение. С содержанием ее он познакомился по «Известиям», в которых она была напечатана полностью. Вполне понятно, что по положению ссыльного, лично самому из ссылки писать свой отзыв о ней невозможно. Молчание его и дало между прочим повод к толкам о недовольстве его этой декларацией. Но при мне в Патриархии был епископ Василий, викарий Рязанской епархии, который, возвращаясь из ссылки из отдаленной Сибири на пути заехал к митрополиту Петру и пробыл у него две недели. Вместе с братским приветствием митрополиту Сергию и Синоду митрополит Петр просил передать им, что по его мнению, это воззвание появилось в свет вполне своевременно, как подсказанное необходимостью современного момента исторического бытия родной нашей Православной Церкви. Это и засвидетельствовал епископ Василий в личном письменном рапорте, поданном Патриаршему Синоду.

Что касается митрополита Кирилла, то о нем в Патриархии известно, что он живет в далекой Сибири, здравствует, пользуясь услугами одной старицы монахини, которая, желая послужить иерарху-исповеднику, из Москвы отправилась туда. Ни в Патриархию, ни лично митрополиту Сергию он не писал ничего, по своему положению ссыльного. Но говорили, что кое-кому из частных лиц в Москве он писал краткие письма. Ни о таком или ином отношении его к митрополиту Сергию и его деятельности я в Москве ни от кого ничего не слышал. Если бы что-либо он писал неодобрительное по адресу заместителя, как активного возглавителя Церкви, то об этом говорили бы в Москве. Лично я допускаю возможность чего-либо в этом роде в сердце митрополита Кирилла; но это, могущее быть, лишено канонической принципиальности, а скорее может быть личным чувством, вызываемым положением ссыльного преклонных лет.

Один, возвратившийся из Соловков, узник-иерарх между прочим говорил мне о такого рода переживаниях тамошних узников.

«Когда освободили из темницы Патриарха Тихона, говорил он, то мы этому обрадовались и надеялись, что скоро и нас освободят. Нас не освободили и мы были уже недовольны на Патриарха, будто забывшего про нас. Вступил в местоблюстительство митрополит Петр, мы опять воспрянули духом, – не исходатайствует ли он и нам свободу. Этого не случилось, и мы говорили: «плохой Местоблюститель». Освободили из тюрьмы заместителя, митрополита Сергия, мы снова ожили надеждой, не будет ли и нам дана свобода по соглашению его с властями, что нам казалось вполне естественным и должным. И тут наши ожидания оказались напрасными. «Плохой и митрополит Сергий», – говорили мы себе в личном разочаровании. Тоже самое возможно допустить и в душе митрополита Кирилла, у которого могли быть и лично созданные поводы быть недовольным на митрополита Сергия. В одно время в заместительство митрополита Сергия, как об этом было слышно и заграницей, когда митрополит Кирилл был уже вблизи Казани, некоторые чрезвычайные церковные ревнители, не могущие разбираться в окружающей их атмосфере, пустили в ход агитацию за избрание в Патриарха митрополита Кирилла. Об этом, конечно, скоро узнали власти и выслали его в отдаленный край Сибири. Старцу узнику естественно было подумать, как это митрополит Сергий допустил такую неразумную агитацию, подвергшую его суровой опале? Да вообще-то психология узников понятна: всякий день ожидать себе облегчения участи; ее нет, вот и думается, что они забыты, а может быть забываются намеренно по каким-либо чисто греховным соображениям. Враг силен навевать и такие мысли, чтобы усиливать скорбное чувство и вызывать невольное раздражение иногда против ни в чем неповинных».

Да если бы даже допустить, что митрополит Кирилл, действительно, не согласен с деятельностью митрополита Сергия, то что из этого? Его личный взгляд не голос Церкви, а только мнение одного, хотя и видного иерарха. А Церковь-то Патриаршая признает митрополита Сергия своим временным Главой и действует в созидание себя. Цепляться за всякие неверные слухи, и на них раздувать свое недовольство против митрополита Сергия, как канонического Главы Матери-Церкви не значит ли стараться расшатывать ее, когда она Божией милостью созидается? Не думают ли те, которые распространяют никем и ничем не удостоверенные слухи о принципиальных трениях между митрополитами Петром и Кириллом с одной стороны и митрополитом Сергием с другой, нанося ущерб Матери Церкви, что они службу совершают Богу? (Ин. 16, 2).

Несколько слов скажу о Соловецких узниках – иерархах, подвиг которых воспринимается верующими эмигрантами в благоговейном чувстве. С некоторыми из них, возвратившимися оттуда, я виделся и беседовал. Все они по виду и в беседах благодушны. Не знаю, благодушие это есть ли естественная человеческая радость, что они на свободе, или дар Божий за подвиг веры? Скорее всего то и другое. Конечно, тюрьма есть тюрьма, ссылка есть ссылка, да еще в Соловки, с условиями жизни в которых эмигранты достаточно знакомы по описаниям бежавших оттуда, и сомневаться в действительности которых нет оснований. Но я от них не слышал ничего об ужасах тамошней жизни. Сами они не говорили, а расспрашивать при их благодушии не являлось желания.

Некоторые из них, когда подъезжали к Соловкам, говорили в себе: «Ну, теперь конец, отсюда не выбраться». Когда сопоставишь это личное чувство безнадежности с благополучным возвращением их оттуда, то невольно вспоминаешь слова св. ап. Павла, тоже в Азии перенесшего такую скорбь, которая казалась ему «сверх силы, так что он не надеялся остаться в живых. Но сам в себе имел приговор к смерти, – говорит он, – для того, чтобы надеяться не на самих себя, но на Бога, воскрешающего мертвых, Который и избавил нас от столь близкой смерти и избавляет и на Которого надеемся, что и еще избавит» (2 Кор. 1, 8-11). Предстоящие ужасы всегда почти так угнетают душу, что оттесняют мысль о вездеприсутствии Божием. Ведь и в тюрьме, и в ссылке присутствует Бог и промышляет о всех. Иосиф за правду был брошен в тюрьму, но Бог его поставил там надзирателем за узниками, а потом возвысил его до положения второго после царя. И наши иерархи – исповедники за Истину Христову. В тюрьме ли, в ссылке ли они, конечно, то и другое тяжело, но что для силы Христовой эти узы, если бы свобода их была нужна для блага Его Церкви? Прочтите об узах св. ап. Петра (Деян. 12). Как был уверен царь Ирод, что он доставит великую радость ненавидевшим апостола за проповедь о Христе иудеям, убив его чрез некоторое время, когда заключил его в темницу, сковав его двумя цепями и приставив к дверям темницы вернейшую стражу. Но все это оказалось слабее тонкой паутины. Ангел вывел его из темницы в то время, как бодрствующие стражи стояли, казалось им, при закрытых дверях, ничего не слыша, никого не видя, и провел его в город. Или об узах св. ап. Павла (Деян. 16, 23–40). Жизнь их нужна была для Церкви и до известного времени ничего им люди не сделали. Я не собираюсь говорить о чем-либо чудесном, что было бы с нашими исповедниками в Соловках. Ничего в этом роде я от них не слышал. Но несомненно, не без воли Пастыреначальника Христа и они явились туда и пожили там исповедниками веры, и не для того ли, чтобы в верующих возбуждать чувство благоговения к подвигу твердости в вере, и самим им духовным взором усматривать вездеприсутствие любви Христовой. Жизнь их там протекает при обычных для человеческого наблюдения условиях. Не знаю, приходилось ли им исполнять простые, черные, тяжелые работы? Да в том, может быть, и не было крайней необходимости. В мирное время Соловки с точки зрения экономической представляли огромное с различными хозяйственными отраслями учреждение. Когда большевики закрывали монастырь и выселяли оттуда монахов, то оставили из них нужных по разным хозяйственным специальностям 60 человек. Потом они наполнили монастырь огромным числом ссыльных, которых распределяли на разные работы. Тут нужны были кроме рабочих и люди просвещенные, честные, способные хорошо выполнять и канцелярский труд, быть надсмотрищиками над артелями, расходчиками, выполнителями вообще работы высшего порядка, чем непосредственно тяжелый труд. Кому поручить ответственный труд, чтобы и начальнику быть спокойным за честное выполнение его, как не епископам, священникам, и им подобным, которые будут нести его не за страх, а за совесть? Они и несут его там, и, конечно, кроме естественного доверия ничего другого не могут вызывать к себе со стороны начальствующих. Не слышно, чтобы кто-либо из них пытался на побег оттуда. Все они несут подвиг, как волю Божию. А сколько морального воздействия в разнонастроенную массу идет от них! Тамошние жильцы представляются у большевистской власти самыми тяжелыми преступниками. Как бы ни были превратны эти представления о преступниках, все-таки среди них есть действительно преступники, большинство почти или совсем безрелигиозные. Но все же они люди и со сколько-нибудь открытой душой для восприятия хорошего влияния. Узники – иерархи это, конечно, ни в каком смысле – не преступники, а люди незаурядного напряжения духа, твердой веры, готовые, по силе Христовой, вменити вся в уметы быти, да Христа приобрящут (Флп. 3, 8); у таких во всем – в словах, делах, отношениях, движениях чувствуется религиозная и нравственная сила, согревающая теплотой и хладные души. Это – те духовные очаги, около которых возможно отдохнуть, погреться и озлобленной жизнью душе. Подвиг исповедничества тут уже может переходить в подвиг духовного отца, брата, миссионера. Много такого доброго там делает архиепископ Илларион, авторитет которого среди ссыльных, говорят, огромный. Хочется верить, что не одна душа, отравленная неверием в мире, хоть сколько-нибудь излечилась, оживилась там у духовных очагов. Быть может многие во всю жизнь потом будут свято носить в сердцах своих имена узников-иерархов, которые в союзничестве с ними во всем и всем проповедывали Христа.

