Эдуар Леве

Автопортрет

Самоубийство

Автопортрет

Подростком я полагал, что «Жизнь, способ употребления» поможет мне жить, а «Самоубийство, способ употребления» — умереть. Я провел три года и три месяца за границей. Предпочитаю смотреть влево от себя. Один из моих друзей смакует предательства. От путешествия у меня остается такое же печальное послевкусие, как и от прочитанного романа. Я забываю о том, что меня раздражает. Возможно, я, того не зная, разговаривал с чьим-то убийцей. Я готов заглядывать в тупики. Маячащее в конце жизни не вызывает у меня страха. Я, по правде, не слушаю, что мне говорят. Меня удивляет, когда мне дают прозвище, почти меня не зная. До меня медленно доходит, что кто-то плохо со мной обошелся, настолько меня изумляет, что такое вообще случается: зло в каком-то смысле нереально. Я храню архив. Когда мне было два года, я разговаривал с Сальвадором Дали. Соперничество ничуть меня не подстегивает. На доскональное описание своей жизни у меня ушло бы больше времени, чем на саму жизнь. Любопытно, не стану ли я к старости реакционером. Когда я сижу с голыми ногами на дерматине, моя кожа не скользит, она скрипит. Я изменял двум женщинам и сказал им об этом, одной было все равно, другой — нет. Я подшучиваю над смертью. Я не люблю себя. Я себя не ненавижу. Я не забываю забывать. Я не верю, что Сатана существует. У меня нет судимости. Мне бы хотелось, чтобы времена года длились по неделе. Я предпочитаю скучать в одиночку, а не вдвоем. Я прогуливаюсь по пустынным местам и обедаю в унылых ресторанах. Что касается пищи, предпочитаю соленое сладкому, сырое вареному, твердое мягкому, холодное горячему, пахучее лишенному запаха. Я не могу спокойно писать, когда у меня в холодильнике нет ничего съестного. Я легко обхожусь без алкоголя и табака. За границей стараюсь не обращать внимания, если мой собеседник рыгает во время разговора. Я замечаю седые волосы у людей, которым по возрасту это не подобает. Желательно, чтобы я не читал медицинские трактаты и в частности описание симптомов конкретных болезней: по мере ознакомления с фактом их существования я чувствую, как они во мне распространяются. Война кажется мне столь нереальной, что я с большим трудом могу поверить, что мой отец воевал. Как-то я видел человека, левая половина лица которого выражала совсем иное, нежели правая. Не уверен, что люблю Нью-Йорк. Я говорю не: «А лучше Б», а: «Я предпочитаю А Б». Я беспрестанно сравниваю. Лучший момент по возвращении из путешествия — это не выход в аэропорту и не прибытие домой, а связующая их поездка на такси: все еще путешествие, но уже не совсем. Я пою фальшиво и поэтому не пою. Поскольку я забавен, меня считают счастливым. Надеюсь никогда не наткнуться на лугу на чье-то ухо. Я люблю слова ничуть не больше, чем молоток или болт. Я не знаком с зелеными юнцами. В витринах англосаксонских стран читаю слово sale по-французски. Я не могу спать с теми, кто шевелится, храпит, глубоко дышит, тянет на себя одеяло. Могу спать в обнимку с теми, кто не шевелится. У меня была идея Музея грез. Я склонен удобства ради называть «приятелями» тех, кто ими не является, мне не подобрать другого слова, чтобы охарактеризовать людей, которых я знаю, к которым хорошо отношусь, но с которыми не связан личными отношениями. В поезде, сидя спиной по ходу движения, я вижу, как все не приближается, а удаляется. Я не коплю на старость. По-моему, лучшая часть носка—дырка. Я не слежу за тем, сколько денег у меня на банковском счете. Мой банковский счет редко уходит в красную зону. «Шоа», «Нулевой номер», «Мобуту, король Заира», «Скорая помощь», «Безумцы из Титиката» и «Покорение Клиши» оказали на меня большее влияние, чем знаменитые художественные киноленты. Реди-мейд-фильмы Жана-Марка Шапули рассмешили меня сильнее, чем знаменитые кинокомедии. Я один раз попробовал покончить с собой и четырежды пробовал попробовать. Далекий звук газонокосилки навевает мне летом милые детские воспоминания. Я с трудом что-либо выбрасываю. Один из моих предков страдал манией накопительства; после его смерти обнаружилась коробка от обуви, каллиграфически выписанная этикетка на ней гласила: «Ни на что не годные обрезки шпагата». Я не верю, что мудрость мудрых будет утрачена. У меня был проект сборника расхожих надписей, где были бы воспроизведены невесть чьи рукописные послания, распределенные по категориям: объявления о пропавших животных, оправдания, помещенные на ветровом стекле и адресованные контролерам, чтобы не платить за парковку, ошалелые воззвания к свидетелям, уведомления о смене владельцев, служебные извещения, домашние объявления, записки, адресованные самому себе. Я подумал, слушая, как один пожилой человек описывает мне свою жизнь: «Не человек, а музей самого себя». Я подумал, слушая, как рассуждает отпрыск американского борца за права негров и французской социологини: «Человек-реди-мейд». Я подумал, глядя на одного очень бледного человека: «Вот призрак самого себя». Пока у них не появился телевизор, мои родители каждую пятницу ходили вечером в кино. Мне нравится честный звук бумажных пакетов и не нравится дребезжание полиуретановых. Мне случалось слышать, но не приходилось видеть, как с ветки падает плод. Меня очаровывают имена собственные, поскольку я не знаю их значения. Один из моих друзей, приглашая к себе на ужин, не выставляет блюда на стол, а подает, как в ресторане, уже наполненные тарелки, так что о добавке не может быть и речи. Я прожил несколько лет без какой-либо социальной защиты. Мне бывает не по себе в обществе скорее любезного человека, чем злобного. Мне куда забавнее пересказывать дурные путевые впечатления, нежели хорошие. Когда ребенок обращается ко мне «сударь», это приводит меня в замешательство. Я впервые увидел, как люди занимаются при мне любовью, в клубе свингеров. Я не мастурбирую перед женщинами. Я мастурбирую не столько перед изображениями, сколько перед воспоминаниями. Я никогда не жалел, что сказал то, что думаю. Любовные истории наводят на меня скуку. Я не рассказываю своих любовных историй. Я редко говорю о своих женщинах, но люблю слушать, когда друзья рассказывают о своих. Одна женщина приехала ко мне в далекую страну после полутора месяцев разлуки, я по ней не скучал, через несколько секунд я понял, что больше ее не люблю. В Индии я целую ночь ехал на машине со швейцарцем, с которым не был знаком, мы пересекали равнины Кералы, я выложил ему о себе за несколько часов больше, чем своим лучшим друзьям за несколько лет, я знал, что больше никогда его не увижу, на его уши можно было не обращать внимания. Случается, что я недоверчив. Разглядывая старые фотографии, прихожу к выводу, что тело эволюционирует. Я упрекаю других в том, в чем упрекают меня. Я не скряга, я восхищаюсь точностью трат. Мне нравятся некоторые униформы — не из-за того, что́ они воплощают, а из-за их функциональной строгости. Мне случается сообщить хорошую новость о себе кому-то из любимых мною и с изумлением обнаружить, что он завидует. Мне бы не хотелось иметь знаменитых родителей. Я не красив. Я не уродлив. С определенной точки зрения, загорелый и в черной рубашке, я способен показаться себе красивым. Чаще я кажусь себе не красивым, а уродливым. Я кажусь себе красивым отнюдь не тогда, когда мне хотелось бы таковым быть. Мне кажется, я уродливее в профиль, чем анфас. Мне нравятся мои глаза, руки, лоб, ягодицы, кожа, мне не нравятся мои ляжки, икры, подбородок, уши, изгиб затылка, ноздри при виде снизу, у меня нет определенного мнения относительно моего члена. У меня скособоченное лицо. Левая часть моего лица не похожа на правую. Мне нравится мой голос спросонок с похмелья или когда я гриппую. У меня нет никаких потребностей. Мне не придет в голову обольщать того, кто носит сандалии Birkenstock. Мне не нравятся большие пальцы ног. Я бы хотел не иметь ногтей. Я бы хотел не обрастать щетиной. Я не ищу почестей, не уважаю отличий, безразличен к наградам. Мне по вкусу странные люди. Мне по душе несчастные люди. Мне не нравится патернализм. Мне комфортнее в компании пожилых, нежели молодых. Я способен до бесконечности задавать вопросы людям, которых, как полагаю, никогда больше не увижу. Настанет день, когда я надену черные ковбойские сапоги и костюм из фиолетового бархата. Запах навозной жижи напоминает мне какую-то давнюю эпоху, тогда как запах сырой земли не отсылает ни к какому конкретному периоду. Я не могу удержать в памяти имена тех, кого мне только что представили. Я не стыжусь своей семьи, но и не приглашаю ее к себе на вернисажи. Я часто бывал влюблен. Я люблю себя меньше, чем был любим. Меня удивляет, что меня любят. Я не кажусь себе красивым, когда женщина считает меня таковым. Я умен неравномерно. Мои влюбленности более схожи друг с другом — и с влюбленностями других,— чем схожи друг с другом — или с работами других — мои работы. Я нахожу определенное удовольствие в невзгодах подошедшей к концу любви. Я ни с кем не вхожу в долю. Один приятель как-то подметил, что у меня одинаково довольный вид и когда сходятся приглашенные гости, и когда расходятся. Я начинаю чаще, чем завершаю. Я легче прихожу к людям, чем от них ухожу. Я не умею прервать докучающего мне собеседника. Я налегаю на бесплатные закуски, покуда меня не затошнит. У меня отличное пищеварение. Я люблю летние дожди. Неудачи других угнетают меня сильнее, чем собственные. Меня не радуют неудачи врагов. Мне трудно понять, когда делают идиотские подарки. Подарки, как правило, вызывают у меня неловкость, делаю я их или получаю, если только они не отменно точны, что случается весьма редко. Любовь доставляет мне безмерное удовольствие, но отнимает слишком много времени. Как скальпель хирурга вскрывает органы, любовь выводит меня к другим «я», чья непристойная новизна меня ужасает. Я не болею. Я хожу к врачу не чаще раза в год, Я близорук и немного астигматик. Я никогда не целовал свою любовницу перед родителями. На Корсике друзья побудили меня за компанию приобщиться к подводным погружениям, инструктор за несколько секунд доставил меня на глубину шесть метров, в левом ухе у меня что-то взорвалось, вернувшись на поверхность, я утратил чувство равновесия, с тех пор, когда самолет со мной идет на посадку, я чувствую, как внутри моего уха ворочается игла, пока воздух, минуя барабанную перепонку, вдруг не выйдет на свободу. Я не разбираюсь в названиях цветов. Я моту узнать каштан, липу, тополь, иву, плакучую иву, дуб, конский каштан, сосну, ель, бук, платан, орешник, яблоню, вишню, сирень, сливу, грушу, смоковницу, кедр, секвойю, баобаб, пальму, кокосовую пальму, пробковый дуб, клен, оливковое дерево. Я знаю названия, но не знаю, как выглядят ясень, осина, вяз, бересклет, земляничник, бугенвиллея, катальпа. У меня есть гуппи, суматранские барбусы, неоны, полосатая желто-черная рыбка, похожая на змею, и другие аквариумные рыбы, названия которых я забыл. У меня была самочка хомяка по прозвищу Вертушка — из-за своей неразлучности с бирюзово-голубым пластиковым колесом, в котором она бегала так проворно, что описывала целые круги. Одна моя не слишком сведущая в английском приятельница вместо Set in your shoes в песне Boogie Wonderland расслышала C'est quelque chose. Мне случается следовать мрачным путям. Дядя заставлял меня играть в «скорлипошон» — раз два три четыре пять шесть семь восемь девять десять, я должен был выговорить «скорлипошон» — раз два три четыре пять шесть семь восемь девять десять, пока он пытался отвлечь меня щекоткой. Один из моих дядей был наделен склонностью к скандалу и игре, ради смеха он крал в магазинах, он покупал «Хара-Кири» и заставлял меня его читать, на пляже притворялся умственно отсталым, скакал, завывая и пуская слюну на загорающих женщин, задавал соседней фермерше вопросы с несуществующими словами, он убедил по телефону каких-то незнакомцев, что в Орли их поджидает змея, он играл в казино, пока ему это окончательно и бесповоротно не запретили, он пытался вытребовать мзду с ночных заведений, выигранных его отцом в покер, и в конце концов напивался допьяна в компании их мафиозных съемщиков, которые задабривали его шампанским. Я не играю в казино. Мне любопытно, как я поведу себя под пыткой. В музее я смотрю на мир глазами художников, на улице своими собственными. Я знаю четыре имени Бога. Одна подруга сказала мне, что четыре зевка заменяют пятнадцать минут сна, я не раз пытался, но этот совет ни разу не помог. Я сталкивался с температурой от минус двадцати пяти градусов до плюс сорока пяти. Мне доводилось встречать католиков, протестантов, мормонов, иудеев, мусульман, индуистов, буддистов, амишей, свидетелей Иеговы, сайентологов. Мне доводилось видеть землю, горы и море. Я видел озера, реки, притоки, ручьи, горные реки, водопады. Я видел вулканы. Видел эстуарии, холмы, острова, континенты. Видел гроты, каньоны, шляпы фей. Видел пустыни, пляжи, дюны. Видел солнце и луну. Видел звезды, кометы, затмение. Видел Млечный Путь. Мне уже не десять лет. Я никогда не верил, что можно увидеть даху. Мне интересно, существуют ли осквернители Сатаны и является ли осквернение грехом, как с его точки зрения, так и с точки зрения Бога. Меня интересуют монстры. Когда я читаю code pin ОК, мне чудится code Pinoquet. Одиночество придает мне терпения. Подруга моих родителей в пятьдесят лет обнаружила, что не знает, что можно засучить рукава. Я не знал, что ответить, когда взрослый человек сказал мне: «А ты, часом, не врешь?» Я заставил себя улыбнуться, когда взрослый человек сказал мне: «Шел бы ты лесом». Мой отец несколько чудаковат. Мать любит меня, но без одержимости. Я обнаружил, что существуют «неприличные картинки» в небольшом небесно-голубом буклете, в котором описывались некоторые из грехов, мне его дал перед первой исповедью священник, чтобы помочь вспомнить, какие из них я мог совершить. Я посещал коллеж, в котором свирепствовали педофилы, но не попал в число их жертв. За одним из моих школьных товарищей, когда ему было двенадцать, до самой лестничной клетки шел пожилой мужчина, там он затолкал его в подвал и начал тискать. Собака одного из моих приятелей обезобразила его лучшего друга, когда тому было четырнадцать лет. Я ни разу не опаздывал на самолет, который потом взорвался бы в воздухе. Я чуть не угробил троих своих пассажиров, отыскивая в бардачке кассету, когда ехал со скоростью сто восемьдесят километров в час по автостраде Париж — Реймс. Мой отец застал меня, когда я занимался любовью с одной женщиной, когда он постучал в дверь, я чисто механически ответил: «Войдите», его лицо озарилось и он тут же закрыл дверь; когда моя подруга попыталась втихомолку улизнуть, он поспешил к ней со словами: «Возвращайтесь, мадемуазель, когда захотите». Как и большинство, я не знаю, почему город, в котором я живу, назван именно так. Один из моих дядей умер от СПИДа вскоре после того, как прогорела художественная галерея, в которую он вложил все свои средства. Один из моих дядей встретил мужчину своей жизни, когда неспешно катил в своей красной машине с откидным верхом по улицам Парижа, этот человек был венгерским иммигрантом и шел туда глаза глядят, собираясь с собой покончить, дядя остановился рядом с ним и спросил, куда он направляется, больше они не расставались, пока их не разлучила смерть. Приятель моего дяди научил меня смеяться над тем, что показывают по телевизору и в чем, вообще говоря, нет ничего забавного, например над прической Бобби Юинга в «Далласе». Я никогда не подписывал манифестов. Если я поворачиваюсь, глядя на себя в зеркало, наступает момент, когда я себя больше не вижу. Раймон Пулидор — одно из самых асексуальных имен, что я знаю. В салате мне в первую очередь нравятся хруст и заправка. Я не люблю, когда при мне повторяют чужие остроты, особенно остроты Саша́ Гитри. Прежде чем добраться до предмета, я смакую упаковку. Посещение церквей навевает на меня скуку, мне любопытно, существуют ли, за вычетом горстки специалистов, люди, которых это приводит в восторг. Я не знаю, как называются звезды. Я регулярно планирую заучивать наизусть длинные тексты, чтобы натренировать свою память. Я вижу в облаках фантастических существ. Я не видел гейзер, атолл, глубоководную впадину. Я не сидел в тюрьме. Мне нравится рассеянное освещение. Я не подавал жалоб в полицию. Меня никто не грабил. Лет в двенадцать, когда я был в метро с тремя одноклассниками, какой-то чужак моего возраста вдруг сделал мне подножку, другой, лет пятнадцати, ударил ногой в лицо, я упал на пол, когда я приподнялся, он готов был нанести еще один удар, и тогда я притворился, что мне больнее, чем на самом деле, схватившись за лицо руками и громко вопя, словно лицо было разбито, нападавшие испугались и бежали, мои три «товарища», замершие в нескольких метрах позади, бросились ко мне, я заметил, что лицо одного из них побелело от трусости. Мои родители не слишком докучают мне вопросами. Однажды я зашел на территорию тюрьмы, окрестности которой фотографировал в Риме, штат Нью-Йорк, часовой задержал меня и отвел к начальству, где у меня изъяли пленку, на ней также были засняты свидетели Иеговы из Парижа, штат Нью-Йорк. Я продавал свои работы французским, австрийским, испанским, немецким, итальянским, американским и, возможно, каким-то еще коллекционерам. Если по истечении какого-то времени женщина, с которой я встречаюсь, перенимает мои выражения, я могу ей только посочувствовать. Мне хотелось бы, чтобы в некоторых регионах изо дня в день стоял один и тот же день недели, я бы мог при желании провести пять понедельников в одном городе и восемь суббот в другом. Мне хотелось бы, чтобы имелись города, всех обитателей которых звали бы Жан или Жанна, такой город назывался бы Жанвиль. К местам меня влекут имена, к людям — тела. Я забываю, что названия некоторых предметов, например «проволока», отсылают к действию. Мне интересно, симпатизирует ли спецназу кто-либо, кроме стариков. Я — фетишист написанного от руки. Если я выбираю почтовые открытки с видами одного и того же места, то испытываю искушение варьировать изображения и даже не повторять лучшие из них, чистый абсурд, поскольку открытки адресуются разным людям. Когда я пишу несколько почтовых открыток в один и тот же день, я стараюсь не излагать одни и те же события, как будто адресаты смогут однажды удостовериться, что я несколько раз переписал одну и ту же открытку. Среди ложбин и оврагов Золотого треугольника я совершил прогулку на спине слепого слона, который нащупывал себе дорогу ногой. Мой брат строит. Я по ошибке изучил трудные предметы, которые оказались совершенно бесполезны, а мог бы получить удовольствие от художественных занятий, которые ускорили бы мою жизнь. Я доволен, что я доволен, и грушу, что мне грустно, но точно так же я могу быть доволен, что мне грустно, и грустить, что доволен. Недосыпание не так мешает мне в хорошую погоду, как в дождливую. Я нахожу людей красивыми независимо от момента, я не всегда нахожу себя красивым, следовательно, я некрасив. Мне случается разговаривать со своим членом, обращаясь к нему по имени. Я ценю запах свежескошенного сена, исходящий от джинсов Levi’s 501 brut. Я не рассказываю истории, так как забываю имена людей, я пересказываю события в беспорядке и не умею подвести к концовке. В путешествии я устраиваю себе сюрпризы, например в самый неожиданный для себя момент решаю, что путешествие закончено. Мне легко пишется на диктофон, когда я думаю совсем о другом. Я написал несколько писем, чтобы объявить о своей любви, но ни одного, чтобы ее оборвать, это дается на откуп голосу. Я скорее нарисую жевательную резинку вблизи, чем Версаль вдалеке. Я дую на водку. У меня нет дачи, где я мог бы провести уик-энд, так как мне не нравится открывать, а через два дня закрывать ставни. Я готов заплатить кому-нибудь, чтобы он проветрил, согрел, убрал сельский дом перед тем, как я в него въеду, чтобы сложилось впечатление, что в нем кто-то живет. Хотя ритм моей работы сугубо индивидуален, я особо выделяю конец недели, он же уик-энд. Мое прозвище гротескно, но мне оно по душе, притом я сам сообщаю его людям, если они его не знали. Я складываю свой багаж, составив список всего того, что должен взять с собой; так как я каждый раз беру одно и то же, я храню этот список в виде файла в компьютере. Я использую пакеты из супермаркета в качестве мусорных. Я по возможности сортирую свой мусор. Когда я выпью, меня клонит в сон. В Гонконге я знал одного типа, который показывался на людях ровно три раза в неделю, не больше и не меньше. Мне кажется, что демократия распространяется по всему миру. Я воспеваю современного человека. Мне удобнее лежа, чем стоя, стоя, чем сидя. Я восхищаюсь человеком, придумавшим название фильма «Последний дом слева». Приятель рассказал мне о «красном человеке из Тюильри», я уже не помню, что именно тот сделал, но это имя по сию пору вызывает у меня дрожь. Педиатр, на осмотр к которому привела меня мать, унижал поколение за поколением детишек, в том числе и меня, загадывая загадку: «Венсан привел осла на лужок и перешел на другой, сколько тут всего ослов?», которую он произносил заунывным тоном, прежде чем объявить: «Всего один, и это ты» тем, то есть всем, кто не отвечал: «Один»[1]. Мне хочется писать фразы, начинающиеся словами «В конце концов». Я могу понять фразы «Это конец», «Это начало конца», «Это начало конца начала», «Это начало конца начала конца», но начиная с «Это начало конца начала конца начала» я слышу только шум слов. Иногда я раздражаю собеседника, систематически повторяя за ним последнее слово. Я не устаю повторять: «Дочурка папульки». Один из моих друзей вызывает восторг у одних и безразличие у других тем, что знает соответствие между номерами и названиями департаментов. Моя кузина Вероника совершенно необыкновенна. Бывает, что удачная острота приходит мне в голову только час спустя. За столом я оправдался, забрызгав пищей безукоризненную рубашку приятеля, словами «Ты встал на пути моего соуса». Я не радуюсь несчастью других. Я не раболепствую перед металлическим идолом. Я не гнушаюсь своим наследием. Я не возделываю землю. Я не надеюсь открыть новые сокровища классической музыки, но уверен, что до конца жизни буду наслаждаться теми, что мне уже известны. Не знаю, можно ли улучшить музыку Баха, но наверняка можно улучшить музыку некоторых композиторов, которых Я предпочту не называть. Я признаю, что ошибался. Я не драчлив. Я никогда никого не бил кулаком. Я заметил, что на парижских дверных кодах быстрее всего стирается цифра 1. Бывает, я настраиваю своих собеседников против себя излишней аргументацией. Я не слушаю джаз, я слушаю Телониуса Монка, Джона Колтрейна, Чета Бейкера, Билли Холидей. Подчас у меня возникает чувство, будто я, сам не знаю почему,— обманщик, словно на меня падает тень и я не могу от нее избавиться. Если я путешествую с кем-то, я вижу вполовину от того, что видел бы, путешествуя в одиночку. Один из моих друзей любит путешествовать по тем ближневосточным странам, где не на что смотреть, кроме аэропортов, пустынь и дорог. Я никогда не сожалел, что путешествую в одиночку, но мне случалось сожалеть, что я путешествую с кем-то. Я читал Библию в случайном порядке. Из-за перевода я не читаю Фолкнера. Я сделал серию монохромных картин, используя то, что выделяется из моего тела или из него прорастает: щетину, волосы, ногти, сперму, мочу, кал, слюну, сопли, слезы, пот, гной, кровь. Телевизор интереснее для меня без звука. В присутствии друзей я могу хохотать во все горло от некоторых совершенно не комических телевизионных передач, которые, когда я один, ввергают меня в уныние. Я на самом деле не слышу, что мне говорят люди, которые вгоняют меня в тоску. Краткость простого «нет» в качестве ответа мне нравится, а резкость смущает. Слишком высокий уровень шума в ресторане портит мне все удовольствие. Если бы я должен был эмигрировать, я бы выбрал Италию или Америку, но об этом нет речи. За границей я частенько мечтаю о том, чтобы купить дом в Провансе, и тут же забываю об этом, стоит мне вернуться. Я редко сожалею о том, что что-то сделал, и регулярно о том, что чего-то не сделал. Я вновь и вновь думаю о горечи историй, которые не имели места. Автострада наводит на меня тоску, по сторонам от нее не на что смотреть. Ландшафты отнесены слишком далеко от автострады, чтобы мое воображение могло наделить их жизнью. Я не вижу, чего мне не хватает. Я хочу изменить не столько вещи, сколько сложившееся у меня о них впечатление. Я делаю фотографии, потому что на самом деле не хочу ничего менять. Я не хочу ничего менять, потому что я самый молодой в семье. Мне нравятся путевые встречи, краткие и без последствий: в них сочетаются энтузиазм начала и грусть расставания. Я собирался написать книгу под названием «В машине», составленную из наговоренных за рулем на диктофон заметок. Фотографировать наугад противно моей натуре, но, так как я люблю поступать ей наперекор, мне не раз приходилось изобретать благовидный предлог, чтобы фотографировать как придется, например я три месяца мотался в Соединенных Штатах исключительно по городам, носящим те же названия, что и города в других странах: Берлин, Флоренция, Оксфорд, Кантон, Иерихон, Стокгольм, Рио-де-Жанейро, Дели, Амстердам, Париж, Рим, Мехико, Сиракузы, Лима, Версаль, Калькутта, Багдад. Когда я решаю сфотографировать на улице встречного, у меня всего десять секунд на то, чтобы заметить этого человека, решить его сфотографировать и подойти с просьбой об этом, стоит прождать — и становится слишком поздно. Я ношу очки. Конфета замедляет у меня во рту время. Я так и не покончил с самокопанием. Я вижу искусство там, где другие видят предметы. Между одиночеством в чреве матери и одиночеством в могиле я повстречаюсь с уймой людей. Когда я вел машину среди лугов, мне в голову пришли такие слова: цыпа-трактор и слон-навес. Я бы предпочел, чтобы из набросков получалась статья, а не книга. В Соединенных Штатах я проезжал через городок Seneca Falls, что по ошибке перевел как Провалы Сенеки. Я видел рекламу перевозчиков вегетарианских товаров. Мне бы хотелось посмотреть фильмы с неуместным музыкальным сопровождением: комический фильм с готической музыкой, детский фильм с погребальной, любовный фильм с военным маршем, политический фильм со звуковой дорожкой музыкальной комедии, военный фильм с психоделической музыкой, порнографический фильм с религиозной. Чем дальше, тем реже я оправдываюсь. Лизнув конверт, я сплевываю. Я не хочу умереть внезапно, я хочу видеть, как медленно наступает смерть. Не думаю, что кончу в аду. Хватит пяти минут, чтобы мое обоняние забыло запах, даже самый что ни на есть противный, с остальными моими органами чувств все обстоит совсем иначе. Мозгу меня вооружен. Мне попалась такая фраза Керуака: The war must have been getting in my bones. Хотя я всегда переводил Deer Hunter как «Охотник на оленей», мне все еще слышатся отголоски неправильного перевода: «Дорогой охотник». Я лучше помню то, что говорили мне, чем то, что сказан сам. Я предвижу, что умру в восемьдесят пять лет. От удовольствия, когда я еду летней ночью по освещенным луной дорогам среди холмов, меня может начать бить дрожь. Я рассматриваю старинные фотографии с более близкого расстояния по сравнению с современными, они меньше размерами и их детали более четки. Если отмести в сторону религию и секс, я мог бы жить как монах. Мои имя и фамилия ничего для меня не значат. Если я долго смотрю в зеркало, наступает момент, когда мое лицо теряет всякое значение. Я могу стоять несколькими десятками способов. Я носил на руках женщин, они меня нет. Я не обнимался с другом. Я не прогуливался с другом, взявшись за руки. Я не носил одежду друга. Я не видел тела мертвого друга. Я видел мертвые тела моих бабушки и дяди. Я не целовался с мальчиком. Я имел дело с женщинами своего возраста, но пока становлюсь старше, они становятся моложе. Я не покупаю подержанную обувь. У меня была идея запустить амиш-панк. Я лишь однажды въехал в квартиру ее первым жильцом. Я попал в мотоциклетную аварию, которая могла стоить мне жизни, но у меня не осталось от нее неприятных воспоминаний. Настоящее интересует меня больше, чем прошлое, и меньше, чем будущее. Мне не в чем признаваться. Мне трудно поверить, что Франция может вступить в войну, пока я жив. Я люблю благодарить. Я не замечаю, чтобы зеркала запаздывали. Я не люблю повествовательный кинематограф точно так же, как не люблю роман. «Я не люблю роман» не означает, что я не люблю литературу, «я не люблю повествовательный кинематограф» не означает, что я не люблю кино. Виды искусства, которые разворачиваются во времени, нравятся мне меньше, чем те, что его останавливают. Второй раз проходя тем же путем, я меньше разглядываю пейзаж и иду куда быстрее. Я оставляю телефон звенеть, пока автоответчик не пропустит вызов. Я говорю два часа с одним из друзей, но мне достаточно пяти минут, чтобы закончить разговор с другим. У телефона я не напрягаю лицо. Если я откладываю на потом телефонный звонок, от которого многое зависит, ожидание становится еще более невыносимым, чем сам звонок. Я нетерпелив, когда жду телефонного звонка, но не когда должен позвонить сам. У меня больше хороших воспоминаний, нежели плохих. Ту одежду, в которой уверен, я покупаю в нескольких экземплярах. Я не хочу блистать. В шестнадцать лет я купил себе шерстяной блузон цвета морской волны с бежевыми кожаными рукавами, я надел его всего два раза, мне — неоправданно — казалось, что на меня все смотрят. Я прочел «Критику способности суждения». Я изготовлял подрамники, на которых потом писал картины. Я позволял нескольким друзьям списывать у меня в школе. В тринадцать лет я украл в «Галери Лафайет» несколько пластинок, я прихватил их под мышку и небрежно проследовал в отдел женского белья, где и запихнул их в свой ранец, на выходе из магазина кто-то схватил меня сзади за шарф, я обернулся, это была контролерша лет пятидесяти, она отвела меня в кабинет с неоновым освещением и угрожала вызвать полицию, я преувеличенно плакал, я сказал, что мои родители — безработные и собираются разводиться, что было ложью, она со слегка смущенным, почти виноватым видом меня отпустила, с тех пор я один раз украл книги, один раз скрепки, не совсем понимаю зачем. Меня воодушевляет идея, что я могу прочесть биографию любимого автора, и Я разочаровываюсь, приступая к делу. От начала и до конца я прочел только четыре биографии: «Раймон Руссель» Франсуа Карадека, Blue Monk Жака Понцио и Франсуа Постифа, «Горестная жизнь Шарля Бодлера» Франсуа Порше и «Керуак. Биография» Энн Чартере. Я провожу много времени за чтением, но не считаю себя большим книгочеем. Я перечитываю. В моей библиотеке столько же прочитанных книг, сколько и недочитанных. Пересчитывая прочитанные книги, я мухлюю, считая и недочитанные. Я никогда не узна́ю, сколько книг на самом деле прочел. Для меня важны Раймон Руссель, Шарль Бодлер, Марсель Пруст, Ален Роб-Грийе, Антонио Табукки, Андре Бретон, Оливье Кадьо, Хорхе Луис Борхес, Энди Уорхол, Гертруда Стайн, Герасим Лука, Жорж Перек, Жак Рубо, Джо Брейнард, Роберто Хуаррос, Ги Дебор, Фернандо Пессоа, Джек Керуак, Ларошфуко, Бальтасар Грасиан, Ролан Барт, Уолт Уитмен, Натали Кентан, Библия и Брет Истон Эллис. Библию я читал меньше, чем Марселя Пруста. Я предпочитаю Бальтасару Грасиану Натали Кентан. Ги Дебор не менее важен для меня, чем Ролан Барт. Роберто Хуаррос смешит меня сильнее, чем Энди Уорхол. Джек Керуак вызывает большее желание жить, чем Шарль Бодлер. Ларошфуко угнетает меня меньше, чем Брет Истон Эллис. Оливье Кадьо веселит больше, чем Андре Бретон. Джо Брейнард не так позитивен, как Уолт Уитмен. Раймон Руссель удивляет меня сильнее, чем Бальтасар Грасиан, но Бальтасар Грасиан делает меня умнее. Гертруда Стайн пишет более безумные тексты, чем Хорхе Луис Борхес. В поезде мне легче читать Брета Истона Эллиса, чем Раймона Русселя. Я хуже знаю Жака Рубо, чем Жоржа Перека. Герасим Лука самый отчаявшийся. Я не вижу связи между Аленом Роб-Грийе и Антонио Табукки. Составляя списки имен, я боюсь кого-то забыть. Я читаю полчаса, перед тем как выключить свет, Я больше читаю по утрам и вечерам, чем в середине дня. Я читаю без очков. Я читаю, держа текст в тридцати сантиметрах от глаз. Я вполне вчитываюсь примерно к пятой минуте. Я предпочитаю читать без обуви и штанов. Вечером, когда в небе полная луна, меня охватывает беспричинная радость. Я не читаю на пляже. На пляже я начинаю скучать, потом привыкаю и уже не способен уйти. Девушки не так возбуждают мое желание на пляже, как в библиотеке. Я люблю музеи в частности за то, что они меня утомляют. Я не пророчествую. Я предпочитаю, в порядке убывания, плавать в море, в озере, в реке, в бассейне. Я плавал в каньоне Гардон недалеко от Коллиа, плоские и гладкие скалы окружают там реку, которая спокойно течет при умеренной температуре, я поднялся на триста метров вверх по течению и вернулся назад, приложив не больше усилий, чем при ходьбе, все было как во сне, солнце освещало оранжевую скалистую стену, я видел все далеко вокруг, эхо повторяло мои слова. Я не собираюсь идти в кино. Я занимался любовью, стоя на крыше замка Тараскон, во время вернисажа выставки Андре-Пьера Арналя. Я занимался любовью на крыше тридцатиэтажного дома в Гонконге. Я среди бела дня занимался любовью в общественном саду в Гонконге. Я занимался любовью в туалете скоростного поезда Париж — Лион. Я занимался любовью перед друзьями на исходе сопровождавшегося обильными возлияниями обеда. Я занимался любовью на лестнице на проспекте Жоржа Манделя. Я занимался любовью с девушкой на гулянке в шесть часов утра, за пять минут до этого без всяких околичностей спросив ее, не хочет ли она. Я занимался любовью стоя, сидя, лежа, на коленях, вытянувшись на левом или правом боку. Я занимался любовью вдвоем, втроем и поболее. Я курил гашиш и опиум, закидывался колесами, нюхал кокаин. Меня дурманит скорее свежий воздух, чем наркотики. Я выкурил свой первый косяк в четырнадцать лет в Сеговии, мы с приятелем купили «шоколада» у патрульного военной полиции, у меня был приступ смеха и я ел листья оливкового дерева. Я выкурил несколько косяков в стенах коллежа Станислава, когда мне было пятнадцать. В семнадцать я без прав отвез обратно в Париж на машине родителей девушку, проведшую со мной часть ночи. Девушка, которую я любил больше всего, ушла от меня. Я ношу черные рубашки. В десять лет я отрезал себе палец мельничным жерновом. В шесть лет сломал нос, когда меня сбила машина. В пятнадцать содрал кожу с бедра и локтя, упав с мопеда, когда решил бросить вызов улице и, выпустив руль из рук, стал смотреть назад. Я сломал большой палец, катаясь на лыжах, после запланированных десяти метров полета я приземлился на голову и, встав на ноги, увидел, совсем как в мультфильмах, как в воздухе вращаются по кругу деньрожденческие свечи, прежде чем упасть без сознания. Я не занимался любовью с женой своего друга. С интернетом я стал телепатом. Я не люблю, как звучит в поезде семья. Мне не по себе в комнате с маленькими окнами. Мне любопытно, как занимаются любовью толстяки. Мне сразу становится хорошо наверху небоскреба. Я не смог бы жить на первом этаже или антресоли. Чем выше этаж, тем лучше мне живется. Бывает, я осознаю, что несу тягомотину, тогда я замолкаю на полуслове. Я полагал, что лучше работаю ночью, чем днем, пока не купил черные шторы. Я использую створки первой мидии, чтобы выковыривать остальных. Я могу обходиться без телевизора. Обожаю говорить «пульвер» вместо «пуловер». Не могу разобраться, кто меня смущает больше, ставший политиком комедиант Рональд Рейган или ставший комедиантом политик Бернар Тапи. У меня была идея выставки, развеска которой начиналась бы через четыре дня после вернисажа, во время какового все пришедшие были бы сфотографированы и предстали бы в экспозиции. Если я плохо спал, то начинаю неровно дышать. По-моему, творцы мира из тех, кто не верит в реальность, примером чему из века в век служат христиане. Тот факт, что я не хочу ничего менять, отнюдь не означает, что я консерватор, мне нравится, когда все меняется без моего участия. Не знаю, соответствуют ли мои фантазмы моим возможностям. Я провел два лета в красном грузовичке. Мне не нравится виртуозность, она смешивает искусство и геройство. Я подумал одновременно: «Надо бы научиться играть на тромбоне» и «муравьиная падаль». Если я встаю рано, день кажется мне длиннее, чем если бы я встал поздно, хотя я бодрствую ничуть не дольше. Курение занимает слишком много времени. Выпивка помогает мне заснуть, но мешает спать долго. От выпивки у меня поутру трещит голова. Я предпочитаю костюмированные фильмы про будущее костюмированным фильмам про прошлое. Мой стиль в большей степени определяют идеи, нежели слова. В машине я смотрю на то, что появляется в ветровом стекле, как на кинематографическую съемку. Возможно, я пишу эту книгу, чтобы больше не надо было говорить. Я купил квартиру у улыбчивого мошенника. Я не объясняю. Не обосновываю. Не классифицирую. Я хожу быстро. Я не называю людей, о которых рассказываю, тому, кто их не знает, пользуясь, несмотря на все неудобства, абстрактными перифразами вроде: «тот малый, чей парашют спутался при прыжке с другим парашютом». Утром я еще полчаса лежу в темноте, после того как прозвонил будильник. По мне лучше ложиться спать, чем просыпаться, но лучше жить, чем умереть. Я не отвечаю на обидные замечания, но не забываю их. Некоторые персоны утомляют меня