Для оставленных в монастыре специалистов монахов предоставлен один храм. В нем совершают наши исповедники с монахами по возможности уставно подпраздничные и праздничные Богослужения. Есть свои певчие. В большие праздники служат два-три иерарха. Облачения им доставили из России. Приходят на богослужение и миряне. Много ли, мало ли их бывает, это в данном случае и при тамошних жизненных условиях – не первосущественно. Заграницей православные эмигранты – на свободе, но многие ли посещают из них свой храм даже в праздничные дни? Но все-таки они чувствуют себя православными, имеют свой храм, есть свой священник, который совершает божественную службу «о всех и за вся», хотя иногда этот пастырь, к великому сожалению, за неимением средств для жизни, вынуждается в будничные дни становиться за рабочий станок рядом со своими духовными детьми. А храм в Соловках и Божественная служба в нем сами по себе – важнейшее дело. Это свет во тьме, необъемлемый тьмой. Пусть утомленные изнурительным трудом и тяжкими душевными переживаниями не пойдут в храм, но все же они сознают, что тут, невдалеке от них, совершается великая служба, – Божественная Литургия, приносится бескровная Жертва и за них обремененных и за весь мир. Нет-нет да и донесутся к некоторым, а чрез них и к другим, церковные о них молитвы: «Господи помилуй». Если чье сердце еще не совсем утратило чувствительность к Богу, то в тяжелые минуты жизни может скорее отдохнуть, будет ли оно в храме, или вблизи, перенесясь в него. Может быть редкая, но все же есть возможность в напутствие в загробный мир приобщиться св. Таин. Есть там эта святыня! Труждающимся и обремененным есть кое-какая возможность скорее придти ко Христу и упокоиться в Нем.

Для обычного человеческого взгляда здесь нет ничего чудесного, все обычно.

Но для него и существование Церкви на земле – дело едва замечаемое. А между тем Церковь Христова – величайшее чудо.

С этой стороны жизнь в Соловках узников-иерархов, как воля и дело Божие, есть не воспринимаемое внешним глазом, но действуемое в глубинах сердец многих страдальцев, чудо, ибо чрез них хотя в малой степени поддерживается в них вера во Христа, а с ней и пребывание их в Церкви Его.

Было бы непонятным, если бы Соловецкие узники не ощущали духом всей глубины совершающегося святого дела в страдалице своей – Матери Патриаршей Церкви и как-либо отделялись от него. Отсюда, для меня не было ничего неожиданного, когда мне бывшие узники-иерархи сообщали, что там на Соловках, все исповедники, за печальным исключением трех, не имеющих силы и значения, из которых одного знаю я, стоят с митрополитом Сергием и его Синодом. Особенно горячим поборником его является все тот же архиепископ Илларион.

Сделавшееся известным заграницей так называемое послание Соловецких узников, в действительности, написано единолично одним протоиереем и распространялось в России без подписи иерархов.

Несколько нашумевший там и соблазнительно подействовавший здесь заграницей, откол от митрополита Сергия Ярославльских иерархов, возглавлявшихся покойным митрополитом Агафангелом, не имел в себе ничего принципиального, а всецело возник на личной почве по инициативе митрополита Иосифа, бывшего архиепископа Ростовского. Группу этих иерархов составляли: митрополит Агафангел, архиепископ Серафим Угличский, викарий Ярославской епархии, бывший Заместитель Патриаршего Местоблюстителя, митрополит Иосиф, третий из указанных Патриаршим Местоблюстителем заместитель Архиепископ Варлаам (бывший Псковский, временно управляющий Любимским викариатством), смиренный Евгений, Епископ Ростовский, викарий Ярославльской епархии. Так они подписались под своим постановлением об отделении от митрополита Сергия. Историю этого откола митрополит Сергий мне выяснил в таком виде.

В Петрограде долго не было митрополита; управлявшие епархией викарные не имели надлежащего объединяющего влияния, так что церковная жизнь там распадалась на партии. Митрополит Сергий с Синодом для восстановления церковного единства назначил туда Ростовского Архиепископа Иосифа, возведя его в сан митрополита. Это назначение состоялось незадолго до 30 августа, праздника св. Александру Невскому. Ко дню этого праздника власть возвратила православным Александро-Невскую Лавру. Радостная весть об этом быстро охватила весь Петербург. Народ двинулся на праздник в Лавру со всех сторон и не только заполнил храмы и лаврский двор, но и прилегающие к Лавре места. Как раз к этому дню приехал в Лавру новый митрополит Иосиф. Когда народ увидел в службе митрополита, то его ликование как бы перешло свои границы. К сожалению, митрополит Иосиф огромное народное стечение и радость связал со своей личностью, отнес все к себе. Народное торжество оказалось не по вкусу власти. Но это все было бы ничего, все улеглось бы мирно и жизнь приняла свой нормальный порядок, если бы митрополит Иосиф оставался безвыездно, хотя некоторое время, в Петрограде, пока уляжется ликование. Но он вздумал вскоре после праздника поехать в Ростов проститься со своей паствой. Обратно власти не пустили его из Ростова. Петроград опять остался без митрополита. В то время долго вдовствовала Одесская кафедра. Немалая забота была о ней, так как там укрепились живоцерковники. Митрополит Сергий с Синодом для пользы церковного дела перевели в Одессу митрополита Иосифа. Этот перевод он счел для себя обидой, унижением, не подчинился митрополиту Сергию, заявив ему, что в Одессу он не поедет, а останется Петроградским, ибо там вся паства считает его своим. С этого и начался церковный откол. Его протест поддержали два петроградских викария со своими сторонниками. Не трудно было митрополиту Иосифу подсилить свою оппозицию Ярославльскими викариями, ибо два из них едва ли были с надлежащими чувствами в отношении митрополита Сергия и до этой истории: архиепископ Угличский Серафим, бывший во время последнего тюремного заключения митрополита Сергия, заместителем Местоблюстителя и освобожденный от сего митрополитом Сергием по возвращении из тюрьмы последнего. Не могу утверждать, но только не без греховной опасности могу допустить, что в таких взаимных отношениях, хотя и нормальных и канонически правильных, у архиепископа Серафима могло залечь нечто греховное, которое могло побуждать его зорче надлежащего следить за деятельностью митрополита Сергия и правильное действие последнего счесть за неправильное, поставить ему в вину, а при созданных митрополитом Иосифом обстоятельствах побудить примкнуть к его оппозиции, хотя не в полной силе. Другой викарий – Евгений, переведенный из Мурома в Ростов на место назначенного в Петроград митрополита Иосифа. О нем мне рассказали: он был назначен и хиротонисан Муромским. После хиротонии он вдруг заявил митрополиту Сергию, что он в Муром не поедет, а желает остаться в Москве. «Зачем же Вы принимали назначение, наречение и хиротонию в Муромского, если не хотите ехать туда?» – сказал ему серьезно митрополит Сергий. – За нарушение присяги Вас нужно сейчас же лишить архиерейства. Тот смирился и поехал. Естественно, что в сердце его осталось чувство некоторой обиды на митрополита Сергия, и не невозможным было для него впасть в грех оппозиции последнему. Об архиепископе Варлааме ничего не слышно с этой стороны.

Не трудно было этим иерархам воздействовать в греховном смысле и на главу митрополии митрополита Агафангела, перенесшего к тому времени два удара, притупивших в не чуткость сразу узнавать в сложных делах каноническую сторону, особенно когда противники митрополита Сергия указали ему на неправильность действий митрополита Сергия, ибо и сам митрополит Агафангел, как известно, в свое время ошибочно считал себя обиженным митрополитом Сергием, будто бы незаконно воспринявшим права Местоблюстителя, принадлежавшие ему.

Да простят мне эти иерархи, что я позволил себе своим личным суждением войти в интимную область их жизни. Это я сделал в единственной цели выяснить верующей эмиграции каноническую Истину, знать которую они, несомненно, желают. А когда не видишь принципиального обоснования известного морального факта, то для объяснения его нельзя обходить вниманием психологических мотивов, даже в виде обычных человеческих слабостей, если есть для них хотя и вероятные соображения. Ныне такое время, когда Истина вообще всячески затеняется часто будучи прикрываема именно человеческими немощами. А когда Церковь воссозидается, а воссоздаться Она может и должна на Истине, то долг выявить эту Истину лежит прежде всего на архипастырях.

Столкнутый с канонического пути, митрополит Агафангел, под влиянием переписки с митрополитом Сергием, выяснившим ему всю ошибочность его откола, скоро сам восчувствовал ее. Официально эта группа епископов заявила митрополиту Сергию о своем отколе от него 24 января (6 февраля) 1928 г., а уже в марте он просил митрополита Сергия пересмотреть его дело. Последний ответил ему согласием на то и выразил свою надежду на его возвращение, т. е. подчинение канонической власти. Но обычно падение совершается легко, а восстание медленно, требуя подвига смирения, которое дорастает до нужной силы духовным трудом и помощью Божией.

Тем более затрудняется это духовное восстание, если окружающая живая духовная атмосфера сдерживает его. А около Ярославльского первоиерарха, кажется, это и было. Член Патриаршего Синода архиепископ Павел, после погребения митрополита, разбирая дела его личной канцелярии, нашел одно дело, привезенное им в Синод, представляющее в себе официальную просьбу группы православных г. Екатеринбурга к митрополиту, в которой они пишут ему: «У нас есть архиепископ Иоаким Член Московского Синода, григорьевщина; а тут еще епископ Виктор, Вятский викарий (сторонник митрополита Иосифа) зовет к себе; где же Истинная Церковь? Кого нам держаться?» Митрополит Агафангел на этом прошении от 17 сентября 1928 г. положил резолюцию: «рекомендую держаться архиепископа Иоакима». Однако, резолюция из канцелярии не была отправлена просителям.

Но все же с митрополитом Агафангелом был большой его духовный подвиг, его лишения за Церковь, приобретавшие для него большую моральную ценность от его преклонных лет. В них он нашел себе благовременную помощь свыше (Евр. 6, 9-10), чтобы, стряхнув временное искушение, подняться на высоту спасительной Истины. На несколько времени до смерти он формально заявил Синоду о своей ошибке и просил принять его в общение с Церковью; был принят и умер умиротворенным. О смерти митрополита Агафангела уведомил митрополита Сергия архиепископ Варлаам, прося его указаний о погребении, совершить которое и послан был член Синода. Ахиепископ Павел, ныне управляющий Ярославльской епархией. Он же там в 40-й день совершал заупокойную литургию, при мне возвратился оттуда и дополнительно о нужном доложил Синоду. За митрополитом Агафангелом, как передавали мне, присоединились архиепископ Серафим и епископ Евгений, хотя и высланные властью из Ярославльской митрополии. Впрочем, о первом я здесь уже слышу, что будто он опять выступил с посланием (к кому?), ставшим известным заграницей, против митрополита Сергия. Возможно и то, если только это его послание, ибо восстание совершается духовным подвигом. Не примиренным из «Ярославльской» группы иерархов, как мне точно известно, остался один митрополит Иосиф. С ним стоят в оппозиции митрополиту Сергию два Петроградских викария, епископ Виктор, Вятский викарий, и временный управляющий Воронежской епархией, епископ Алексий, как-то в переживаемое смутное время из простых келейников прошедший во епископы, переменивший несколько викариатств и, состоя потом Воронежским викарием, за смертью правящего, был назначен временный управляющим епархией. Полагают: зная, что его не могут сделать правящим Воронежским, чтобы остаться в этом положении, он откололся от митрополита Сергия.

В храмах на эктениях так молятся о властях: «О богохранимой стране нашей и о властех ее, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». Никого в храме это поминовение не смущает; может быть и есть отдельные лица недовольные в душе и этим надлежащим, согласно, по ап. Павлу, воли Духа Святого, поминовением. Но это недовольство было бы и неразумным и греховным, ибо молитва за властей, даже гонителей, для указанного результата нужна не столько для последних, сколько для гонимых христиан, силою молитвы которых, по милосердию Божию, притупляется и вражеский меч, а проклятие только острит его против проклинающих (Рим. 12, 14; 19–21) и на дольше задерживает удары по ним.

Сами большевики, думаю, этим не интересуются и, конечно, как безбожники, не могли и намекать митрополиту Сергию на издание распоряжения о молитве за них, ибо это было бы подрывом не только атеистического их принципа, но и явным показателем их боязни народа, обнаружения чего они, кажется, всемерно избегают. Им приличнее всего в данном деле в ослеплении безбожием только глумиться над исполнением Церковью воли Божией, как это они и делали, и не препятствовать тому, как явному выражению, по их мнению, рабской боязни пред ними. Это распоряжение о молитве, конечно, распоряжение митрополита Сергия и Патриаршего Синода, как канонической власти. Пусть кому угодно думать (но я стою за принцип и на принципе), что оно было подсказано некиим страхом или даже угодливостью; я скажу, что и это хорошо, ибо, хотя под действием этих, с обывательской точки зрения, невысоких качеств, там стали на христианский путь, указанный Духом Святым, а не на путь греховного проклятия, которым только усиливаются гонители Церкви. Не силою ли тех молитв там ненависть врагов Церкви уменьшилась, и Церковь постепенно укрепляется, и не силою ли осуждения в эмиграции этого святого дела растет здесь взаимная вражда и разделения? Еще не понята и опытом не пережита здесь спасительная сила молитвы за врагов. Поэтому, можно судить, из каких кругов исходят оттуда, если только они идут из России, язвительные сарказмы над молитвой за властей, врагов Церкви, и с каким ненужным, даже греховным чувством повторяются они здесь, заграницей? Писали в газетах, что в России в церквах, по распоряжению митрополита Сергия, молятся: «О властях наших за тихое и безмолвное житие». Не от враждебных ли Церкви лиц идут эти кощунственные вести и не повторяются ли они здесь политиканствующими лицами, потерявшими всякое, даже малое, уважение и доверие к Российской исповеднической иерархии? Ведь поверить этой власти, значит допустить, что составитель этого прошения эктении, митрополит Сергий и одобрившие его иерархи Патриаршего Синода, ибо митрополит Сергий все делает с общего согласия, – кощунственно относятся не только к молитве, но и к слову Божию.

В Патриархии о политике вообще не говорят ни слова, по крайней мере так было при мне. Мне казалось неловким предложить кому-либо хотя бы один какой-либо вопрос из этой области. Пусть в этом видится страх всегда устрашаемых политическим сыском. Но я хочу взглянуть на это и с другой стороны. Представителям Церкви, иерархам в это исключительно тяжелое время для Церкви и государства нужно всецело сосредоточивать все свои силы на том, что нужно первее всего, – на утверждении Церкви.

Когда в мирное время казалось, что всем нужно служить исключительно для государства, хотя это служение понималось различно, вплоть до революции, когда этой же цели греховно подчинили и Церковь, призвав ее не к доброму содействию, а к рабскому услужению, когда вследствие этого и иерархи, взявшись за духовный плуг, больше озирались назад и по сторонам, делая себя неуправленными в Царствии Божием, – то этим унижая дело Божие, ослабляя Церковь, постепенно подготовлялся и развал государства. А теперь Бог повелевает, пусть через внешний страх, первее и непременнее всего созидать первую, чтобы потом воссоздалось на ней и второе. Конечно, политиканам это может показаться смешным; но что же? Чрез этот смех приходится долго плакать.

В личных беседах с митрополитом Сергием мы неоднократно возвращались к Карловацкой смуте. Я уже говорил о том, как смотрит Патриарший Синод на нее и на виновников ее. Здесь несколько добавлю. Виновниками этой распри там считали и считают Карловацкий Собор и Синод, без всякого канонического основания воспринявшие себе права Высшего Церковного Управления над всеми заграничными Церквами. В.Ц.У. закрыто еще Патриархом Тихоном, и возникновение нового Синода признается самовольным, неканоническим учреждением; митрополит Евлогий – канонически управляющим Зап. Европейскими приходами, со включением и германских, все постановления Собора и Синода до распри, равно как и все мероприятия их против митрополита Евлогия – не имеющими канонической силы.

Иерархи-эмигранты еще Патриархом отчислены от своих кафедр, а занимающие их кафедры считаются не временными, а действительными, полноправными церковными управителями.

Митрополит Сергий с искренней скорбью не раз упоминал в разговорах о нашей заграничной смуте. И когда он говорил мне: «Я не понимаю, из-за чего разыгралась вся эта заграничная история? Из-за чего спор? Из-за власти? Но ее там нет и не должно быть», – то я вполне понимал его. Ему, как и другим подобным ему иерархам, всегда жертвенно живущим в Истине, перенесшим узы и изгнания за Истину, положение эмигрантов представляется спокойной жизнью и всякие необоснованные трения – только греховными. Вся суть – в ярде ошибочных положений и действий, приведших в тупик, и больше ничего. А для возвращения на путь церковной Истины требуется немалый подвиг духовного мужества в смирении. Митрополит Сергий говорил, что если уже Карловацкая группа иерархов не может братски жить с митрополитом Евлогием, признавая его известные канонические права, то самое лучшее – подчиниться временно той автокефальной Церкви, в территориальных пределах которой они живут.

Разговор о заграничной церковной распре сам собой в моем сознании подсказывал вопрос митрополиту Сергию – свободен ли он в своих действиях и распоряжениях в отношении заграничной Церкви? Заграницей этого вопроса, кажется, не существует. Все почти так или иначе убеждены, что митрополит Сергий в своих отношениях действует под непосредственным давлением Советской власти, он здесь не свободен. До поездки своей в Патриархию и я предполагал, если не полное стеснение, то значительную эту зависимость: однако, в действиях митрополита Сергия и его Синода я не видел ничего некононичного. Придавая серьезное значение этому вопросу, я поставил его митрополиту Сергию со всей определенностью.

– Заграницей, – сказал я ему, – существует уверенность, что Вы первое свое послание написали в тюрьме под давлением власти, внеся в него отдельные выражения, ею продиктованные; мне бы очень хотелось узнать действительность».

– В моей полной свободе в этом акте, – ответил он, – можно убедиться, проверив даты: поставленную на заготовленном уже мною послании пред всаждением в тюрьму и дату освобождения меня из тюрьмы. Это можно узнать в нашем Синодальном архиве». Это было сказано с такой определенностью, которая не оставляла ни малейшего в том сомнения.

– А вообще-то в своих актах по сношению с заграничной Церковью Вы свободны?

– Полной свободы, конечно, здесь нет. Составленные определения по делам заграницы мы представляем власти для прочтения и сведения и только после того отправляем.

– Это-то понятно в заграничных сношениях, сказал я; но не вставляет ли власть в текст Вашего акта чего-либо от себя, чтобы Вы приняли это за свое?

– Нет, – и это «нет» сказано им в таком тоне, в котором едва-едва слышался отголосок душевной обиды, но спокойном и настолько твердом, что я не ощутил никакого сомнения в сказанном.

– Конечно, – заговорил митрополит Сергий, – в представляемых власти, так сказать для цензуры, предназначенных для заграницы наших официальных определениях власть может вычеркнуть себе неугодное, но добавлять в текст что-либо от себя, – этого не бывает. С этой стороны мы внутренно свободны. Точно также, когда мы кого-либо из иерархов перемещаем с кафедры на кафедру, или командируем кого-либо для известной цели, то мы спрашиваем: не будет ли препятствий в пропуске для него? Если там не согласятся дать пропуск указанному лицу, мы назначаем кого-либо другого, нам подходящего; но от власти не бывает давления за известную личность. И здесь, с внутренней, канонической стороны мы свободны, так как все же выбираем иерархов из своей среды.