через несколько мгновений, поскольку я знаю, что скоро они нагонят на меня скуку. В Версале, штат Нью-Йорк, я сфотографировал семидесятипятилетнего мужчину, который носил черные очки, каскетку, белую футболку в пятнах под двухцветной рубашкой с закатанными рукавами фирмы Dickies, потрепанные джинсы и высокие черные башмаки, он был печален и прекрасен, как я узнал позже, его звали Эдвард Ли, почти как меня. Мне показалось, что я увидел, проезжая по дороге, дорожный указатель, гласящий «Клиника сыров», я не понял, пекутся ли там о сырах или лечатся сырами. На дороге меня может нагнать и перегнать тень облаков. Я смотрю, как натеки гудрона исчезают под капотом автомобиля этаким лакричным серпантином. Я нахожу, что худые выглядят молодо. Я ощущаю себя скорее жертвой современной музыки — не потому, что она современна, а потому, что агрессивна. Мне подходит кое-какая неагрессивная музыка Лигети, Кейджа, Мессиана, Лютославского, Пендерецкого, Адамса. Мне нравятся разговоры, которые можно прервать, не проявляя невежливости: телефонные, с соседями по лестничной площадке, с завсегдатаями бистро, с незнакомцами. Мою бабушку познакомили с моим дедушкой, потому что они оба любили слухи. Один из моих дядей ответил на объявление южноафриканского плантатора, который искал производителя для своих апельсинов, таким образом: «Я ничего не смыслю в сельском хозяйстве, но очень толковый»,— и был принят на работу. В Южной Африке у одной из моих теток был бой по имени Кока-Кола и другой, по имени Шелл. С одним из моих кузенов мы по утрам играли в огромной кровати в белку, мы прятались под одеялом, он говорил: «А туино туин, туин, туин, туин, а туи-но туин, туинолдин»,— и цокал языком. В департаменте Крез мы с одним из моих кузенов играли в фермера и теленка, теленок в плавках вертелся в грязи, добытой из ямы с водой, фермер приглядывал за ним, поигрывая палкой, обычно теленком был он, а я фермером. На Корсике я играл в «хлюп». В Нормандии я играл в «экшн-мэн». Я поменял как минимум одно автомобильное колесо. У меня были белый R5, серый Fiat Uno, серый BMW 316, серый Volkswagen Polo Movie, красный Volkswagen Transporter. Я езжу на мотоцикле, облачившись в толстую черную кожаную куртку Vanson, даже летом. В Париже я езжу на велосипеде. Я не разъезжаю на роликах. У меня двойной подбородок. Я не ношу с шортами черные носки. Я не надеваю шерстяной пуловер, если у меня влажный затылок. Я хочу научиться спускаться на лыжах с парашютом. Я забываю посмотреть телевизор. У меня нет любимого дерева, любимого певца, любимого друга, любимых брюк, любимого десерта. Я ношу одежду простого работяги. Если я свешиваюсь с балкона в намерении покончить с собой, меня спасает головокружение. Мне нравится смотреть любой фильм на супер-8, пусть он даже не так хорош, как сулит этот формат. У меня нет склонности к педофилии. Моча меня не возбуждает, да и собаки тоже. Мне хорошо дышится открытым ртом. Если бы я не казался от этого идиотом, я бы часто оставался с открытым ртом. Меня не интересует авиация. Мой брат думал, что его черепаха сбежала, тогда как она засохла под батареей. Мне трудно припомнить по-настоящему счастливые моменты. Я охотно подпал бы под чары своей жены, но я не женат. Противореча самому себе, я испытываю двойное удовольствие: изменить себе и иметь новое мнение. У меня все получается лучше с удовольствием и без усилия. Когда я мочусь в общественном туалете, я стараюсь не дышать носом и дышу через рот, хотя тот находится ближе к источнику зловония, нежели ноздри. Присутствие соседа у общественного писсуара замедляет мое мочеиспускание. В гостиную сельского дома моих родителей как-то зашла моя крестная мать с тремя своими детьми и подругой одного из сыновей, чья красота поразила меня настолько, что я забыл поздороваться с крестной, а когда она поставила мне это на вид, я, вместо того чтобы поцеловаться с ней, пожал ей руку. Я люблю скрип паркета. У меня плоскостопие. Холод плитки передается через мои босые ноги до самых барабанных перепонок, которые начинают от этого гудеть. Меня не особо прельщают дары моря. Все интересует меня наперед, но не задним числом. Не думаю, что мертвые злокозненны, ведь это старые в квадрате, а старые менее злобны, чем менее старые. Виртуозность надоедает мне и на дорогах: своим совершенством автострада совершенно выводит меня из себя. Если на большой скорости я не пользуюсь дворниками, размер дождевых капель уменьшается от испарения. Я мог бы составить коллекцию тематически извращенных туристических путеводителей, темами которых были бы, например, спесивые постройки, опасные дорожные знаки, самозваные музеи, места, где абсолютно не на что смотреть, места, где, возможно, почивал архиепископ. Проезжая в одиночку в машине по мосту, над которым нависали небесно-голубые рельсы, я разразился неоправданными криками радости и вопил невразумительные слова. Слушать веселую музыку — все равно что находиться в компании чуждых мне людей. Я не бывал на нудистских похоронах. Я принимаю прогресс. Мне не так желанны товары, купленные со скидкой. Я не доверяю кратчайшим путям, которые ставят под сомнение обычные маршруты. Рука, которая плющит мою при приветствии,— такое же плохое предзнаменование, как рука вялая и влажная. Когда я смеюсь, я не так напрягаю лицевые мускулы, как когда не смеюсь; чтобы мое лицо отдохнуло, мне нужно смеяться. В машине меня мутит от духов. Когда я голоден, мне кажется, что я худ. Мне нравится Джимми Картер. Не понимаю, восхищает меня вера или люди, которые ею наделены. Если на автостраде несколько машин превышают скорость, я следую за ними, чтобы разделить риск штрафа. Я бросил одну женщину, потому что она упрекала меня, что я не хожу за покупками. За границей слова или выражения, не входящие в мой карманный словарик, приобретают ауру, которую не рассеять последующему переводу. Лицо женщины возбуждает меня сильнее, чем ее грудь, чем ее вульва, чем ее зад, чем ее ноги. Меня очаровывает тучность, ибо она стирает пол и возраст. Я держусь прямее, когда иду с рюкзаком, а не без него. У меня слишком большое туловище, чтобы мне было удобно в машине. Я боюсь сделать хуже, желая сделать лучше. Укладка волос служит мне неисчерпаемым источником зубоскальства, даже когда я совсем один. Интуиция подсказывает, что мои дети надоедали бы мне меньше чужих. Я не сплю на атласных простынях. Интересно, с чего это вдруг мне приходит в голову сказать: «О-ля-ля!» Проблема парков с аттракционами — толпа: пустые они кажутся мне красивыми. Я курил, пока меня не начинало мутить. Я могу восхищаться людьми, которые восхищаются мною. Я не приукрашиваю и не очерняю окружающее. Я люблю музыку по спирали, пока вдруг не перестаю ее выносить. Слушать музыку в машине — способ убить время и, следовательно, сократить длительность моей жизни. Мои машины всегда заносило вправо. Плохие новости мне не нравятся, но тешат мою паранойю. Бо́льшая часть моего тела у меня перед глазами. Моя мать спасла мне жизнь, дав ее мне. Когда я перестаю пользоваться предметом, я его не выбрасываю, я его оставляю. Клубничный пирог вызывает у меня больше аппетита, чем буйабес, который сбивает с толку сильнее, чем кварцевые часы, которые мне полезнее, чем книга забавных историй, которая не так смешит меня, как мой кузен Сирил. Я не люблю аккордеон, но люблю бандонеон. Я предпочитаю виолончель скрипке. Я тщательно упаковываю. Я месяцами не читаю газет. Я регулярно обхожу галереи. Я не могу сразу вобрать слишком много искусства. Я не нахожу удовольствия в ярмарках современного искусства. Я возвращаюсь с ярмарки современного искусства как с книжного салона: разочарованным. У меня слишком развито чувство абсурда, чтобы освоить произношение иностранных языков, на которых я говорю. Чтобы пережить послеполуденные часы, я превращаю их в прохладную ночь: закрываю ставни, задергиваю шторы. Я пишу в постели. В бассейне у края дороги я превращал шум машин в волны. Не похоже, что я храплю. Когда я покрываюсь гусиной кожей, это напоминает мне, что сколько-то поколений назад я был животным. Я не потеряю зрение, не утрачу слух, не буду мочиться в штаны, не забуду, кто я такой, я раньше умру. Я вытираю стол до и после того, как поем. Не припоминаю, чтобы меня наказывали родители. Я сам научился печатать на машинке. Я сам научился всему, что знаю о компьютерах. Пока никто не слушает, я с удовольствием играю что попало на фортепиано. Я никогда не говорю: «Вдвое или ничего», «На спор!» или «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Я годами носил Pour Monsieur от Chanel, затем White от Comme des Garcons, затем Philosykos от Diptyque. Я против штукатурки. Я в равной степени не люблю выступающие камни и выпирающие балки. В компании меня уже не так заботит, что я что-то там нарушаю. Я не предсказывал, что Мик Джаггер умрет от рака простаты. Я склонен к отрицательным формулировкам, переоформлению, реформам и деформациям. Когда Я настроен ничего не делать, мне в голову приходят идеи. Когда я слышу god, я думаю сразу и о Боге, и о годмише. Когда я хочу рассмешить приятеля, я начинаю повторять налево и направо: «Это безнравственно». При просмотре кинокомедии скоропалительные смешки других зрителей мешают мне смеяться. Однажды за ужином моя подруга обняла меня, разделась, и для доброй половины гостей, среди которых было три моих бывших любовницы, все пошло вверх тормашками. В настольном теннисе звук шарика помогает мне больше, чем его цвет. Я люблю жить в домах, обремененных историей других людей, люблю и ночевать в безликих отелях. Я бросил одну женщину, потому что она мне больше не нравилась и я не нравился с ней самому себе. Я испытываю опасения при разговорах предписанной длительности: обедах, ужинах, переговорах. Когда за столом более шести человек, я теряюсь от изобилия разговоров. Я предпочитаю разговоры на двоих. Предпочитаю ужинать с одним, а не с несколькими людьми. Плавание для меня своего рода сон: я легко перехожу от постели к озеру. Если я с утра поплавал полчаса, весь день хорошо себя чувствую. Если я полностью расслабляюсь в бассейне, то всегда оказываюсь в конце концов в одной и той же позе: спина сутулится к небу, тело согнуто под углом в сорок пять градусов, голова под водой, руки вытянуты вперед и словно ловят пустоту. Я никогда не бывал в стриптиз-клубе. Я спал с полутора десятками проституток различного происхождения: французского, индийского, африканского, румынского, арабского, итальянского, албанского. Луи де Фюнес действует на меня угнетающе. У меня целая коллекция — порядка двадцати пар — джинсов. У меня целая коллекция цивильной обуви из черной кожи. У меня целая коллекция черных рубашек. У меня целая коллекция черных кожаных курток. У меня целая коллекция черных носков. У меня целая коллекция черных трусов. У меня целая коллекция джинсовых курток. Те, кто меня плохо знает, могут подумать, что я всегда хожу в одной и той же рубашке и тех же джинсах. Мне не приходило в голову переспать с монашенкой. Я замечаю, что мне мешало урчание механизмов, только когда оно прерывается. В мои намерения не входит мстить за себя. В одном из карманов у меня всегда бумажный носовой платок, в другом ключи. Я не уверен, что подхожу для психоанализа. Покупать одежду — испытание, носить ее — удовольствие. Я одобряю браки гомосексуалов. Я одобряю усыновление детей гомосексуалами. Я люблю делать одно и то же два раза, но на третий приходит тоска. Я принюхиваюсь к книге, которую читаю. Я чихаю по три раза подряд. Я не показываю на людях свой член. Я разглядываю в витринах объявления о недвижимости, не собираясь ничего покупать. Когда я рассматриваю витрину, я одновременно рассматриваю и отражение в ней. Я предпочитаю рассматривать предметы на витрине, а не на полках. Предпочитаю рассматривать одежду сложенной, а не висящей на плечиках. Я прижимаю свой палец к влажной мастике. Брюно Жибер и Сирил Касмез смешат меня лучше всех. Я не жую жевательную резинку. Новая одежда очаровывает меня как новая личность. Я сожалею, что не был в юности активистом. Я мог бы выступать на стороне защитников окружающей среды. В юности мне казалось, что нацизм относится к каким-то иным временам, но чем старше я становлюсь, тем ближе кажется это время. Мне трудно разобраться, почему у нас пять пальцев. После слишком долгого купания мои пальцы сморщиваются. Я ощущаю только свои больные кости. Мои любимые композиторы — Бах и Дебюсси. Я не насвистываю за работой. Когда я насвистываю, у меня возникает одышка. Меня нервирует, когда кто-то насвистывает, особенно с вибрато. Мне неловко слушать, как кто-то поет без сопровождения, глядя мне прямо в глаза, по счастью, такое случается только по телевизору. Я не знаю, что произнести, чтобы проверить эхо, и посему говорю: «О-о-ох». В кондиционированном воздухе мне чудится отдушка пыли и микробов. Я не испытываю ностальгии ни по своему детству, ни по отрочеству, ни по тому, что было дальше. Меня так и тянет составлять исчерпывающие перечни, и я останавливаю себя в процессе. Я вовсе не лирик. Я люблю путешествовать, останавливаясь где попало. Жизнь кажется мне нескончаемой, как в воскресенье пополудни в детстве. Лучший вечер в четверг. Нет «лучшей» недели. Не помню, чтобы меня ранили женщины, только мужчины. Когда ей становится скучно, одна из моих подруг одевается и накрашивается, как для выхода в свет, и никуда не выходит. Будучи за границей, один из моих друзей пристраивается вечером к людям, которые приглянулись ему на улице, в надежде попасть на вечеринку. Я говорю все. Я никогда не зарабатывал много денег, но это меня не смущало. У меня есть квартира. Не исключено, что я предпочитаю одного из моих родителей, но стараюсь об этом не думать. Я могу обойтись без музыки, искусства, архитектуры, танца, театра, кино, я с трудом обхожусь без фотографии, я не могу обойтись без литературы. Мне доставляет удовольствие копать яму. Меня отвлекает шум воды. Я мало о чем сожалею. Я ищу не новизны, а точности. Я плакал, читая Perfecto Тьерри Фурро. Мне подходит вся музыка Даниэля Дарка, The Durutti Column, Portishead, The Doors и Доминика А. Я фантазирую о том, чтобы тайком выслушать все, что за неделю проговаривается в кабинете нотариуса. Я не фантазирую о том же про кабинет психоаналитика. Чтобы можно было пройтись, я оставляю мотоцикл вдалеке от места встречи. За границей все предстает более или менее ирреальным, и это способно вызвать у меня желание там пожить — при условии, что я сменю место, когда оно перестанет быть «заграницей». Бывает, я сожалею, что заговорил, но никогда, что смолчал. Я лучше выдам множество мелких произведений, чем возьмусь за большое. Я не ношу футболки с изображениями или текстом. Я хорошо себя чувствую, хорошо поработав, но мне нет нужды хорошо себя чувствовать, чтобы хорошо поработать. Я не могу добиться удовлетворения. Ходьба подготавливает меня к работе. На ходу ко мне не приходят идеи, я готовлюсь к их появлению, когда усядусь. Я смеялся в одиночку, когда мне в голову пришла идея книги, которую я бы назвал «Мои теории заговора». Полагаю, что Карин Шарер права, безоговорочно оставаясь Карин Шарер. У меня шестьдесят пар брюк, сорок рубашек, восемнадцать курток и пиджаков и двадцать пять пар обуви, на круг один миллион восемьдесят тысяч способов одеться. Я не люблю ни фантазии, ни само слово «фантазия». Мне претит идея аперитива. Один мой друг не любит женщин, которые любят мужчин. Каков бы ни был их возраст, я называю женщин, которые привлекают меня, «девушками». Когда я устаю, я начинаю ощущать физическое недомогание в ногах, внизу и вверху спины, в затылке и щеках. Я не страдаю от холода. Мне неведом голод. Я не служил в армии. Не направлял ни на кого свой нож. Не держал в руках автомата. Я стрелял из револьвера. Стрелял из ружья. Стрелял из лука. Я ловил бабочек. Выслеживал кроликов. Ел фазанов. Мне знаком запах тигра. Я касался сухой черепашьей головы и твердой слоновьей кожи. Однажды утром я вспугнул в нормандском лесу стадо кабанов. Я ездил верхом на лошади. Я не всегда нахожу, что красивые женщины возбуждают, как и не нахожу тех, что возбуждают, красивыми. Я отдыхаю лишь скрепя сердце. У меня нет провожатого, и я сам никому не провожатый. Я сам беру за столом добавку, если она есть. На границах мне так привольно, будто меня нигде нет. Я сплю посредине кровати. Я думаю о предметах через их края. Я чаще пользуюсь мягкими сумками, чем жесткими чемоданами. Я предпочел бы жить в портовом городе. Среди моих фантазмов нет жизни на необитаемом острове. Извлечение занозы доставляет мне острое удовольствие. Когда я отдираю пластырь, я сгораю от любопытства: отвалится ли корка? Чем быстрее я отдираю пластырь, тем меньше выдираю волосков. Я почти не встречаю противодействия. Мне бы хотелось меньше улыбаться. Я бы хотел в один прекрасный день собрать своих друзей у себя под лозою и под фиговым деревом. Я безжалостен со злыми. Я не одобряю смертную казнь. Меня удивляет, что никто так и не придумал слово для иллюзии дежавю. Меня как-то заперли в подвале. Меня не били. Меня не оскорбляли. Мною не помыкали. Иногда я читаю тексты задом наперед. Я никогда не развяжусь с литературой. Я не использую идиоматических выражений. Я никогда не подделываюсь под публику. Мне бы следовало изобрести гимнастику для упражнений в кровати. Я хочу, чтобы меня похоронили в отдельной могиле на кладбище Монпарнас. Хочу попросить помощи у министерства культуры, чтобы обустроить свою будущую могилу как произведение искусства, на котором будет отражена дата моего рождения и заранее дата смерти, 31 декабря 2050 года. Я уже не помню точное число стран на земле, кажется, чуть больше двухсот. Я точу ножи. Мою посуду. Вытираю стол. Пользуюсь пылесосом. Мою окна. Чищу эмалированные поверхности. Идеальная для меня температура — двадцать градусов на улице, двадцать четыре дома. Когда начинается дождь, я лучше чувствую запахи. Урчание механизмов меня усыпляет. Когда механизм прекращает урчать, это может меня разбудить. Я попытался было переписать свое завещание, когда хотел покончить с собой, но по ходу дела остановился. Я хороший слушатель. Я не верю, что раньше все было лучше или что лучше будет в будущем. Один из моих друзей умер. Ни одна из моих подруг не умерла. Марк-Эрнест Фурно видел, как я делаю то, что мало кто видел, как я делаю. Я «пел» под управлением Арно Лабель-Рожу и Ги Скарпетты. Я оформил дефиле для Гаспара Юркевича. Я прыгаю от радости, но не валюсь от тоски. Я избегаю редких слов. Вернуться на место пережитой двадцать лет назад сцены для меня куда страннее, чем курить гашиш. В общественных местах музыка мне мешает. Меня привлекает краткость английского языка, более сжатого, чем французский. У меня был проект книги, главы которой были бы анаграммами моего имени и фамилии: L’ode au verde, Reve de l'ado U, Eleve au Drod, Rue de Lovade, Ed roule Dave. Без очков, вытянув руки, я не слишком хорошо вижу свои пальцы. За столом лед или пузырьки делают воду не такой скучной, но я люблю скуку воды. Мне трудно поверить мужчинам, которые утверждают, что никогда не спали с проститутками. Вино меня отравляет, сигарета убивает, наркотик наводит скуку. Я не назову и сотой доли того, из чего состоит мое тело. Мои ногти растут впустую. Летом оттиск спинки стула у меня на спине приятно болезнен. Джойсу, который описывал необыкновенными словами банальные события, я предпочитаю Раймона Русселя, который описывал обычными словами неправдоподобные события. Когда мне хочется приобщиться к театру, я иду к мессе. Люблю непредсказуемость джинсов: как они после стирки садятся, ветшают, блекнут. Я против благоговения. Когда я был маленьким, я рассматривал ковер так, как взрослым рассматриваю абстрактное полотно. Когда я был маленьким, из коллективных игр я любил только те, что проходят на улице, без специальных принадлежностей и без счета: в собачки или в десять пальцев. Я напрасно тратил время, пытаясь преуспеть в математике. Я за упрощенную орфографию. Я сам научился тому, что для меня важнее всего: писать и фотографировать. Рассуждения меня не убеждают, но успокаивают. Я хочу, чтобы по поводу моей смерти не совершали никаких религиозных церемоний. У меня во рту твердое становится мягким, мягкое жидким. Я трижды терял сознание в результате несчастных случаев на лыжах и на мотоцикле. Меня раздражает, когда кто-то держится в разговоре слишком близко от меня и не отстает, когда я отступаю. Сближение двух никак не связанных предметов подает мне идею. Вблизи от почвы возвращаются мои детские воспоминания. Я играю в сквош и пинг-понг. Когда я ложусь, выпив воды, мой желудок подражает звуками водяному матрасу. Я перехожу некоторые улицы, задерживая дыхание, чтобы избежать выхлопных газов. Я не за и не против живописи, это все равно что быть за или против кисти. Когда я счастлив, я боюсь умереть, когда несчастлив, боюсь не умереть. Если то, что я вижу, мне не нравится, я закрываю глаза, но если то, что я слышу, меня отвлекает, я не могу зажать уши. Я неспособен предвидеть, когда у меня заболит голова. Я опустошаю свою память. Отжать губку — по мне, не хуже жевания резинки. Бывает, я целый день мямлю про себя невесть откуда взявшуюся фразу, смысл которой мне неведом, и меньше пишу от руки, все больше и больше на компьютере. В двадцать лет я покупал больше дисков, чем в сорок. Я ношу джинсы Levi's 501 с четырнадцати лет, идея пришла мне в голову в десять, когда я рассматривал у своей бабушки комиксы с ковбоем, но мне потребовалось четыре года, чтобы подобные джинсы отыскать. Мне было очень трудно сказать матери, что я ее люблю, пришлось дожидаться, пока мне стукнет тридцать пять. Моя мать сказала мне, что меня любит, когда мне было тридцать девять, или она говорила об этом раньше, но я забыл. Я сказал отцу, что люблю его, когда был в подавленном состоянии, в тридцать пять лет, я помышлял о самоубийстве, мне было жаль умереть, не сказав ему об этом. Я так и не сказал брату, что люблю его. Я так и не сказал бабушке, что люблю ее. Я сказал пяти женщинам, что люблю их, в четырех случаях это было правдой. Мне приходилось заниматься любовью с одной женщиной, думая о другой. Я свободно говорю по-французски, хорошо по-английски, плохо по-испански и смутно понимаю обрывки итальянского. В школе я учил латынь, у меня в памяти скопились склонения. Я не вижу смысла хранить старые зубные щетки. Мои любимые месяцы — сентябрь и апрель, сентябрь из-за возобновления социальной активности, апрель из-за наступления хорошей погоды и постепенно обнажающихся женщин. Я ни в чем не специалист. У меня есть другие темы для разговоров, не только о себе. Я редко формулирую категоричные аргументы в том, что касается политики, экономики и международных отношений. Я не люблю бананы. Международные новости, даже драматические, оставляют меня практически безразличным, я чувствую в этом свою вину. Не помню, когда в первый раз увидел, как умирает персонаж в кино или в книге, но помню, как в первый раз увидел мертвого человека, точнее ногу, торчащую из багажника черного автомобиля на бульваре Бертье, я запомнил такую деталь: на ней не было обуви, носок был фиолетового цвета. У меня всегда перегреваются ноги, мне подошли бы сандалии, но они слишком уродливы. Я редко ношу спортивную обувь, она слишком теплая и ноги от нее плохо пахнут. Я бы предложил компетентным органам заменить охотничьи магазины клубами свингеров. Меня одновременно очаровывает и отталкивает американское произношение: комичен эффект проглатываемых слогов, пугает властность речи. Мне больше нравится, когда итальянец говорит по-французски, чем когда француз говорит по-итальянски. Я люблю подражать произношению одного немца вьетнамского происхождения, силящегося говорить по-английски. От русского произношения у меня по спине пробегает холодок. Кантонское произношение не так восхищает меня, как индийское. Англо-индийское произношение привлекает меня с первого звука. Моя мать перестала заниматься семейным альбомом, когда я был подростком. Я не делаю фотоальбомов. Я редко фотографирую своих друзей. Чаще, чем друзей, я фотографирую самого себя. Я почти реализовал фотографический проект, который описал в «Трудах» под названием «Годовое лицо», там я предлагал каждый день делать снимок своего лица, а потом составить из трехсот шестидесяти пяти кадров фильм, я пишу «почти», потому что фильм состоит из двух сотен фотографий, сделанных на протяжении полутора лет. Я приступил к фотографическому проекту, состоящему в том, чтобы сфотографировать сорок одно место, где в Париже жил Шарль Бодлер, но по прошествии четырех лет так его и не завершил; каждый раз, когда я подумываю, не возобновить ли этот проект, меня обескураживает мысль о том, что все придется начинать с самого начала, дабы фотоснимки соответствовали друг другу. В один прекрасный день я решил расклассифицировать скопившиеся за пятнадцать последних лет «неклассифицируемые» фотографии, и тут обнаружилось, что все они покрываются менее чем десятью категориями, среди которых: друзья, любовницы, семья, прохожие, стены, витрины, предметы, окна, двери; я думал, что мне на подобную классификацию потребуется несколько дней, а уложился в три часа. Я больше не делаю туристических фотографий, с тех пор как понял, что рассматриваю их всего раз, по получении из лаборатории, чтобы убедиться, что они представляют интерес только в качестве того, что они собой и представляют: путевых фотографий. В путешествиях, несмотря на все то что думаю по поводу туристических фотографий, я всегда испытываю искушение заснять красивые пейзажи, незнакомцев на улицах или замеченные в витрине магазина нелепые предметы, но не поддаюсь этому искуплению, ибо утратил привычку брать с собой на прогулки фотокамеру. Я полагаю, что туристы не рассматривают свои путевые фотографии, а если и рассматривают, то ничего о них не думают. Я мог бы быть журналистом или репортером, музыкантом или танцором. Я могу ходить часами, не натирая себе мозолей. В доме я не перевариваю зеленые стены, будь то крашеные, обтянутые тканью или оклеенные обоями; зеленый цвет напоминает больницу или пышную растительность, я же не хочу ни болеть, ни очутиться на природе. У меня в жизни бывают такие периоды, когда я направо и налево прибегаю к формуле: «Все это кажется мне довольно запутанным». Я посетил Чайна-таун в Нью-Йорке, прошелся по Мотт-стрит, Малберри-стрит, Канал-стрит и Байярд-стрит, все, что я видел,— ресторанчики, магазины игрушек, безделушек и украшений, я был не в состоянии отличить их друг от друга, от непрозрачности этих улиц у меня кружилась голова, я мог проникнуть туда телом, но не умом, мой рассудок остался где-то на пороге, я ничего не увидел в Чайна-тауне, разве что купил за пять долларов у нервного старика-китайца пару черных перчаток из шерсти с акрилом. Мне нужно не менее пятнадцати минут делать по утрам зарядку, иначе я остаюсь в напряжении до самого вечера, плохо работаю и легко раздражаюсь. Я редко выкуриваю больше десяти сигарет в день, у меня в горле словно встроен естественный дозатор, при превышении дозы мне становится противно. Мне случается не курить по несколько дней. Я несколько раз случайно бросал курить, всегда схожим образом: из-за ангины переставал курить, а выздоровев забывал начать снова. Я курю самокрутки, поскольку могу контролировать скорость, с которой они курятся, если они тухнут, я зажигаю их снова, готовые сигареты выгорают сами по себе и навязывают мне ритм, которому я не хочу платить дань. У меня есть друг, который считает, что метро свободнее всего в три часа пополудни и, стало быть, им следует пользоваться именно в это время. Иногда я набираю текст на компьютере с закрытыми глазами и развлекаюсь, предвкушая, какие опечатки обнаружатся, стоит перечитать текст. Я не знаю о своем теле куда больше, чем знаю. Знаю, что у меня есть голова, правое и левое полушария мозга, два глаза, две ноздри, зубы, нижняя губа и верхняя губа, знаю, что у меня десять пальцев на двух руках, крепящихся к торсу двумя плечами, знаю, что у меня на теле волосы, что у меня есть шея, два соска, ребра, число которых не упомню, член, два яичка, пара ягодиц, два бедра, две ноги и две ступни, знаю, что во мне есть желудок, сердце, толстая и тонкая кишки, печень, дыхательное горло, кровь, горло, язык, голосовые связки и два уха, я не знаю, сколько у меня мышц, сколько весят мои кости, сколько у меня нейронов и с какой скоростью они обновляются, не знаю объем своей крови, я не видел ни одного из своих внутренних органов, а некоторые части своего тела видел только при помощи зеркала, я не видел некоторые части своего тела даже при помощи зеркала, хотя не берусь сказать, какие именно. На улице я иду следом за ненормальными. Я не анархист. Не коммунист. Не социалист. Не правый. Я демократ. Я признаю важность охраны окружающей среды. На всех выборах я голосовал за экологов. Вплоть до четырнадцати лет я проводил изрядную часть своих уик-эндов на даче, где, думается мне задним числом, сильно скучал, но тогда об этом не догадывался. В поэзии я не люблю работу над языком, я люблю факты и идеи. Меня больше привлекают нейтральность и анонимность обыденного языка, чем потуги поэтов создать свой собственный язык, самой что ни на есть прекрасной непоэтической поэзией мне представляется простой перечень фактов. Я часто пользуюсь словом «часто». Когда я пишу, я часто пользуюсь словом «очень», но зачастую, перечитывая текст, вычеркиваю его. Я грежу о белом письме, но оно не существует. Я не знаю, сколько я знаю слов. Мне любопытно, не забываю ли я с возрастом слова и, поскольку выучиваю их сейчас меньше, чем в прошлом, не означает ли это, что число используемых мною слов убывает. Я часто боюсь разочаровать своих собеседников. Мне не по себе, когда я должен говорить на публике о чем-либо, кроме самого себя. По поводу самого себя я неистощим. Поскольку я люблю слушать, когда другие говорят о себе, я без зазрения совести говорю о самом себе. Я задаю много вопросов о частной жизни своих собеседников, особенно если с ними незнаком. Я предпочитаю, чтобы мне рассказали о выставке, а не видеть ее собственными глазами. Я не лгу. Я верю, что уже не верю в Бога, но время от времени, по вечерам, задумываюсь, действительно ли уже в него не верю. Я уже не помню, в каком возрасте начал верить в Бога. Судя по всему, до четырнадцати лет я верил в Бога из подражания, между четырнадцатью и двадцатью одним был истинно верующим, а затем постепенно начал утрачивать веру, пока однажды не заметил, что больше не верю. Когда я в него верил, я представлял себе Бога как величественного старца в белой хламиде и с белой бородой, он виделся мне с низкой точки зрения, как на фреске. Я не люблю профессиональные встречи, на которых приходится демонстрировать свою работу людям, принимающим меня скорее из вежливости, чем по желанию, особенно когда они слишком быстро пролистывают мои фотографические книги, что же касается профессиональных встреч, проходящих должным образом, они не всегда доставляют мне удовольствие, особенно если приводят к заказу, в который я, хоть и изображаю энтузиазм, не слишком верю. Когда я хорошо сплю, я обдумываю такой проект: провести несколько дней без сна, чтобы жить с ощущением, будто пребываешь под воздействием естественного наркотика. Когда я плохо сплю, я обдумываю такой проект: проспать сорок восемь часов подряд, чтобы жить дальше с ощущением, будто пребываешь под воздействием естественного наркотика. За границей еда может представлять проблему, меню совершенно невразумительны, я зачастую выбираю блюда случайным образом и обычно бываю приятно удивлен, хотя — или потому что — природа блюд непредсказуема, а порядок противоестественен. Меня в равной степени затрагивают как хорошие, так и плохие новости, плохая новость вполне может обернуться хорошей, по-настоящему плохая новость была бы в том, что никаких новостей нет. На улице я посмотрел, который час, держа в левой руке банку кока-колы, она пролилась мне на брюки, по счастью никто этого не заметил, я об этом никогда не рассказывал. Я не читал Платона, но читал множество статей, в которых на него ссылаются, так что у меня сложилось обманчивое впечатление, будто я его знаю, как те книги, которые давным-давно приобрел, но так ни разу и не открыл. Чтобы себя не выдать, я воздерживаюсь цитировать Платона в разговоре. Я нахожу рискованным ссылаться на мысль автора, которого знаю только частично, но ни одного не знаю полностью. Гроза возбуждает меня как враг. Я могу без неприятных ощущений выпить три больших чашки американо, но не более одного французского эспрессо и ни одного эспрессо итальянского. За границей помочиться и испражниться представляет проблему, но не более чем когда я не у себя дома в своей родной стране. Я не водил грузовики, самолеты, вертолеты или ракеты, я вожу автомобили, мотоциклы с любым количеством цилиндров, катера и велосипеды. Я умею кататься на горных лыжах, на водных, на скейтборде, на роликовых коньках, на виндсерфе, но профан в серфинге и сноуборде. Если кто-то говорит «месье Поль», а не «Поль», мне нужно превозмочь себя, чтобы продолжить разговаривать с ним, внутренне не насмехаясь и не упрекая себя за это. Я не ношу водолазок, они натирают мне шею. Я избегаю пуловеров из тонкой шерсти, они царапают меня, а их запах напоминает о раздражении, которое я испытывал в детстве, когда меня заставляли их носить. Я не люблю натягивать на себя свитер с узким горлом, когда мои волосы еще влажны. Я перестал ходить к парикмахеру в четырнадцать лет из-за запаха лака, поскрипывания пальцев мойщицы о мои смоченные волосы и боли в затылке от контакта с ванночкой в форме сплюснутого полумесяца. Я сам стригу себе волосы, чем удивляю друзей, ибо благодаря опыту практически не делаю промашек. Я видел по телевизору слишком много трупных гримас. Я собираю пригласительные билеты на выставки с целью составить их перечень за двадцать, тридцать лет, но каждые четыре года выбрасываю их за отсутствием места и, чуть погодя, начинаю собирать снова. Мне бы хотелось сохранить все полученные почтовые открытки, но в конце концов раз в несколько лет я их, кроме полученных от самых близких друзей, выбрасываю. Мне любопытно, выбрасывают ли мои друзья посланные им открытки, над которыми я столько трудился. Я готов буквально повторять услышанные фразы или мнения просто потому, что считаю их справедливыми и не вижу смысла подправлять, чтобы приписать себе. Я не уверен, что могу служить образцом для молодежи. Когда мне было десять, я ел сэндвич с ветчиной и вдруг почувствовал запах табака, хотя никто рядом не курил, к запаху добавился едкий привкус во рту, в багете оказался окурок коричневой сигареты, я как раз в него вгрызся. В отличие от приятеля одного моего приятеля я не натыкался в творожном сырке на головастика. Когда зимой ни одно облачко не затмевает яркое солнце и холодный свет отбрасывает четкие тени, я готов фотографировать все что угодно и кого угодно. В общественных туалетах я спускаю воду, обернув пальцы туалетной бумагой, расстилаю бумагу, прежде чем усесться на стульчак, мою руки перед тем как выйти, а иногда и при входе. Мне не приходилось дожидаться поезда или самолета, который так и не прибыл, а вот людям да. Маловероятно, что я подружусь с тем, кто не пришел, не предупредив, на встречу. Я не ухаживаю за капризными женщинами. Чтобы успокоиться, я, потерявшись за границей в чужом городе, иду в супермаркет, это привычное место, хотя, если присмотреться внимательнее, ни один продукт не похож полностью на знакомые, я, например, моту совсем растеряться у полок с йогуртом. Меня привлекают женщины, щедрые на время, на улыбки, на разговоры, на аффектацию и на физическое желание. Я предпочитаю быть у вершины горы, а не у подножия. Я спускаюсь по лестнице со ступеньки на ступеньку, а поднимаюсь через одну. Я ходил на рыбалку меньше пяти раз и ни разу с пятнадцати лет. Я стрелял из карабина по фазану и убил его. Стрелял из карабина по дрозду и промахнулся. Оборвал крылышки примерно трем десяткам мух и лишил задних ног примерно столько же кузнечиков. На липе в Босе я передавил сотню муравьев-солдат. Я затоптал ногами целый муравейник. Я глубоко любил собаку, которую моим родителям пришлось усыпить, потому что она взбесилась, так я в первый раз столкнулся со смертью. Я сидел снаружи в кафе на улице неподалеку от Бастилии, рюкзак, в котором находилась моя роскошная фотокамера, висел на стуле со стороны проезжей части, какой-то подросток схватил рюкзак и припустил прочь, я сразу это увидел, но у меня ушло несколько секунд, чтобы осознать, что меня обокрали, я вскочил и бросился за ним, когда я понял, что мне его не догнать, я, ни о чем не думая, закричал: «Держи вора, держи вора!», он тут же бросил рюкзак. Не помню, плакал ли я, когда вернулся из лыжного лагеря и родители сообщили, что, пока меня не было, умерла Вертушка, мой хомячок. На тринадцать лет отец подарил мне карабин .22 Long Rifle, и это напугало всю семью. Мне нравился запах патронов моего карабина. Нравилась его форма, но не нравилось, что он был однозарядным, и я размышлял, что, если на дом нападут, нужно, чтобы нападающие об этом не догадались. Карабин стрелял дробью, а не патронами, и это делало его не слишком опасным для живых существ, в том числе для потенциальных убийц. Хотя я не охочусь, отец вручил мне охотничье ружье моего деда, из которого я подчас подумывал, не застрелиться ли. Я делаю много больше, когда у меня мало времени, чем когда его