В этом разъяснении весьма важного вопроса для заграничной церковной жизни я нашел для себя вполне достаточное удовлетворение. Для меня теперь несомненно, что все касающиеся заграничной церковной жизни акты, исходящие от Патриарха, от заместителя, митрополита Сергия и его Патриаршего Синода – акты свободного канонического волеизъявления; вот почему в них и раньше я не находил ничего неканонического. Если раньше, до выяснения мною этого серьезнейшего вопроса, были возможны утверждения или сомнения касательно несвободы актов, то теперь, о чем я и свидетельствую, оставаться в неправильном убеждении и утверждать его, значило бы без всякого основания говорить против Истины и свои суждения о том подчинять цели, совершенно чуждой церковной жизни. Здесь было бы нечто подобное тому, как если бы кто-либо касательно подлинной принадлежности сочинения автору, стал бы голословно говорить, что она подложная.

Да и так подумать. Ведь наши первоиерархи руководители церковной жизнью, начиная с приснопамятного Святейшего Патриарха Тихона, были в тюрьмах, в изгнаниях из-за чего? Не из-за того ли, чтобы быть свободными в Истине, и тем сохранить Церковь, утверждающуюся на Истине. А разве есть какие-либо факты, чтобы утверждать, что теперешние руководители утратили эту жертвенность за свою и церковную свободу?

«Пред Богом и святыми ангелами Его свидетельствую вам, писал в своем послании к своей Вятской пастве член Синода архиепископ Павел, что мы доселе ни в чем не отступили от Истины Православия, ни в чем не погрешили против вселенской канонической правды».

Не без основания можно думать, что Советская власть мало интересуется церковными делами заграницы. Конечно, церковная смута здесь ей может быть и приятна, но едва ли она оттуда принимала какие-либо меры вообще для усиления ее, не говоря уже о каком-либо насилии чрез митрополита Сергия и его Синод.

Когда в Патриаршем Синоде я закончил свой доклад о нашей заграничной смуте, то председатель митрополит Сергий, обратившись ко мне спросил: «А Вы как думаете, какие нужно бы принять меры для погашения смуты?»

– По моему мнению применять к Карловацким иерархам какие-либо репрессии, тем более крутые, было бы неполезным для Церкви, так как, насколько мне известно, они, по крайней мере теперь стоят на такой твердо непримиримой, хотя и ничем необоснованной, оппозиции к Матери-Церкви, возглавляемой Вами с Синодом, что это только бы больше их укрепило в ней и создало им среди их сторонников неподходящий для них эпитет защитников канонической правды; а это в свою очередь могло бы произвести более широкое брожение.

Время будет действовать за Истину. Быть может они сами осознают свою ошибку разрыва с Матерью Церковью и возвратятся к Истине. Во всяком случае их дело – чисто человеческое и оно не должно устоять.

Возражений не было; можно полагать, что это мнение было принято во внимание. С тех пор прошел уже год. Если бы Советская власть была активно заинтересована в заграничной распре и насилием через Синод содействовала развалу церковной жизни заграницей то, конечно, мы были бы уже свидетелями применения митрополитом Сергием самых крайних мер в отношении виновников Карловацкой смуты, – запрещения в священнослужении, исключения из состава клира Патриаршей Церкви – мер, о которых Синод говорил в еще раннейшем известном своем постановлении и которые намеревался он применить к Карловацким иерархам, если они не откажутся от занятой ими незаконной позиции и не дадут известной подписки о «лояльности» их к Советской власти. О действительности этих мер пока ничего не слышно.

Кратко скажу о состоянии живоцерковничества, каким именем я назову все вообще раннейшие самочинные отложения от Церкви.

В Москве у них 5–6 храмов, но мало посещаемых православными. Об отношении последних к живоцерковникам самым лучшим свидетельством может служить то, что в мирное время всегда переполнявшиеся молящимися часовни икон Иверской Богоматери и св. Великомученика Пантелеймона, теперь почти пустуют. В них можно видеть от 5-10 человек молящихся. Это сообщил мне мой спутник, побывавший в той и другой.

На время оставлены притоком молитвенного чувства эти церковно-народные святыни, чтобы реальными жертвами не питать лжи, не поддерживать раскола и не затягивать духовной болезни. Для верующих величайшая Святыня – Истинная Церковь, исполненная спасительной благодати в таинствах и обрядах, в которой каждый образ может чудодействовать. Чудеса истекают не от образов самих по себе, а чрез образы от Первообразов, от живых существ небесного мира, лики которых изображены на иконах. Для Богоматери и св. великомученика Пантелеймона, благодатно живущих в истинной Церкви, не одинаковы в достоинстве – Истинная Церковь и самочинно отколовшаяся от нее людская община, своим отколом только скорбь наносящая им и первее всего Христу. Неугодно им будет изливать благодатные свои милости чрез свои образы, хотя и прославленные чудесами, но находящиеся в пользовании тех, кто делает церковный раскол, который, по Златоусту, тяжелее ереси. Если бы эти святыни находились в среде безбожников или язычников, то там скорее могли быть проявлены святыми чудеса чрез свои образы для обращения их ко Христу, подобно тому, как Ковчег Завета, находясь у Филистимлян, взявших его в плен, производил силою Божиею поразительные для язычников чудеса или как сам Христос совершил чудеса среди неверующих иудеев, для возбуждения в них веры в Себя, как Посланника Божия, или как свв. апостолы, являясь в языческую среду, силою Христовою совершали многие знамения, привлекавшие язычников к вере во Христа. При всех этих совершавшихся чудесах не было спора или вопроса о том, где Истина, ибо Она была явно у тех, кто, проповедуя ее, подтверждал действительность ее чудесами. А в отношениях Патриаршей, истинной Церкви и живоцерковных отложений вся суть – где Истина? И живоцерковники отложились от Истины во имя какой-то истины и подменили Истину ложью. Посему Богоматерь и св. Пантелеймон, пребывающие в Истине Христовой, а следовательно в Церкви, утверждающейся на этой Истине, не пожелают благодатно пребывать в своих образах, оставят их, чтобы слабые верующие, не имеющие духовного опыта отличать Истину от неправды, при всяких случаях принимать первую и отвращаться второй, видя чудеса, совершающиеся в церковном расколе, не заменили бы Божию Истину ложью (Рим. 1, 21–33).

В смутное время Церковной жизни для выявления Истины благодать Божия действует особым образом. Эта-то благодать, пребывающая в глубинах сердец, ищущих Истины, спасения, быть может, мало осознаваемая и удерживает народные массы от молитвенного посещения церковных святынь в местах живоцерковных, где они не могут ощущать истинного благодатного действия. Святыни, через которые видимо проявлялась благодать, в сердцах народа не потеряли своего значения; в духовных глубинах своих он чтит их, но не идет туда выражать свои глубинные стремления, а духовно – бурным потоком устремится опять к ним тогда, когда они возвратятся в Истинную Церковь, где они и прославлялись и опять прославятся благодатными проявлениями. Все это – для возвеличения Истины и свободно-сознательного восприятия ее верующими.

В других губернских городах живоцерковники держатся несколько крепче, благодаря тому, что им пришлось с самого начала везде, кроме Новгорода, захватить кафедральные соборы и много других храмов, в которые народ идет по привычке, не разбираясь в разностях истинной Церкви и живоцерковной. Но теперь, когда представилась возможность на законном основании организовать епархиальную жизнь, можно надеяться, что живоцерковничество скорее пойдет на убыль. Несколько тверже оно держится на юге России, в Малороссии, где оно лучше организовано.

На перифериях оно часто поддерживается местными властями в противовес Патриаршей Церкви по принципу третьей стороны к двум враждующим – поддерживать слабого, чтобы обессилить крепкого. Хотя местные власти не препятствуют приезду назначенных Патриаршим Синодом епископов в губернские города, но нередко не разрешают им объезд своих епархий; в таких случаях иногда Синод для этой цели в качестве помощника правящему командирует другого иерарха. Живоцерковные иерархи этого стеснения не имеют.

Что касается «Григорьевщины», то она осталась мертвой затеей. Сам архиепископ Григорий с епископом Борисом живут в Донском монастыре в том помещении, где жил Святейший Патриарх Тихон. Им в Москве принадлежит один какой-то храм, который совершенно православными не посещается, так что епископу Борису, чаще всего служащему там, приходится самому читать, петь и прислуживать. У архиепископа Григория есть немного последователей в Екатеринбурге, бывшем его кафедральном городе, и в Донской епархии, где доселе живет глубокий старец митрополит Митрофан, один из шести основателей «Григорьевщины». А ведь этот откол, как и митрополита Иосифа, признает канонической главой Церкви Местоблюстителя митрополита Петра и поминает его на богослужении. А сам-то митрополит Петр, осведомленный митрополитом Сергием о бесчинии архиепископа Григория, когда явился к нему последний, не принял его, как бесчинника, и сказал ему, что он вне церковного общения. По-видимому, чего бы вернее, как не за ними идти и епископату и народу Патриаршей Церкви, раз они возглавляются каноническим исповедником. А они оставлены с маленькой горсточкой своих приверженцев, все от них отвернулись, почему? Потому, что нельзя утверждать свои канонические отступления и увлекать на этот путь других, лицемерно прикрываясь авторитетом главы Церкви, не могущего управлять ею, и противиться тому, кому он сам вручил это великое дело. Определенность, хотя и лживая, всегда более или менее увлекает за собой других, бедных духовным опытом, не могущих находить Истину или ищущих моральных послаблений для жизни. В такой дерзкой определенности явились все «живоцерковники», которые, отбросив всякие канонические преграды, будучи сами рабами греха, объявили церковно-религиозную беспринципную свободу и без особого труда нашли сперва немало последователей, даже среди образованного класса, не имевших в себе здоровых принципов Православной веры и морали. Живоцерковничество в церковной области было некоторой параллелью той распущенности во всех видах, которую объявил большевизм для всех не только позволенной, но и желательной.