у меня много. Мне приснилось, что мы с отцом, который к тому же был Рафаэлем Ибаньесом, прогуливаемся по лицею, где учатся исключительно высокие светловолосые девицы в кедах Converse, потом мы купались в сладкой реке, русло которой привело в заросший кресс-салатом грот, мы ели его прямо со стен, перед тем как, переполнившись желаниями, вернуться в лицей. Когда меня везут в машине, я разглядываю, как поднимаются и опускаются провода линий электропередачи, словно гроздья маршмеллоу в конфетном магазине. Я нахожу природу менее гостеприимной, чем город. Меня скорее заинтересует строящийся дом, нежели минималистическая скульптура, поскольку из-за случайности своего к нему интереса я чувствую себя скорее автором, чем зрителем «произведения». Один из моих друзей напевал первые слова припева по-английски, а дальше переходил на звукоподражание, ибо ничего более не понимал. Когда я был маленьким, мне постоянно снился один и тот же кошмар: исчезла сила тяготения, человечество рассеивается, мои родные и близкие удаляются без всякой надежды на возвращение, каждый оказывается центром бесконечно расширяющегося мира. Пусть это и тот еще подарок, я все-таки благодарен своим родителям, что они дали мне жизнь. Когда я растягиваюсь на траве, я вспоминаю о головокружении, которое испытывал в шесть лет, когда, вытянувшись на траве, представлял себе, как, если тяготение исчезнет, упаду в небо. Начальное и среднее образование я получал в коллеже из железобетона, который мы с друзьями прозвали «Блокгаузом», чем и объясняется, что лишь спустя многие годы я смог с удовольствием рассматривать конструкции из этого материала. У меня есть пара друзей, которая забавляется в постели игрой, выдумывая правдоподобные имена голливудских актрис и актеров, не знаю, что у них фигурирует в качестве вознаграждения и наказания. Я лучше рисую с закрытыми глазами, чем с открытыми. В поезде я как-то рассматривал седые волосы сидящего передо мной пассажира, они возвышались над подголовником, как абстрактный меховой шар. Когда солнце садится в море, я стараюсь не смотреть на дорожку отражения, связывающую меня с ним. Я редко поднимался на борт прогулочного катера. Я не катался на водном мотоцикле. Я умею управлять шверботом или катамараном. На корабле я совершил с друзьями двухнедельный круиз вокруг Бретани, у меня в памяти остались долгие, но совершенно не скучные дни, хотя все, что мы делали,— это дожидались очередной остановки. Я не приспособлен к сидениям в общественных местах, они для меня слишком малы, это мешает мне получать удовольствие в кино или театре и делает неудобными путешествия. Мне хотелось бы общаться, не пользуясь словами или жестами, а внезапно воспринимать все содержимое мозга моих собеседников, на манер фотографии. Когда я смотрел из окна поезда на Гарлем, мне пришла в голову фраза: «Это не земля обетованная». У меня нет ни охотничьей лицензии, ни разрешения на ношение оружия. Несмотря на заурядность пищи и ее сравнительную дороговизну, я обедаю в кафетериях художественных центров, их минималистическая обстановка, яркое освещение и память о только что увиденных произведениях компенсируют безликость этих мест. На момент, когда я пишу эти слова, мне исполнилось тридцать девять лет. Я видел картину Дэмьена Херста, озаглавленную «Армагеддон», сделанную из тысяч мух, наклеенных на полотно в несколько квадратных метров. Пиво я в основном пью в других странах, а не во Франции. У меня более длинное, чем в среднем, туловище. У меня мощные ноги. У меня тонкие, но сильные пальцы. Я умею щелкать пальцами, даже пальцами ног. С пятнадцати лет я не вырос ни на сантиметр, но вес мой не остался прежним. У меня голубые глаза, рыжеватые волосы, рыжая растительность на подбородке, торсе и лобке. Летом мои веснушки расползаются по всему телу, так что кажется, что я загорел. Я не грызу ногти, а стригу их раз в неделю. Я не ношу розовых рубашек. Я не пью виски. Иногда без особого удовольствия пью водку. Я пью кальвадос. Пью смесь кальвадоса и кассиса, рецепт, унаследованный от того дедушки, которого я не знал. Я не прошел следующие курсы, перечисленные в американской брошюре The Learning Annex: «Как преуспеть в Голливуде», «Как стать личным помощником знаменитости, заработать много денег и путешествовать по всему свету с богатыми и могущественными персонами», «Как говорить о чем угодно кому угодно», «Как заработать денег на специальных мероприятиях и в свадебной сфере», «Как открыть свою химчистку», «Как использовать гипноз для повышения продаж», «Как стать заклинателем дождя», «Как рисовать при помощи правого полушария мозга», «Как за один вечер приготовить диетические и недорогие блюда на две недели», «Как научиться читать ноты за один вечер», «Как обратить процесс старения при помощи акупрессуры», «Как разговаривать со своей кошкой», «Как за один вечер развить фотографическую память», «Как не откладывая победить откладывание», «Как получить послания с того света». Иногда я говорю себе, что, если бы я врал, все было бы гораздо проще, и не только для меня. Я практически не пользуюсь спичками, даже газ по возможности зажигаю зажигалкой. Я не смог бы работать в сфере финансов, бухгалтерского учета, информатики, научных исследований, но мог бы работать на экологическую партию, в гуманитарной организации, в издательстве или художественном учреждении, Я разглядываю географические карты ради удовольствия, но мне случалось рассматривать дорожные карты, готовясь к путешествию. На географических картах я для начала рассматриваю морские побережья, где легче всего прочесть надписи, затем продвигаюсь вглубь суши, не следуя какому-либо определенному маршруту, ведомый единственно прихотливым движением своих глаз. Я ношу свитера на молнии, которую можно открывать и закрывать в зависимости от температуры. Когда я был маленьким, я был убежден, что на земле у меня есть двойник, он того же возраста, с таким же телом, с теми же чувствами, что и я, но с другими родителями и с другой историей, так как обитает на другом краю планеты, я знал, что у меня мало шансов с ним встретиться, но все же верил в чудо. Я поссорился с одним очень близким другом, потому что он несколько дней отказывался прийти, чтобы помочь наладить компьютер, который мне продал. Я не сужу о стране по качеству ее телевизионных программ. Отпуск в Нью-Йорке утомил меня больше, чем работа в Сан-Франциско. Первые выставленные мной картины представляли собой огромные полотна, по которым я разливал сверху вниз краски, вкупе с простыми геометрическими формами, исполненными из смеси красок и песка в цветовой гамме земли или окислившихся металлов, эта выставка проходила на протяжении трех дней в июле 1993 года в галерее моего дяди, я продал основную часть выставленного, оставшееся за недостатком места пришлось уничтожить. Я занимался живописью с 1991 по 1996 год. Я выполнил пятьсот картин, около шестидесяти из них продал, сотня сложена в подсобных помещениях дома в департаменте Крез, остальное сжег. То ли потому, что мне надоело их видеть, то ли из-за нехватки места, но я испытал большое облегчение, когда сжег свои картины. Меня ведет по жизни скорее принцип удовольствия, чем принцип реальности, хотя я чаще сталкиваюсь с реальностью, чем с удовольствием. Будучи художником и писателем, я могу, сам того не замечая, сойти с ума: мне потакают в моей эксцентричности, поскольку я работаю в одиночку, никто не проверяет, что я делаю, потребуется определенное время, чтобы мое окружение наконец поняло, что я перешел на другую сторону, и при случае дало бы мне об этом знать. Иногда я задаюсь вопросом, чем я, собственно, занимаюсь, искусством или всего лишь художественной терапией. Когда мне было около пятнадцати, я купил две книжицы из серии «Что я знаю?», одна об искусстве, другая о безумии, и по сей день две эти темы волнуют меня больше всего. Я шесть раз начинал читать «Толкование сновидений» и, не знаю почему, всякий раз останавливался. Когда я был маленьким, я понарошку пугался, представляя, как кто-то (но кто?) заставляет меня провести ногтем по кузову автомобиля моего отца. Перспектива долгой пешей прогулки по горам вызывает у меня солнечным утром восторг. Я прощаю, я даже способен забыть то зло, которое мне причинили, но с трудом прощаю, когда не прощают меня. Мне понятнее наказание, нежели месть. Меня волнуют проблемы морали. Я не понимаю, когда проблемы морали отметаются — из дендизма или из-за предполагаемой широты натуры,— однако моралисты кажутся мне печальными и реакционными. Я побывал в двадцати двух странах, это Франция, Англия, Швейцария, Германия, Испания, Италия, Соединенные Штаты, Португалия, Таиланд, Китай, Россия, Финляндия, Нидерланды, Греция, Люксембург, Бельгия, Польша, Чехословакия, Венгрия, Гонконг, Макао, Индия. Наибольшее впечатление на меня произвели Индия, по которой я путешествовал вне реальности, и Соединенные Штаты, по которым я путешествовал в фильмах. Моя нога не ступала на Австралийский и Африканский континенты. За ужином я не актер, не следует рассчитывать, что я стану центром беседы, но из меня получается хороший зритель, я смеюсь, удивляюсь, задаю вопросы. За обедом я могу быть и актером, если помимо меня за столом один-два человека, это мой общественный максимум. За завтраком я один, даже если нахожусь с кем-то. Утром мне нужно ждать после пробуждения два часа, пока мой мозг не заработает нормально. Я ложусь около часа ночи, засыпаю примерно в два. Встаю между восемью и девятью часами. Я чувствую себя хорошо, то есть готов работать, между половиной двенадцатого и половиной второго, а потом с пяти часов до момента, когда ложусь спать. Я родился в три часа десять минут пополудни, для меня это мучительный час, каждый день я неработоспособен вплоть до пяти. Север меня удручает, Восток страшит, Запад смущает, Юг радует. Пуская карманным зеркальцем солнечные зайчики, я испытываю ощущение власти. Мне нравится канадский акцент, хотя у женщин он не кажется мне сексуальным. Меня всегда интересует, верны ли номера телефонов с предложением сексуальных услуг в общественных туалетах, чтобы узнать это, достаточно было бы позвонить, но я никогда этого не делал. Я никогда не чувствую себя виноватым, если перебрал вина, словно это благородный напиток, совсем не то с пивом, хотя от него меньше побочных явлений. Я сетую и сетую, что сетую. Я смеюсь и смеюсь от того, что смеюсь. Я плачу и не плачу от того, что плачу, совсем наоборот, осознание, что я готов заплакать, немедленно меня останавливает. Я почти не ем супы, особенно протертые. Единственный суп, который мне иногда хочется приготовить и съесть,— из китайской тыквы. В Париже я не езжу на велосипеде ради удовольствия, мне нужна практическая цель. Я не в ладах с новой техникой, но в конце концов к ней приспосабливаюсь. Мой друг астролог однажды сказал, что, согласно расположению звезд в момент моего рождения, мои полюса патологии — спина и уши. Не могу сказать, что верю в астрологию, но и не могу сказать, что в нее не верю. Мне хотелось бы верить в призраков. Мне хотелось бы распевать на улице, как будто я один. Ночные заведения — место спектаклей, тут я не выступаю, тут я наблюдаю. Шумные рестораны мешают беседовать с друзьями, а я ведь ужинаю, чтобы поговорить. Бывает, мне в голову приходит идея книги, и оказывается, что это тесная темная комната, из которой мне никак не выбраться, бывает и наоборот, светлый дом с бесконечными разветвлениями, по которому я быстро и с легкостью перемещаюсь. Меня удивляет, что мой почерк застыл в определенном возрасте, кажется, лет в шестнадцать, и больше уже не менялся. Я придумал себе подпись в тринадцать лет, не подозревая, что она останется со мной на всю жизнь. Не понимаю, как русским удается быть такими русскими. В кафе я скорее сяду за столик, чем останусь у стойки. Я хожу в кафе не для того, чтобы завязать разговор с соседями у стойки, за исключением случая, когда я нахожусь за границей, говорю на местном языке и стойка расположена в глубине кафе; все эти условия выполняются только в Испании. Я могу, развернувшись, уйти из кафе, если в нем включен телевизор. Мне любопытно знать, дорога определяет пейзаж или пейзаж дорогу. Я купил свои первые джинсы Levi's 501 brut в четырнадцать лет в магазине Bon Fermier в Верноне, я был очарован серовато-синим денимом с картонкой и ширинкой на пуговицах, натянув их, я совершил скачок во времени. Я никогда не занимался любовью с мужчиной. Когда иду по улице, я не смотрю на свои ноги, Я не смотрю себе под ноги, я смотрю на фасады, вдоль которых иду, на этажи, которые надо мной нависают, на улицу, которая передо мной открывается. Если я спешу, когда иду по улице, я не вижу того, на что смотрю, места, люди и предметы оказываются абстрактными цветными массами и я равнодушно прохожу мимо них. Два политика вызывали у меня доверие: Мишель Рокар и Франсуа Байру, но оба не принадлежали к той партии, за которую я готов проголосовать. Я голосую за экологов, они редко выставляют кандидатов, которые мне нравятся. Я весьма смутно представляю себе политическую программу экологического движения и не уверен, что они представляют ее себе яснее. Я не планирую заниматься любовью с каким-нибудь животным. Накануне отъезда в длительное путешествие к возбуждению примешивается тревога, но в день отъезда остается только эйфория от перехода к делу, тревога возвращается в середине отсутствия, в промежуточный момент, когда экзотика начала еще не уступила место экзотике возвращения. На только что записанных на диктофоне кассетах я слушаю не содержание слов, а звук своего голоса: затруднение вызывает не столько раздвоение, сколько исчезновение смысла. Мой голос, только что записанный на кассетный диктофон, кажется куда более старым, чем записанный пять лет тому назад цифровым образом. Мое лицо, снятое две недели назад на супер-8-пленку, кажется более старым, чем снятое десять лет назад на цифровую камеру. Я несколько раз занимался любовью с двумя женщинами. Я ходил в клуб свингеров и состоял в нем. В декоративном плане я не люблю оранжевый, желтый, зеленый, фиолетовый и синий, в моем вкусе серый, каштановый и красный. Когда я путешествую по стране, где мой мобильный телефон не работает, у меня уходит два дня на то, чтобы привыкнуть к его отсутствию. Когда я путешествую по стране, где мой мобильный телефон не работает, я должен носить на руке часы, чтобы знать, который сейчас час, у меня уходит два дня на то, чтобы к этому привыкнуть, так как я не ношу часы с тех пор, как завел мобильный телефон. Когда я возвращаюсь из долгого путешествия по стране, где мой мобильный телефон не работал, у меня уходит всего несколько минут, чтобы снова к нему привыкнуть. Я редко знаком с внутренней политикой тех стран, по которым путешествую. Я знаком только с внутренней политикой своей страны. Я не имею ни малейшего представления о внешней политике большинства стран — за вычетом Соединенных Штатов, Великобритании и Франции. Я знаю имена пяти-шести нынешних президентов или премьер-министров зарубежных стран. Если бы я изобразил мир по памяти, интересно, сколько стран я бы забыл. Не люблю, чтобы мне что-то навязывали, но тем не менее не представляю себе, что мог бы носить какое-то другое имя. Я скорее расположу на карте американские штаты, чем африканские страны. Я занимался любовью примерно с полусотней женщин, интересно, много это или мало. Я любил шестерых женщин, четырем из них об этом сказал. Мне случалось жульничать на школьных экзаменах. Однажды я сходил в ночной клуб гомосексуалов и с неподдельным любопытством обошел его задние комнаты. Я хожу в бассейн в своем квартале, я не хожу в бассейн, когда меня нет в городе. Мне досталось в наследство много мебели, которую я не стал хранить, а продал, я купил себе диван и как-то вечером забрал с Яном Тома школьные стулья из Сите интернасьональ, один стол я сделал сам, другой купил, третий подобрал на улице, я сменил кровать на постеленный на пол матрас. Из предметов, доставшихся мне от родителей, я оставил несколько семейных портретов, картины, череп, чучела животных, скульптуры, деревянную колонну, охотничье ружье, столовую посуду, бокалы и рюмки, столовое серебро и несколько безделушек, я не держу их в доме, по большей части они хранятся в подвале, мне бы их недоставало только в том случае, если бы я знал, что они мне больше не принадлежат. Спустя годы я могу вспомнить лицо встреченного однажды человека, и это способно привести меня в замешательство, если он помнит обо мне еще меньше, чем я о нем. Бывает, я несколько раз задаю кому-то один и тот же вопрос, если ответ не вызвал у меня достаточного интереса, чтобы я о нем помнил; в тот момент, когда я слышу ответ, я вспоминаю, что этот вопрос уже задавал. Молчание по телефону меня угнетает. Хочу, чтобы у меня на могиле выбили эпитафию: «До встречи». В последний раз я учил что-то наизусть для съемки фильма, а перед этим видео, но до того не учил ничего со времен коллежа. Мне хуже пишется, когда я сижу за круглым столом, тогда мои локти висят в пустоте, чем за прямоугольным, в котором я обретаю опору. На протяжении двух лет я писал круглые картины и нигде их не выставлял, вскоре я забросил живопись, с тех пор при взгляде на круглые картины мне становится грустно. Я не делаю семейных фотографий, хотя и люблю разглядывать альбомы, составленные матерью, когда я был маленьким. Я не покупаю тетрадей на спирали, потому что в них трудно писать на левой странице, особенно когда рука приближается к металлу. Когда я был маленьким, я как-то болтал ложкой в йогурте, пока не забрызгал им все стены, бабушка, всегда такая добрая, влепила мне подзатыльник, чем меня совершенно ошеломила. Когда я был маленьким, мать иногда называла меня Эдуаром-дубенцом, потому что я целыми днями бродил по сельской округе, вооружившись палкой, позднее, когда я стал сорванцом, она называла меня мерзавцем, а затем просто засранцем. Мне лучше пишется вечером, чем днем, до тех пор пока я внезапно не понимаю, что все кончено, усталость победила, тогда я выключаю компьютер и ложусь спать. Я легко схожусь с женщинами, с мужчинами у меня уходит на это гораздо больше времени. В моих лучших друзьях есть что-то женственное. Я езжу на мотоцикле, но в душе я не байкер. На меня мгновенно находит скука, когда кто-то из мотоциклистов начинает доставать меня по техническим вопросам, касательно мотора, цилиндров, скоростных показателей и ресурсов двигателя. Я прирожденный эгоист, я просто не понимаю, что значит быть альтруистом. У моего брата есть два друга детства, с которыми он познакомился, когда ему было пять лет, в сорок пять он снова встретился с ними в Ницце, где теперь живут все трое. У меня нет друзей детства. Пока я был ребенком, потом подростком, у меня два-три года был один лучший друг, потом другой и так далее, никто не оставался моим лучшим другом дольше четырех лет, долгосрочные друзья появились только к двадцати годам, а к тридцати я сошелся со своими нынешними лучшими друзьями. Я более верен в дружбе, нежели в любви, что не означает, будто я чаще изменял близким женщинам, просто мои отношения с ними длились не так долго, как с друзьями. В каждом друге я ищу брата. Я не нашел друга в своем брате, но, увы, не очень-то усердствовал в поисках. Мой брат был слишком немолод, чтобы мы могли стать друзьями. Мы с братом — как день и ночь, и я, пожалуй, ночь. Я часто думал о том, что воспитание не слишком властно над личностью, ведь мы с братом были воспитаны схожим образом, а двинулись в противоположные стороны. Я действительно люблю своего брата, и это, вполне вероятно, взаимно, я пишу «вероятно», потому что мы никогда об этом не заговаривали. При виде фотографий брата, где он совсем еще маленький, меня неизменно охватывает волнение, я вижу, что у нас с ним одна и та же кожа, те же глаза, те же волосы, но знаю, что эти столь схожие оболочки содержат умы, которые так и не сошлись друг с другом. По вечерам меня способны ободрить несколько легких шагов в квартире надо мною. Я не ем конфет, меня от них мутит. В чужом городе меня неизменно тянет в зоопарк, хотя зоопарки за границей ничуть не экзотичней французских. Для начала я ищу в словаре имен собственных конкретную информацию, кончается же тем, что куда дольше листаю его наугад. В порядке убывания я предпочитаю листать энциклопедию, словарь имен собственных, французско-английский словарь, французско-испанский словарь, французско-латинский словарь. Иногда я без особой цели листаю телефонный справочник. Я читаю краткие изложения фильмов в кинопрограмме, хотя идти на них не собираюсь. Я не читаю телевизионные программы, телевизор смотрю наугад и выясняю, что идет, перескакивая с канала на канал. Я смотрю фильмы по телевизору, заранее не планируя, так что посмотреть весь фильм целиком получается исключительно редко. Я не верю в игровое кино, на меня произвели впечатление всего четыре кинофильма: «Жизнь наизнанку» Алена Жессюа, «Вероятно, дьявол» Робера Брессона, «Мамочка и шлюха» и «Грязная история» Жана Эсташа, какие-то еще фильмы меня развлекли или взволновали, но не вызывали никакого доверия. Я живу с чувством постоянного провала, при том что не запарываю нарочно свои начинания. Я не пользуюсь зонтиком. Я не особенно радуюсь успеху, неудача мне безразлична, но я прихожу в ярость, если при удобном случае ничего не предпринял. Я хожу в кино не учиться, а развлечься. Я не считаю, что кино глупо, просто ничего от него не жду. Я больше верю в литературу, даже второстепенную, чем в кино, даже первоклассное. У меня нет времени рассказывать длинные истории. У меня уходит время на то, чтобы осознать, что некоторые персонажи наводят на меня скуку, как те люди, которые остроумны, но ведут рассказ медленно, со множеством ненужных подробностей, сначала я восхищаюсь точностью их памяти, потом ею пресыщаюсь и в конце концов не моту заставить себя ждать еще четверть часа концовку истории, которую сам мог бы изложить за минуту. Впервые я побывал в Бордо в двадцать пять лет, вернувшись туда в тридцать восемь, Я обнаружил, что в моей памяти ничего не осталось: ни улиц, ни музея, ни кафе, ни реки, ничего. У меня бывают такие периоды, когда я помню абсолютно все, и другие, в которые память мне отказывает, я не моту вспомнить то, что отлично знаю, из памяти исчезает название Вандомской площади или романа Стендаля. Думаю, пальцы на ногах обречены на исчезновение. Мне не по себе на высоком стуле, чтобы не напрягаясь держаться прямо, нужны низкие. Мне удобнее сидеть на жестком стуле, чем на мягком. Я держу свою одежду не в комоде, а на открытых полках, чтобы можно было окинуть ее одним взглядом. Меня дважды обхаживали гомосексуалы, они понимали, что я не из их числа, они ничего от меня не получили. Меня никогда не тянуло к мужчине, а жаль: стиль жизни геев мне отлично подходит. Насколько я знаю, у меня нет детей. От меня забеременела одна женщина, мы решили, что она сделает аборт, это было мучительно и для нее, и для меня, она утверждала, что для нее мучительнее, намекая, что мне этого не понять. Когда я в первый раз занимался любовью с женщиной, для нее это тоже был первый раз, но казалось, что она от природы все знает и умеет. В современном искусстве меня в общем-то тянет к отзывчивым людям, проблема в том, что отзывчивые люди отзывчивы ко всем и каждому, им нравится все, и это уменьшает весомость их мнения. На бульваре Сен-Мишель мне повстречался человек выше остальных ростом, его голова, возвышавшаяся над всеми, не походила на человеческую, на ней было несколько прядей волос, две дыры вместо носа, ни ушей ни губ, из перекошенного провала торчали обломки зубов, обтянутое обожженной кожей лицо перекошено, нормальными были только глаза, но взгляд у него был растерянный, казалось, толпа, сквозь которую он пробирался, насмехаясь разглядывает его, это было двадцать пять лет назад, я помню об этом так, будто встретил его вчера. От некоторых, коротковатых, рюкзаков у меня болит спина, другие, лучше продуманные, мне удобнее. Среди простыней дешевых гостиниц я нередко нахожу волосы предыдущих постояльцев. В дешевых гостиницах зоны сомнительной чистоты, которых я особенно остерегаюсь, это палас на полу, простыни и наволочки, унитаз и телевизионный пульт. Время от времени я останавливаюсь в гостиницах, которые мне не нравятся, но в километрах вокруг нет других, я не знаю их адреса и надвигается ночь. Однажды я прочел в американском мотеле следующий тариф: двойной номер — шестьдесят долларов, простой номер — пятьдесят пять долларов, три часа — тридцать восемь долларов. Не помню такой мессы, чтобы мне не было скучно. До двенадцати лет я верил, что наделен способностью влиять на будущее, но эта способность меня подавляла, она проявлялась в угрожающих формах, я должен был сделать столько-то шагов до края тротуара, не то мои родители погибнут в автокатастрофе, должен был закрыть дверь, думая о чем-то благоприятном, например что сдам экзамен, иначе я на нем провалюсь, должен был выключить свет, не думая, что мою мать изнасилуют, иначе так и произойдет, в один прекрасный день я уже не мог больше сто раз закрывать дверь, пока мне в голову не придет что-нибудь хорошее, или потратить пятнадцать минут, чтобы правильно выключить свет, я решил, что с меня хватит, все может лететь в тартарары, довольно посвящать себя спасению окружающих, в тот вечер я ложился спать с мыслью, что наутро грядет апокалипсис, но ничего не произошло, Я испытал облегчение, хотя был слегка разочарован, обнаружив, что у меня нет никакой власти. Я получаю удовольствие от карате, сражаясь с невидимыми врагами. Женщина, с которой я встречался, время от времени угрожала бросить меня, если я не скажу, что люблю ее, это раздражало меня, и в конце концов я сказал: «Я люблю тебя», она тут же стала слаще меда. Перед тем как умереть, я хотел бы побывать в Японии, но, чувствую, этого не будет. Я был бы очень тронут, если бы кто-нибудь из друзей сказал, что любит меня, пусть даже в плане скорее любви, чем дружбы. Когда я был маленьким, я мечтал стать не пожарным, а ветеринаром, я пришел к этому не сам, а в подражание своему кузену. Я играл со своей кузиной в папу и маму, но с вариантами, эта игра могла называться «в доктора» (внешний досмотр половых органов) или «барышня и хулиган» (мини-сценарий изнасилования). Когда мы играли в барышню и хулигана, моя кузина проходила перед качелями, на которых сидел я, в стороне от семейного дома, я с угрожающим видом окликал ее, она не отвечала, но притворялась, что встревожена, она пыталась убежать, я ловил ее и силой отводил в крохотную хижину, задвигал засов, задергивал занавески, она робко пыталась вырваться, я раздевал ее и имитировал половой акт, пока она издавала крики не то ужаса, не то удовольствия, я никогда не мог понять, я забыл, как мы все это кончали. Я стараюсь стать специалистом по самому себе. Если я не их жертва, подозрения других вызывают у меня смех. Чтобы унять боль в спине, когда я слишком долго веду машину, я вытягиваюсь на жестком полу, раскидываю руки крестом и слегка раздвигаю ноги. В Таиланде, в купе поезда по дороге в Чиангмай, я заснул сидя, меня разбудил мой собственный храп, видя улыбки друзей, с которыми я путешествовал, я застыдился звуков, которые, наверное, издавал, но так никогда и не узна́ю, каких именно. Я провел в праздности несколько дней на пляже в Таиланде, на солнце, на кромке пляжа из белого песка с бирюзовой водой, я спал в соломенной хижине, питался на солнцепеке рыбой и абсолютно ничего не делал, я просто-напросто наслаждался безмятежным экстазом. В Крезе, в Бост-Буссаке, в большом уединенном доме моей бабушки, в три часа дня, когда под палящим августовским солнцем, отягощенные долгой трапезой в сопровождении бордо, мы с другом разглядывали пейзаж, на ведущей к дому дороге показалась какая-то парочка, впереди чернокожий мужчина лет пятидесяти в гаитянской рубашке, серых брюках и ковбойской шляпе, за ним боязливо семенила женщина лет шестидесяти в черном платье и очках с толстыми стеклами, мужчина всю дорогу улыбался, женщина с натугой пыхтела у него за спиной, он стянул с головы шляпу, протянул мне руку, сказал: «Добрый День, меня зовут месье Макабр, но я живехонек»,— и разразился смехом, потом продолжал: «Господа, что вы думаете о Боге?», он оказался свидетелем Иеговы. Мне казалось, что я знаю не слишком много затрагивающих меня фактов. Через мелко застекленное окно мой глаз видит в первую очередь его деревянную структуру, а не пейзаж. Через застекленный проем мой глаз видит только пейзаж. На Корсике мы играли с одним моим другом в придуманную УЛИПО игру S+7, она состоит в том, чтобы заменить все существительные некоторого текста другими, теми, что стоят в словаре через семь мест после них, я выбрал инструкцию к стиральной машине, мы начали в середине дня и смеялись взахлеб, раз за разом повторяя фразу: «Установите насморк на кнопку звездочка, чтобы массажист правильно сочетал таитянку». У меня плоскостопие. По-моему, у меня слегка выпирает копчик, если я долго сижу в определенной позе, он начинает тревожить меня, как этакий бесполезный хвост. Плоскостопие мешает мне по двум причинам: я не могу носить обувь, стелька которой подпирает свод стопы, а если я иду по раскаленной почве, страдает вся ступня, а не только выпуклости, на которые я опираюсь. Однажды я сказал своему психоаналитику: «Я не нахожу удовольствия в том, что имею»,— и расплакался. Я поймал по радио передачу, в которой весьма остроумная женщина рассказывала замшелые анекдоты, лишь когда ведущий назвал своего собеседника, я понял, что это Жан д’Ормессон. Я видел телевизионную передачу, в которой Фредерик Бегбедер приглашал голых писателей подняться на сцену, но располагались они так, что их половые органы не были видны. Я лишь однажды видел по телевизору Чарлза Буковски — в том знаменитом фрагменте «Апострофов», когда он пьяный покинул сцену. Я наткнулся на лицо Рэя Брэдбери на экране телевизора в мотеле близ Стокгольма, штат Нью-Джерси, на нем были синяя рубашка с белым воротничком, каштановый галстук и бежевые подтяжки, но при этом оставались голыми ноги, он был в шортах и кроссовках, седые старческие волосы зачесаны вперед, чтобы скрыть облысение, один глаз постоянно закрыт, другой, казалось, маячил где-то вдали за линзой очков с толстыми стеклами, поначалу я был смущен внешностью престарелого писателя и его замогильным голосом и невольно задумался, появился ли бы я на его месте на телевидении, потом меня восхитила чисто американская манера принимать свою дряхлость как данность. Когда за границей я пишу вечером у себя в номере и должен выйти поужинать, я знаю, что по возвращении не вернусь к работе, но всякий раз убеждаю себя в обратном, чтобы за едой не чувствовать вины. Не могу понять, почему обои, как правило, так некрасивы. Я питаю недоверие к ковру на полу, он вбирает пыль и пятна, особенно в гостиницах, где он мнится мне рассадником миазмов предыдущих постояльцев, хотя не вполне понятно, что я подразумеваю под «миазмами». Я выбрал в бакалейной лавке порнографический журнал, на кассе я оказался отнюдь не так смущен, как, думалось, буду, продавец-индус схватил его и, согнув так, чтобы стоявшие в очереди не могли понять, с чем имеют дело, засунул в конверт из плотной бежевой бумаги, мне не удалось прочесть в его взгляде ни сообщничества, ни упрека. Когда я несколько дней кряду провожу за рулем машины, у меня начинает побаливать поясница, чего не бывает, когда я езжу на мотоцикле. На мотоцикле, чтобы развеять скуку, я езжу быстрее, чем на машине, особенно по автостраде. На мотоцикле, на автостраде, когда от тряски и усталости прокрутка асфальтовой ленты начинает вгонять меня в ступор, время уже не в счет и скука, будучи всего лишь его мерой, рассеивается. Я нахожу, что некоторые народы красивее других. Я не пишу утром, мой мозг еще не в форме, я не пишу пополудни, я слишком грустен, я пишу начиная с пяти часов, чтобы начать, мне нужно давно проснуться, а телу расслабиться от дневной усталости. Если солнечным днем я с утра до вечера мотаюсь по дорогам в поисках сюжетов для фотографий, то с наступлением вечера возвращаюсь валясь с ног от усталости, с болью в глазах от избытка света, растягиваюсь в изнеможении, в темноте, накопленные за день образы мельтешат перед глазами, как хаотичное слайд-шоу, пока меня не одолевает сон, назавтра я просыпаюсь с кругами под глазами, словно наказанный в отместку органами, над которыми давеча надругался. Если я следую описаниям путеводителя, то, сравнивая их с реальностью, имею все шансы разочароваться, они преувеличенно хвалебны, иначе не попали бы в путеводитель. В те дни, когда я занимаюсь спортом, меня не посещает чувство вины, даже в тех областях, которые не имеют ничего общего с телом. Последние несколько лет я пишу на компьютере, но на среднем пальце правой руки у меня осталась мозоль в том месте, где я держу ручку. Хотя я опубликовал у него две книги, мой издатель продолжает представлять меня как художника; если бы я, помимо своего писательства, был бухгалтером, он тоже представлял бы меня как бухгалтера? — спрашиваю я себя. Во всех слышанных мною в школе анекдотах, где речь шла о соперничестве разных наций, у французов всегда были самая медленная машина, ракета, которая не взлетает, самые вонючие трусы. Двадцать лет тому назад в Испании друг моего друга, с которым я путешествовал, пригласил меня провести вечер у одного семидесятилетнего человека, немца по происхождению, разговор шел на привычные темы и был достаточно тонок, я пребывал в добром расположении духа, стояло лето, я был в отпуске, мы пили хорошее вино, пряные блюда подавались на террасе с видом на море, беседа приняла неожиданный оборот, когда этот человек начал очаровательным тоном выдавать все более и более реакционные суждения, он улыбался, заглядывая в поисках одобрения мне в глаза, социал-коммунисты, длинноволосые, евреи, безработные, гомосексуалисты, досталось всем, своим гостеприимством он хотел взять меня в заложники, я был извращеннее его, я улыбался, чтобы он полностью раскрылся, что он и сделал в нежданной степени: встав из-за стола, отвел меня в комнату своего сына, там на стене висел нацистский флаг, он с благоговением указал на книги на полках, среди которых виднелась Mein Kampf; задним числом я так и не мог понять, почему друг моего друга, зная, что имеет дело со старым эсэсовцем, принял его приглашение. Я не рассказываю анекдотов. Не конкретными словами, только перифразами можно описать ситуацию, в которой я однажды оказался: женщина, с которой я встречался, забеременела от меня, потом сделала аборт, но я-то не был беременен, я «встречался с забеременевшей от меня женщиной», далее, я не сделал аборт, а был «тем, кто встречается с женщиной, сделавшей аборт, дабы избавиться от ребенка, которого она от него понесла»: там, где для нее слово, для меня тяжеловесная формулировка. Я дебютирую снова и снова. В тринадцать лет, на каникулах в горнолыжном лагере в Валь-д’Изере, я как-то вернулся среди утра в шале за солнечными очками, снял лыжные ботинки и, совершенно бесшумно зайдя в одних носках в дортуар, обнаружил там, что инструктор лет сорока дрочит десятилетнего парнишку, который остался в постели из-за сломанной ноги, инструктор тут же отдернул руку и принялся разглаживать простыню, тем же вечером он обходил наши кровати, чтобы погасить свет, и я, когда он оказался рядом, завопил на весь дортуар: «Уверен, что у него под трениками нет трусов!» и сдернул с него штаны, он оказался голый, он покраснел и, ничего не сказав, бросился вон, до конца каникул он изощрялся как мог, стараясь избежать, чтобы пересеклись наши дороги или встретились взгляды. Мне трудно сказать, что́ я предпочитаю, чтобы мне ампутировали, левую руку или правую ногу. Когда я читаю учебники по психиатрии, я часто обнаруживаю у себя какой-нибудь симптом описанной болезни, иногда не один, иногда все сразу. Я пишу не для того, чтобы доставить удовольствие тому, кто меня читает, но меня не расстроит, если он его получит. Я могу разорвать, согнув, лист бумаги формата А4 на две части, на четыре, на восемь, на шестнадцать, на тридцать две, на шестьдесят четыре, но не более. Мои любимые позы для чтения, в порядке убывания: лежа, сидя в кресле, сидя на диване, сидя за столом, стоя. Я часто думаю, что ничего о себе не знаю. Мне никак не удается возненавидеть Жака Ширака. Я люблю наблюдать, как между высотными зданиями пролетает пластиковый пакет, особенно если не понимаю, поднимается он вверх или опускается. Когда я прошу, чтобы мне подсказали, как найти дорогу, я боюсь не запомнить, что мне говорят, особенно я опасаюсь бесполезных указаний вроде: «Там вы увидите пиццерию, так вот, вам туда не надо». Меня всегда удивляет, что полученные указания позволяют мне найти путь: слова становятся дорогой. Мне нравится замедленная съемка, она приближает кино к фотографии. Я хорошо лажу с пожилыми людьми. Я не встречал стариков, которые бы слушали рок, однако встречал таких, которые слушали его в молодости. Когда я испытываю жалость, мне становится грустно, но еще грустнее становится, когда предметом чьей-то жалости оказываюсь я сам. Я пропустил две очень важные встречи по одной и той же причине, одну — с польским министром культуры, у которого я должен был взять интервью, другую — с американским судьей, которого должен был фотографировать, оба раза я опоздал по чистой небрежности. Когда мне было восемнадцать, я опоздал на лекцию по истории, преподаватель не упрекнул меня напрямую, но вынес перед всей аудиторией следующий вердикт: «Люди, которые опаздывают в молодости, опаздывают всю жизнь». В путешествии я складываю грязные вещи так, чтобы они занимали меньше места. Я не сумел бы стать той же личностью в другом теле. Когда умирает любимый человек, я неспособен осмыслить его смерть, для меня это двойное лишение: он мертв и к тому же произошло немыслимое. Я лучше помню свои сны, когда они полезны для работы. Я люблю восстанавливать в памяти сны, каким бы ни было их содержание, мои сны до такой степени подобны воспоминаниям о чем-то пережитом, что подчас я спрашиваю себя, не пережил ли я их на самом деле. Если я плохо сплю, мне снится больше снов или я лучше их запоминаю. Я не толкую сновидения. Мои сны так же чужды мне, как и сны посторонних. Рассказы о снах вызывают у меня смех. На нескольких столах в лицее я прочел одни и те же написанные друг под другом фразы: «Бог умер (Ницше). Ницше умер (Бог)». Я сплю не под теплым одеялом, а под несколькими покрывалами, добавляя их в случае холода, теплое одеяло редко обеспечивает нужную температуру. Я оскорбил только одного человека, советника по культуре при консульстве, где я проходил военную службу. Моя память все приукрашивает. Я часто извиняюсь, всякий раз думая, что не должен этого делать, что это вообще не мое дело. За одно лето я подцепил шесть клещей и лишь спустя четыре года убедился, что заражен болезнью Лайма, прочитав на веб-сайте список ее симптомов. Случалось, я жульничал в школе, но не за игрой. Когда нет другого выбора, что случается только в разъездах, я обедаю в ресторане один. Обедать в ресторане одному кажется мне парадоксальным: ресторан — это праздничный выход, праздник всегда коллективен. Чтобы разобраться, не гомосексуален ли я, я попытался мастурбировать, думая о мужчинах, это не сработало. При просмотре серий «Сплошной охоты» мне стало казаться, что охотники не испытывают никакого чувства вины после оргазма выстрела. Мне не трудно поблагодарить. С тех пор как я посмотрел «Челюсти», я неспособен плавать в море, не думая об акулах, которые как раз в этот момент могут подплыть ко мне из глубины. Одним сухим и жарким летом мать изо дня в день читала мне после ужина отрывки из книги «Выжившие», где шла речь о разбившемся в Андах самолете, а уцелевшие, чтобы выжить, питались телами погибших, мне было одиннадцать лет, не знаю, почему она читала эту книгу. Я посмотрел несколько фильмов из сериала «Пятница, 13-е»; после эпизода, озаглавленного «Пятница, 13-е, последняя глава», в котором погибает серийный убийца Джейсон, я решил, что все окончено, но вышел новый эпизод, «Пятница, 13-е, новое начало». Я пытаюсь писать на языке, который не смогли бы исказить ни перевод, ни течение времени. Я люблю завершать дела по часам, то есть когда минутная стрелка показывает на двенадцать. Не думаю, что когда-либо вызывал жалость. Однажды, на пляже во Вье-Буко, я попробовал заняться серфингом, ничего из этого не вышло, я оказался начисто лишен интуиции касательно того, что надлежит делать, и того удовольствия, которое мог бы испытать преуспев. В июле я столкнулся в Париже с человеком, чье лицо напоминало лицо Человека-слона, я был на велосипеде и ехал довольно быстро, я подумал, что у меня галлюцинация, и развернулся, чтобы догнать его, Я не ошибся, просто, когда я вижу что-то исключительное, в первые мгновения мне кажется, что это иллюзия. Грудь женщины может настолько поглотить мое внимание, что я уже не слышу, о чем она мне говорит. Я жалею, что я не певец рок-группы. Я не жалею, что я не телеведущий. Из любопытства я принимаю первое приглашение на ужин у людей, про которых заранее знаю, что мне с ними будет скучно, но последующие отклоняю. Когда неожиданно случается нечто чудесное, я пытаюсь восстановить обстоятельства этого явления, чтобы оно состоялось снова, но это означает смешивать факт и милость случая. Подруга моей подруги утверждала, что способна, заснув вновь, продолжить прерванное пробуждением сновидение, она также настаивала, что может во сне сознательно вмешиваться в содержание сновидения и заново переживать его лучшие мгновения. Я не всегда с умом выбираю момент, чтобы распрощаться в публичном месте с тем, кто занят другими делами, иногда этот персонаж меня не слышит, тогда я предпринимаю вторую попытку, надеясь, что никто вокруг ничего не заметил. Я разговаривал с одной приятельницей, очень красивой, но отчужденной, когда внезапно у нее из ноздри показалась козявка, начиная с этого совершенно незначительного события я нахожу ее более близкой, хотя она не изменила своих манер. Перед тем как лечь спать, я еще иногда заглядываю под кровать. Жаль, что я не родился в 1945 году, тогда в 1968-м мне было бы двадцать три, я бы пережил сексуальную революцию и верил бы в 70-е в кое-какие утопии, в 80-е заработал бы много денег, из которых извлек бы в 90-е прибыль, и в конце концов вышел бы в 2000-е в комфортабельную и полную приятных воспоминаний отставку, к несчастью, я родился в 1965 году, мне было двадцать в 80-е, несомненно, самые скверные годы со времен Второй мировой войны. Когда я шагаю по улице, надписи на афишах и витринах смешиваются во мне в абсурдные слоганы. Я простил бы женщину, если бы тот, с кем она мне изменила, был лучше меня. Я люблю запах своих волос, даже грязных. Я восхищен тем, что могу поднять руку, не понимая, как мой мозг передает ей эту команду. Я регулярно повторяю себе, что должен писать в позитивном ключе, я так и делаю, но это намного труднее, чем писать что-то негативное. В сэндвиче я не вижу, что ем, я это себе представляю. Перед телевизором я не получаю удовольствия оттого, что ем, поскольку не смотрю на еду. Даже очень усталым я могу смотреть телевизор несколько часов кряду. У меня была идея злого видео: выставить на потеху индюшку, прогуливая ее в общественных местах выряженной в футболку с изображением Жака Ширака. За границей я делаю такое, на что ни за что не решился бы у себя дома, потому что все вокруг кажется там мнимым. С тех пор как стал писать на компьютере, я сохраняю все, что пишу от руки. Мне не снится, что я летаю. Дождливый день в середине лета радует меня точно так же, как солнечный день среди зимы. В других странах я уделяю больше внимания заурядному, а не исключительному, предпочитаю путешествовать по маленьким, ничем не примечательным городкам, а не по напичканным достопримечательностями столицам. Уже более трех лет я не надевал резиновые сапоги. Я избавляюсь от излишков. Я красивее с тростью. Мне не нужно много говорить. Мне нужно говорить мало. Я не кричу. Я ем три раза в день. Я не ем между трапезами. Я выпиваю за день два литра чая. Я должен выйти на улицу хотя бы раз в день. Когда мне было шесть лет, мы бегали наперегонки с моим кузеном по бульвару Монпарнас, добираясь до школы каждый по своему тротуару; однажды, когда я не глядя перебегал улицу, меня сбила машина, я пролетел метра два и приземлился на голову, сломал нос, лицо в крови, машина уехала, кто-то успел записать номер, оказалось, что сбившая меня девица училась на медсестру, мой отец пошел с ней повидаться, он решил не подавать на нее в суд, чтобы не погубить ее будущую карьеру, она его не впустила, она жила вместе с матерью, которая, приотворив дверь, заявила: «Если вы пришли нас шантажировать, можете убираться»,— и вновь ее захлопнула. В четырнадцать лет я, по совету отца, который поступил так в восемнадцать, сделал операцию, чтобы чуть прижать оттопыренные уши. Когда мне было двенадцать, у меня на левой пятке выскочили бородавки, несколько попыток избавиться от них ни к чему не привели, мать решила свести их при помощи термокаутера, весьма болезненная процедура, через которую за несколько лет до этого должен был пройти мой брат, но накануне процедуры ужас, вызванный ею, буквально загнал бородавки под кожу, я надеялся, что так случится и со мной, ничуть не бывало, дерматолог корячился над моей ногой целый час, когда мы вышли из его кабинета, мать, которая присутствовала при операции, сказала: «Кажется, я мучилась больше, чем ты», через два месяца бородавки появились вновь, спустя год другой дерматолог, который сразу вызвал у меня доверие мягкими чертами лица, свел их за четыре сеанса, накладывая безболезненную каштановую мазь собственного изготовления, через десять лет я узнал, что он умер от СПИДа. У меня есть друзья-азиаты. Я не ем мороженое. Я не тащу в дом что попало. В ресторанах, где мало народу, я пересчитываю присутствующих и сочувствую рестораторам. Я не в состоянии читать, как в переводах с английского на французский передаются варианты просторечия, сплошь и рядом неуместные стилистические эффекты относятся к далекому детству переводчика или к тому, что он принимает за язык улицы. Я наслаждаюсь скупостью убранства в протестантской церкви. Обожаю американские религиозные церемонии, когда пасторы пускаются в проповеди, близкие пению или танцу, жизнь тогда, кажется, наконец-то проникает в то болезненное и лишенное желаний событие, какова месса. В периоды депрессии у меня перед глазами встает, как меня хоронят после самоубийства, вокруг много друзей, все преисполнено грусти и красоты, настолько волнующее событие, что я хочу его пережить и, стало быть, жить. Я не умею уйти легко и просто. Я хочу смеяться вместе с вульгарными, покрытыми татуировками людьми, толстыми, голыми по пояс, когда они шумят на лоне природы и отпускают сальные шуточки. Я бреюсь электрической бритвой, это быстрее и безболезненнее, чем безопасной. Я часто думаю о том, что говорят обо мне люди, когда я покидаю их компанию, быть может, они не говорят ничего. У меня было четыре мотоцикла: Kawasaki Zephyr 750, Yamaha SR 125, Honda CB500 и Kawasaki ER500. Я не пишу повестей. Я не пишу романов. Я не пишу рассказов. Я не пишу театральных пьес. Я не пишу стихотворений. Я не пишу детективов. Я не пишу научной фантастики. Я пишу фрагменты. Я не пересказываю истории, которые читал, или фильмы, которые видел, я описываю свои впечатления, выношу суждения. Бесполезно просить меня рассказать о каком-либо злободневном факте, даже произошедшем всего несколько недель назад. Я не знаю на память имена министров. То немногое, что я знаю относительно общей сельскохозяйственной политики, я вынес из подготовительного класса. Я посещаю множество зданий, не обладая никакими техническими познаниями в архитектуре, меня восхищает, что кто-то может возвести свод или потолок на высоте в двадцать метров, сконструировать туннель или небоскреб, я не стремлюсь узнать об этом больше из опасения, что очарование рассеется. Я ничего не знаю о механизме автомобиля, но не восхищаюсь тем, что машина едет. Мне бы хотелось свыкнуться с идеей очищенной от страсти любви. Спорт по телевизору наводит на меня тоску. Концерты по телевизору наводят на меня тоску. Я нахожу, что концертанты плохо одеты и плохо причесаны. Я не хожу на концерты. Меня постоянно посещает один и тот же кошмар: в квартире, где прожил уже несколько лет, я вдруг обнаруживаю в комнате, в которой редко бываю, ведущую наружу дыру в стене, все это время всякий, кому не лень, мог без моего ведома проникнуть ко мне, возможно, так и бывало. Я предпочитаю лампы с абажуром галогенным лампам. Пила как музыкальный инструмент угнетает меня сильнее, чем аккордеон, но не так сильно, как клоуны. Традиционный цирк отвратителен мне в большей степени, чем фигурное катание. Я готов насмехаться над синхронным плаванием, но не над фигурным катанием. В керлинге люди со щетками вызывают у меня смех. Я испытываю жалость к комедиантам, низведенным до трубадуров звука и света, особенно если они принимают свое ремесло всерьез. Я присутствовал на соревновании по воздушной гитаре. В пародистах мне видятся реакционеры. Я вообще предпочитаю плохих подражателей, которые полагают, что подражают знаменитостям, хотя на самом деле подражают другим подражателям. На заброшенных заводах и среди покинутых амбаров и риг я испытываю чувства эстетические (определяемая функциональностью красота), ностальгические (производственные места, которые ничего более не производят), эротические (воспоминания о детских играх), благодатной пустоты, покоя, которые трепетным образом сочетаются с ощущением смерти, страха (идеальное место для преступления) и запрета (никто не давал мне права вторгаться в эти частные владения). Я всякий раз жалею, что вечером принял душ, горячая вода нервирует меня и не дает заснуть. Я раздражителен и липок, если не вымылся утром. Мое самое раннее воспоминание — бухточка в Испании в обрамлении обрывистых берегов, у меня на голове белая шляпка, я не умею плавать, по словам моей матери, мне не было еще двух лет. Тиканье будильника и капанье радиатора мешают мне спать. Я лучше сплю в полной темноте. У меня сухая кожа. Будучи ипохондриком, я рад, что не знаю о существовании большинства болезней. Я пью воду. Я не пью лимонад. Я пью кока-колу. Я не пью пиво. За едой я пью красное вино, без еды — сладкое белое. Я часто вспоминаю, что что-то забыл, но что именно? Я предпочитаю начала концам. Я не пренебрегаю тем, чему меня учила мать. Я не смогу описать боль от сильного электрического разряда. Меня удивляет, что существуют поклонники Сатаны, этому имени подходит скорее осквернение, чем культ. Я безуспешно принимал прозак, празепам, миансерин, бромазепам и лоразепам. Я крал у торговцев, но не у простых людей. Я ни у кого ничего не вымогал. Я не получаю удовольствия, делая кому-то зло. Я видел, как какой-то ненормальный шел в носках посреди проезжей части бульвара Бомарше, порождая пробку, которая продвигалась с его скоростью, он был одет в белое и смотрел в небо, преследуемый разъяренным кортежем сигналящих автомобилей, он соизволил свернуть на тротуар, лишь добравшись до площади Республики. Когда я жил на улице Лежандр, я регулярно видел женщину лет шестидесяти, которую непрерывно бил нервный тик, мне было любопытно, как ей удается курить не обжигаясь. Три вещи делают бассейн мне неприятным: раздевалка, неоновые лампы и запах хлорки. У меня нет проблем с деньгами. Я откладываю на потом разбор своей почты. По жизни я не похож на психа. Я бы предпочел, чтобы вино продавалось в литровых бутылках. На одном заброшенном заводе я почувствовал смешанный запах давней пыли, отработанной смазки, старого паркета и пота. Я верю, что богатые злее бедных. «Я люблю тебя» может быть формой шантажа. Я не порываюсь восторгаться, даже если нахожусь среди восторгающихся. Я разговаривал с несколькими американскими индейцами. Я разговаривал с несколькими сотнями индийцев. Я разговаривал по меньшей мере с тысячей американцев. У меня нет тучных друзей. У меня нет друзей-анорексиков. Я не могу влиться в уже сложившуюся дружескую компанию, оставаясь всего лишь примкнувшим, я люблю приятельские компании, сложившиеся тут же и сразу. Я не знаю, чего жду от любви. Пламенные признания напоминают мне истерию. Один из моих друзей уверяет, что люди относятся к нему агрессивнее, когда он надевает красный костюм. Я рассказываю историю Иисуса следующим образом: неверная жена убеждает мужа, что понесла от Бога, этой историей она сводит с ума поверившего в нее сына, он отправляется по дорогам возвещать благую весть и за этим занятием погибает. Иногда мне приходит в голову, что все, что я знаю, содержится внутри моего мозга, я начинаю напряженно вдумываться в этот не слишком весомый кусочек плоти, но наталкиваюсь на пустоту, этот орган ничего не вызывает в представлении: мне не удается помыслить орган моего мышления. Я не глажу свои рубашки. Не думаю, что мой род клонится к смерти. Избыток света не смущает меня днем, но ночью аукается головными болями. У меня нет духовного отца. Не знаю, перед кем из художников я в долгу. Не уверен, что на меня повлиял кто-либо из писателей. Меня зовут в гости чаще, чем зову я. Я не ношу тесных брюк, они мешают писать. Я никогда не кончу читать Библию. Я не доберусь до цели в «В поисках...», добравшись до конца, я забываю начало, а когда начинаю снова, это ничего не меняет. Я восхищаюсь Дугласом Хьюблером и Эдом Рушеем. Я восхищаюсь Уокером Эвансом, Дианой Арбус, Стивеном Шором и Джоэлом Стернфелдом. Если произведение, идея которого пришла, уже было создано, я не отступаюсь, произведение же не идея. Я неспособен читать украденную книгу. Мне нравится казенный стиль полицейских отчетов. Я чувствую себя манихейцем. Один из моих друзей относит свои попытки покончить с собой на счет того, что его били в детстве. Я потерял всякий контакт с друзьями, которые были мне дороги, не знаю почему, и вряд ли знают они. В магазине китайской фармакопеи на одной из банок мне привиделась надпись «Парики осьминогов». В час аперитива я пью чай. Я пью лапсанг-сушонг, юньнаньский пуэр, кимун, ходзитя. По утрам я выпиваю стакан апельсинового сока, ем йогурт, выпиваю пол-литра чая. Мне больше нравится название дарджилинга, чем его вкус. Я не так чувствителен к протяженности пути, если его уже знаю. Я прожил 14370 дней. Я прожил 384875 часов. Я прожил 20640000 минут. Во мне один метр восемьдесят шесть сантиметров. Мои глаза не пресытились видеть, уши — слышать. Иллюзия дежавю доставляет мне куда больше удовольствия, чем лучшее вино. Транспортные развязки предместий вызывают у меня стресс, хотя я редко сбиваюсь на них с дороги. Я горд, когда иду на рок-концерт, и немного стесняюсь, когда иду на концерт классической музыки. Продвинутая публика джазовых концертов наводит на меня скуку. Пожилые белые калифорнийские джазмены прямо противоположны мне в своем представлении о джазе. Один из моих фантазмов связан с ученицами художественной школы. Я не учился в художественной школе. Я сам научился всему, что знаю в искусстве. Я не устаю фотографировать. Я не слушаю оперы. Я предпочитаю камерную музыку симфонической. Мой любимый музыкальный инструмент — виолончель, жаль, для нее написано мало сольных партитур. Я играю на фортепиано. Возможно, придет день, когда я опробую батут. Один раз я прыгнул с парашютом, это делается быстрее, чем говорится. Меня очаровывает дымок от сигареты светлого табака, выплюнутой летом соседкой на лужайку. Я чаще фотографирую стариков, чем детей, что противоречит нормам семейных альбомов. У меня было несколько машин, но меня никогда не волновали их технические характеристики. Я покупал лишь подержанные машины. Любовь не особо ко мне благосклонна. Мне не нравится запах, испускаемый в дождливую погоду кожзаменителем автомобильных сидений. Я только раз купил новое транспортное средство: мотоцикл Kawasaki ER500. С появлением интернета я не стал писать меньше почтовых открыток. Я пишу эту книгу на компьютере, от нее не останется рукописи. У меня слишком любезный вид, чтобы нравиться злым девицам. Иногда я делаю фотографии, наперед зная, что они окажутся неудачными. Я лучше послушаю музыку в наушниках, нежели в зале. Я лучше посмотрю фильм в кинотеатре, нежели по телевизору. Я более внимателен к тексту пьесы, когда ее читаю, чем когда присутствую на спектакле. Один-единственный раз я сходил на оперу, это было лишнее, в дальнейшем я отказался от предложения щедрых друзей, которые пригласили меня на постановку «Мадам Баттерфляй» на арене в Вероне, пробормотав в ответ: «Я не люблю оперу». Я не могу читать лежа толстые книги: от них устают руки и тяжело животу. Вечером я ем слишком много. Мне чаще кажется, что я переел, чем недоел. Я никогда не жалею, что не поужинал. В машине мне больше нравится въезжать в туннель, чем из него выезжать, на мотоцикле — наоборот. Я далеко не сразу полюбил пластиковую мебель. Я не люблю привлекать внимание. Я не завладеваю беседой. Я внутренне вздыхаю, когда кто-то начинает рассказывать забавную историю. Мне не приходит в голову пойти в кинотеатр на комедию. Я не пойду на приключенческий фильм. Я не смотрю вестерны. Мне нравится идея научной фантастики, но не ее воплощение в литературе или кино. Мне было бы любопытно посмотреть научно-фантастический порнофильм. Мне было бы любопытно посмотреть пьесу Шекспира в исполнении фигуристов. Мне было бы любопытно посмотреть трагический фильм в исполнении комиков. Мне было бы любопытно посмотреть танцевальный спектакль в исполнении людей с неподходящими для танцев телами. Мне было бы любопытно посмотреть выставку картин, написанных знаменитостями, которые думают, что умеют рисовать. Я проходил мимо галереи, не зная, что она вышла из бизнеса, и с тротуара заметил инсталляцию, из-за которой мне захотелось войти внутрь: манекен, начерно обращенный в евангелиста, расточал благую весть другим манекенам, облаченным в более или менее соответствующие эпохе одежды, вокруг, неизвестно почему, находились плуг, стенные часы с кукушкой и плакат про Ямайку, только войдя внутрь, я понял, что галерею сменил мормонский центр и «инсталляция» отнюдь не представляет собой пародию. По счастью, я не знаю, чего, собственно, ожидаю от жизни. Я опасаюсь взгляда гипнотизеров, в том числе на фотографиях. Бывает, я пересекаюсь с людьми, которым приписываю гипнотические способности, тогда мне приходится прибегнуть к ритуалу, чтобы избежать порчи: зажмурить глаза и откинуть голову назад. Французские слова в устах американцев вызывают у меня смех. Бедняки не вызывают у меня страха. Мои родители не давят на меня. Картошка нагоняет на меня скуку. У одного моего американского друга есть виниловый диск под названием «Музыка, которая поможет вам бросить курить», среди прочего там фигурирует попурри из Чайковского и Шопена. У меня был проект сделать «Автопортрет с конфетой», на котором верхняя губа оттопыривалась бы прикрытыми ею сластями. Если, лежа, я смотрю на перевернутое лицо своей партнерши, ее подбородок становится чудовищным носом, а рот — ртом калеки, когда она говорит, изменившие направление движения ее губ мешают мне сосредоточиться на том, что она произносит. Я не ощущаю один и тот же запах на английской и французской лужайках. В пейзаже то, что находится на заднем плане, неспособно до меня что-либо донести. Подростком я обожал серию снимков фотографа, чье имя тогда не знал, на них Христос возвращался в образе хиппи и его забивали до смерти, годы спустя я наткнулся на фотографии Дуэйна Майклса, которые полюбил, но пришлось ждать еще какое-то время, пока не обнаружилось, что он и был автором той самой серии, озаглавленной «Христос в Нью-Йорке». За границей улица — это выставка. Списки того, что я должен сделать, слишком длинны. Когда я укладываюсь в общественном месте, в парке или на пляже, я вытягиваюсь во всю длину, раскинув руки крестом, слегка раздвинув ноги, я становлюсь похож на мертвеца или этакого свалившегося с неба Христа, бывает, что кто-то подходит узнать, все ли со мной в порядке. Все, что я пишу, правда, но какая разница? В супермаркете за границей мне постоянно приходит в голову песня Clash «Заблудившись в супермаркете». Мне труднее есть плохую пишу, чем рассматривать плохую картину. Я играл в шары. Я играл в бабки, помню большой мост, малый мост, череп и другие фигуры, название которых уже забыл. Я проигрывал в «Монополию» своему брату и думал, что он сильнее, потому что старше, спустя несколько лет обнаружилось, что он, когда держал банк, мошенничал. Я играл в «лошадок», в «гуська», в «Тысячу камней», в шашки, в шахматы, в джин рамми, в «Кости лжеца», в покер на раздевание, в «пьяницу», в «Монополию», в «Клуэдо». Настольные игры поначалу мне надоедают, а в конце нервируют. Не помню ни одной партии в «Монополию», которая кончилась бы иначе, нежели апатией всех участников. Я предпринял трехмесячное путешествие и все это время много спал и работал, что вывело меня из годовой депрессии, когда я плохо спал и мало работал. За одно воскресенье мне в Сиракузах повстречалось необычно много незнакомцев, наговоривших мне лишнего. В толпе я более одинок, чем сам по себе. В маленьком городке я не могу долго идти наугад. Я не слоняюсь в толпе в поисках моделей для фотографий, поскольку, хотя изобилие и расширяет выбор, лица мелькают слишком быстро, чтобы вызвать у меня желание. Старые, толстые, бедные и немощные кажутся мне более фотогеничными, чем молодые, стройные, богатые и здоровые, но я остерегаюсь выделяющих их особенностей и предпочитаю фотографировать заурядных людей, на которых оставленные жизнью отметины не так заметны, так что я скорее сфотографирую секретаршу страхового агента, чем покрытого татуировками одноглазого толстяка. В Соединенных Штатах простые формальности позволили бы мне за несколько часов сменить имя и запустить проект, который невозможно реализовать во Франции: стать Ан Онимом. Я был бы не прочь умереть от опьянения в чане с вином. В одном из моих навязчивых кошмаров сила тяжести столь велика, что оплывшие человекоподобные существа медлительно перемещаются лунной ночью по голой поверхности земли. Когда я предвижу, что будет дождь, я беру с собой шляпу, чтобы не заливало очки. Я заканчиваю путешествие по чужой стране, когда перестаю воспринимать обыденные предметы как диковинки. На мой взгляд, воскресенье как день устарело. Я не подсчитываю калории. Я не обращаю внимания на диетические качества продуктов и полагаюсь исключительно на свои вкус и аппетит. Я не придерживаюсь какого-либо режима питания. Я не доверяю шоферам, которые не снимают за рулем свою фуражку. Ребенком я боялся, что меня украдут. Пюре меня обескураживает, потому что не хрустит. Мне чуждо благоразумие. Сильные чувства утомляют меня быстрее, чем поверхностные. Жизнь знаменитостей интересует меня меньше, чем жизнь незнакомцев. Вряд ли на меня когда-либо насылали порчу. Когда я еду по автостраде, я слишком вглядываюсь в насечку на асфальте. Я скорее подбираю, чем собираю. Я не страдал от кожных реакций. Я питаю недоверие к скамейкам. Я не умываюсь, а моюсь. Я говорю не «автомобиль», а «машина». Мне не нужно, чтобы о моих сентиментальных отношениях знали третьи лица. Не могу себе представить, чтобы я женился. Я предпочитаю собак кошкам. У меня нет прислуги. Я не говорю: «Как изысканно». Я не люблю, когда ко мне заходят без предупреждения. По утрам я делаю шестьдесят отжиманий и сто махов ногами. Я ем мякоть виноградин и сплевываю время от времени косточки. Пушок на кожице персика скрипит у меня на зубах. Я не считаю, сколько съел вишен. Веселье иногда оказывается испытанием. Слово «козни» обостряет мою паранойю. Я не ненавижу. Меня восхищает изобретательность ловушек. Бакалейные лавки сохранили для меня определенное обаяние даже после того, как я понял, что в них не отыщешь бокалов. Меня возбуждают глубокие вырезы. Безотносительно к жанру лучшее, на мой взгляд, название — «Смертельная угроза и ее оркестр» Ксавье Буссирона. После посещения пляжа я чувствую себя более красивым, чем до того. Набрав шампуня, я наигрываю черепную музыку, поскрипывая пальцами по влажным волосам. Лежа на земле, я рассматриваю дом вверх ногами. Стремление к престижу вызывает у меня жалость. Я ценю безмолвных волшебников стола. Я уступаю приоритет. Я полагаюсь на первое впечатление. Мое подсознание быстрее и точнее сознания. Я не использую прилагательные в роли существительных. Я никогда не ломал себе ногу. Для меня неурочны утренние часы. Слушать фантазера доставляет мне невиданное удовольствие. Меня не угнетают путешествия. Когда я, долго просидев на корточках, внезапно выпрямляюсь, меня шатает. Я не употребляю слово «джемпер». Я не завтракаю в постели. Арахисовое масло и китайские чипсы сушат мне рот. Я избегаю сокращений. Я склоняюсь с балкона, чтобы посмотреть на людей сверху, но не знаю, куда мне склониться, чтобы посмотреть на них снизу. Я не ласкал пантеру. У меня был костюм для игры в мексиканца. Я воздаю должное Сюзанне Сальме. Я готовлю еду с базиликом, эстрагоном, кориандром. Я худощав. Мало потею. Чем больше я знаю об авторе, тем меньше его мифологизирую. Ладонь у меня стареет медленнее лица. Я внедряюсь в женщину быстрее, чем из нее исторгаюсь. Если я долго целуюсь, у меня болит мышца под языком. Я не давал себя содомизировать. Одна женщина отвесила мне пощечину. Меня никто не бил кулаком. Я сплю на боку. Иногда я просыпаюсь в той же позе, что и заснул. Мне любопытно, где и как я умру. На краю пропасти я наслаждаюсь пространством и содрогаюсь перед пустотой. Когда у меня кружится голова, я ментально рушусь. В моих заказных письмах содержатся плохие новости. Я не верю в предзнаменования. Я не калечу себя. Я не люблю мюзик-холл. Мне не придет в голову отбивать чечетку. Я вполне мог бы прожить ту же жизнь второй раз, но не третий. Первый снежный день — всегда праздник. Озеро меня привлекает, лужа отталкивает, пруд оставляет безразличным. В моей одежде всегда не более двух цветов. Кумин напоминает мне запахом подмышки. Без запаха блевать было бы уже не так противно. Первые пятнадцать минут я — записной болтун. Не знаю, как назвать тот цвет, который я вижу сквозь сомкнутые веки. Я бы скорее верил в Бога, если бы это была Богиня. Мне нечего сказать о цистернах. Подмигивание приводит меня в замешательство. Я люблю звук ветра и шум дождя. Под падающим снегом мой голос разносится не так далеко. Я знаю, на каком расстоянии виден, но не знаю, на каком слышен. За вычетом десятка стран я незнаком с национальными литературами — например, ничего не знаю о литературе Гондураса, Анголы, Пакистана или Филиппин. Я разглядываю небо в луже. Скейтборд, батут, серфинг и спуск на лыжах с парашютом ввергают меня в мечты. Футбол, легкая атлетика, теннис и гольф вызывают у меня скуку. Когда я был ребенком, я не выбирал, что мне есть. Розовые фламинго кажутся мне нереальными. Некоторые друзья считают меня одержимым. Я не доверяю непереводимым текстам. Меня радует непогода. Я не стремлюсь быть первым. Если я пишу чернилами и мой блокнот упадет в воду, все пропало. Я все еще смеюсь над случайным каламбуром в рекламе «”Мамонт” давит цены»: Мамон дарит центы. Я за запрещение 4 х 4 в черте города. Ангина и грипп помогают мне писать. Жанет, балет, фуршет, минет принадлежат для меня одному миру. Меня не пороли. Я уязвим для розг языка. Старея, я становлюсь краток. Чтобы рассмотреть изнанку, мне не обязательно смотреть на лицевую сторону. Я шью вручную и на швейной машинке. Я не вяжу. Родители решили выбрать мне имя среди имен трех детей, изображенных на медальонах наших предков: Арман умер в сумасшедшем доме в Шарантоне, Адриан стал художником; предчувствуя дурное, родители не хотели, чтобы я пошел по их стопам, и взяли имя Эдуар, я не оправдал по крайней мере одно из их суеверий. Я мало работаю со вспышкой, поскольку не люблю прерываться. Меня восхищает разумность экологических решений. Круизные теплоходы не будят мое воображение. Я не использую такие выражения, как: «Ну да», «Свидимся», «При случае», «Заметано», «Все тип-топ». Я не говорю тому, кого давно не видел: «Ну, рассказывай». Когда кто-то заводит речь о своей «энергичности», я чувствую, что разговор вот-вот зайдет в тупик. Я боюсь кончить клошаром. Я боюсь, что у меня украдут компьютер и негативы. Я не разбираюсь, что во мне заложено от природы. Я лишен делового чутья. Я подаю одни и те же блюда, когда устраиваю ужины. Однажды меня угораздило наступить на грабли и получить рукояткой по лицу. Я не следую советам путеводителей, полагаясь на случай, интуицию и на советы местных жителей. Девиз коллежа Станислава, в котором я провел пятнадцать лет: «Бесстрашный француз, безупречный христианин», Я посещал четырех психиатров, одного психолога, женщину-психотерапевта и пятерых психоаналитиков. Я провел две недели в одной психиатрической лечебнице и на протяжении нескольких месяцев еженедельно посещал другую. Я ищу простые вещи, которые мне уже не видны. Я не исповедуюсь. Чуть раздвинутые ноги возбуждают меня сильнее, чем широко расставленные. Мне неприятно запрещать. Я незрел. Австралия привлекает меня не более и не менее, чем Канада. Мне нравились петарды, перочинные ножи, дубинки, армейские неликвиды. При солнечном ударе мне жарко снаружи, холодно внутри. Я с подозрением отношусь к фильмам, поставленным по романам, и к романам, написанным по фильмам. Я не наслаждаюсь обладанием. Я не помню, что увидел, когда отверзлись врата утробы. Из-за сержанта Гарсии я не могу относиться к сержантам всерьез. Однажды я целый год изнемогал без путешествий. Я ценю простоту библейского языка. Я голосую. Мне лучше живется на два дома, чем в одном. Я ценю ночные заведения свингеров, доводящие идею ночного клуба до логического завершения. Мне было пять лет, когда клоун объявил: «А теперь попрошу маленького мальчика выйти на арену», под барабанную дробь луч прожектора остановился на мне, когда клоун приблизился, я расплакался так отчаянно, что он повернулся к другому ребенку. Я болел корью, свинкой, ветрянкой. Я видел орла. Видел морских звезд. Я учился рисовать, копируя порнографические фотоснимки. Я довольно смутно воспринимаю Историю и вообще истории, хронология наводит на меня скуку. Я не страдаю от отсутствия тех, кого люблю. Я предпочитаю желание удовольствию. Моя смерть ничего не изменит. Мне бы хотелось писать на чужом языке. Я готов растрогаться закатом солнца. От изобилия я просто шалею. Я не в восторге ни от одного возраста. Я обхожусь без интермедий, но ценю вступления. Я нахожу чаевые унизительными и для дающего, и для получающего. После стрижки мои волосы слишком коротки. Меня не перестает изумлять скорость гепарда. Мне нравится иметь привычки — и внезапно их менять. Я не прихожу заранее, потому что не люблю ждать. Ожидание не беспокоит меня, если я его предвидел, но тогда это уже не настоящее ожидание. Не люблю ни командовать, ни чтобы командовали мною. Я оставляю комментарии. Я перехожу к чему-то новому. Когда я был ребенком, я не играл в шарады. Не знаю, многих ли животных смогу определить по запаху. Чтобы выдержать испытание, я разбиваю его на промежутки. Не припомню, чтобы разговаривал с новозеландцем. Я импровизирую только за фортепиано. Наперекор себе отвожу взгляд, когда мне случается встретить карлика. Меня восхищает слово «восхитительный». Я не использую слово «мальчуган». Насколько мне известно, от меня забеременела только одна женщина. Одалживаться — это испытание. Мне удалили четыре зуба мудрости, хотя, возможно, их было всего два. Из-за своих наименований некоторые действия кажутся мне вышедшими из употребления, например перечислить «залог». Гланды наводят меня на мысль о гладиаторах. Я кончал в рот. Я кончал на лицо. Я кончал во влагалище. Я кончал на груди. Я кончал в ладони. Я кончал на лобок. Я кончал на живот. Я кончал на и в зад. Я кончал на спину. Я кончал в волосы. Я кончал на ляжки. В первое мгновение я меньше страдаю от большого потрясения, чем от малого. Есть слова, которые я никогда не использую сами по себе, например «зазрение». Если я замечаю серьги, ожерелья, кольца и браслеты, то с неудовольствием. Меня раздражают алмазы и меховые манто. Я всегда запрашиваю несколько смет. Я не сожалею, что меня не разгадали. Я иногда делаю новогодние подарки, но отвергаю календарь. Я готов заплатить музыкантам в ресторане, чтобы они перестали играть. Я не дожидаюсь распродаж для покупок. От слова «лакомка» для меня веет педофилией. Когда я смотрю на клубнику, я думаю о языке, когда ее облизываю, о поцелуе. Я понимаю, что капля за каплей может стать пыткой. Ожог у меня на языке имеет свой вкус. Мои воспоминания, хорошие ли, плохие, печальны, как нечто мертвое. Меня может разочаровать друг, но не враг. Перед тем как купить, я спрашиваю цену. Я никуда не пойду с закрытыми глазами. Когда я был маленьким, у меня был плохой вкус в музыке. Занятия спортом прискучивают мне через час. Смех отключает во мне любую эротику. Часто мне хочется быть уже завтра. Моя память устроена как дискотечный шар. Любопытно, существуют ли еще родители, запугивающие своих детей плеткой. Благодаря голосу, текстам и лицу Даниэля Дарка я способен слушать французский рок. Лучшие свои беседы я вел в отрочестве со своим другом, у которого мы пили коктейли, наугад составляя их из алкогольных напитков его матери, мы говорили до восхода солнца в гостиной огромного дома, который когда-то посещал Малларме, на протяжении тех ночей чего я только не наговорил о любви, политике, Боге и смерти, но не запомнил ни единого слова, хотя иногда от собственных речей покатывался со смеху; спустя несколько лет этот друг сказал своей жене, когда они шли на корт поиграть в теннис, что забыл что-то дома; вернувшись, он спустился в подвал и из заранее приготовленного ружья пустил себе в голову пулю. У меня в памяти остались кометы со светозарными хвостами. Я читаю словарь. Я бродил по лабиринту, названному Зеркальным дворцом. Мне любопытно, куда деваются сны, которых я не помню. Я не знаю, что делать со своими руками, когда им нечего делать. Хотя это всегда не ко мне, я оборачиваюсь, когда кто-то свистит на улице. Опасные животные меня не пугают. Я видел молнию. Жаль, что нет горок для взрослых. Я прочел больше первых томов, чем вторых. Дата рождения, указанная в моем удостоверении личности, не соответствует истине. Я не знаю, на кого оказываю влияние. Я говорю со своими объектами, когда им грустно. Я не знаю, почему пишу. Я предпочитаю руины монументу. Я спокойно возобновляю отношения. Я не имею ничего против встречи Нового года. Пятнадцать лет — середина моей жизни, какою бы ни была дата смерти. Я верю, что есть жизнь после жизни, но после смерти нет смерти. Я не спрашиваю, любят ли меня. Я только раз смогу сказать без обмана: «Я умираю». Возможно, лучшие дни моей жизни уже позади.