А «Григорьевщина» и «Иосифовщина»? Ведь они далеки от живоцерковни-чества. Они стоят у самых дверей Матери Церкви, стоят с опущенными вниз глазами, только не имея достаточного смирения, некогда при помощи Божией найденного в себе митрополитом Сергием, чтобы покаянно войти в лоно ее и пребывать в ней в прежнем достоинстве. Они стоят на пороге церковном, потому и остаются почти одинокими, нищими, ибо Господь не попускает им укрепляться в неправде числом сторонников: они не служители греховной свободы, но подчинились греху противления власти. Это в каноническом смысле «полу-ариане», которым при своем «да и нет» пришлось в конце концов или пристать к арианам или восприять Истину в Православной Церкви.

Трудно думать, чтобы Патриаршая Церковь скоро смогла воссоединить с собой все церковные отколы. Пока в России власть коммунистическая, безбожная и в принципе желающая победы безбожию над христианством, она всегда в общем будет так или иначе препятствовать правильному и повсюдному устроению Патриаршей Церкви; но этим особенно смущаться нельзя: Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в Него (Лк. 16, 16). Истинная Церковь там есть, это – Патриаршая, имеющая канонический центр, возглавляемая каноническим лицом, всем своим существом возвещающая спасительную Истину, указывающая в себе для всех спасительный путь и потому всякий ищущий Истины послушает гласа ее (Ин. 18, 37). Воссоединение с нею требует духовного подвига, опознания Истины, отказа от заблуждения, немалой личной ломки. А это и ценно; это уже будет не трость, ветром колеблемая, не ищущий мирских выгод, а духовный камень, легший на Христа, в Котором было сокрушившийся опять восстает (Мф. 21, 42–44).

Возглавителям Патриаршей Церкви – митрополиту Сергию и Синоду, нужно твердо, неподступно стоять в истине, не склоняясь ни к каким компромиссам, имеющим повсюдный ход в мирской жизни и обладающим обольстительной временной приманкой. Церковь – постоянна, вечна, а таковой она может быть только пребывая в Истине, ибо только Истина вечна. Только в истине развивается благодатная сила, сила притягательная; поэтому к ней идут и всегда будут идти, хотя этот путь «берется усилием».

Патриаршая Церковь милостию Божиею стоит твердо в Истине. Естественно, что к ней тянутся и будут тянуться все, кто хотя сколько-нибудь от Истины (Ин. 18, 37), а таких, может быть, немало в разных отколах от Церкви, этой, хочется верить, временной, хотя и тяжелой болезни ее. Потому ей и нужно знать, кого и как принимать к себе. Согласно установившейся еще при Патриархе Тихоне практике, иерархов старого посвящения принимают, в каком бы расколе они ни находились, чрез покаяние, отвержение всех заблуждений и сложение с себя всех иерархических отличий, приобретенных ими вне Патриаршей Церкви, а иерархов, посвященных уже в расколе, считают безблагодатными.

«Слухи о нашем объединении с обновленцами – чистейший вымысел и вздор», – пишет в своем послании архиепископ Павел. «Обновленцы, григориане и им подобные раздорники попирают каноны Церкви, а мы свято их охраняем и соблюдаем. Ни с обновленцами, ни с григорианами, и ни с какими другими современными раскольниками и отщепенцами ни Священный Патриарший Синод в полном составе за все истекшее время его существования, ни я, не имели и не имеем никакого молитвенного общения, и даже чуждаемся каких бы то ни было обычных деловых сношений с ними. Твердо, уверенно, и во всеуслышание я подтверждаю (в единомыслии с митрополитом Сергием и прочими членами Синода), что для обновленцев, григориан и иных современных раздорников-отщепенцев и похитителей церковной власти единственный путь воссоединения их с Православной Церковью это – искреннее и чистосердечное раскаяние их пред св. Церковью и ее законным священноначалием, твердое обещание быть верными Православию и канонам Церкви, всецело подчиняться законной церковной власти и впредь не только не разорять вселенского Дома Божия Церкви Христовой, но, наоборот, со всемерной тщательностью блюсти и поддерживать единство благодатного тела церковного в единомыслии Православной веры и любви Божией.

Всестороннее же и в церковном масштабе суждение и высоко авторитетное решение об обновленчестве, григорианстве и иных современных раскольнических течениях, о путях к изжитию и прекращению их и о мерах к водворению в родной нашей Церкви общего, давно всеми нами ожидаемого церковного мира и порядка, произнесет грядущий законно составленный второй Всероссийский Церковный Собор, о котором сказано в воззвании от 16–29 июля с.г.».

В частных расспросах о знакомых мне иерархах я узнал, что бывший Белорусский Минский митрополит-живоцерковник Мельхиседек, после покаяния в Москве пред Патриаршею Церковью и сложения с себя звания митрополита и архиепископа, был принят в Церковь и теперь управляет одной из Сибирских епархий, возведенный митрополитом Сергием и Синодом в архиепископа. Приезжали к митрополиту Сергию живоцерковные – митрополит Саратовский Анатолий и архиепископ Василий с просьбой принять их в Патриаршую Церковь. Но когда митрополит Сергий предложил им сложить с себя иерархические отличия, полученные в живоцерковничестве, они, промолчав, отправились обратно, оставаясь доселе в расколе. Многие, вероятно, ожидают Всероссийского Собора в надежде, что он к ним отнесется более снисходительно. Может быть и так. Ведь поместный Собор это – Поместная Церковь, своего рода благодатная купель разностороннего обновления, но все-таки в Истине. А пока он состоится, всем чающим его придется, подобно блудному сыну, питаться вне Церкви рожками (Лк. 15, 16), чтобы сильнее восчувствовать свой духовный голод и, покаявшись, потом твердо всем существом жить в истинной Церкви.

Будущий наш Всероссийский Собор будет не только духовным врачеванием всех болезней, причиненных Церкви великой смутой Русской Земли, но и выявителем славы церковной. Представляя всю Церковь, он духовно ощутит соприсутствие в себе всех возлюбивших Христа до смерти и положивших за Него свои души, сонма не выявленных священномучеников и мучеников, восчувствует силу и величие Православия, единственной «соборной» Истины, и кто знает, не прославит ли он по внушению Духа Святого хотя некоторых из своих страстотерпцев? Но к сему светлому торжеству наша Церковь, по воле Божией, должна еще идти, украшаясь подвигами тяжелой духовной страды.

Она живет только «днесь», по слову Христа (Мф. 6, 11), не засматривая человеческим беспокойством, что будет «завтра», веруя, что и «завтра» у Христа.

А пока «днесь» Патриаршая Церковь действует, не раздираясь новыми внутренними распрями. Имея право на законное существование, будучи внутренно свободной, опираясь только на Истину, Она выступает все смелее, численно растет все больше и больше, восполняясь членами, покидающими свои временные от нее отпадения. Сила в Истине, и Истина победит.

Облеченные каноническим правом теперешние церковные руководители, если Бог благословит им остаться в живых, предстанут грядущему Собору с нелегким бременем исполненных трудов и, сложив свои полномочия, скажут ему: Мы рабы, ничего не стоющие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк. 17, 10).

* * *

Я окончил. Свой малый труд я посвящаю его всем заграничным православным русским. Верные нашей Матери, Русской Церкви, – не найдут ли здесь хотя что-либо в подкрепление своего подвига веры в нее, как свободно стоящую в Истине и являющую в Себе путь спасения; а смотрящим на нее с подозрением – не подам ли повода серьезнее просмотреть свое напрасное недоверие к ней, возглавляемой ныне митрополитом Сергием с его Синодом, и не возвратятся ли хотя немногие из них к Матери, оставив свой греховный откол? Здесь я бы ощутил душою, что не напрасно было и для них мое пребывание в Патриархии.

А если бы этого доброго плода и не было, то все же со мной останется мое личное сознание: для Истины я сделал, что мог.

Елевферий, митрополит

Литовский и Виленский.

1929 г. 8 ноября

Послесловие

«Неделя в Патриархии» написана мною четыре года назад. За это время мы видим много новых обнаружений в церковной жизни там, в России, и здесь, заграницей. Новы они не по сущностям своим, а по выявлениям, плодам тех различных духовных сил, направлений, с которыми выступали видные ответственные деятели на ниве Христовой.

В России Патриаршая Церковь, израненная, почти истерзанная многими разнообразными расколами, получив законное для себя существование, возглавляемая Патриаршим заместителем митрополитом Сергием, став твердо на живой и оживляющий благодатный путь свв. канонов, в сознании, при внешних, окружающих условиях своего сиротства, при виде и надежде на особую близость к

такому сиротствующему положению Главы Своей, Пастыреначальника Христа (Ин. 14, 18), под воздействием Его живительной благодати, стала с неослабной и неуклонной постепенностью оправляться от своих немощей. Без шума и излишней суетливости, без греховного самовосхваления, зорко оберегая себя на спасительном каноническом пути, она выявляла и выявляет Истину, а в Истине такую силу, пред которой почти незаметно раскинутые греховные сети в виде церковных расколов рвались и рвались, и запутывавшиеся было в них чада ее с любовью возвращались и возвращаются в лоно покинутой своей Матери.

Истина, пребывающая в Боге и исходящая от Него, в своем существе есть сила, могущая ниспровергнуть замыслы и всякое превозношение, восстающее против познания Божия., и пленять всякое помышление в послушание Христу (2 Кор. 10, 4–5); но она побеждающе и спасительно действует тогда, когда верующие, особенно церковные руководители проявляют свободное, церковное «послушание» ей (6 ст.). Этим послушанием теперь живет и сильна, и действует там Патриаршая Церковь, возглавляемая Патриаршим заместителем митрополитом Сергием, свято храня в себе вероучительную и каноническую Истину как спасительную волю Божию и освещая ею путь своей многотрудной деятельности в воссоздании Великой Русской Церкви, на время ослабленной самими же чадами ее, в своих враждебных к ней действиях не уразумевших тонких умыслов сатаны (2 Кор. 2, 11), врага нашего спасения.