Самоубийство

Погожей августовской субботой, одевшись для игры в теннис, ты вместе с женой выходишь из дома. Посреди сада ты сообщаешь ей, что забыл дома ракетку. Ты возвращаешься за ракеткой, но вместо того чтобы направиться к стенному шкафу у входа, где она обычно лежит, спускаешься в подвал. Жена этого не знает, она осталась на улице, стоит хорошая погода, она наслаждается солнцем. Спустя несколько мгновений раздается выстрел. Она бросается в дом, выкрикивает твое имя, замечает, что дверь на ведущую в подвал лестницу открыта, спускается туда и там тебя находит. Ты пустил себе пулю в голову из тщательно подготовленного ружья. И оставил на столе раскрытый комикс с изображением на весь разворот. В волнении твоя жена опирается на стол, книга опрокидывается и закрывается, прежде чем она успевает понять, что это было твое последнее послание.

Я никогда не был в этом доме. Однако же знаю сад, первый этаж и подвал. Я пересмотрел эту сцену сотни раз, все время в одних и тех же декорациях, тех самых, что представил себе впервые, когда мне рассказали о твоем самоубийстве. Дом выходил на улицу, у него были крыша и задний фасад. Но все это не существует. Имеется сад, в который ты в последний раз выходишь на солнце и где тебя ждет жена. Имеется фасад, к которому она бежит, когда слышит выстрел. Имеются вход, у которого осталась ракетка, дверь в подвал и лестница. Имеется, наконец, и подвал, где лежит твое тело. Оно не пострадало. Твой череп не разлетелся вдребезги, как мне сказали. Ты напоминаешь молодого игрока в теннис, прилегшего после матча на газон. Можно подумать, что ты спишь. Тебе двадцать пять лет. Отныне ты лучше меня разбираешься в смерти.

Твоя жена громко кричит. Кроме тебя ее некому услышать. В доме больше никого нет. Она с плачем бросается на тебя, с любовью и яростью бьет тебя в грудь. Она обнимает тебя и с тобой заговаривает. Она рыдает, она валится на тебя. Ее руки скользят по холодному и влажному полу подвала. Ее пальцы царапают землю. Она остается так четверть часа и чувствует, как остывает твое тело. Телефонный звонок выводит ее из столбняка. Она находит силы поднять трубку. Это тот человек, с которым ты должен был играть в теннис. «Алло, что происходит? Я вас жду».— «Он мертв. Мертв»,— отвечает она.

На этом сцена обрывается. Кто забрал твое тело? Пожарные, полиция? Произвел ли судебно-медицинский эксперт вскрытие, ведь самоубийство могло быть замаскированным убийством? Производилось ли дознание? Кто решил, что это именно самоубийство, а не преступление? Допрашивали ли твою жену? Тактично ли разговаривали с ней или даже подозревали? Не добавилась ли боль от подозрений к боли от твоей утраты?

Я больше не видел твою жену, я едва ее знал. Я виделся с ней четыре или пять раз. С тех пор как вы поженились, мы больше не встречались. Я снова вижу ее лицо. Уже двадцать лет оно не меняется. Образ, который у меня сохранился, застыл, когда я видел ее в последний раз. Память, как и фотографии, замораживает воспоминания.

Ты успел пожить в трех домах. Когда твоя мать была беременна тобой, твои родители жили в маленькой квартирке. Отец не хотел, чтобы его дети росли в тесноте. Он говорил «мои дети», хотя ни одного еще не было. Они с матерью осмотрели полуразрушенный замок, принадлежавший отставному полковнику жандармерии, который никогда в нем не жил, поскольку полагал, что сначала нужно произвести определенные работы. Твоего отца, директора государственной строительной компании, не особо смущал масштаб стоящих задач. Матери же понравился парк. Они переехали в апреле. Ты родился в клинике на Рождество. Служанка постоянно поддерживала огонь в трех помещениях замка: на кухне, в гостиной и в спальне родителей, где ты спал первые два года. Когда у тебя появился брат, работы еще не начинались. Вы прожили в роскошной неустроенности еще три года, пока не родилась сестра. В тот момент, когда твои родители решили подыскать менее неудобное место, отец объявил матери, что уходит от нее. Она нашла меньший и не такой красивый, по сравнению с замком, дом, зато более уютный и теплый. В нем у тебя была твоя вторая комната, которую ты занимал, пока в двадцать один год не съехал жить с молодой женой. В этом небольшом доме была твоя третья комната. И последняя.

В первый раз, когда я тебя увидел, ты находился у себя в комнате. Тебе было семнадцать. Ты жил в доме матери, на втором этаже, между комнатами брата и сестры. Ты редко оттуда выходил. Дверь оставалась заперта на ключ, даже когда ты был у себя. Твои брат и сестра не припомнят, чтобы к тебе заходили. Если они хотели что-то тебе сказать, то говорили через дверь. Никто не приходил делать уборку, ты занимался этим сам. Не знаю, почему ты открыл мне, когда я постучал. Ты не спросил, кто там. Как ты догадался, что это был я? По тому, как я подходил, как скрипел паркетом? Ставни были закрыты. Комнату неярко освещала красная лампа. Ты слушал King Crimson, I Talk to the Wind, и курил. Мне подумалось о ночном заведении. Все это среди бела дня.

Твоя жена потом вспоминала, что, прежде чем упасть со стола, оставленный тобой комикс был раскрыт на какой-то странице. Твой отец купил с десяток экземпляров этого комикса и предлагает их всем подряд. Он знает наизусть все тексты и картинки этой книги, каковая не имеет к нему никакого отношения, но с которой он в конце концов стал себя отождествлять. Он ищет страницу, а на странице фразу, которую ты выбрал. Он заносит свои соображения в папку, постоянно лежащую у него на письменном столе, на ней написано: «Гипотезы самоубийства». Если ты откроешь стенной шкаф слева от его письменного стола, то обнаружишь там десяток помеченных теми же словами папок того же формата, набитых рукописными страницами. Он цитирует надписи из этого комикса, как будто это пророчества.

Ты редко бывал неправ, поскольку говорил мало. А говорил мало потому, что редко выбирался на люди. Если ты появлялся на людях, то слушал и присматривался. Ты навсегда останешься прав, потому что больше не говоришь. По правде говоря, ты все еще говоришь из-за тех, кто, вроде меня, тебя оживляет и расспрашивает. Мы слышим твои ответы и восхищаемся их мудростью. Ну а если факты опровергают твои советы, упрекаем себя, что плохо их истолковали. Тебе истины, нам заблуждения.

Ты все еще жив, пока живы те, кто тебя знал. Ты умрешь с последним из них. Если только кто-то не оживит тебя словами в памяти своих детей. Сколько еще поколений ты так, как изустный персонаж, проживешь?

В Париже ты пошел на концерт. В конце первого отделения певец перерезал себе вены и, описав рукой дугу, разбрызгал кровь над первыми рядами. Капли упали на твою кожаную каштанового цвета куртку и, высохнув, слились с нею по цвету. После концерта ты в компании друзей отправился в бар, чье название не мог потом вспомнить. Ты часами разговаривал с первыми встречными. Потом вы отправились на поиски другого кафе, но все они были закрыты. Вы улеглись на скамейках в сквере у вокзала Сен-Лазар и обсуждали форму облаков. В шесть утра вы позавтракали. В семь сели на первые поезда, чтобы разъехаться по домам. Когда на следующий день друзья пересказали тебе, что ты говорил посторонним в кафе, ты ничего об этом не помнил. Как будто вместо тебя говорил кто-то другой. Ты не узнавал ни своих слов, ни хода мысли, но они нравились тебе больше, чем если бы ты помнил, что их сказал. По большей части стоило кому-то другому выговорить твои слова, как ты начинал их любить. Ты записал то, что тебе повторили. Ты был дважды автором записанного тобой текста.

Твоя жизнь была гипотезой. Те, кто умирают старыми, сливаются в массив прошлого. Думаешь о них и представляешь, кем они были. Думаешь о тебе и представляешь, кем ты мог бы стать. Ты был и остаешься массивом возможностей.

Твое самоубийство было самым важным высказыванием в твоей жизни, но ты не пожнешь его плодов.

Мертв ли ты, если я с тобой говорю?

Если бы ты еще жил, были бы мы друзьями? Куда ближе я сходился с другими. Но время разлучило меня с ними так, что я этого не заметил. Достаточно позвонить — и все восстановится. Никто из нас не хочет рисковать разочарованием от новой встречи. Твое безмолвие стало красноречием. Но они, все еще способные говорить, остаются безмолвными. Я и не вспоминаю о них, хотя был к ним близок. Но ты, некогда далекий, сдержанный и сумрачный, теперь блещешь рядом со мной. Когда сомневаюсь, я спрашиваю твоего совета. Твои ответы больше подходят мне, чем те, которые могли бы дать они. Где бы я ни был, ты преданно меня сопровождаешь. Исчезли они. Ты — великий присутствующий.

Ты — книга, которая говорит со мной, когда я захочу. Твоя смерть написала твою жизнь.

Из-за тебя мне становится не грустно, а тяжело. Ты — помеха моей неизлечимой легкости. Когда я слишком взвинчен, стоит по неизвестной причине привидеться твоему липу, как я снова отдаю должное окружающим меня людям. Вещи обретают выразительность, какой обычно я за ними не замечаю. Я вместо тебя извлекаю пользу из того, чего ты больше не знаешь. Мертвый, ты делаешь меня более живым.

Тебе было пять лет, ты никак не мог натянуть на себя пуловер. Брат, хотя и младше на два года, показал, как это делается. Твой отец унизил тебя, посоветовав в насмешку брать с него пример и добавив, что ты на это неспособен. Брат, который обожал тебя наравне с отцом, оказался между двумя огнями. Не желая никого ранить, он не стал кичиться отцовским замечанием. Его скромность унизила тебя еще более.

Ты покоишься в одиночку в могиле с надгробьем из черного камня, на котором золотыми буквами выгравированы твои имя и фамилия. Ниже даты твоих рождения и смерти, их разделяет двадцать пять лет.

Когда мне сообщают о самоубийстве, я вспоминаю о тебе. Однако же когда мне сообщают, что кто-то умер от рака, я не вспоминаю о своих дедушке и бабушке, которые умерли от него. Они делят его с миллионами других. Ты собственник самоубийства.

Руина — случайный эстетический объект. Украшательство тут ни при чем. Руину не делают, ее не поддерживают. Руины тяготеют к низу, к куче. Красивее всего то, что, несмотря на обвал, остается стоять. Воспоминание о тебе и есть высота, а твое тело — низ. Твой призрак продолжает возвышаться в моей памяти, тогда как скелет разлагается в земле.

Тебе нравилось, что ты родился 25 декабря: «Все празднуют, и им не до того, что это мой праздник. Забыт — и это избавляет от нелепой необходимости сиять».

Один тип как-то сказал тебе: «Я люблю тебя». Это был не я. При твоей жизни я об этом не думал, но сегодня могу сказать то же самое, хотя речь не о той любви, в которой тебе признались, Мои слова слишком запоздали. Они не изменили бы твое решение, но изменили бы мои воспоминания. Любить кого-то начиная с его смерти — не дружба ли это?

Я знаю только одну твою фотографию. Я сделал ее в твой день рождения. Ты был у нас. Моя мать испекла пирог. Я заранее приготовил фотоаппарат, чтобы тебе не пришлось несколько раз повторять сцену, пока я сделаю снимок. Я сфотографировал без вспышки тот момент, когда ты задувал свечи. Изображение расплывчато. Черно-белый снимок. Твои щеки впали от вздоха, губы сжимаются, чтобы вытолкнуть воздух. Я навел камеру на тебя, кто вокруг, не видно. На тебе толстый шерстяной свитер. Жизнь ускользает из твоих легких, дабы загасить огоньки. Ты выглядишь счастливым.

Умерев молодым, ты никогда не будешь старым.

Твой дедушка говорил меньше, чем ты. Его обычно видели улыбающимся, когда он молча проходил со своей удочкой под деревьями, направляясь по дороге на берег реки, окаймлявшей парк, где он имел обыкновение проводить послеполуденные часы. Однажды, когда я выкрутасничал в нависших над водой ветвях, у меня с руки соскользнули часы. Спустя несколько лет засушливым летом, когда уровень воды в реке сильно понизился, твой дедушка их нашел. Я починил их. Они снова тронулись в путь. Ты был мертв уже два года.

Твоя подруга, отчим которой управлял большим отелем, подыскала тебе стажировку на лето. Ты работал портье и убирал номера. Мне трудно представить тебя в униформе грума, в накидке иной эпохи и красно-черной каскетке. Убирая за постояльцами комнаты, ты находил неожиданные предметы. Однажды в ящике тумбочки у человека, которого ты назвал «банкиром», остались нераспечатанный набор порнографических гомосексуальных журналов и нераспакованный дилдо. Ты показал их мне. Ты их не открывал. Нашли ли их после твоей смерти? Как истолковали их наличие у тебя?

Ты часто говорил мне о «Падении Гарниери». Его автор, Просперо Мити, никогда не перечитывал свои книги в печатном виде, довольствуясь гранками. Однажды в виде исключения он прочел одну из них и обнаружил, что порядок глав в ней не соответствует тому, что он написал. Книга в таком виде ему понравилась, и он не стал требовать, чтобы последующие издания были исправлены. Ты узнал об этой забавной истории уже после прочтения книги. И не поленился перечитать ее, чтобы установить исходный порядок.

На лифте ты спускался, но не поднимался.

Ты полагал, что, постарев, станешь менее несчастным, поскольку у твоей печали появятся основания. По молодости лет твой раздрай оставался беспросветным, поскольку ты находил его необоснованным.

Твое самоубийство было исполнено скандальной красоты.

Однажды зимой ты в одиночку отправился на лошади за город. Было четыре часа дня. Ты находился в нескольких километрах от конюшен, как вдруг потемнело. Надвигалась гроза. Она разразилась, когда твоя лошадь шла галопом среди унылых полей. Силуэт города вырисовывался вдали в синих и черных тонах. Молнии и гром не пугали животное. Тебя наэлектризовал разгул непогоды. Ты составлял единое целое с животным, чей запах усиливался дождем. Ты заканчивал путь среди темной мокряди, подковы лошади на каждом шагу взбивали вязкую влажную землю.

Ты чаще читал, стоя в книжном магазине, чем сидя в библиотеке. Ты хотел открыть литературу сегодняшнюю, а не вчерашнюю. В библиотеках прошлое, в книжных лавках настоящее. Тебя, однако, больше интересовали покойники, чем современники. В первую очередь ты читал тех, кого называл «живыми мертвецами»: умерших авторов, которых продолжают публиковать. Ты доверял издателям обновить сегодня вчерашнее знание. Ты не слишком верил в чудесное открытие забытых писателей. Ты полагал, что время сортирует и поэтому лучше читать публикуемых сегодня авторов вчерашнего дня, чем сегодняшних авторов, которых завтра забудут.

В городе было два книжных магазина. Меньший был лучше, но в большом можно было читать, не чувствуя себя обязанным купить книгу. Там было несколько продавцов и несколько помещений, за покупателями особо не следили. В маленьком ты чувствовал на себе взгляд хозяина. Ты ходил туда не для того, чтобы открыть для себя новые книги, а для того чтобы купить уже выбранные.

Я слышал, как ты подражаешь жившему возле дома твоей матери старику-крестьянину, который сжимал традиционную формулу вежливости «Привет, как делишки?» до «Привышки?». Ты приближался с протянутой рукой, словно собираясь, как обычно, поздороваться, и в последний момент бросал встречному это приветствие. Ничто его не предвещало. Ты не повторял, чтобы рассмешить, второй раз. Ты не забавлялся по заказу.

Ты утверждал, что вечером становишься ниже, чем утром, потому что вес сплющивает тебе позвонки. Ты говорил, что ночь возвращает твоему телу то, что забрал день.

Ты курил американские сигареты из светлого табака. Твоя комната была пропитана их сладковатым запахом. Глядя, как ты куришь, хотелось закурить самому. Сигарета становилась в твоей руке художественным объектом. Любил ли ты курить или всего лишь представляться курящим? Ты выпускал идеальные кольца, плотные и толстые, они пролетали пару метров, прежде чем окутать предмет и на нем рассеяться. Я вспоминаю их ночные траектории в контровом освещении лампы. Когда я видел тебя в последний раз, ты бросил курить, но не пить. Поглаживая себя по животу, ты радовался, что пополнел, хотя разница была едва заметна. Твоя фигура ничуть не изменилась.

Объяснить твое самоубийство? Никто на это так и не рискнул.

Нельзя сказать, что ты танцевал. Напрасно вокруг тебя раздавалась музыка, подхватывал тела́ вихрь басов, в тебя все это не проникало. Ты обозначал шаги, ты скорее изображал танец, чем его исполнял. Ты танцевал в одиночку. Когда кто-то встречался с тобой взглядом, ты улыбался так, будто тебя застали за чем-то нелепым.

Твоему самоубийству не предшествовали неудачные попытки.

Ты не боялся смерти. Ты ее упредил, но по-настоящему ее не хотел: как хотеть то, чего не знаешь? Ты не отверг жизнь, а подтвердил свою склонность к неизвестному, заявив, что если по ту сторону что-то существует, то там лучше, чем здесь.

Читая книгу, ты то и дело возвращался к странице под шапкой «Книги того же автора». Ты не знал, захочется ли тебе читать другие сочинения, но тебе нравилось представлять, что скрывается за их названиями. Ты не стал читать «Местожительство — Земля», опасаясь, что собранные там стихотворения окажутся недостойны этого названия. Непрочитанными они наличествовали сильнее, чем если бы разочаровали тебя по прочтении.

Посреди недели у тебя порой возникало ощущение, что уже воскресенье.

Ты не любил путешествовать. Редко бывал за границей. Ты проводил время у себя в комнате. Тебе казалось бесполезным проделывать километры пути, чтобы оказаться в менее уютных, чему тебя, стенах. Тебе достаточно было представить себе воображаемый отпуск. Ты отмечал в блокноте те действия, которые мог бы предпринять, следуя тенденциям современного туризма. Рассматривать богомольцев в индийском храме. Нырять на Бали. Кататься на лыжах в Валь-д’Изере. Посетить выставку в Хельсинки. Плавать в Порто-Веккьо. Когда твоя комната тебя утомляла, ты успокаивался, перечитывая свои заметки о воображаемом отпуске, и закрывал глаза, чтобы воочию их представить.

Однажды я спросил тебя, почему ты так мало путешествуешь. Ты рассказал мне историю об одном писателе, приятеле твоей матери, который получил стипендию, чтобы провести несколько месяцев в другой стране. Он намеревался собрать материалы для романа на политическую тему, действие которого развивается в вымышленной стране по образу и подобию той, куда он прилетел, поставленной тридцать лет назад на колени диктатурой. Оказавшись на месте, он в первый же день осознал всю абсурдность своего предприятия: сбор материалов оказался для него совершенно бесполезным. Вполне хватало воображения, но, чтобы понять это, ему пришлось предпринять путешествие. Полугодовая поездка уложилась в два дня. Он сел на первый же самолет и отправился восвояси.

Я не знал, говоришь ли ты на других языках. Однажды к твоей матушке приехала ирландская подруга. Она не говорила по-французски. Ты общался с ней на безукоризненном английском.

Только живые кажутся непоследовательными. Смерть замыкает череду событий, из которых складывается их жизнь. И приходит пора смиренно искать в них смысл. Отказать им в нем означало бы признать, что отдельная жизнь, а следовательно жизнь вообще, абсурдна. Твоя жизнь так и не достигла связности законченного дела. Эту связность ей придала твоя смерть.

Однажды ты отправился на своем синем мотоцикле в сторону моря. Ты ехал со скоростью 180 километров в час. Какая-то машина подрезала тебя. Обгоняя ее, ты сделал рукой оскорбительный знак. Через тридцать километров, когда ты уже съехал с автострады, эта машина обогнала тебя и перекрыла тебе на перекрестке путь. Ты не знал, чего хочет водитель, но он держал полные обороты на нейтральной передаче, не трогаясь с места. Два человека на заднем сидении разглядывали тебя, подначивая друг друга. Ты слез с мотоцикла и направился к машине. Они тронулись с места, прежде чем ты подошел. Добравшись до пляжа, ты по чистой случайности снова наткнулся на них. Увидев тебя издалека, они подумали, что ты гнался за ними. Ты направился к ним, так и не сняв с головы шлем. Они были в купальных костюмах. Они поспешно подобрали свои пожитки и, оглядываясь на бегу, дали деру.

На людях из-за твоей манеры молча наблюдать за окружающими всем становилось не по себе, будто ты — статуя, которая дышит, безразличная к наблюдаемому ей мельтешению.

То, что ты выбрал покончить с миром, освобождает от этого переживших тебя. Им видно то, что ты просмотрел. Их боль, когда они думают, что ты уже ничто, доставляет им удовольствие.

В искусстве отступить значит завершить. С исчезновением ты застыл в какой-то негативной красоте.

В доме твоей матери жили старый сторожевой пес и домашние коты, вялые, никчемные. Мы повторяли такую присказку: корми кошку всю жизнь, в один прекрасный день она тебя бросит; покорми собаку один день, она будет верна тебе всю жизнь. Ты был кошкой, я — собакой.

Ты преуспевал в том немногом, за что брался.

Когда я видел тебя в последний раз, на тебе была белая хлопчатая рубашка. Залитые солнцем, вы с женой замерли навытяжку на лужайке перед замком, где проходила свадьба моего брата. Ты был не чужд энтузиазму церемонии, я же чувствовал себя отчужденным, не узнавал в этом светском сборище свою семью. Тебя, казалось, не слишком смущали ни буржуазный церемониал, ни выбор моим братом в качестве свидетелей своей любви третьих, весьма не близких лиц. Куда-то делся тот отсутствующий и грустный взгляд, который всегда отличал тебя на публичных сборищах. Ты улыбался, разглядывая слегка захмелевших от вина и солнца людей, переговаривающихся на просторном лужку между белокаменным фасадом и двухсотлетним кедром. После твоей смерти я часто спрашивал себя, была ли та улыбка, последняя, которую я видел у тебя на лице, насмешкой или же, напротив, выражением доброжелательности со стороны того, кто знал, что вскоре откажется от своей доли земных радостей. Ты не скорбел, что их лишишься, но и не сожалел, что вновь их вкушаешь.

Ты не колебался. Ты заранее подготовил ружье. Ты зарядил его крупной дробью. Ты выстрелил себе в рот. Ты знал, что самоубийство из охотничьего ружья может не удаться, если целить в висок, в лоб или в сердце, поскольку отдача отворачивает ствол от цели. Если же его удерживает рот, сбоев почти не бывает. Если бы ты хотел объявить о своем самоубийстве, то есть от него отказаться, ты бы выбрал какой-нибудь мягкий метод. Твой был жесток, как удар под корень. Ты вынашивал то, что совершил. Ты решился, и тебя ничто не могло остановить. Твой взгляд уже не скитался по окружающему миру, а выцеливал свою мишень. Как-то один из псов твоей матери бросился на другую собаку, которая пробегала в доброй сотне метров от него. Он сорвался с места, помчался к ней, схватил зубами за загривок и встряхнул, как мышь. Он убил бы ее, если бы его не оттащили. У вас с ним был одинаковый взгляд.

В твоем самоубийстве действие дало обратный результат: жизненная сила привела к своей смерти.

Рядом с тобой твоя жена обычно молчала. Я не помню ее голос. О ее согласии с тобой можно было понять по взгляду. Смотрела она в основном на тебя, кто бы вас ни окружал. Тебя ободряла ее застенчивость. Ее скромность вторила твоему молчанию. Вы курили одни и те же сигареты. Имели одну пачку на двоих. Она водила машину, ты — мотоцикл. У вас не было детей. Она работала. Она зарабатывала на вас двоих, ты продолжал изучать экономику. Она обожала твои теории, твой язык. Что с ней стало? Оправилась ли она после твоей смерти? Думает ли о тебе, занимаясь любовью? Вышла ли снова замуж? Убивая себя, не убил ли ты заодно и ее? Не назвала ли она в память о тебе сына? Если у нее родилась дочь, рассказывает ли она ей о тебе? Что она делает в твой день рождения? А в день твоей смерти? Приносит ли тебе на могилу цветы? Где находятся твои фотографии, которые она делала? Сохранила ли она твои вещи? Пахнут ли они еще тобой? Душится ли она твоей туалетной водой? Что она сделала с твоими рисунками? Висят ли они в рамках в одной из комнат ее дома? Не обустроила ли она твой музей? Какие мужчины пришли тебе на смену? Знал ли ты их? Не исключил ли воспоминаниями о себе любую возможность преемника?

При пробуждении, когда ты лежал, вытянувшись в постели, в темноте, за закрытыми ставнями, твои мысли текли как вода. Они замутнялись, когда ты вставал и раздвигал шторы. Неистовство дневного света стирало ночную ясность. Ночью сон жены доставлял тебе просветленное одиночество. Днем люди становились в тебе перегородками и мешали услышать то, что ты слушал ночами: голос твоего мозга.

Ты подмял под себя все мои воспоминания о грустной рок-музыке. Когда я слышу какие-то песни, они окрашены твоим рассеянным присутствием. Ты не читал стихи, ты их декламировал. Ты любил слова песен без музыки. Твоей поэзией был рок.

Ты говорил, что лучше слушать рок на иностранном языке, который не очень-то понимаешь. Что слова становятся красивее, когда понимаешь их наполовину. Что дадаизм мог бы многое дать року, совпади они по времени.

Ты не посещал психоаналитика, но проводил немало времени за самоанализом. Ты читал Фрейда, Юнга и Лакана. Ты размышлял над психоанализом, но не практиковал его. Ты думал, что лечение может свести тебя к норме, лишить своеобразия пестуемую тобой странность. Ты любил слушать других. Тебе легко доверялись. Молчаливый, внимательный, толковый, ты помогал не столько себе, сколько тем, кому был наперсником.

Ты собирал услышанные на улице фразы. Одна из твоих любимых: «Я, конечно, люблю собак, но обожаю я динозавров».

Ты коллекционировал имена собственные. Ты вставил в рамку список избирателей, собрав вместе кандидатов с несуразными фамилиями.

Ты хранил на кассете коллекцию телефонных сообщений, по ошибке оставленных тебе на автоответчике. Одно из них: «Добрались хорошо. Добрались хорошо. Добрались хорошо», которое медленно повторяет отчаявшаяся пожилая женщина.

Мы много говорили по ночам, ограниченные только восходом солнца. Однажды ты без остановки проговорил восемь часов о Фрейде и Марксе, перемежая свою речь рассуждениями о циклах Кондратьева. Твои отступления удлинялись по мере того, как ты допивал, смешивая их наудачу, алкогольные напитки твоей матери. К рассвету ты придумал «коктейль Кондратьева», налив в большой стакан понемногу из каждой из пятнадцати бутылок. Все перекрыл вкус пастиса, придавшего к тому же напитку молочную мутность. Ты залпом выпил эту смесь, перед тем как идти спать.

Ты хранил свои ежедневники за истекшие годы. Ты перечитывал их, когда сомневался, что существуешь. Ты заново проживал свое прошлое, наудачу их перелистывая, словно бегло просматривал хронику самого себя. Тебе случалось наткнуться на встречу, о которой ты ничего не помнил, и на человека, чье имя, написанное твоей рукой, ничего тебе не говорило. Однако по большей части события вновь возникали в твоей памяти. Тогда тебя раздражало, что ты не помнишь, что происходило в промежутке между записанными фактами. Ты ведь жил и в эти мгновения. Куда они подевались?

Ты не отличался плодовитостью. Ты предпочитал делать мало, но хорошо, или лучше ничего, чем плохо. Ты не обращал внимания на современную алчбу. Ты не порывался иметь все и сразу. Тебе нравилось отказывать себе в еде, питье, курении, разговорах, прогулках. Ты мог целыми днями обходиться без света, счастливый в своей комнате с задернутыми шторами. Тебе хватало воздуха. Тебя радовала тишина. И эта скудость была для тебя классикой.

Ты не испытывал тяги к зрелищности, но выбранная тобой смерть требовала продумать место, время и способ. Чтобы ее осуществить, тебе пришлось ее инсценировать.

Ты предавался нескончаемым сеансам сомнения. Ты называл себя экспертом в этом деле. Но сомневаться было для тебя настолько утомительно, что в конце концов ты начинал сомневаться в сомнении. Однажды я увидел тебя на излете одиноких послеполуденных раздумий. Ты оцепенел в полной неподвижности. Пробежка в несколько километров по густому лесу, чреватому лощинами и подвохами, не изнурила бы тебя до такой степени.

Твое самоубийство делает насыщеннее жизнь тех, кто живет дальше. Если им угрожает скука или если в повороте жестокого зеркала вспыхнет абсурдность их жизни, пусть они вспомнят о тебе — и боль существования покажется им предпочтительнее тревоги более не быть. Они смотрят на то, чего ты больше не видишь. Слушают то, чего ты больше не слышишь. И напевают то, чего ты больше не поешь. Радость простых вещей предстает перед ними в свете твоей печальной памяти. Ты — тот черный, но насыщенный свет, что снова освещает из твоей ночи день, которого они уже больше не видели.

Как-то ты катался с друзьями в горах на лыжах. В первый день вы забрались как можно выше, на верхушку ледника, который был виден с лыжной базы. Твои друзья быстро скатились вниз, им было холодно. Ты остался один в небольшой ложбине, вглядываясь в выпавший накануне свежий снег. В контровом солнечном освещении ветер снимал с его поверхности тонкую пленку. В этой ложбине скалы, кусты и земля были покрыты одной и той же холодной белизной. Настоящая ночь среди дня, негатив темноты. Ты, казалось, спал идеальным сном, бодрствующий, проницательный, как в своих лучших снах.

Заупокойную мессу служили в маленькой церквушке возле дома твоей матери. Я больше никогда в ней не бывал. Небольшое серое строение на самом краю дороги. Чтобы попасть внутрь, нужно было подойти сзади, обогнув ее по песчаной дорожке. Там не было сада, только одно дерево. Когда ты был жив, я не слышал, чтобы ты произносил слова «месса» или «церковь». Но тебе случалось рассуждать о Боге, как будто это была абстрактная единица, тема разговора, диковинка, припасенная для других. Казалось странным, что священник говорит о тебе, хотя тебя не знал. Вы жили напротив, но его назначили в этот приход совсем недавно. Он воздавал тебе посмертную хвалу. В его словах не было ни правды, ни лжи. Они могли с равным успехом относиться и не к тебе. Хотя он подготовил свою проповедь на пустом месте, он выглядел взволнованным, произнося ее, как будто говорит о дорогом ему существе. Я не сомневался в его искренности, хотя и полагал, что его взволновала скорее Смерть как таковая, а не твоя именно. Посреди мессы кто-то вдруг очень громко задышал. Я не видел, откуда доносится прерывистое дыхание. Как будто какое-то дикое животное загнали после долгой облавы в тупик. Люди вскочили с мест, они подняли и уложили на сдвинутые стулья твоего брата. Его слезы обернулись нервным срывом. Спустя несколько минут, пока он еще продолжал всхлипывать, такой же обморок настиг твою сестру. Ее тоже уложили. Двое затерянных в печали твоего погребения зверьков. Твоя мать еще держалась на ногах. Слегка ошарашенный священник продолжил свою проповедь. На выходе из церкви люди не осмеливались смотреть друг на друга, словно чувствовали себя виновными. В чем? Твоя мать, опустив голову, медленно шла, опираясь на руку твоего отчима. Отец, где-то в стороне, чувствовал себя самым виноватым. Но его виновность была твоим последним унижением: он присваивал твою смерть, объявляя себя ответственным за нее.

Тяготение к литературе передалось тебе не от отца, тот читал мало, а от матери, она ее преподавала. Ты размышлял, как они, такие разные, смогли сойтись, но при этом отмечал, что в тебе сочетались неистовство одного и мягкость другой. Твой отец выплескивал свое неистовство на посторонних. Мать сочувствовала страданиям окружающих. И настал день, когда ты направил унаследованное неистовство на себя. Как твой отец, ты его выплеснул, как мать — принял.

Ты любил старые предметы, но не из тех, что находишь на блошином рынке. Знать, что этот предмет принадлежал другим, раздражало тебя куда меньше, чем не знать, кому именно.

Ни одна капля жира в твоем теле не свидетельствовала об излишествах в пище. Ты был тонок, сухощав и мускулист. Твое лицо казалось напряженным, но как-то раз, после полудня, присмотревшись, как ты, расслабившись, дремлешь в шезлонге, я понял, что это впечатление возникает из-за резкого, угловатого склада твоего лица.

Разговаривая, ты не жестикулировал. Когда хранил молчание, вместо тела объяснялись твои глаза. Черты твоего лица оживлялись настолько редко, что, слегка искривив губы, ты мог вызвать смех или испуг.

Твоя жизнь была не настолько тосклива, как можно подумать по твоему самоубийству. Говорили, что ты умер от страдания. Но печали в тебе было меньше, чем в тех, кто о тебе вспоминает. Ты умер, потому что искал счастья, идя на риск, что найдешь пустоту. Нам придется дождаться, пока мы умрем, чтобы узнать, что ты нашел. Или так ничего и не узнать, если нас ждут молчание и пустота.

Твой способ расстаться с жизнью переписал ее историю в негативной форме. Знавшие тебя пересматривают каждый твой жест в свете последнего. Тень этого огромного черного дерева навсегда скрывает от нас лес, каким была твоя жизнь. Заговорив о тебе, сначала рассказывают о смерти, а уж потом возвращаются по времени вспять, чтобы ее объяснить. Разве не странно, что этот завершающий жест перевернул всю твою биографию? С момента, как ты умер, я ни разу не слышал, чтобы кто-то рассказывал про твою жизнь, отправляясь от ее начала. Главным деянием стало самоубийство, а все предыдущие поступки, которые ты надеялся этим жестом, чью абсурдность так полюбил, высвободить из-под гнета смысла, оказались просто-напросто отметены. В глазах окружающих последняя секунда изменила всю твою жизнь. Ты — словно актер, который в конце пьесы выдает последним словом, что он совсем не тот, чью роль исполнял.

Ты не из тех, кто угасает больным и старым, с телом-призраком, уподобившись смерти еще не переставая жить. Их кончина — венец их дряхлости. Умирающая развалина, уж не избавление ли это, не смерть ли смерти? Ты же ушел исполненным жизни. Молодой, живой, здоровый. Твоя смерть была смертью жизни. Мне тем не менее нравится думать, что ты воплощаешь обратное — жизнь смерти. Я не пытаюсь объяснить, в какой форме ты пережил самоубийство, но твое исчезновение настолько неприемлемо, что вместе с ним рождается безумие: начинаешь верить, что ты вечен.

Ты не побывал в Перу, ты не любил черные ботинки, ты не ходил босиком по дороге из розовой гальки. Количество того, что ты не сделал, вызывает головокружение, потому что оно высвечивает количество того, чего мы будем лишены. Нам просто недостанет времени. Ты предпочел обойтись без него. Ты отказался от будущего, которое позволяет длить жизнь, поскольку его считают бесконечным. Хотят преуспеть — объять всю землю, перепробовать все плоды, полюбить всех на свете. Ты отказался от подобных иллюзий, которыми нас питает надежда.

В путешествии очередной пункт назначения казался тебе привлекательнее того, где ты находился, пока, добравшись до него, ты не понимал, что неудовлетворенность никуда не делась: мираж сдвинулся еще на шаг. Зато предыдущие пункты по мере отдаления от них становились все привлекательнее. Прошлое охорашивалось, будущее притягивало к себе, но настоящее угнетало тебя.

Ты путешествовал ради того, чтобы просмаковать свою чуждость в чужом городе. Ты становился зрителем, а не действующим лицом: блуждающим соглядатаем, безмолвным слушателем, случайным туристом. Ты наугад посещал общественные места, площади, улицы, парки. Заходил в магазины, рестораны, церкви, музеи. Ты любил доступные для публики места, где никто не удивится, если вдруг кто-то замешкается, замрет среди городского потока. Толпа обеспечивала тебе анонимность. Частная собственность казалась упраздненной. Однако же они принадлежали кому-то, эти дома, эти тротуары и стены, пусть ничто и не извещало тебя об этом. Смутность языка и местных обычаев мешали понять или догадаться, кому именно. Ты дрейфовал внутри зрительского коммунизма, где предметы принадлежат тому, кто на них смотрит. Посреди этой утопии, заметить которую могли только подобные тебе путешественники-одиночки, ты, о том не ведая, нарушал правила общежития и никто не вменял тебе это в вину. Ты по ошибке заходил в частные дома, присутствовал на концертах, на которые тебя не приглашали, выпивал и закусывал на банкетах, повод которых начинал проясняться только тогда, когда начинались речи. Если бы ты так вел себя в своей стране, тебя бы приняли за проходимца или сочли ненормальным. Но необычные манеры иностранца сходили тебе с рук. Вдалеке от родных пенатов ты смаковал удовольствие быть безумцем, но не душевнобольным, стать идиотом, не поступаясь разумом, оказаться самозванцем, не будучи в том виновным.

Чужая страна была для тебя персонажем, тебе хотелось столкнуться с ней на равных, как с другом, с которым встречаешься с глазу на глаз в кафе. Если ты путешествовал со спутником, страна съеживалась: наравне со страной героем путешествия становился твой спутник. Что касается путешествий в составе группы, страна в конце концов становилась для нее радушным безмолвным хозяином, о котором забываешь, как о слишком застенчивом сотрапезнике, так что главный герой оборачивался простым задником. По возвращении из групповой поездки в Англию, полной забав и болтовни, ты решил, что с организованными формами отдыха отныне покончено. Ты прогулялся с компанией слепцов. Впредь ты будешь путешествовать, чтобы видеть. И в одиночку, чтобы раствориться в зрелище неизвестного. Факты противоречат этому решению: за границу ты больше не выезжал.

За столиком в кафе тебе достаточно было всего несколько секунд понаблюдать за праздношатающимися прохожими, чтобы охарактеризовать каждого парой-другой колких слов. Отдельного индивида или какую-то его черту ты возводил в жесткую категорию. Пятидесятилетний девственник, карлик-дылда, людоед в слюнявчике, групповик-инсайдер, обузданный коммерсант, крашеный старик на каблуках, педантичный педофил, гетеропедик. Очевидность свербела в ушах твоих собеседников, провоцируя на более ехидный, чем у тебя, смех. Ты не был ни злобен, ни циничен — просто безжалостен. Расставаясь с тобой пополудни в субботу, в центре города, после сеанса панорамного осмотра толпы через окна закусочной впору было задаться вопросом, как бы ты описал нас, пройди мы перед тобой несколькими мгновениями ранее. И вздрогнуть при мысли, что твой проницательный глаз выловил бы в каждом из нас воплощение какого-то типа.

Ты читал словари, как другие читают романы. Каждая словарная статья — это персонаж, говорил ты, его можно найти и под другой рубрикой. Действия, причем многообразные, организуются по ходу случайного чтения. В зависимости от порядка история меняется. Словарь больше напоминает мир, чем роман, поскольку мир — отнюдь не связная последовательность событий, а созвездие воспринимаемых вещей. Когда на него смотришь, не связанные друг с другом предметы собираются вместе и географическая близость наделяет их смыслом. Если события следуют одно за другим, принято считать, что это некая история. Зато в словаре времени не существует: АВС не более и не менее хронологично, чем ВСА. Описывать твою жизнь по порядку было бы абсурдно: я вспоминаю о тебе наугад. Мой мозг воскрешает тебя в случайных подробностях, словно выуживает шары из урны.

Не слишком веря россказням, ты выслушивал чужие истории рассеянным ухом, выискивая в них какие-то зацепки. При сем присутствовало твое тело, а дух то отсутствовал, то вновь появлялся, как мерцающий слушатель. Ты реконструировал свидетельства совсем не в том порядке, в каком их излагали. Ты воспринимал длительность так, как рассматривают трехмерный объект, кружась вокруг, чтобы одновременно представить его всеми гранями. Ты искал моментальный ореол других, фотографию, которая в одной секунде резюмирует прокрутку их лет. Ты реконструировал жизни и оптические панорамы. Ты сближал отдаленные события, сжимая время, чтобы каждое мгновение примыкало ко всем остальным. Ты переводил длительность в пространство. Ты разыскивал алеф другого.

К соседней усадьбе примыкал заброшенный теннисный корт. В ту пору, когда его еще использовали, на нем играли раз десять в году. Лишенный ухода, он постепенно пришел в запустение, посередине обвисла сетка, почернела белая разметка, грунт разъели зеленые грибы. Ты видел его через растущие по краю усадебного парка туи; окруженный проржавевшей решеткой, покинутый взрослыми, в какие-то воскресенья вновь обживаемый детишками — словно дом с привидениями, по которому среди бела дня бродят призраки в старомодных спортивных костюмах. Он пугал тебя как двадцатилетний босяк или искалеченная красавица—ущербные, полуживые фигуры. Ты усматривал в этой современной руине свой автопортрет, но не обходил се стороной. Пройти рядом было все равно что лицезреть тщету мира. Тебя смущали метафоры смерти, по ты не избегал их зрелища. Они были испытанием, которое требовалось преодолеть, чтобы оценить жизнь, памятуя о ее противоположности.

Тебя удивляло не то, что ты чувствуешь себя неприспособленным к миру, а то, что мир произвел существо, остающееся в нем чужаком. Губят ли себя растения? Умирают ли животные от безнадежности? Они либо функционируют, либо исчезают. Возможно, ты был выпавшим звеном, побочной тропой эволюции. Вре́менной аномалией, которой не суждено расцвести снова.

Ты забывал детали. Из тебя вышел бы плохой свидетель, ты не смог бы восстановить по порядку предшествующие происшествию события. Но твои медлительность и неподвижность позволяли тебе, словно в замедленной съемке, видеть общее движение, которое за спешкой и мелочами от других ускользает. В каком-то провинциальном городке, глядя из окна гостиничного номера на местный рынок, ты понял, что шатающаяся по нему толпа очерчивает треугольник, который раздувается и сдувается с циклически меняющейся амплитудой. Праздное наблюдение? Никчемная наука? Твой ум не гнушался пустопорожними темами.

Перед зеркалом, счастливый или беззаботный, ты был кем-то. Несчастный же, уже никем не был: черты твоего лица угасали, ты бы узнал того, кого привык называть «я», но видел, что на тебя смотрит кто-то другой. Взгляд проходил сквозь твое лицо, как будто оно состояло из воздуха: глаза перед тобой были бездонны. Оживлять черты подмигиванием или гримасой было совершенно бесполезно: лишившись разумного основания, выражение становилось лицемерным. И тогда ты получал удовольствие, мимически представляя беседу с воображаемым третьим. Тебе казалось, что ты сходишь с ума, но смехотворность ситуации в конце концов заставляла тебя рассмеяться. Разыгрывая персонажей комедии, ты получал новый импульс к жизни.

Воплощая других, вновь становился самим собой. Теперь твои глаза могли смотреть сами на себя и ты снова мог назвать перед зеркалом свое имя, чтобы оно не показалось абсурдным.

Ты верил в то, что написано,— как в истинное, так и в ложное. Если это была ложь, ее письменный след служил доказательством, что рано или поздно все обернется против ее автора: правда лишь слегка запаздывала. Лжецы, впрочем, писали куда меньше, чем говорили. В книгах жизнь, как задокументированная. так и вымышленная, казалась тебе более реальной, чем та, которую ты видел и слышал. Ты был один, когда воспринимал реальную жизнь. И когда ты ее вспоминал, ее ослабляла расплывчатость памяти. Но жизнь в книгах была придумана другими: то, что ты читал, было наложением двух сознаний, твоего и автора. Ты сомневался в том, что воспринимал, но не в том, что придумали другие. Ты подчинялся непрерывному потоку реальной жизни, но контролировал течение жизни вымышленной, читая ее в своем ритме: ты мог ее остановить, ускорить или замедлить, вернуться назад или перескочить в будущее. Как читатель ты был наделен могуществом бога: тебе покорялось время. Что же до слов, то даже самые точные из них ускользали как ветер. Они оставляли след в твоих воспоминаниях, но, восстанавливая их в памяти, ты невольно начинал сомневаться в их существовании. Восстанавливал ли ты их такими, какими они были произнесены, или переделывал на свой лад?

Однажды друзья пригласили тебя среди прочих на ужин, и ты, когда хозяин, встретив тебя у двери, спросил, как дела, ответил: «Худо». Растерявшись, тот не знал, что сказать, тем более что ты замер на пороге, а еще когда ты позвонил, через стену в предвкушении донеслось восторженное «Ах-х!» собравшихся в гостиной гостей. Вы не могли завести краткий разговор о твоей боли, но и не могли заставлять ждать остальных, рискуя оказаться обязанными дать им объяснения, тем более затруднительные, что они адресовались бы компании друзей, собравшихся повеселиться. Ты не хотел омрачать праздник, но и не решился солгать, отвечая на простейший вопрос: «Как дела?» Честность была в тебе сильнее учтивости. Хотя ты и был на это способен, тебе казалось неуместным ломать комедию благополучия перед близким другом. Пройдя в гостиную, ты не захотел повторять ту же неловкость, какую вызвал твой первый ответ. Перед друзьями своего друга, из которых ты был знаком не со всеми, ты предстал вполне обходительным. В атмосфере общей веселости, чувствуя себя в ней полным чужаком, ты, к собственному удивлению, сумел придать лицу подобающее выражение, которое если и не усиливало общее оживление, то во всяком случае не разрушало его своим безразличием.

Твоя боль затихала с наступлением темноты. Счастье становилось возможным, начиная зимой с пяти часов вечера, летом позднее.

Тебя удивляло, что перепады твоего настроения могли быть такими резкими, при том что их не замечали окружающие. Тебе случилось признаться кому-то, что ты был крайне подавлен, когда ужинал в его компании несколькими месяцами ранее. Тот был ошарашен, увидев в своей слепоте бомбу замедленного действия. А ты, верный себе, сохранял на лице безразличие.

Ты был таким перфекционистом, что хотел добиться совершенства и в совершенствовании. Но как судить, достигнуто ли совершенство? Почему бы не подработать еще одну мелочь? Приходил, однако, момент, когда ты уже не мог больше судить о привносимых улучшениях: твоя тяга к совершенству в вещах граничила с безумием. Тогда ты терял ориентиры, зависая в пробеле, среди смутных и путаных видений. Тебе трудно было не начать, не продолжить, а закончить. То есть решить в один прекрасный день, что твой замысел уже нельзя никак дополнить, чтобы он при этом не пострадал: добавление его скорее обеднит, нежели улучшит. Нередко, устав совершенствовать усовершенствования, ты забрасывал свою работу, ее не уничтожая и не заканчивая. Рассматривая эти незавершенные несовершенства, ты мог бы приободриться: ты поработал, даже если у тебя на чердаке нет ничего, кроме старых работ. Но это зрелище вызывало у тебя тоску: конкретный во всем, ты хотел видеть получившееся у тебя в действии. Из-за обостренного чувства краткости ты, вместо того чтобы завершить предпринятые работы, завершил самого себя.