Теперь уже о плодах побеждающей Истины свидетельствуют сами враги Патриаршей Церкви в своих почти официальных отчетах. Они, разумеется, говорят о силе ее в своих агитационно-враждебных целях; а мы в этом свидетельстве читаем благовестие Христово о силе Его Истины, подобное тому, как император Юлиан отступник, умирая возвестил о ней христианству и язычеству: «Ты победил, Галилеянин». Нищая материально, без нарочитой миссии среди отпадших от нее самочиний, лишенная возможности даже печатно говорить о Себе и своих путях и с этой чисто человеческой стороны слабая, угнетенная, однако богатая и обогащающаяся духовно чрез стояние в Истине, Патриаршая Церковь, как бы стоя на месте, незримо для людей мира сего неудержимо все больше и больше развивает свою благодатную силу, шире и шире с радостью раскрывая свои материнские объятия для принятия блудных своих детей. Там теперь, по свидетельству безбожников, Патриаршая Церковь бесспорно занимает господствующее положение. Как выступившие из рек весенние грязные волны, совершив свой бурный разлив, оставляя на пути своего возвращения пригодный для хозяйственных целей ил, опять вливаются в свой исток, так там все раскольнические самочиния (бурно, с самовосхвалением разгулявшиеся было по России), под действием спасительной благодати, оставшейся в Матери-Церкви, стали постепенно возвращаться к ней, свидетельствуя об истинности ее своим прежним вне ее греховным существованием. И сектанты, обычно подкупом привлекающие к себе сторонников, пред силой спасающей Истины смолкают, теряя своих обманом отторгнутых членов, возвращающихся в спасительное Православие.

Там совершается воистину дело Божие. Русская Православная Церковь, Невеста Христова, разоблаченная разнообразными ударами во внешнем своем прежнем величии, оставаясь верной Православию, одевается во внутреннюю благодатно-каноническую красоту и силу, чувствуемые теми, кто живет в ней, любит ее, кому Она и открывается во внутреннем своем великолепии. Деятели ее могли бы о себе сказать с ап. Павлом: Мы во всем являем себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, в нуждах, в тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах, в изгнаниях, в трудах, в бдениях, в постах, в чистоте, в благоразумии, в великодушии, в Духе Святом, в нелицемерной любви в слове Истины, в силе Божией, с оружием правды в правой и левой руке, в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах; нас почитают обманщиками, но мы верны; нас почитают умершими, но, вот, мы живы; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, а многих обогащаем, мы ничего не имеем, но всем обладаем (2 Кор. 6, 3-10). В дальнейших словах обращения св. ап. к коринфянам не грешно будет видеть аналогичное обращение нашего Патриаршего заместителя с Синодом к зарубежным нашим братьям, отвернувшимся от Патриаршей Церкви: Уста наша отверсты к вам, Коринфяне, сердце наше расширено. Вам не тесно в нас; но в сердцах ваших тесно. В равное возмездие, – говорю, – как детям – распространитесь и вы… Вместите нас: мы никого не обидели, никому не повредили, ни от кого не искали корысти. Не в осуждение говорю; ибо я прежде сказал, что вы – в сердцах наших, так – чтобы умереть и жить (2 Кор. 6, 11–13; 7, 2–3).

Но что же наше православное зарубежье, два церковных самочинных отделения от Матери, Патриаршей Церкви?

Когда я писал «Неделя в Патриархии», Карловацкий отрыв уже разделился; митрополит Евлогий, выйдя из него, возвратился в лоно Матери-Церкви, под юрисдикцию Патриаршего заместителя, митрополита Сергия получившего с признанием за Церковью законного существования возможность официального сношения с заграничными иерархами.

Мне казалось, что исходной причиной появления заграничной церковной смуты было совершенное разобщение заграничных иерархов с Центральной Церковной властью; я не допускал мысли, чтобы при существовании такого канонического взаимообщения, наши виднейшие заграничные иерархи, всегда говорившие о церковных канонах, как единственных благодатных началах для устроения церковной жизни, могли пойти даже на что-либо похожее на противление Высшей власти, тем менее на раскол; во всяком случае я верил, что если бы и наметилось что-либо в заграничной жизни, как начало обособления, под действием различных местных условий и обстоятельств, то Высшая Церковная Власть своевременно могла бы принять нужные канонические меры и, таким образом, остановить нарождающийся церковный грех, при господстве в иерархах канонического сознания. Поэтому, когда митрополит Евлогий возвратился в Патриаршую Церковь и вступил в лице митрополита Сергия в официальное взаимообщение с Высшей Церковной Властью, то мне и думалось, что за ним вот-вот пойдет к Матери-Церкви и Карловацкое обособление, ибо ведь канонических оснований такому печальному существованию я не видел никаких, да их и нет; а самостности, так сказать «физической возможности настоять на своем» не хотел допускать в них. Все это подсказывалось единственным желанием, чтобы русская церковная эмиграция, во главе иерархии, в каноническом сознании оберегала единство Русской Церкви, а чрез то и Вселенской, что имело бы особую церковно-историческую цену, когда первая в центре своего существования поставлена в неимоверно трудные условия, отягчаемые тем, что свои же, прикрываясь ложной свободой, бросились растаскивать ее внешнее величие и раскалывать ее каноническое единство.

С тех пор прошло четыре года. И что же? Не долго пробыл в благодатном общении с Матерью митрополит Евлогий. Как только потребовалось послушание Высшей Власти для блага самой Церкви, то его и не нашлось у него. Незаконно не только сам он ушел от нее, но и увлек с собой принадлежащую не ему, а Русской Церкви, паству в юрисдикцию Константинопольской Патриархии и тем осложнил условия к взаимному некоторому охлаждению братских отношений двух Церквей.

Не сделали и Карловцы движения вперед на призывы Высшей власти и Патриаршей Церкви к возвращению к ней. Неизменное стремление печатно подорвать авторитет и достоинство ее, к сожалению, говорит об обратном.

Патриаршая Церковь продолжает звать отпадшие к воссоединению с собой, изыскивает все меры к тому.

Митрополит Евлогий, отдавшись воле Константинопольского Патриарха, теперь уже как будто сам возвратиться в дом Матери не может, как об этом заявил на июльском Парижском церковном съезде один из светских руководителей церковной жизни (хотя исправить покаянием свою, неоправданную принятием его другой юрисдикцией, ошибку разве грешно?) Патриарший заместитель митрополит Сергий уже три года обращался к Константинопольскому Патриарху с просьбой восстановить каноническое положение Евлогианского отделения. Не слышно, чтобы был оттуда какой-либо ответ возглавителю Великой Русской Церкви. В той же цели облегчения возвращения в лоно Патриаршей Церкви Карловацкого течения он же, Патриарший заместитель, обратился с письменной просьбой к Святейшему Сербскому Патриарху Варнаве о посредничестве в этом не малом печальном церковном деле. Я не знаю, сделано ли что-либо Его Святейшеством в этом направлении. Но сами-то руководители церковных отпадений, судя по газетной и журнальной их печати, стараются с достойной всякого сожаления энергией закреплять поддержанный в своем появлении церковный раскол. В разных странах и государствах русского рассеяния, хотя и не в большом количестве, издаются русские газеты и журналы. Я ни разу не читал (кроме журналов Патриаршей Церкви, которых эмиграция боится взять в руки, тем более прочесть), и не слышал, чтобы в них было хоть краткое упоминание о благодатном росте нашей Матери Патриаршей Церкви. Враги ее, гонители, об этом свидетельствуют в печати, значит, всему миру; а наши русские православные эмигранты, считающие себя руководителями простой народной массы, пользуясь созданными ими печатными органами, этим великим орудием для проведения в народную толщу своих воззрений, намеренно закрывают свои глаза, с негодованием отворачиваются от благодатного лика своей Церкви, тщательно ищут в деятельности ее иерархических представителей чего-либо такого, чем возможно бы укорить их, дать им такое название, которое привело бы в страх в простодушии доверяющую печати народную толпу и отпугнуло бы ее от Истины.

Вероятно, сознавая полную беспочвенность с канонической стороны своих самочинных церковных отщеплений, если только добросовестно отнестись к разбору оснований, высказанных представителями последних, данному митрополитом Сергием в своих посланиях, и желая всемерно удержать в греховном расколе простой, все же хочется верить, искренно ищущий правды народ, сотрудники печати вынимают уже было сложенные в церковно-исторический архив слова с данными им комментариями, которыми своевременно сумели восстановить его против Патриаршей Церкви, чтобы в своих статьях по поводу их обновить в сердцах народа враждебные чувства к последней. Я имею здесь ввиду слово «лояльность». Сколько раз печатно разъяснялся подлинный смысл, вложенный в него самим дателем, митрополитом Сергием, ничего не заключающий в себе, кроме предупредительной заботы от причинения вреда Матери-Церкви; и все-таки это забывается и воскрешается ошибочный смысл его, пугающий простое чувство народа. Не так ли это? И к чему это?

Перепечатывают когда-то сказанные в благожелательном смысле Святейшим Патриархом Варнавою речи к Карловацким учреждениям, как бы подсказывая ему некий долг быть верным сказанному, хотя сами знают, что Патриарх уже узнал Истину в страждущей Русской Церкви и принял от Председателя Патриаршей Церкви митрополита Сергия святую миссию быть посредником в прекращении Карловацкого греховного дела; как будто не знают, что и Патриарху, погруженному в громаду своих церковных дел и не имеющему достаточно времени вдуматься в смуту Русской Церкви, было естественно ошибиться, и что достоинство всякого человека, тем более Первоиерарха Церкви не в том, чтобы оставаться в осознанной ошибке, а в том, чтобы сознавать ее и, восприняв Истину, стать в ней во весь свой рост и всемерно содействовать распространению ее.