Ты виртуозно играл на ударной установке. Подростком ты принимал участие в трех рок-группах: Les Atonies, Crise 17 и Dragonfly. Кроме того, пел и сочинял слова песен, которые вы исполняли перед приятелями на вечеринках или в предоставленных чьими-либо родителями подвалах. Группы распадались по мере того, как музыканты покидали лицей или переезжали с родителями в другой город. Ты, оставшись на месте, перестал играть в группах. Ты продолжал упражняться в подвале своего дома, аккомпанируя музыке, разносящейся из мощного усилителя, или пускаясь в сольные импровизации, которые могли длиться часами. Ты выходил из них изнеможенным, но воодушевленным, словно после долгого транса. Спустя несколько лет, когда тебе уже исполнилось двадцать два, гитарист Dragonfly Дамиан связался с тобой и предложил заменить отсутствующего ударника на концерте, который его тогдашняя группа Lucide Lucinda давала в Бордо. Покупая билет на поезд, ты решил задержаться там на три дня, чтобы познакомиться с городом, которого совершенно не знал. Концерт состоялся в день твоего приезда в центре современного искусства и был приурочен к открытию выставки, в которой принимал участие ставший художником гитарист. Собралась толпа юных любителей искусства и музыки. По ходу репетиции ты обнаружил, что не растерял своих навыков игры в группе. Музыка Lucide Lucinda была простой и действенной, как английский рок 60-х, на который группа и ориентировалась. После концерта ты прошелся по выставке в компании музыкантов и их друзей. Какую-то часть вечера ты провел с молодой польской художницей, высокой, тонкой блондинкой, которая выставила огромные скульптуры в виде органов или камней, собранных из фрагментов пластиковых бутылок из-под минеральной воды. Тебя удивило, как такие изящные руки смогли осуществить столь монументальную работу. Снаружи они казались безупречными, но, когда она протянула руку, чтобы показать какую-то деталь одной из скульптур, ты заметил у нее на ладони и на двух пальцах шрамы. Ее работа по сборке, медленная и кропотливая, путем накопления крошечных деталей позволяла произвести огромные объекты. Ты обнаружил в этом сходство со своими одинокими музыкальными сессиями: ты проводил часы, издавая звуки, которые рассеивались в одиночестве твоего подвала, и был при этом своей единственной публикой. Она создавала, ты рассеивал. Вечер продолжился в череде баров в центре города и в оформленном в духе японского хай-тека ночном клубе, где ты, попивая коктейли, смотрел, как танцуют люди. На следующий день ты проснулся в снятом для тебя номере двухзвездочного отеля. Обои были желтыми, пол застелен ярко-синим паласом, украшенным повторяющимся логотипом этой сети дешевых отелей. Окно выходило в тесный беленый двор, в который яростно изливался солнечный свет. Тишина этого анонимного места погрузила тебя в какую-то рассеянную тоску. Не считая самой общей информации, ты ничего не знал об этом городе. Ты собирался обследовать его наудачу, по ходу дела спрашивая у посторонних о местах, которые стоило бы посетить. Когда ты брился, тебе показалось, что в зеркале кто-то чужой. Это было, конечно, твое лицо, но чуждое тебе окружение и абсурдность ситуации наводили на мысль, что там кто-то другой. Ты готов был расплакаться от жалости, которую почувствовал к самому себе, как вдруг зазвонил телефон. Кто мог тебе позвонить? Ты снял трубку, это была жена, она хотела узнать, что у тебя нового. Ее голос, который, казалось бы, должен был тебя приободрить, лишь усилил своей далекостью твое ощущение одиночества. Ты сказал, что концерт прошел хорошо, и сделал вид, что рад открывшейся возможности потратить два дня на разведку. Ты повесил трубку, но не успел выйти из отеля, как телефон зазвонил снова. Звонил Дамиан, он предложил отправиться вместе с ним на фестиваль техно-музыки на пляже в Бискарроссе. Искушение последовать за ним, влившись в компанию музыкантов, с которой он туда отправлялся, было велико. Но ты уже решил обследовать город и тебе не нравилась перспектива болтаться под оглушительную музыку среди сотен незнакомцев. Несмотря на свое явное разочарование, Дамиан подсказал тебе несколько мест в городе, которые стоило посетить. Вешая трубку, ты мог бы пожалеть о своем решении, если бы не знал, что, согласившись, мучился бы ничуть не меньше. Ты вышел на улицу с картой в руке. Ты находился в самом центре старого города и направился по широкой пешеходной улице, протянувшейся на несколько сотен метров. Ты разглядывал идущие сплошной чередой модные бутики, кондитерские, всевозможные магазины. На этой торговой оси ничего примечательного ждать не приходилось. Ты вышел на маленькую площадь, над которой возвышалось почтовое отделение. На скамейках там и сям притулились неприкаянные старики. Какой-то мужчина лет пятидесяти с прицепленными к поясу пластиковыми пакетами из супермаркета, где хранилось все его имущество, прохаживался, задирая в ритме шагов то одно плечо, то другое. Он указывал пальцем на невидимые предметы и бормотал что-то невразумительное. Кроме тебя, никто не обращал на него внимания. Ты сделал вывод, что он, должно быть, обитает в этом квартале и площадь служит ему гостиной. Хватало и других бомжей, одни сидели на земле, другие стояли, неподвижные, ожидая неизвестно чего. Им не было дела друг до друга, прохожие не обращали на них никакого внимания. Они стали невидимками. Ты подошел к уличной табличке, чтобы узнать, где находишься. Табличка, словно в насмешку, гласила: «Площадь Сен-Проже». Ты направился к собору Сент-Андре. Впечатленный масштабом готического сооружения, ты зашел внутрь, но тебя немедленно отпугнули темнота и холод. За вычетом нескольких иностранных туристов с путеводителями там находились только молящиеся пожилые женщины, кто сидя, кто стоя на коленях. Картины, о которых сообщала при входе прикрытая пластиком афиша, были едва различимы, настолько мало проникало внутрь света. Ты вышел на улицу, прошел вдоль мэрии и направился в сторону музея изобразительных искусств. Рабочие подновляли здание и шлифовали массивные камни фасада. Ты пересек поток пыли, сдуваемой ветром на входную дверь и соседнюю лужайку. Единственными живыми существами внутри оказались два охранника и кассир. Ты прошелся по залам, где друг за дружкой висели старинные картины итальянской, французской, английской, фламандской и немецкой школ. Ты рассматривал их рассеянно, несмотря на высокое качество некоторых работ. У тебя возникло впечатление, что ты уже десятки раз видел этот музей в других городах. Религиозная и мифологическая живопись отсылала к хорошо известному, не сулящему сюрпризов прошлому. В провинциальных музеях ты разыскивал в первую очередь необычные работы второстепенных местных мастеров, обязанные своей оригинальностью малоизвестным сюжетам или неловкой манере исполнения. Здесь таких не оказалось, не считая монументальной панорамы набережных Гаронны. На картине с бессчетными подробностями была изображена растянувшаяся на несколько километров торговая и приморская деятельность. Десятки крохотных в сравнении с представленным пространством персонажей населяли сцены, охватывающие все слои общества. Облагороженный теплым, согревающим освещением город предстал перед тобой совсем в другом свете. Тебе, вероятно, требовалось посредничество изображения, чтобы как следует оценить городской пейзаж. Ты оставался перед картиной добрый час, вникая в подробности отдельных сцен, присматриваясь к архитектуре, погружаясь в нарисованный двести лет назад фильм, чей сценарий мог сегодня перекомпоновывать по своему усмотрению. Из созерцания тебя вывели шаги у тебя за спиной. Хранитель, которому надоело наблюдать за тобой издалека. Буквально через минуту ты закончил осмотр: растворившись было в панораме, ты уже не мог внимательно рассматривать окружающие тебя портреты XVIII века, каким бы ни было их качество. Ты не задержался даже перед портретом Джона Хантера работы Томаса Лоуренса. Твои шаги гулко разносились по просторной галерее, где больше не было ни одного посетителя. Ты вышел из музея под облачко белой пыли и отправился дальше по прямым, буржуазно-элегантным улицам богатых жилых кварталов. Ты поглядывал по сторонам, примечая украдкой интерьеры, которых никогда больше не увидишь. Вдоль тротуаров на террасах ресторанов постепенно скапливались служащие в деловых костюмах, туристы и пенсионеры. Ты был голоден, но не хотел в одиночку есть в ресторане. Ты предпочел купить в булочной сэндвич и съесть его на углу перед сквером, наблюдая за чередой прохожих. К тебе подошла молоденькая девушка и попросила сигарету. Ты дал ей две, она, удивившись, взглянула на тебя и преувеличенно поблагодарила. Ты посмотрел на карте, где находится та фотогалерея, которую посоветовал Дамиан. Оказалось, на другом конце города. Судя по расстоянию, чтобы добраться туда, понадобилось бы не меньше часа. Ты, расслабившись, вновь пересек старый город. Тебя умиротворяло, что у прогулки появилась цель. Ты прошелся вдоль Гаронны, на набережной велась стройка, прокладывали трамвайные пути. Работы исковеркали дорогу и тротуары, приходилось огибать заграждения, пересекать песчаные наносы и избегать проделанных в мостовой дыр. По ходу дорожных работ обновлялись фасады обветшалых складов. Ты уделял больше внимания этой, меняющейся части города, чем застывшей, его старым и красивым кварталам. Тут ты представлял будущую жизнь: этот пейзаж существовал, по сути, не сам по себе, а как то, чем он вскоре станет. Нынешнему, пересекаемому тобой городу ты предпочитал город прошлый, каким его показала панорама в музее, или будущий, который ты выстраивал в уме, исходя из увиденного собственными глазами. Фотогалерея находилась в портовой зоне, среди промышленных складов, окруженных контейнерами и перевалочными материалами. Ты прошел вдоль нескольких ангаров и в конце концов очутился внутри большой архитектурной конструкции, выдержанной в белых и серых тонах и освещенной через расположенные наверху застекленные проемы. Выставка «Новые городские зоны» представляла работы десяти фотографов из разных уголков Европы. Трудно было догадаться, где были сняты эти кадры. На пейзажных снимках фигурировали совершенно анонимные места, индустриальные и торговые зоны в предместьях современных городов, часто на границе между городской и пригородной территориями. Людей не было видно, человеческое присутствие угадывалось лишь по проезжающим по шоссе автомобилям. Цветные отпечатки большого формата выстроились в ряд так же анонимно, как и представленные на них места. Трудно было отличить одну фотографию от другой. Фронтальное кадрирование, ровные цвета, тщательно исполненные оттиски. Тебе не хотелось попасть в то безместье, которое здесь показывали. Фотографы не собирались ни идеализировать, ни драматизировать свои сюжеты. Нейтральность их почерка напоминала нейтральность представленных ими построек, которые, казалось, покинула жизнь. И это представлялось тебе справедливым: кому вздумается жить в этих неблагодарных, огромных и пустынных местах? Выйдя из галереи, ты обнаружил, что окружающая тебя портовая зона вполне могла бы сама попасть на выставку. Но ветер, шум жизни, оживлявшее ее перемещение людей и автомашин делали ее пригодной для жизни. Не фотография ли и убила жизнь, ее заморозив? Было шесть часов вечера. Закрывались музеи, галереи и памятники. Ты вновь оказался один в городе, и тебе не оставалось ничего другого, кроме как ходить по улицам и рассматривать дома, магазины, рестораны. Ты выбрал ту же дорогу, по которой пришел, чтобы взглянуть на пейзаж с противоположной точки зрения. Ты считал дома, про которые не помнил, чтобы видел их по дороге туда. Их набралось несколько десятков. Ты больше не верил в гипотезу, согласно которой память фиксирует все, но мы в зависимости от ее прихотей способны восстановить из этого лишь часть. Между двумя следующими улицами оказалось девять домов, только три из них были тебе знакомы. Каждый выделялся какой-то примечательной деталью. Подъезд одного украшало синее изображение львиной головы. На первом этаже другого расположилась букмекерская компания, окна последнего, только-только отремонтированного, все еще прикрывала зеленая пластиковая пленка. Остальные дома ничем особым не выделялись, за исключением двух. На одном золоченая дощечка гласила: «Шарль Дрейфус, психоаналитик», в другом разместился магазин принадлежностей для подводного плавания, в витрине которого два ныряльщика в желтом и черном, снабженные масками и ластами, плыли посреди подводного царства, состоящего из клапанов, подводных ружей, электрических фонарей, часов, дыхательных трубок, спасательных кругов, ножей и грузил. Ты не мог понять, как они, эта надпись, сообщающая прохожему о кабинете признаний, и сверкающая комичная витрина, могли раньше ускользнуть от твоего внимания. Смотрел ли ты с другой стороны улицы в сторону Гаронны, или просто погрузился в свои мысли, или потерялся в пустоте ходьбы? Ты искал объяснения, тебе не хотелось верить в пробелы собственной памяти. Пройдя тем же маршрутом в обратном направлении, ты, однако, убедился, что от увиденного тобой совсем недавно остались какие-то крохи. Ты продвигался среди декораций, детали которых по большей части были тебе незнакомы. Дойдя до большого театра, ты подумал, не вернуться ли по своим следам, чтобы проверить, не улучшится ли на третий раз твоя память. Но ты проголодался. Ты зашел в какой-то ресторан со старинными деревянными панелями на стенах и старыми столами с мраморными столешницами. Несколько пожилых завсегдатаев пили аперитив, официанты расстилали скатерти для предстоящей трапезы. «Будете ужинать?» — спросил официант как раз в тот момент, когда ты решил, что тут слишком тоскливо, чтобы в одиночку провести вечер. Ты ответил, что ищешь кого-то, и, обведя зал взглядом, вышел на улицу. Ты проблуждал целый час в поисках более современного ресторана. Смеркалось, когда в каком-то пешеходном тупике ты обнаружил модерновый винный бар с приглушенным освещением, где подавали тапас. Тепленькое местечко. Десятка три молодых людей переговаривались в баре, а медленная электронная музыка создавала атмосферу расслабленности. Несколько низеньких столиков оккупировали дружеские компании. Ты занял место в углу, на застекленной террасе, чтобы одновременно наблюдать и за посетителями бара, и за прохожими. Но тупик оставался пуст, единственными прохожими оказывались те, кто заходил в бар или покидал его. Ты заказал кальмара, хамон, халапеньо и чоризо с полубутылкой «Риохи». Ты уже наполовину справился с едой, когда в заведение в поисках своих друзей вошла польская художница, с которой ты провел накануне вечер. Она не заметила тебя и направилась прямо к своей компании. Ты не решился окликнуть ее, ты не хотел знакомиться с новыми людьми, которых, покинув город, никогда больше не увидишь. Но не объявиться, когда ты один, казалось тебе абсурдным, тем более что ты не мог удержаться и продолжал смотреть на нее. Она повернулась в твою сторону, узнала тебя и широко улыбнулась. В свою очередь улыбнулся и ты, смутившись при мысли, что она могла подумать, будто ты решил ее проигнорировать: с учетом твоего местоположения ты не мог ее не заметить. Каждый колебался сделать шаг к другому. Вы смотрели друг на друга, и время казалось тебе нескончаемым. Ты встал и пошел ей навстречу. Покончив с представлениями, ты, не обращая внимания на ее друзей, пригласил ее к себе за столик. Она, несмотря на бестактность твоего предложения, согласилась. Ты задавал ей вопросы о жизни в Польше, о ее семье и искусстве. Она отвечала подробно и точно, но когда в свою очередь спрашивала тебя, ты в ответ задавал новые вопросы. Ты не хотел говорить о себе, но мог бы слушать, как говорит о себе она, часами. Ты не мог понять, не соблазняешь ли ты ее и что она об этом думает. Что ты сделаешь, если друзья уйдут без нее и если она проводит тебя до дверей отеля? Ты был верен жене, но не только ли потому, что в городе, где ты жил, изменить ей не позволяли обстоятельства? Ты вспомнил выпадавшие возможности завязать роман с женщинами, повстречавшимися тебе вдали от дома. Ты ни разу не пошел на это. В тот вечер, когда твоя собеседница предложила зайти пропустить по бокалу где-то еще и ты сообразил, что ее друзья незаметно удалились, ты решил вернуться к себе в отель. Она проводила тебя. Дойдя до порога, вы больше ничего не сказали. Вы стояли без слов и смотрели друг на друга. В тот момент, когда она стала медленно приближаться, ты сказал, что идешь спать. Она улыбнулась, и ты оставил ее, записав перед этим ее координаты. У себя в номере ты ни о чем не сожалел и заснул, несмотря на ощущение, что провел весь день убивая время, отделяющее тебя от возвращения. На следующий день тебя разбудило это впечатление опустошенности. Ты проделал ровно то же, что и вчера: встал, раздвинул шторы, побрился и умылся. Спустился, чтобы позавтракать, в столовую. Она оказалась пуста, было около десяти. Рассеянным глазом ты пробежался по вчерашнему номеру местной газеты. Поднявшись в номер, ты едва помнил, о чем только что прочел. Ты вышел на улицу и наугад отправился в город, но твои ноги непроизвольно вели тебя туда же, где ты был накануне. Теперь ты уделял меньше внимания тому, что рассматривал, эти места уже лишились притягательности новизны. Тогда ты решил, что свернешь на первую же улицу направо, потом на вторую налево, первую направо и так далее, строго следуя этому методу, чтобы не поддаться притягательности попадающегося по пути. Так ты провел целый день, время от времени сверяясь с картой, куда именно завел тебя случай. Ты перекусил в кафе на краю сквера в рабочем квартале километрах в пяти от центра города. Ты разглядывал прохожих и, чтобы чем-то заняться, наводил статистику. Ты подсчитывал число женщин, мужчин и детей. Ты классифицировал людей по возрасту, по предполагаемой профессии или руководствуясь такими субъективными критериями, как вкусы, отражающиеся в их одежде, или забавность манер. Так ты провел на террасе кафе два часа. Перечитав всю эту «статистику», ты был поражен ее абсурдностью. Какой смысл в описи, которая никому не понадобится и с которой тебе нечего делать? Ты порвал страницы и выбросил их в канаву. Было три часа дня. Вместо того чтобы возобновить случайное хождение, ты кратчайшим путем отправился в сторону центра. Когда ты оказался в окрестностях своего отеля, было еще слишком рано, чтобы ужинать. Ты решил заново проделать тот же путь, что и вчера, чтобы проверить, насколько увиденное укоренилось в твоей памяти. Ты не смотрел на карту и ни разу не засомневался, куда свернуть. Ты замечал знакомые тебе детали, вывески, тротуары, дорожные работы. Однообразие зрелища нарушали только прохожие. Ты чувствовал, как устает твое тело, городская прогулка превращалась в неожиданное гимнастическое упражнение. Вернувшись к исходной точке, ты сообразил, что утратил представление о времени. Взглянул на часы и был ошарашен, обнаружив, что прошло четыре часа. Ты решил поужинать в первом попавшемся ресторане. Им оказался «Кло Сен-Вивиан», элегантно декорированный ресторан традиционной буржуазной кухни. Ты выбрал первое по порядку блюдо с каждой страницы меню — фуа-гра с конфитюром из манго, антрекот в бордоском соусе с жареным картофелем и пирожное с малиной. Тебя взбодрила приглушенная атмосфера, но подчеркнутое внимание официантов, которые следили за тобой, чтобы ответить на каждое твое пожелание, становилось все более гнетущим, по мере того как заведение покидали остальные клиенты. Когда осталась последняя пара, ты заплатил по счету и покинул ресторан. Было пол первого ночи. Вернувшись в отель, ты законспектировал то, что произошло с тобой за два минувших дня. Ты описал все, что видел, делал и думал. Хотя тебе представлялось, что ты пересек какую-то пустую зону, но за написанием этого текста ты не ложился до пяти утра. Когда назавтра, возвращаясь домой, ты перечитал его в поезде, то добавил на полях многочисленные приписки. И на вопрос жены, как ты провел время, целый вечер рассказывал ей об этом с бесчисленными подробностями. Ты ощущал себя в городе бездельником, одиноко меряя его шагами, чтобы убить время. Но пустота, с которой, как тебе казалось, ты столкнулся, была иллюзорной: ты наполнил эти мгновения ощущениями, тем более сильными, что ничто и никто тебя от них не отвлекали.

Ты учинил над собой насилие, какого не допускал в отношении других, им ты уделил все свои терпение и терпимость.

Ты неправильно заполнял графы административных анкет, чтобы сыграть под своим собственным именем в новую идентичность. Ты, бывало, проставлял «Да» в графе «Лишение материнских прав», писал «3» в пункте «Число детей» и «Австралиец» в графе «Национальность».

Ты полагал, что красивая музыка печальна, а печальная архитектура уродлива.

Ты не менял тональность дружбы. Ты был столь же предсказуем и успокоителен, как большой камень у обочины дороги. Ты с едва заметной улыбкой рассказывал о резких виражах своего приятеля, которого дважды случайно подслушал на одном и том же коктейле: сначала он жаловался старому другу на регулярные боли в спине, а спустя четверть часа восклицал в беседе с другим, что уже несколько лет не чувствовал себя так хорошо. Что стояло за этими речами, отрешенность, неосознанное противоречие, расчетливая ложь?

Время от времени у тебя в сознании ни с того ни с сего всплывало выражение: «Долгая черная песнь». Где ты его услышал? Твоя память не сохранила никаких следов, и это усугубляло его призрачный характер.

Ты восхищался историей парижского бизнесмена, чьим навязчивым хобби было документировать свое повседневное существование. Он хранил письма, приглашения, железнодорожные и автобусные билеты, билеты метро, путешествий на самолете или корабле, свои договоры, счета из отелей, ресторанные меню, туристические проспекты посещаемых стран, программки спектаклей, ежедневники, школьные дневники, фотографии... Стены одной из комнат в его доме, где он хранил постоянно разрастающиеся архивы, были сплошь заняты картотеками. В центре спирально организованный хронологический стол-указатель помечал разными цветами Париж, Францию и другие страны, континенты, моря, месяцы и дни. Он мог окинуть одним взглядом все свое существование. Он коллекционировал самого себя.

Перед объектом, чье назначение было тебе неизвестно, но ты знал, что сможешь, предприняв соответствующие усилия, его понять, ты сплошь и рядом предпочитал остаться на стадии умозрения и зрелища, наподобие того как наслаждался прекрасным пейзажем: достаточно видеть его издали, не обязательно по нему прогуливаться. Оглядывать остров с лодки может быть куда приятнее, чем топтать его почву.

Ты планировал, как обустроить свое надгробие. Ты не хотел оставлять на других выбор самой длительной своей резиденции. Оно должно было быть из блестящего черного мрамора, плоское, без украшений. На стеле на переднем плане выбиты твое имя, дата рождения, а также смерти в возрасте восьмидесяти пяти лет. Речь шла не о семейном погребении: ты бы оставался в нем один. Даты следовало выгравировать при твоей жизни.

Ты прикидывал, какой будет реакция гуляющих по кладбищу при виде забежавшей вперед даты смерти, отнесенной на несколько десятилетий в будущее. Могло реализоваться несколько сценариев.

До момента твоей смерти ее спрогнозированная на будущее дата заставит провидеть за твоей могилой либо фарс, либо смущающее предсказание. Если бы ты умер раньше означенной даты, можно было бы похоронить тебя, заменив ее на дату реальной смерти, что, отметая обман, опошлило бы твою могилу. Но можно было бы погрести тебя и не меняя надписи. Проходящие, видя во всем этом шутку, смеялись бы над погребением, в котором тем не менее лежал бы мертвец. Стела поддерживала бы этот фарс до того года, когда тебе исполнилось бы восемьдесят пять. После чего прохожие уже не догадывались бы о твоей эксцентричности: кто бы мог заподозрить, что надпись обманывает и лежащий в могиле умер отнюдь не тогда, когда указывает дата?

Или бы ты умер в означенном году, в восемьдесят пять лет. Либо естественной смертью, что было бы удивительно, ибо тем самым исполнилось бы твое предсказание, либо покончив с собой, если бы ты захотел сдержать высеченное в мраморе обещание. Тогда тебя погребли бы, ничего в надписи не меняя.

Если бы ты прожил больше восьмидесяти пяти лет, гуляющие по кладбищу, прочитав даты, сочли бы, что ты уже умер, хотя ты бы был еще жив. И наступил бы день, когда ты умер. Если надпись оставить неизменной, тебя похоронили бы в могиле, надпись на которой станет тебя омолаживать. Если бы только ты не велел все-таки согласовать дату своей реальной смерти с датой на стеле. Или ты мог бы оставить посмертные инструкции, чтобы записанную дату смерти постоянно отодвигали, чтобы она всегда оставалась предвещаемой, никогда не свершенной.

Самоубийство положило конец всем этим сложным гипотезам, но жена, знавшая об этом проекте, заказала надгробие по оставленным тобой эскизам. Она велела выбить на черной стеле даты твоего рождения и смерти. Их разделяет не восемьдесят пять, а двадцать пять лет: никому, кроме тебя, не приходило в голову шутить со смертью.

Тебе было так же легко встретиться с новыми людьми один на один, как и трудно встречаться с ними скопом. Однажды я пригласил тебя на обед в дом своих родителей, от которого ты жил в нескольких километрах. Кроме нас никого не предвиделось, но, когда утро уже подходило к концу, ко мне, решив преподнести сюрприз, внезапно нагрянули несколько моих приятелей и я предложил им остаться на обед. Обогнув угол дома, за которым мы коротали на солнце время за аперитивом, ты обнаружил, что стол накрыт не на двоих, а на шестерых. Твое лицо мгновенно исказилось. И тут же выправилось, стоило тебе увидеть, что я понял твою досаду. Ты стремился не скрыть от меня свои чувства, а избежать неучтивости, не выдав моим друзьям свое недовольство. Я знал, что ты бы лучше развернулся и отправился домой, чем остался беседовать с людьми, которых никогда больше не увидишь. Они хорошо знали друг друга. У тебя был дар мгновенно распознавать стаж дружбы — по громкости разговоров, по игривости голосов, по игре взглядов. Ты скорее присоединился бы к группе присматривающихся друг к другу незнакомцев, чем к этой давным-давно сложившейся помимо тебя компании. Но ты сделал усилие и остался. Ты проговорил все послеполуденные часы с одной и той же женщиной, которую умудрился отвести чуть в сторону, под сень каштана, потом к кедру. Вас влекло друг к другу, но ты не мог отделить ее от группы, в которой ее воспринял. На нее отбрасывали тень другие. Ты боялся, что, встретившись с ней снова, не сможешь снять печать ее друзей. Ты отказывался быть чем-то сопутствующим. Если бы эта компания тебя приняла, ты все равно остался бы опоздавшим. Уже устоявшимся приятельским отношениям, к которым присоединяешься со стороны, ты предпочитал сложившиеся в твоем присутствии: ты видел, как они рождаются и растут, и, хотя не мог предсказать, какие именно привязанности сплетутся между теми или иными, знал, что, сойдясь в одно и то же время, вы будете на равных перед будущим. На исходе того дня ты понял, что общее прошлое моих друзей навсегда оставит тебя в стороне. Ты счел, что лучше не приближаться к этому кругу, чем заведомо остаться на его краю.

Ты успешно прошел письменный экзамен при поступлении в один из престижнейших вузов. На устном экзамене по общей культуре ты должен был за полчаса подготовить выступление на тему: «Нужно ли страшиться того, что тебе предстоит пережить свою смерть?» От этой парадоксальной формулировки у тебя закружилась голова. Можно ли пережить свою смерть? Да, подразумевал вопрос, поскольку спрашивалось, нужно ли этого страшиться. Тебе было двадцать. До тех пор ты думал о смерти как о явлении, происходящем с другими, когда же оно произойдет с тобой, ты этого даже не поймешь. Пережить свою смерть — означает ли это видеть, как она наступает, и ее принять, а не грубо ей подвергнуться, не имея времени ощутить, что уходишь? Или выбрать ее досрочно, дабы утвердить перед неотвратимым свободу своей воли? Вопросы теснились у тебя в голове, и у себя на листке ты набросал несколько разрозненных заметок. Среди них такая, которую ты мне цитировал: «Смерть — это края, о которых ничего не известно, никто не возвращался оттуда, чтобы их описать». Тема слишком захватила тебя, чтобы ты мог от нее отстраниться. Прошло полчаса, а ты так и не смог привести свои мысли в порядок. Ты вошел в аудиторию, где тебя холодно встретили два сидевших за столом экзаменатора. Ты занял свое место и начал излагать мысли, записанные тобой в беспорядке их появления. Тебе казалось, что ты читаешь на лицах своих оппонентов разочарование. Они хранили молчание, пока у тебя изо рта механически, словно их произносил кто-то другой, вырывались слова. Ты вслух излагал хитросплетения своей мысли. Один из экзаменаторов повторил одно из твоих утверждений в вопросительной форме: «Смерть для жизни — то, что для отсутствия жизни — рождение?» Последовало долгое молчание. Ты не отвечал, окаменев, будто к тебе обращалась сама смерть. Она не воплотилась в твоих экзаменаторов, она витала в зале между ними и тобой. Ты дожидался конца собеседования: пройти или не пройти по конкурсу уже не имело для тебя никакого значения. Хотя, покидая аудиторию, ты был уверен, что провалился, ты ни о чем не жалел. Прочувствовать смерть и окружающее ее непонимание было для тебя куда важнее, чем результаты экзамена. Позже стало известно, что тебя приняли. Твое рассуждение о смерти получило одну из высших оценок. Ты отказался от поступления.

Ты бы предпочел вместе с приглашением получать и меню званых ужинов, чтобы можно было заранее насладиться блюдами, которые предстоит отведать. К будущему удовольствию прибавилась бы череда сиюминутных желаний.

Ты хотел знать свое будущее — не чтобы удостовериться, что именно с тобой произойдет, а чтобы жить в предвкушении ожидающей тебя жизни. Ты мечтал об исчерпывающем ежедневнике, в котором твои дни были бы расписаны до самой смерти. Ты бы мог подготовиться к радостям и испытаниям завтрашнего и более далеких дней. Мог бы прислушиваться к будущему, как вспоминают о прошлом, и перемещаться по нему по своему усмотрению. Но однажды сей воображаемый ежедневник представил тебе твою жизнь в виде огромной терновой стены. Предвидимая жизнь обнадеживала тебя, поскольку состояла в твоем представлении из удовольствий. Но ведь ничто не уточняло, что именно попадет в твой ежедневник. Он мог обернуться для тебя и жутчайшим кошмаром, чередой предопределенных несчастий, к которым ты должен был бы готовиться. Незнание будущего могло, напротив, сделать его желанным.

Тебе хотелось совершать только такие деяния, чье эхо долго не угасало бы, поступки, укладывающиеся в считаные минуты, чей след будет сохранен и еще долго заметен. Этим торможением времени в материи объяснялся твой интерес к живописи: за кратким периодом выполнения следовала долгая жизнь картины.

Летом, на побережье, ты в одиночку ходил в море на катамаране. Закрепив паруса, ты плыл прямо вперед. Зачем менять галс, если все волны на одно лицо? Тебе устраивала прямая. Маршрут не особенно заботил — повернувшись спиной к берету, ты направлял нос своего судна к горизонту. Ты хотел забыть землю, но твои вылазки были слишком скоротечными, чтобы вокруг не осталось ничего, кроме волн. Воздух наполнял твои легкие, валы затопляли слух, движение катамарана заставляло тело искать равновесие. Покачивание волн гипнотизировало тебя, в то время как ветер приводил в чувство. Ты любил эту просветленную дремоту, похожую на сон ребенка, которого, напевая тихим голосом усыпляющую мелодию, укачивает кормилица. Потом приходилось возвращаться. Ты менял галс и старался следовать той же прямой, по какой отправлялся в путь, несмотря на вынуждавшее тебя рыскать направление ветра. Далекий вид суши возвращал к реальности, которую вытеснило из памяти море. По мере приближения к пляжу тебя оставлял сон наяву, в который погрузили морские волны.

Как-то ночью ты три часа кряду бродил наугад по улицам большого прованского города. Ты очутился в лишенном всякой привлекательности квартале, зажатом между двумя большими бульварами. Дешевые доходные дома чередовались с социальным жильем, домами для престарелых, гаражами, супермаркетами и магазинами пылесосов, несколькими лавками по продаже продуктов для домашних животных и дамскими парикмахерскими. Из укрывшегося за грязными занавесками ресторана со стандартным для придорожного заведения меню разносился назойливый запах фритюра и тушеного мяса. Оранжеватое городское освещение портило удовольствие, которое ты мог бы получить, разглядывая горстку вилл прошлого века, чудесным образом сохранившихся между двумя бетонными блоками. Ты наткнулся на примыкавшую к кладбищу маленькую церквушку. Белые могилы, которые вырисовывались за укрытой большим кипарисом решеткой входа, предстали перед тобой как оазис спокойствия и красоты. Тебе никогда не приходило в голову в одиночку отправляться ночью на кладбище. От этого тебя удерживало неосознанное опасение призраков. Дело решило наличие выступающего из стены камня и возможность ухватиться за верх решетки. Не раздумывая, ты полез на стену, не удосужившись прикинуть, как потом оттуда выберешься. Приближалась машина, ты, пока она пройдет, слез обратно. Потом объявился мотоцикл, еще одна машина. Пережидая, ты делал вид, что разглядываешь табличку с расписанием работы кладбища. Было два часа ночи. Ты снова пошел на приступ и в два счета очутился за оградой. Ты не знал, охраняется ли кладбище, как соседние склады. У тебя под ногами скрипел гравий. Ты не боялся призраков: с некоторых пор ты настолько часто думал о смерти, что она стала тебе привычной. Тебя успокаивал вид могил в полутьме, как будто ты явился на безмолвный бал, организованный доброжелательными друзьями. Ты был единственным посторонним, живым в окружении ласковых к тебе надгробий. Появление сторожа или бродяги обеспокоило бы тебя больше, чем появление привидения. Среди смягченных темнотой каменных декораций твоя мысль колебалась, словно ты пребывая между жизнью и смертью. Ты казался чужим самому себе, но своим в этом населенном усопшими месте. Тебе редко доводилось испытывать подобное чувство: быть уже мертвым. Но взглянув на уходящие вниз от кладбища холмы, где в окнах домов там и сям мерцали огоньки, ты внезапно вернулся в мир живых И инстинкт выживания повлек тебя к выходу. Нескольких упоров и зацепов хватило, чтобы выбраться наружу. Слезая со стороны улицы, ты случайно задел ногой кладбищенские ворота и они подались. Они не были заперты на ключ. Ничто не преграждало путь: тебе незачем было лезть через стену.

Солнце, тепло в свет, которыми наслаждалось твое окружение казались тебе как бы приглашением выйти на улицу, покушением на твое одиночество, понуждением радоваться. Ты не хотел, чтобы климат повергал тебя в блаженство. Ты хотел сам быть за него в ответе. Если тебя зазывали, упоминая прекрасную погоду, ты отклонял приглашение. Ты был не против пасмурной погоды, зимы, дождя или холода. Природа тогда, казалось, соответствовала твоему настроению. Плохая погода снимала с тебя вину за то, что ты не выходишь из дома. Ты мог остаться у себя, и такое заточение не казалось аномалией. Не было повода допытываться о твоем пристрастии к своей комнате.

Ты говорил, что незаурядность, будучи противоположностью скромности,— бросающаяся в глаза сторона изысканности. Ты хотел быть скромным, тебя называли изысканным. Ты бы предпочел быть нейтральным, но твои красота и стать выделяли тебя из любой компании. Ты прикидывал, не лучше ли носить одежду плохого покроя, сутулиться, неловко жестикулировать, чтобы стушеваться за менее желанным обличьем, но боялся, что эти уловки будут замечены и приведут к тому, что тебя примут за денди, каковым ты не был. Посему ты смирился со своей природной изысканностью.

В парижском метро ты вошел в вагон и сел на откидное место. Через три остановки рядом с тобою уселся клошар. От него несло сыром, мочей и дерьмом. Весь всклокоченный, он повернулся к тебе, принюхался пару раз и сказал: «Фух, разит как от кокотки». Утром перед выходом из дома ты слегка надушился. На этот раз клошар заставил тебя рассмеяться. Обычно подобные персонажи вызывали у тебя беспокойство. Ты не чувствовал угрозы, из-за них у тебя никогда не было неприятностей, ты просто боялся кончить, как они. Ничто, однако, не оправдывало твоей боязни. Ты не был одинок, беден, покинут, не был алкоголиком. У тебя имелось все — семья, жена, друзья, дом. Ты не испытывал недостатка в деньгах. Но клошары были как бы призраками, возвещающими об одном из твоих возможных концов. Ты не отождествлял себя со счастливыми людьми и за отсутствием чувства меры проецировал на тех, кто во всем потерпел неудачу или ни в чем не преуспел. Клошары воплощали крайнюю стадию упадка, к которому могла склониться твоя жизнь. Ты воспринимал их не как жертв, а как творцов своей жизни. Сколь бы скандальным это ни казалось, ты полагал, что некоторые из клошаров сами выбрали такую жизнь. Это и беспокоило тебя больше всего: рано или поздно ты можешь предпочесть опуститься. Не просто от себя отступиться, что было бы просто формой пассивности, но захотеть унизиться, уронить себя, стать собственной руиной. У тебя в памяти всплыли воспоминания о других клошарах. Ты не мог с собой справиться и, завидев их, останавливался и начинал издалека наблюдать. У них ничего не было, они жили ото дня ко дню, без жилища, без имущества, без друзей. Тебя зачаровывала их убогость. Ты воображал, как живешь на их лад, отказавшись от всего, что было тебе дано, и от всего, что ты приобрел. Как отрешился от вещей, людей и времени. Как обосновался в постоянном настоящем. Как отказался организовывать свое будущее. Как отдался, что касается встреч и событий, на волю случая, безразличный, когда дело доходит до выбора. Пока ты, сидя в вагоне метро, представлял, какою была бы твоя жизнь на его месте, твой сосед, пошатываясь, поднялся и вышел, чтобы присоединиться к группе пьяных клошаров на перроне. Один из них сполз на землю и спал с открытым ртом, голым пузом наружу, потеряв один башмак. Он был похож на мертвеца. Вот этого-то ты, возможно, и боялся: стать безжизненным в теле, которое дышит, пьет и все еще питается. Боялся медленно с собой покончить.

У себя в кабинете ты повесил портрет своего двоюродного деда — на стене позади письменного стола, так что ты сидел за столом к нему спиной. Ты говорил, что так уже он смотрит на тебя, а не наоборот. Его глаза были направлены на тебя постоянно, а если тебе хотелось взглянуть на него, то приходилось оглядываться. И тогда ты уделял ему пристальное внимание, не чета тем мимолетным взглядам, которые бросал на него, входя в комнату.

В городе, где ты жил, не было ни психоаналитика, ни психиатра. Ты размышлял, не может ли твоя неприкаянность быть списана на какое-то физическое расстройство. Ты посетил терапевта, и тот прописал тебе антидепрессант. В качестве эксперимента ты начал его принимать и спустя несколько дней ощутил какую-то странность. Ты слышал вырывающиеся у тебя изо рта слова, как будто их произносит кто-то другой. Твои жесты казались резкими и неожиданными. Ты подходил к жене и внезапно обнимал ее. Ты с силой сжимал ее в объятиях, после чего резко отстранялся. Она смотрела, как ты отшатываешься, ничего не понимая, протянув к тебе руки. Потом ты брал книгу и начинал читать. Слова вычерчивали на странице линии абстрактной картины, их смысл ускользал от тебя. Ты откладывал книгу, шел на кухню и делал себе сэндвич, но не ел его. Выходил на улицу, чтобы прогуляться, и возвращался через несколько минут, поскольку не знал, почему вышел. Закуривал сигарету и гасил ее после двух-трех затяжек. Ты устраивался за письменным столом и перечитывал учебники по экономике, прежде чем взяться за накопившиеся счета. Ничто не задерживало твое внимание. Ты приводил бумаги в порядок. Ты думал о длинном списке того, что нужно сделать, но не мог дисциплинировать свой ум. Возбуждение без всякой логики толкало тебя от одного действия к другому, хотя ты не завершал ни одного из них. Вечером взвинченность мешала тебе заснуть. В первые дни ты посерел от недосыпания, как будто после бессонной ночи, но спустя две недели твои резервы сна оказались исчерпаны. Бессонница тебя измотала. Ты становился идиотом. Тебе изменяла память. Ты с муками вспоминал имена собственные — даже тех, кого хорошо знал. Тебе понадобилось два дня, чтобы вспомнить имя подруги, с которой ты виделся пару месяцев назад. Ее лицо и голос всплывали без малейших проблем, но имя, казалось, никогда не существовало. Ты отыскал его, лишь перелистав блокнот с адресами. Ты снова отправился к врачу, и тот прописал тебе новый антидепрессант, который действовал и как снотворное. Ты немедленно обрел глубокий сон, но перестал в полном смысле слова просыпаться. Днем ты плавал в сонливости. Говорил медленно, плохо выговаривал звуки, с запозданием отвечал на заданные вопросы. Потяжелела твоя походка. Ты шаркал пятками. По улице шагал ненормально прямо, избегал препятствия в самый последний момент. Подчас ими пренебрегал. Равнодушно шел прямиком через лужу, налетал плечом на уличный фонарь. На тебя оборачивались прохожие. Ты жил непосредственно в настоящем. Твоя память о недавних событиях сошла на нет. Ты не помнил того, что тебе только что рассказали. Прямо посреди рассказа мог спросить, с чего все это началось. На твои провалы в памяти обращали внимание только тогда, когда вопросы повторялись или относились к только что упомянутому собеседником. Через неделю после того, как ты начал принимать новый антидепрессант, ты превратился в призрака. Ты выходил из этой комы только для того, чтобы пожаловаться на глупость, в которую она тебя погружает. Врач, на прием к которому ты опять отправился, прописал тебе третий антидепрессант. Единственное изменение, которое ты почувствовал в первую неделю,— потеря сна. Но начиная со второй недели ты в непредсказуемые моменты стал испытывать ненормальное возбуждение. В один из дней ты встал утомленным. Ты проспал всего два часа, хотя лег спать рано и не вставал всю ночь. Ты неспешно дотянул до полудня, и вдруг, беспричинно, тебя охватила эйфория. Ты говорил быстро, ты торопился и суетился сверх всякой меры. Позвонив по телефону матери, принялся перекладывать с места на место продукты в холодильнике, обшаривая взглядом кухню в поисках радикального обновления ее декора. Внезапно прервал разговор и отправился в подвал на поиски лопаты. Ты хотел разровнять в саду кучу земли, дожидавшуюся этого много месяцев. Лопату найти не удалось, но ты наткнулся на старые заплесневелые ящики для фруктов и сгреб их в кучу. Когда ты ухватил их в охапку, они возвышались над твоей головой, и ты вслепую зашагал в сторону свалки, расположенной в километре от дома. Вернувшись, ты обнаружил, что оставил двери распахнутыми настежь и что на газовой плите сгорела кастрюлька. Это зрелище тебя сразило. Ты рухнул на диван и почувствовал жуткую боль в висках, будто их медленно сжимали штангенциркулем. Ты постучал пальцами по голове, по звуку казалось, что она пуста, как череп мертвеца. Внезапно у тебя больше не было мозга. Или он был чужим. Ты провел так два часа, спрашивая себя, ты ли это. Твое внимание привлек какой-то документ, краешек которого торчал из-под дивана. Это оказался годовой отчет крупного международного банка. Ты не знал, как он туда попал, но внимательно его прочитал. На самом деле ты ничего не понимал в прочитанном. Документ был написан по-французски, но напоминал какой-то иностранный язык. Дочитав до конца этот абстрактный текст, в котором ты обнаружил обаяние странной поэзии, ты встал с дивана с твердым намерением основать свое предприятие. Ты отправился в библиотеку, чтобы ознакомиться с книгами о юридическом статусе компаний. Библиотека оказалась закрыта, было воскресенье, но ты об этом не подумал. Ты вернулся бегом, у тебя зудели ноги, тебя переполняла неконтролируемая физическая энергия. Ты остановился перед старой стеной, из которой торчал кусок кремня, и захотел его съесть. Когда ты приблизился к камню вплотную, тебя вдруг поразила несуразность твоего поведения. Но ты об этом тут же забыл. Ты возобновил свою бешеную гонку. Тебе было жарко, стояла ясная погода, тебя возбуждало солнце. Ты с вызовом взглянул прямо на него, как делал в детстве. Твои глаза слезились. Тебе понравилась легкая боль. Ослепление превратило улицу в однотонную белую картину, по которой ты пошел медленнее, чтобы просмаковать ее красоту. Медленно возвращались цвета, как в кинематографическом спецэффекте. Это навело тебя на мысль замедлить шаг, чтобы испытать на своем теле другой спецэффект. Ты потратил полчаса, чтобы добраться до дома, ты пересек сад, как черепаха. На пороге показалась твоя жена и начала смеяться. К ее полному недоумению, ты разразился безудержным, безумным смехом, который внезапно заглох. Ты вдруг заметил ставню с шелушащейся краской и решил ее перекрасить. Темнота и запах чулана, в котором ты держал кисти, внезапно вернули тебя к реальности. Этот привычный запах напомнил тебе твое состояние до приема антидепрессантов. Ты осознал, насколько эйфория, в которую они тебя ввергли, искусственна. Фазы подавленности, следовавшие за энтузиазмом, стали куда насыщеннее, чем прежде. Ты уже не так контролировал себя, твоим настроением завладели медикаменты. Стоили ли крохи искусственного счастья утраты свободы воли? Ты решил покончить с этими химическими костылями, которые тебя раздваивали или отупляли. Но к ним привыкло твое тело. Только через две недели новых тревог и подавленности тебе удалось снова стать самим собой.