Воскресили тридцать лет тому поднесенный студентами Казанской Духовной Академии адрес митрополиту, тогда еще епископу Антонию, отправлявшемуся с академической ректуры на Уфимскую самостоятельную кафедру, воскресили, чтобы польстить маститому старцу иерарху, уже вот-вот готовящемуся предстать с отчетом о жизни Христу, Который есть «Путь, Истина и Живот», и чрез то помешать ему даже мысленно сделать шаг вперед к примирению с Матерью-Церковью и задержать его в церковном расколе. Горе вам, книжникии и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам»; ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете (Мф. 23, 13).

Если эмигрантская народная наша масса верит всему тому, что говорит печать о Матери-Церкви, если она проникается искренно такими убеждениями и думает, что тут Истина, а не там, в Патриаршей Церкви, страдным путем ставшей в ней и своими страданиями укрепляющейся в ней, то мы стоим перед страшным событием – укореняющимся расколом на лицо, с такой же нетерпимостью к Истине, с какой относились к ней расколы первых веков христианства; для изжития каковой болезни, жизни вне спасительной Церкви, требовались целые столетия. Страшно подумать за наших родных русских, рассеянных по белому свету, терпящих нужду, горе, всякие лишения и из-за внушенного им страха не могущих поднять своих глаз на светящийся благодатью, хотя еще и в страдании, лик Матери, Патриаршей Церкви и верящих что закрытием глаз на нее они служат Богу (Ин. 16, 2).

Хочется подыскать основание к надежде, что древняя затяжная история раскола у нас не повторится, что наш раскол не будет долговечен. Есть некоторое различие в самых условиях появления расколов древне-церковных и наших. Там причинами появления их были исключительно церковные события, без прямой примеси политических условий; а у нас наоборот, раскол произошел на национально-политической почве, только лишь закрашенной церковностью. Израненное оскорбленное национально-политическое чувство покинувших родину русских, на чужбине только находивших облегчение ему в одиозных статьях и речах по адресу Советской власти, не захотело помириться с предложением церковному клиру оставить политические выступления, наносившие большой вред там, в России. Патриаршей Церкви, и отдаться церковному воспитанию вверенной ему паствы, отказалось от подчинения Высшей Церковной Власти, впало в противление ей и закончило его расколом. Переменится на родине политическая жизнь, вероятно так думают эмигранты, возвратимся домой и окончится заграничная смута.

Может быть и будет так. А когда будет? Знает это один Бог. Да и жизнь вне церковной благодати идет своим путем. А между тем какая будет духовная цена такого погашения смуты? Войти, незаметно смешаться церковно с теми, кого чуждались, злословили и быть как ни в чем не бывало с ними, которые великим подвигом терпения и смирения охраняли восчувствованное ими единство Церкви, ограждая его подчинением свв. канонам? Примирение с Церковью чрез свободное покаяние, только оно высоко и религиозно ценно; оно очищает сердце, возвышает душу, делает ее достойной войти в сыновном положении в дом Матери и пользоваться в нем в свою меру от обилия благодати, воспринятой от Христа чрез страдания, уничижение чрез путь, которым и Сам Он, Глава ее, вошел в подобающую Ему вечную славу.

Если такое примирение по своей высоте теперь еще затруднительно, хотя, конечно, и возможно, то полезно приближать себя к нему осознанием вреда, пагубности церковного раскола с бытовой, национальной, если угодно, даже политической стороны. Жизнь России, русского народа создается там, на родине, совершенно обособленной от остального мира, от всякого влияния его. Русский народ в своей насильственной изоляции, под сильной энергией советской власти, вынуждается сосредоточиться только на самом себе, на своих национальных силах, найти их в себе, восчувствовать, осознать их. Этому, несомненно, всею своей мощью содействовала советская власть. Она перевернула всю жизнь и общественную и частную семейную, не говоря о политической. Пусть многое из проводимого в жизнь ею чувствуется там, как принудительное, навязанное под страхом ответственности, едва терпимое до времени, когда представится первая возможность с радостью сбросить с себя; но бесспорно и то, что столь же многое там принято свободно, усвоено, сделалось своим, народным. За шестнадцать лет Советы успели в воздействии на хотя бы в известной мере перемену воззрений во всех областях русской жизни; новые воззрения создали новые понятия, в некотором роде новый язык, пусть для заграницы отвратный, но там уже свой; заложены новые жизненные устои, на них создается новый быт; там, заграницей, на родине уже как бы другой свет, другая жизнь, правда, теперь горькая, полная всякого изнурения, но все же в своих началах чуждая всему остальному миру, непонятная для него, и не только для него, но и для русской эмиграции. Не даром, те, которым удалось отсюда побывать в России, среди новых условий жизни, чувствовали себя как бы чужими.

С другой стороны русская эмиграция, волею Божией рассеянная по всему миру, унеся с собой русский быт, русскую культуру, теперь уже стоит перед грозной опасностью, под воздействием сильных, окружающих ее разнообразных условий, приютивших их у себя народов, если еще пока не совсем потерять свое национальное, русскость, то в разной степени, б.м. до неузнаваемости ослабить ее, внеся в нее чуждородное ей. Искусственные меры, вроде дня «Русской культуры», для охранения своих русских, бытовых начал, уже сами по себе подтверждают всю горечь правды сказанного.

А за этим постепенно входит разобщенность в духе. Последнюю особенно питает и укрепляет мечтательно политическая жизнь эмиграции, свойственная вообще людям в таком положении и принимающая особый характер у русских, как нации богато одаренной, талантливой, могущей и любящей давать, но от себя и лично, как свое. Отсюда бесконечное дробление на партии, каждая из которых носит в себе начала дальнейшего разделения; при отсутствии крупной возвышающейся личности, почти каждый предлагает свое и настаивает на нем. При таком наличии о русском единомыслии в эмиграции не может быть и речи; а оно-то в существе своем представляет духовную силу и является прочной основой национального быта. Скорее его можно ожидать там, в России, ибо единомыслие, как духовный монолит, при исключительных национальных особенностях русского народа, создается под тяжелым прессом. Это, несомненно, будет так, но отсюда не видно ни того, что и как там происходит, тем менее, когда это будет.

Но вот открывается так напряженно ожидаемая возможность покончить с скитальчеством и возвратиться в родную землю. С чем явится туда ослабевший национально, духовно распыленный по миру в незначительной своей части русский народ? Что принесет он от себя в духовную силу народа? А ведь представители эмиграции, кажется, думают играть там доминирующую роль. Подарить ему воспринятый политический опыт европейских государств? Если бы даже в этой области и была устойчивость, то мечтать о сильном воздействии с этой стороны горсточки русских на скрепленный гнетом русский народ, значит не больше, чем думать, что вошедшая во Францию русская эмиграция своей культурой, в общем, конечно, сильной, оригинальной, изменит культуру французов. Принесут ли экономические, технические и других практических областей знания? Но без духовного единомыслия все эти привнесения малым чем будут отличаться от деятельности тех специалистов иностранцев, которые с желанием будут предлагать свой труд в духовно обновленном народе. Это единомыслие теперь может быть только одно – религиозно-церковное. Всякое другое общение эмиграции с русским народом теперь закрыто; открыто одно, именно религиозно-церковное. Это великое дело Божие, залог будущего всестороннего величия русского народа. Трагедия православного русского народа и выросла на ослабленном почти до пассивности религиозно-церковном начале. Носителю Евангельской Истины, православному русскому народу, теперь именно нужно осознать всю особую близость к себе благовестия Христова: Ищите прежде Царствия Божия и Правды Его и это все приложится вам (Мф. 6, 3). Нужна не только религиозная, но и церковная активность, свободное, настойчивое искание прежде всего Царствия Божия и Правды Его, а потом все остальное будет прилагаться Богом, будет расти, как плод первейшей задачи человечества вообще, православного народа в частности, и первым плодом ее будет крепкое национальное начало, как корень национальной жизни и цветения ее. В основе искания Царствия Божия лежит спасительная Истина, как Она благоветствуется Христом, самосущей Истиной, хранится и возвышается Православной Церковью. Это есть не только вселенская Истина, но и вечная, охватывающая, проникающая всю Церковь, видимую и невидимую, хранящая ее в единстве чрез единомыслие до единосущия. Но Христу, нашему Искупителю, благоугодно было составить вселенскую Церковь из частных, национальных Церквей. Св. ап. Павел благовествует, что Бог от одной крови произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас (Деян. 17, 26–27).

Каждый народ, соответственно своим природным началам, ищет одного и того же Бога Искупителя; восприняв через благовестие спасительную Истину, он в некотором своеобразии исповедует ее, ни в малой степени не изменяя Истины. Как солнце, в своих свете и теплоте преломляясь в каждом земном существе, усвояется им разнообразно соответственно различным началам каждого, через что мир приобретает свою красоту и величие, так спасительная Истина, будучи одной и единственной, воспринимаясь каждым народом, как собирательной личностью преломляется разнообразно, расцвечиваясь в своем величии и красоте. Не одинаково Православие выражается у русских, греков, сербов, румын и т. д. Православие не насилует народных жизненных начал. Восприняв их и погрузив в себе, оно в благодатной силе дает им спасительный рост в особом религиозном единстве, составляющем национальную Церковь. Русскому православному близка, дорога своя Церковь, греку – своя, сербу – своя. Но это не делает церковного разъединения, а представляет только сосуществование их при восприятии общей всем вечной спасительной Истины, что дает красоту и ценность Православию, как дает ее цветнику разнообразие цветов, саду – разнообразие фруктовых деревьев, лесу – разнообразие его пород. Изменять своему, родному Православию, своей Церкви, значит свидетельствовать о неверности в малом: Верный в малом, и во многом верен, а неверный в малом, неверен и во многом (Лк. 16, 10). Сколько бы ни говорили отпавшие от Русской Церкви, что они чрез абсолютное Православие находятся в ней, в действительности они не живут в ней, они прозябают в Православии, мало им интересуются, живя другими интересами. Солнце не тем доказывает свое живительное действие в растениях, что оно дает общие свет и теплоту; зерно, упавшее на каменистую почву, под действием лучей его, скорее увядает и умирает; а тем, что самые растения в своем здоровом росте выявляют их живительную силу, и постепенно развиваясь в нем, все больше и больше принимают свет и теплоту, вершинами своими направляясь к солнцу, и находясь с ним в свою меру в единении. Благодатное пребывание в Единой Вселенско-Православной Церкви, при существовании в ней национальных Церквей, в своем благодатном союзе составляющих ее, обусловливается пребыванием в единомыслии со своей национальной Церковью. Отсюда начинается благодатный рост и развивается, питаясь Вселенским Православием. Кто не любит своей Церкви, будет ли любить последнее? Кому не дорого свое, тот будет ли дорожить общественным? Это единомыслие выражается в подчинении каждым своей воли воле Церкви, которая живя в воле Вселенской Церкви, отображенной в вероучительной Истине и свв. Канонах, в соответствии с последними и не противореча, создает и свои поместные церковные благодатно-жизненные правила.

Наша Русская Церковь в мирное время, оставаясь верной вероучительному Православию, под властью «Кесарева», утратила единоличное возглавление и чрез то ущербила «Божие», что повело к потере внутреннего благодатного единомыслия, указываемого 37-м Апостольским Правилом, данным Духом Святым: «Епископам всякого народа подобает знати первого в них, и признавати его, яко главу, и ничего превышающего их власти не творити без его рассуждения: творити же каждому только то, что касается до его епархии и до мест к ней принадлежащих. Но и первый ничего да не творит без рассуждения всех. Ибо тако будет единомыслие и прославится Бог о Господе во Святом Духе: Отец, Сын и Святой Дух».

Отсюда произошел государственно-церковный развал: Кесарево уничтожено, Божие – в великом потрясении, которое оказалось не к смерти, а к славе Божией. В великой смуте Церковь наша, Христовым воздействием, возвратила Себе отнятое «Божие», восстановила у себя единоличное возглавление, восприняла, т. е. путь к единомыслию чрез воссоздание своей жизни на канонических началах. Там, в России это теперь есть. По долгу своего Первосвятительства митрополит Сергий и принимает все отеческие канонические меры к приобщению к этому русско-церковному благодатному единомыслию и всю русскую эмиграцию. Там это единомыслие восстановилось и восстановляется, укрепляется тяжелым, страдным путем, при человеческой неуверенности в «днесь», тем более «завтра», которое давалось и охранялось Христом, Которому «дана всякая власть на небеси и на земли». А эмиграция призывается только войти в выстраданное единомыслие и быть в нем без всяких особых духовных страд, восприняв только свободное покаяние пред Матерью Церковью и за свое противление ее единомыслию, выражаемому в лице ее Первоиерарха, Патриаршего заместителя митрополита Сергия. Теперь это церковное единомыслие – единственное для русского народа. Путь к нему открыт, Первоиерарх зовет к нему. Восчувствует ли наша эмиграция эту спасительную для себя Истину? Пойдет ли она к ней? Пойдет, – тогда в этом церковном единомыслии, став на спасительный путь в своей родной Матери-Церкви, разделенная пространством, она войдет в духовное единство русского страждущего и в своем страдании, верим, обретающего свой подлинный лик православного народа, имеющего в этом мировые задачи; в благодатном единении найдет общий язык и силу для сохранения в себе национального быта; а когда окончится скитальчество, возвратится не в положении наемника, но в равных сыновних благодатных правах для устроения на церковном благодатном единомыслии своей, верим, величественной государственной жизни.

Уклонится от движения на зов Первосвятителя – а уклонение это только возможно от духовного бессилия, от слабости духа, она, вдали от родного единомыслия, оставляемая чрез противление Церкви благодатию, будет больше слабеть и раздробляться, духовно замирать, а возвратясь домой, без покаяния, она не приобщится к церковному единомыслию и не приобретет высокого права на участие в церковном и государственном строительстве, оставаясь на положении наемного работника.

Ищите Царствия Божия и Правды Его и это все приложится (Христом) вам (Мф. 6, 3).

Митрополит Елевферий.

1933 г. 18–31.08.

Патриарх Сергий (в миру Иван Николаевич Страгородский; 11 1867, Арзамас, Нижегородская губерния – 15 мая 1944, Москва) – епископ Русской Православной Церкви (РПЦ); с 12 сентября 1943 года – Патриарх Московский и всея Руси. С декабря 1925 до конца 1936 года – заместитель Патриаршего местоблюстителя (арестованного митрополита Петра), фактический руководитель РПЦ; с 1 января 1937 года – Патриарший местоблюститель, в связи с получением ложного извещения о смерти митрополита Петра.

Митрополит Елевферий (в миру Дмитрий Яковлевич Богоявленский; 14 октября 1868, Новый Оскол, Курская губерния – 31 декабря 1940, Вильнюс, СССР) – епископ Русской Православной Церкви; митрополит Ковенский и Литовский, затем Виленский и Литовский.

В 1930-е окормлял эмигрантские русские приходы, остававшиеся в юрисдикции Московской Патриархии, возглавляемой митрополитом Сергием (Страгородским).

Патриарх Тихон (в миру Василий Иванович Беллавин); 19 января 1865, погост Клин, Торопецкий уезд, Псковская губерния – 7 апреля 1925, Москва) – епископ Русской Православной Церкви; с 21 ноября 1917 года патриарх Московский и всея России, первый после восстановления патриаршества в России.

1 ноября 1981 года Архиерейским собором РПЦЗ канонизирован в лике исповедников со включением в Собор новомучеников и исповедников Российских и 9 октября 1989 года прославлен Архиерейским собором Русской Православной Церкви.

Донская Слобода и Донской монастырь

Донской монастырь

Питирим (Крылов) (1895–1937), архиепископ Великоустюжский и Усть-Вымский, 4 июня 1928 г. хиротонисан во епископа Волоколамского, викария Московской епархии

Даниловский монастырь. Колокольня

Александровский (Белорусский) вокзал в Москве

Митрополит Агафангел (в миру Александр Лаврентьевич Преображенский; 27 сентября 1854, село Мочилы, Венёвский уезд, Тульская губерния – 16 октября 1928, Кинешма, Иваново-Вознесенская губерния) – епископ Русской Православной Церкви; митрополит Ярославский и Ростовский. В завещательном распоряжении от 25 декабря 1924 (7 января 1925) патриарх Тихон поставил его вторым кандидатом в Патриаршие местоблюстители; но в права местоблюстителя по смерти Патриарха в апреле 1925 года вступил 3-й кандидат – митрополит Петр (Полянский) из-за нахождения в ссылке двоих первых. По окончании ссылки митрополит Агафангел с осени 1925 по весну 1926 года находился в заключении в тюрьме города Перми.

Митрополит Петр (в миру Пётр Фёдорович Полянский; 28 июня 1862, село Сторожевое, Коротоякский уезд, Воронежская губерния – 27 сентября 1937, Магнитогорск) – епископ Русской Православной Церкви, митрополит Крутицкий; патриарший местоблюститель с 1925 года до ложного сообщения о его кончине (конец 1936 года). Прославлен в лике Новомучеников и Исповедников Российских Архиерейским Собором 1997 года.

Заседание Временного патриаршего Священного синода. 1932 год. Сидят: архиепископ Николай (Пирский), митрополит Павел (Борисовский), митрополит Никандр (Феноменов), митрополит Сергий (Страгородский), митрополит Ленинградский Алексий (Симанский), митрополит Анатолий (Грисюк), митрополит Константин (Дьяков). Стоят: епископ Павлин (Крошечкин), архиепископ Питирим (Крылов), архиепископ Павел (Гальковский), епископ Даниил (Троицкий), епископ Петр (Соколов)

Примечания

1

Это представляет собой нынешняя мировая жизнь, в которой происходит конференции за конференциями только запутывающими жизнь, и нимало не ослабляющими страха пред чувствуемым всеми как бы неизбежным грозным новым мировым, почти стихийным взрывом.

2

Теперь она – в другом помещении.

3

В Петроградской Лавре для этого торжества имелись три больших орлеца, а здесь обыкновенные.

4

т. е. текстом (ред.)

5

Об этом я не имел повода поговорить в Патриархии, а только читал и слышал заграницей.

6

Глубокое чувство к покрытому покаянием греху, мне кажется, он высказал в своем ответе на письмо к нему одного живоцерковного протоиерея по вопросу о безблагодатности «живой церкви»: не все ли равно, где человек ни утопает – в глубине ли реки или на мелком месте ее.

7

Ведь никто же против Вашей личности, – пишет митрополит Сергий митрополиту Агафангелу, – как таковой, ничего не имеет, особенно после перенесенных Вами лишений за Церковь Христову.

8

Россия и славянство № 42.

9

Либеллатики – так назывались во время гонений на христианство в Римской империи христиане, подкупом или иным образом добывшие себе от языческих властей свидетельства (libelli) в том, что они отреклись от христианства и совершили жертвоприношения языческим богам, но на самом деле оставшиеся верными христианству. Церковь причисляла таких лиц к падшим и вновь принимала их не иначе, как через покаяние, соединенное с епитамией (Эн. Сл. Брок., т. 16; из. 1896 г.).

10

Не архиепископ Ювеналий Тульский, который был в ссылке в Соловках и при мне возвратился в Москву и получил назначение в Калугу.

Content

Митрополит Елевферий
Неделя в Патриархии. Впечатления и наблюдения от поездки в Москву

Предварительное слово

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Послесловие

Примечания