В разложении событий на начало, осуществление и завершение ты предпочитал начало, потому что в нем желание главенствовало над удовольствием. В самом начале события сохраняли потенциал, которого завершение их лишало. Желание продолжается, пока не исполнится. Что касается удовольствия, оно означает смерть желания, а затем и самого удовольствия. Забавно, что, предпочитая начала, ты покончил с собой: самоубийство — это конец. Не счел ли ты, что оно станет началом?

Ты играл в теннис, сквош и пинг-понг. Ездил на лошади. Плавал. Бегал. Ходил под парусом. Гулял по городу и за городом. Ты не занимался командными видами спорта. Ты предпочитал усердствовать в одиночку, не зависеть от товарищей по команде. Ты любил играть против соперника не для того, чтобы его победить, а в надежде почерпнуть новые силы. Когда ты в одиночку прогуливался за городом на лошади или плавал в море, в реке, в бассейне, посреди предпринимаемых усилий тебе случалось вдруг впасть в уныние от абсурдности того, что ты в данный момент делал: спорт был совершенно бессмысленной деятельностью. Ты занимался им скорее из-за потребности себя растратить, а не из-за удовольствия от игры. Твое тело, как тело животного, производило больше энергии, чем необходимо. Накапливаемый избыток, если не удавалось его отвести, оборачивался против тебя. Если ты проводил неделю не растрачиваясь, ты начинал приплясывать на месте, твои мышцы были напряжены с момента пробуждения и не расслаблялись, пока не наступала ночь.

Чтобы оценить масштабы такого лишения, ты попробовал целый месяц не заниматься спортом. Ни тенниса, ни лошади, ни паруса, ни плавания, ни бега, ни ходьбы. Ты был наэлектризован. Как до отказа заряженный аккумулятор, грозил расплавиться или взорваться. Твои движения убыстрялись. Ты был неловок с самыми обычными предметами, словно впервые управляя сложной машиной. Вернулся забытый с раннего детства нервный тик. Ты без всякой причины вытягивал руки десять раз кряду, похрустывая костями в локтях. Расправлял плечи, до предела нагружая суставы. Неистово вдыхал и выдыхал на протяжении пяти минут. Начинал ходить на цыпочках и крутить лодыжками, беседуя с приятелем, который задерживал тебя слишком долго. У себя в комнате ты боролся с желанием побоксировать или нанести ногой несколько ударов в пустоту. Твое тело пыталось смошенничать и растратить себя, несмотря на навязанную ему тобой неподвижность.

Как-то зимним утром ты вышел на улицу в шортах, футболке и кроссовках. Ты пустился бежать по дороге вдоль реки, которая уходила от города, петляя по сельской местности. Было восемь часов, занимался день, рассеивался туман. Холод пронизывал твою скудную одежду, руки покраснели, замерзли уши. Тело казалось хрупким, как будто ты голым залез в морозилку. Ты не понимал, какой мазохизм подвиг тебя на эти муки. Но бежал ты быстро, и твое тело постепенно отогревалось. Вскоре капельки пота, выступившие на шее и бедрах, начали раздражать твою кожу. Ты запыхался, ледяной воздух проникал в твои легкие, и те отхаркивали накопившийся на их стенках никотин. Но ты не сдавался. После двадцати первых мучительных минут тебя охватила эйфория и ты забыл о холоде и болезненных усилиях. Теперь ты верил, что можешь бежать бесконечно, твой мозг затопил естественный наркотик, выделяемый телом. Ты пробежал полтора часа, прежде чем решил повернуть назад. Ты вернулся домой спустя три часа, насквозь промокший, равнодушный к холоду и страданию. Теперь мучительно трудно оказалось остановиться. Ты отдувался в передней, подпрыгивая на месте, чтобы как-то смягчить резкое окончание гонки. В доме было слишком жарко. Вновь покидать его не имело смысла, твое тело в процессе реакклиматизации уже не смогло бы выдержать щиплющий холод. Ты переходил из комнаты в комнату. Прошел мимо зеркала, твое лицо усеивали красные и желтые бляшки. Подойдя поближе, ты узнал свою физиономию, но тебе казалось, что она принадлежит кому-то другому. Ты просто разваливался от усталости. Ты принялся разглядывать мебель и другие окружающие тебя предметы. Они должны были быть знакомы, но оказались для тебя чужими. Ты взял словарь и, наудачу открыв его, попал на слово «фракция» и прочитал его определение. Слова были абстрактными картинками. Ты узнавал буквы, ты собирал их в звонкие созвучия, но из прочитанных фраз не возникало никакого смысла. Текст оставался непрозрачным, словно однотонная поверхность. Ты закрыл словарь и взял валявшуюся на полке конфету. Развернув обертку, положил конфету в рот. Резкий запах мяты оросил твое небо и наполнил легкие. Закашлявшись от его ярой перечности, ты уселся в кресло, закрыл глаза и откинул голову. Кровь с силой билась у тебя в сердце. Оно было тяжелее обычного. Артерии и вены казались слишком узкими. Плоть шумела. Не играла музыку, а тошнотворно пульсировала, и ты дожидался, когда спадет ее ритм. Деревянная спинка, на которую ты откинул голову, резала шею. Ты встал. Смена позы вызвала головокружение. На поверхности твоих глаз скапливались какие-то белые крупицы. Они застилали окружающее, мебель исчезла. В тот момент, когда ты был готов потерять сознание, по твоему позвоночнику пробежала дрожь. Белые крупицы расплылись, и вновь появились предметы, как в наплыве диафильма, но они были ничуть не более реальны, чем до этого. Ты повалился на диван, бархат обивки ластился к тебе, но это ощущение не вызывало никаких воспоминаний. Твоя память, казалось, была упразднена. Ты подошел к фотографии жены, стоявшей на полке в книжном шкафу. Ты равнодушно рассматривал ее, будто речь шла о выставленном на кабинке фотоавтомата портрете незнакомки. Обеспокоенный своей бесчувственностью, ты услышал шаги по паркету. Ты обернулся, это оказалась жена, она напоминала тебе об ужине, на который вас пригласили на следующей неделе и на который, как она предполагала, ты вряд ли захочешь пойти. Ты опроверг это еще до того, как успел подумать, что, собственно, собираешься сказать. Жена не скрывала своего удивления, но ты увидел в этом лишь абстрактную гримасу. Это была твоя жена, ты ее узнавал, но не мог понять, знаешь ли ее. Она была столь же абстрактна, как и предметы, на фоне которых выделялся ее силуэт. Она смотрела на тебя, она ждала какой-то реакции, но твое лицо было лишено выражения. Физическая избыточность утренней пробежки погрузила тебя в сон наяву, из которого ты никак не мог выйти. Происходящее у тебя между висками, глазами и затылком больше тебе не принадлежало. Тобой двигал физический автоматизм. Ты направился в ванную, чтобы принять душ. Холод плитки под ногами, запах мыла, стекающая по голове горячая вода не смогли вывести тебя из столбняка. После душа ты лег, но сон не приходил к тебе. Ты отделился от самого себя, расслабленный вплоть до полной бесчувственности. Собственное равнодушие могло бы испугать тебя, но ты был равнодушен даже к равнодушию. Ты встал, оделся и сел вместе с женой обедать. За едой ты реагировал на ее реплики расплывчатыми формулировками, которые не предполагали ответа. Ты так и провел весь день в роли сомнамбулы, пока не начало смеркаться. Когда ты зажег свет, после твоей пробежки прошло уже семь часов. Ты начал приходить в чувство. Избыток физических усилий надорвал тебя. Ты решил соизмерять в будущем свои усилия, чтобы они не обернулись против тебя. Нужно было прочувствовать точную меру, чтобы спорт расслаблял, а не уничтожал тебя.

Ты заранее продумал свой конец. По сценарию твое тело должны были обнаружить сразу после смерти. Ты не хотел, чтобы оно пролежало несколько дней, разлагаясь, и его обнаружили траченным порчей, как тело всеми забытого отщепенца. Ты учинил насилие над своим живым телом, но не хотел, чтобы на мертвом обнаружили следы других повреждений, кроме причиненных тобой. Ты сделал все, чтобы предстать перед женой и теми, кто придет за твоим телом, таким, каким задумал.

Когда собеседник был близким знакомым, ты говорил мало, но точно и страстно. Ты не отличался светскостью. Не подходил на вечеринке к незнакомцам, чтобы завязать разговор. Ты общался с новыми людьми, если они сами к тебе обращались. Ты, однако же, умел вести диалог с кем угодно, но предпочитал режиму утверждения режим вопроса. Ты мог без конца слушать, как кто-то отвечает на твои вопросы или как небольшая компания обсуждает поднятую тобой тему. Поскольку ты не любил говорить на людях о себе, вопросы позволяли тебе спрятаться за выслушиванием.

Ночью ты воспринимал течение времени не так остро. Мирские обязанности оказывались отложенными на завтра. За невозможностью предпринять какое бы то ни было общественно значимое действие уже ничто не отвлекало тебя от самого себя. Ты впадал в созерцательность, не ощущая ни вины, ни других ограничений, помимо усталости.

Когда тебя донимала бессонница, за сомкнутыми веками упразднялось время и у тебя в мозгу с размеренностью часового механизма вращались по кругу мысли и сценарии. Как взрослый разглядывает манеж для малышей, ты наблюдал за круговертью своих фантазий. С ними в твое сознание возвращались вытесненные воспоминания, которые исчезали в тот момент, когда ты их узнавал, и появлялись вновь на следующем витке, прежде чем снова исчезнуть. Сцены разворачивались перед тобой как в фильме, пассивным зрителем которого ты был. Из-за своей повторяемости действия утрачивали всякое значение. Ты не мог сказать, ни сколько времени они длились, ни сколько раз ты успел их просмотреть. Ты не зажигал свет, чтобы узнать, который час, но когда через ставни начинал пробиваться рассвет, полагал, что с того момента, как лег в постель, не проспал ни минуты. Жена, впрочем, утверждала поутру, что слышала, как ты бормочешь во сне невразумительные фразы. Ты спал, не замечая этого. Ты путал сон с явью.

Ты рассказал мне два своих сна. В первом ты держишь в руке розовую карточку, на которой красным курсивом выведено: Вечная косуля. Ты понимаешь зашифрованное послание: это приглашение на свадьбу старого друга, которого ты потерял из виду лет десять назад. Она происходит в тот же день в Финляндии. Вертолет высаживает тебя наверху фьорда. Внизу расставлены столы, и собравшиеся издалека приветствуют тебя как почетного гостя. Ты отчетливо слышишь одновременно все разговоры, хотя они ведутся тремя сотнями метров ниже. Ты вглядываешься в пригласительную карточку, и это позволяет тебе очутиться в самом центре празднества, где все женщины оказываются твоими бывшими любовницами. В пять часов родители новобрачных раздеваются и ныряют в фьорд. За ними следуют приглашенные. У воды вкус слащеной смородины, ею можно дышать. В этой идеальной амниотической влаге ты занимаешься любовью со своими давнишними подругами, с одной за другою. Они любят друг друга, поскольку их любишь ты.

Во втором сне ты пытаешься скрыться от вооруженного мужчины, который преследует тебя в оперном театре во время представления «Нормы». Вы рьяно боретесь, снова и снова, но никто не может одержать верх, только к концу спектакля твоему сопернику удается оттеснить тебя в маленькую комнату, нависшую над залом, где тебя ждет «очень своеобразный человек, который будет счастлив с вами познакомиться». В комнате несколько компьютеров и мониторов. Человека ты видишь в три четверти со спины, лица не видно. Лишь подойдя вплотную и обогнув его, ты с ужасом обнаруживаешь, что это не человек, а робот-андроид из желтого хромированного металла. Он смотрит на тебя своими холодными глазами, предлагает тебе сесть и запускает видео, на котором показано, как ты на операционном столе, доверчивый, зеваешь во весь рот, засыпая под воздействием успокоительных. Из скрытых на потолке камер спускаются хирургические — на самом деле пыточные — механизмы. Сочлененная с несколькими иглами рука направляется к твоим тестикулам, которые только что перевязала механическая пятерня. Ты вдруг понимаешь, что в самом недавнем прошлом тебя, о чем ты не знал, похитили и прооперировали.

Ты предпочитал первый сон, но удовольствие от него и тревога, в которую погружал второй, никак не влияли на твою готовность их вспомнить. Греза или кошмар, какая разница, если ты мог испытать волнение, переживая наяву воспоминания о прожитом во сне.

Однажды ты с братом и сестрой вышел прогуляться во время отлива по нормандскому пляжу. Вы шли босиком, в купальных костюмах. Бесконечная протяженность песка и воды напоминала пустыню. Будний день, межсезонье. Оставалось только шагать, вглядываться в морскую даль и разглядывать дома вдоль литорали. Ты оставался безмолвен и созерцателен, соизмеряя свои мысли с ритмом шагов, твои брат и сестра разговаривали между собой. Они рассказывали друг другу забавные истории, придумывали немудреные игры, со смехом носились, бросались к оставшимся лужицам в попытке поймать руками креветок или крохотных рыбешек. Ты не вмешивался в их игры. Ты размышлял о вещах, не имеющих ничего общего с окружающей тебя декорацией. Этот пейзаж был для тебя не местом пребывания, а задником, на фоне которого можно было дрейфовать. Ты всматривался в брата и сестру: они были схожи телом, но ты не походил ни на одного из них. Они были так счастливы друг с другом, что даже не задумывались, почему ты так далек. Ты был старше их, ты видел, как они рождались и росли. Очевидность разделявших вас различий наводила тебя на мысль, что ты в своей семье чужак.

В июле, когда тебе было семнадцать, ты ужинал с друзьями твоей матери перед домом, со стороны сада. Стол поставили перед распахнутыми настежь дверями гостиной, на старых каменных плитах между домом и огородом. Среди шести приглашенных был психоаналитик лет пятидесяти. Ты вызвался приносить кушанья, которые приготовила твоя мать. Кухня находилась далеко, требовалось пересечь старую кухню, прихожую, пройти по коридору, миновать малую гостиную, затем большую, чтобы, наконец, добраться до установленного в выбранном тобой месте стола. Там вы ужинали редко, твоя мать предпочитала уют столовой и опасалась, когда смеркалось, прохлады. Но тебе нравился вид на огород. Центральная дорожка метрах в пятнадцати расходилась натрое, и боковые ответвления придавали ей вид доставляющего пропитание лабиринта. В предвкушении вечера ты расставил на столе свечи. И, когда он наступил, их зажег, они отбрасывали мягкий свет на лица приглашенных. Разговор за столом ни к чему не обязывал, и ты смаковал незамысловатое счастье от трапезы в компании умных взрослых. Ты не оставался в стороне от дискуссий, тебя побуждали к рассуждениям, считая их весьма смелыми для твоего возраста. Психоаналитик по поводу того, кто, по твоим словам, постоянно выгораживал себя за совершенные ошибки, выдал фразу: «Извиняясь, себя обвиняешь». Когда пришла пора десерта, ты отправился на кухню за клубничной шарлоткой, на изготовление которой потратил не один час. Ты по очереди обслужил всех гостей и в конце положил кусок себе. Обдумывая сказанное психоаналитиком, ты медлил попробовать десерт. Гости потребляли его неспешно, понемногу, и ничего не говорили. Никто тебя, как ты мог бы ожидать, не хвалил. С первой же ложки ты понял почему. Шарлотка была пересолена. Ты сказал: «Ну не дурак ли я, как можно спутать сахар и соль?» Тут приспел психоаналитик: «Обвиняя, себя извиняешь».

Ты страшился скуки и в одиночестве, и в компании. Но более всего боялся скуки на двоих, с глазу на глаз. В этих лишенных малейшего смысла моментах ожидания ты не видел никаких достоинств, ибо считал, что твою жизнь поддерживают только отсутствующие при этом действие и мысль. Ты недооценивал значение пассивности, этого искусства не столько нравиться, сколько преуспевать. Чтобы оказаться в нужный момент в нужном месте, нужно смириться с долгой скукой дурных мгновений, проведенных в исполненных серости местах. Нетерпение лишило тебя искусства преуспевать скучая.

Было восемь часов вечера, когда вы с женой появились в саду у Кристофа, где он организовал барбекю для круга ваших общих друзей по коллежу. С той поры ты поддерживал какие-то отношения только с ним. Ты не встречался ни с кем из тех, кто вновь оказался в тот вечер вместе, но, думая о них накануне, ощутил энтузиазм от нахлынувших воспоминаний. Тебе подумалось, что, увидев их, ты сумеешь воссоединить в настоящем прошлое и будущее: былые годы пройдут чередой и вместе с тем вырисуются перспективы увидеться вновь.

В просторном саду буржуазного дома в центре города собралось с десяток пар. Девушки и парни из твоего нежного отрочества пришли со своими спутниками и спутницами. Они повзрослели, некоторые взяли с собой своих детей. Ты рассматривал лица и оценивал странное впечатление: их нынешние версии накладывались на хранящиеся в воспоминаниях, как в фильмах, где морфинг позволяет за считанные секунды сменить данному телу одно лицо на другое. Но для тебя сегодняшние лица не стирали былые, отпечатавшиеся в твоей памяти. Тебе, наверное, надо было время от времени встречаться с этими людьми, чтобы настоящее заменило прошлое и в твоих умственных удостоверениях эти личности застыли в тех формах, что предстали перед тобой. Если ты в тот день разговаривал с женщиной и на несколько минут отвлекался от нее, то при повторном взгляде вновь смешивались два образа. Ты провел часть вечера, играя с этим расстройством восприятия, словно переодевая куклу в имеющиеся под рукой два комплекта игрушечной одежды. Но если ты того хотел, то был способен забыть старые образы и разговаривать со своими собеседниками так, будто это совершенно новые личности. Если же, наоборот, ты думал о прошлом, их слова долетали до тебя как далекий лепет, речь, произносимая восставшим ото сна персонажем на иностранном языке со знакомым, впрочем, звучанием.

Кристоф заготовил говядину и свинину, колбаски и картофель, которые и жарились на двух мангалах, установленных в нескольких метрах от застеленных бумажными скатертями столов. В распоряжении приглашенных имелись пластиковые тарелки, столовые приборы и стаканчики. Несколько картонных коробок вперемежку с белым и красным вином ожидали жаждущих рядом с фруктовыми соками и дешевыми газированными напитками. Обычно подобного рода грубая снедь тебя смущала, тем паче что выделяющиеся при готовке пары и дым, если ветер дул не в ту сторону, окутывали собравшихся так, что одежда пахла еще и назавтра. Но в тот вечер тебя ничто не смущало. Причем очарование живописного сада в островках цветущей сирени не имело к этому никакого отношения. Вновь увидеть старых знакомых доставляло тебе такое удовольствие, что сцена могла происходить где угодно. Взгляд жены лучился радостью при виде того, что ты счастлив, она, никого здесь не зная, не могла просмаковать эйфорию от встречи после разлуки. Она ощущала себя на этой сцене чужой, но близкой всем этим людям, поскольку они были близки тебе. Ты не обращал внимания на свое счастье, пока не понял, глядя на нее, насколько счастлив, оказавшись там. Она послужила тебе зеркалом.

Кристоф подошел к тебе с тарелкой, которую приготовил специально для тебя. Тронутый его вниманием, ты взял ее и принялся за еду. Все было пережарено, мясо кое-где обуглилось. Но эти мелочи не могли омрачить твою радость, возможно, она из них и складывалась, поскольку ты не мог приписать ее ничему другому, кроме общения с собравшимися здесь людьми.

Пока опускалась ночь и шли часы, ты беседовал то с одними, то с другими. Когда ты обращался к старому приятелю с глазу на глаз, тебе казалось, что ты говоришь то, что нужно. Но разговаривая сразу с двоими, ты пытался найти слова, способные одновременно затронуть обоих. И находил их редко: близость тел, демонстрирующих свои особенности, напоминала тебе, насколько трудно сообщаться одновременно с каждым. Но если, как произошло чуть позже, ты рассказывал собравшимся тебя послушать какую-то историю, то твои речи уже не пытались адресоваться кому-то конкретно и излагаемое тобой мог воспринять каждый — на свой лад, и тебя не заботило, как именно. Ты видел перед собой уже не личность, а группу, в которой растворялись индивидуальности. Чтобы говорить в свое удовольствие, тебе нужно было быть как можно ближе к тем, кто тебя слушает, в диалоге, или как можно дальше, в речах. В промежуточных случаях тебе казалось, что тебя понимают превратно.

К трем часам ночи, когда, взяв жену за руку, ты слушал, как Кристоф смешит всех приглашенных, никто из которых еще не покинул вечеринку, ты задумался об этих своих разговорах. Ты переходил от одного старого приятеля к другому, ты рассказывал истории группкам из нескольких человек и тебе удавалось общаться с парами, ничем вроде бы в своей речи не поступаясь. Эта вечеринка, на которую ты отправлялся не без опасений, в конце концов тебя очаровала. Ты вошел в некое объединенное воспоминаниями содружество. Никто из пришедших на ту вечеринку не поверил, узнав о случившемся, что ты помышлял тогда о самоубийстве.

Ты знал, что некоторые из твоих близких сочтут себя виновными в том, что не предвидели твое решение, что они будут сожалеть, что не смогли поддержать в тебе желание жить. Но ты полагал, что они ошибаются. Никто, кроме тебя самого, не мог перевесить в тебе тягу к смерти тягой к жизни. Ты представлял себе сцены, как кто-то пытается развеселить тебя — словно мать берет за руку малахольного ребенка и показывает ему на предметы, которые считает веселыми. Отвращение, охватывавшее тебя при этом, объяснялось не неприятием, каковое ты испытывал по отношению к доброжелателю, не природой сулящих радость предметов, им тебе демонстрируемых, а тем, что желание жить невозможно было тебе навязать. Ты не мог быть счастливым по команде, кто бы ни отдал тебе приказ, кто-то другой или ты сам. Познанные тобой моменты счастья были милостью. Ты мог понять их причины, но не мог воспроизвести.

Ты купил в магазине подержанной одежды пару строгих и элегантных английских туфель из черной кожи. Высшего качества кожа была почти новой, но сохранила на себе отпечаток прежнего владельца. Спереди туфли слегка сморщились, вторя форме его ног, схожих с твоими. Когда ты примерил их в магазине, туфли пришлись идеально по ноге, как будто ты проходил в них несколько месяцев. При покупке одежды у тебя вошло в привычку колебаться. Твой гардероб был уже сформирован и, поскольку состоял из строгой простой одежды, не выходил из моды. Покупать что-то новое могло понадобиться только по причине износа старого. Твой выбор диктовала не экономия, а мания к накоплению однотипной одежды. Ты выбирал в магазинах чуть улучшенный вариант того, чем уже обладал, чтобы собрать совершенную коллекцию, универсальную униформу, которая избавила бы тебя от ежедневной обязанности выбирать, как сегодня одеться. Зная, что подобной униформы не существует, ты тем не менее продолжал поиски. Несмотря на то что у тебя имелось множество подобных туфель, ты решил приобрести и эту пару. Случайно наткнувшись на нее в магазине подержанных вещей, ты воспринял это как своего рода знак. Ты еще не знал, чего именно. Тебе предстояло это вскоре узнать. Спустя несколько дней ты зашел на агитационное мероприятие экологической партии в рамках предваряющей региональные выборы кампании. Ты пришел один и после выступлений замешкался у фуршетного стола, намереваясь переговорить с активистами. Экологи привлекали тебя своими идеями, но ты не верил, что они, если победят на выборах, проявят мудрость в управлении. К тебе подошла какая-то пара. Мужчина принялся распространяться о важности сохранения региональных культур, особенно языков, перед лицом глобализации и о повсеместном засилье английского языка. Ты слушал его банальные рассуждения с таким видом, чтобы он мог подумать, будто ты с ним согласен. Его жена хранила молчание. Но вдруг ее лицо исказилось. Она уставилась на тебя в упор, потом опустила глаза, вновь посмотрела на тебя. От всех этих взглядов она явно разнервничалась. И отошла за бокалом белого вина. Ее поведение смутило тебя, и ты погрузился в молчание. Мужчина продолжал свои тирады, пока из-за полного отсутствия всякого отклика не раскланялся с тобой и не направился к кому-то другому. Ты вернулся к столу, чтобы взять у официанта очередной бокал, и с ним в руке стал пробираться сквозь толпу активистов, когда внезапно столкнулся с той же женщиной. Она отозвала тебя в сторону, чтобы поговорить наедине. Она чуть не плакала, у нее дрожали губы. Она узнала туфли, которые были на тебе. Именно их она подарила своему племяннику, а его мать выставила их на продажу, после того как он покончил с собой.

У тебя не было детей. Жена спрашивала, хочешь ли ты их иметь. Ты чувствовал себя недостаточно зрелым и не знал, изменится ли это когда-нибудь. Родить казалось поступком столь важным и таинственным, что ты боялся, что не сумеешь подойти к нему с должной мудростью. Ты не мог не признать, что не в ладах со своей способностью передавать жизнь. Ты не думал, что, зачиная тебя, твои родители были рассудительнее, чем ты в твоем возрасте. Угадывая за их решением эгоизм и легковесность, ты расстраивался. И понимал, что тебя хотели не таким, каким ты стал, а таким, каким они представляли, что ты станешь. Ты чувствовал себя отчасти самозванцем, ибо знал, что если и не разочаровал их, то никогда не походил на взлелеянные ими мечты. Ты, впрочем, не знал, о чем они мечтали, поскольку никогда их об этом не спрашивал. Зачем заводить ребенка? Чтобы продлить свою жизнь и из любопытства увидеть, на что окажется похож твой отпрыск? Тебе снова и снова приходило в голову, что жизнь, которую ты ведешь, не заслуживает продолжения. Но ведь твой ребенок не будет тобой. Он будет самим собою. Не было никаких оснований полагать, что ты передашь ему свою печаль А вдруг он наоборот окажется предрасположен к счастью? И все же, вроде бы отвечая жене, ты оставался уклончив. Ожидая энтузиазма, которого ты не выказывал, она принимала твое молчание за отказ. Ты умер без потомства.

Я не страдаю, вновь думая о тебе. Не могу сказать, что мне тебя не хватает. В моих воспоминаниях тебя больше, чем в нашей совместной жизни. Если бы ты продолжал жить, то, возможно, стал бы мне посторонним. Мертвый ты не менее жив, чем живой.

Ночью тебе не так хотелось умереть, как днем, а утром — как пополудни.

Ты не оставил своим близким письма с объяснением своей смерти. Знал ли ты, почему хочешь умереть? Если да, почему об этом не написал? Из-за усталости от жизни и пренебрежения следами, которые тебя переживут, или потому, что причины, подталкивавшие тебя к исчезновению, казались тебе пустыми? Возможно, ты хотел сохранить вокруг своей смерти ореол тайны, полагая, что ничто не должно быть объяснено. Имеются ли здравые причины для самоубийства? Те, кто пережил тебя, задавались этими вопросами, но не найдут на них ответов.

Твоя мать плакала по тебе, узнав о твоей смерти. Она оплакивала тебя все дни до самых похорон. Оплакивала в одиночку, оплакивала на руках своего мужа, твоего брата и сестры, на руках своей матери и твоей жены. Оплакивала во время траурной церемонии, следуя за гробом на кладбище и во время погребения. Когда многочисленные друзья подходили выразить свои соболезнования, она плакала по тебе. В каждой руке, которую она пожимала, в каждом поцелуе, который получала, ей вновь виделись фрагменты твоего прошлого, тех дней, когда она верила что ты счастлив. Перед лицом твоей смерти сценарии, по которым ты мог бы жить рядом с этими людьми, вызывали у нее чувство безмерной утраты: своим самоубийством ты омрачил свое прошлое и отмел будущее. Она оплакивала тебя и в последующие дни и все еще оплакивает в одиночку, когда думает о тебе. Спустя годы их много, таких как она, у кого при мысли о тебе текут слезы.

Сожаления? Ты сожалел о печали тех, кто будет тебя оплакивать, о любви, которую они к тебе испытывали и которую ты дарил им в ответ. Ты сожалел об одиночестве, в котором оставил жену, и о пустоте, которую ощутят твои близкие. Но все эти сожаления ты ощущал лишь заранее. Они исчезнут вместе с тобой: боль твоей смерти ляжет лишь на тех, кто тебя переживет. Тебе не нравился такой эгоизм твоей смерти. Но на коромысле весов затишье смерти перевесило мучительное возбуждение твоей жизни.

Ты написал цикл трехстиший, кратких и насыщенных, как твоя жизнь. Ты никому об этом не говорил. Жена нашла их у тебя в ящике письменного стола после твоей смерти:

Папоротник меня ласкает

Крапива жалит

Терновник ранит

Город меня заостряет

Дом принимает

Комната успокаивает

Враг меня ободряет

Бой возбуждает

Победа не трогает

День меня ослепляет

Вечер смягчает

Ночь обнимает

Господство меня подавляет

Терпение подчиняет

Одиночество освобождает

Жара меня стесняет

Дождь объемлет

Холод бодрит

Табак меня возбуждает

Алкоголь усыпляет

Наркотики уединяют

Зло меня поражает

Забвенье подводит

Смех спасает

Влечение меня направляет

Наслаждение обманывает

Желание обновляет

Дружба меня связывает

Любовь раскрывает

Секс развлекает

Добавить меня искушает

Сохранить успокаивает

Изъять облегчает

Солнце меня утомляет

Земля окружает

Луна смущает

Жизнь мне предложена

Имя передано

Тело навязано

Телевизор меня подавляет

Радио отвлекает

Газета надоедает

Святой меня восхищает

Верующий интригует

Священник тревожит

Единица меня удивляет

Двоица напоминает

Троица успокаивает

Равновесие меня поддерживает

Падение раскрывает

Восстановление затрудняет

Точка меня чарует

Созвездие распыляет

Линия направляет

Время меня подводит

Пространство помогает

Пустота привлекает

Подвал меня отторгает

Чердак призывает

Лестница направляет

Талант меня очаровывает

Виртуоз обманывает

Гений озаряет

Осторожность меня раздражает

Насилие возбуждает

Месть разочаровывает

Жажда меня тревожит

Голод бодрит

Трапеза усыпляет

Кромка меня искушает

Дыра затягивает

Дно страшит

Истинное меня смущает

Сомнительное беспокоит

Ложное восхищает

Болтовня меня сбивает

Спор воспламеняет

Молчание выручает

Препятствие меня возвышает

Провал закаляет

Успех размягчает

Ошибка меня учит

Опыт улучшает

Совершенство преследует

Оскорбление меня удивляет

Возражение тормозит

Презрение мстит

Гибель меня искушает

Ирония сдерживает

Привязанность искупает

Вера меня потрясает

Верность примиряет

Измена пронзает

Отъезд меня опьяняет

Путешествие изнуряет

Прибытие оживляет

Земля меня носит

Песок замедляет

Ил ловит

Восторг меня отторгает

Намек беспокоит

Беспристрастие покоряет

Проповедь меня раздражает

Пример убеждает

Поступок показывает

Подметать меня раздражает

Убирать успокаивает

Выбрасывать облегчает

Новое меня привлекает

Старое укореняет

Изменение одушевляет

Работа меня заполняет

Досуг обучает

Отпуск расслабляет

Знание меня расширяет

Неведение ущемляет

Забвение освобождает

Проигрыш меня нервирует

Выигрыш безразличен

Игра разочаровывает

Отрицание меня искушает

Утверждение вдохновляет

Подсказка удовлетворяет

Соблазнение меня соблазняет

Любовь преображает

Разрыв огорчает

Одежда меня выявляет

Маскировка скрывает

Униформа стирает

Речь меня увлекает

Слух учит

Молчание унимает

Рождение меня донимает

Жизнь занимает

Умирание завершает

Подниматься мне тяжело

Спускаться легко

Останавливаться бесполезно

Почести меня обязывают

Похвалы трогают

Восхваления погребают

Вспышка меня слепит

Луч обольщает

Отражение интригует

Слова меня определяют

Крик освобождает

Бормотание понуждает

Мурлыкание меня укачивает

Воспевание останавливает

Пение проявляет

Начало меня воодушевляет

Середина не отпускает

Конец разочаровывает

Доброта меня впечатляет

Глупость забавляет

Злость возмущает

Ноябрь меня тревожит

Апрель пробуждает

Сентябрь умиротворяет

Зависть меня отторгает

Ревность умиляет

Ненависть отдаляет

Бдение меня утомляет

Сон парализует

Пробуждение донимает

Тысячелетие меня объемлет

Столетие вмещает

Десятилетие прикрывает

Час меня направляет

Минута торопит

Секунда бросает

Угроза меня обманывает

Тоска побуждает

Страх восхищает

Сюрприз меня раздражает

Экспромт донимает

Предвестие подкрепляет

Подвох меня искушает

Лжец обманывает

Ябедник ужасает

Барокко меня отвращает

Готика леденит

Романтика озаряет

Красное меня нервирует

Черное волнует

Белое успокаивает

Соло меня привлекает

Квартет сдерживает

Симфония отстраняет

Правило меня обслуживает

Ограничение ободряет

Обязательство приглушает

Диалог меня связывает

Монолог обязывает

Солилоквий обособляет

Воздух меня проницает

Земля не пускает

Подземелье душит

Ритм меня увлекает

Мелодия чарует

Гармония беспокоит

Аквариум меня удручает

Вольер подавляет

Клетка отталкивает

Дождь меня сгибает

Снег очаровывает

Град останавливает

Мой палец рисует

Пальцы хватают

Рука обнимает

Мой мозг замышляет

Глаз направляет

Тело вершит

Первый раз меня искушает

Следующие приучают

Последний печалит

Усталость меня успокаивает

Скука обескураживает

Истощение настигает

Сооружение меня осаждает

Сохранение умиротворяет

Уничтожение облегчает

Прибытие меня изменяет

Пребывание тяготит

Отъезд воодушевляет

Компания меня угнетает

Одиночество сохраняет

Безумие подстерегает

Нравиться мне нравится

Не нравиться не нравится

Безразличие безразлично

Возраст меня настигает

Молодость покидает

Память оставляет

Счастье меня упреждает

Грусть не отпускает

Смерть ожидает

Виктор Лапицкий

Он написал самоубийство

В первом приближении нет никаких проблем с представлением виртуальному собеседнику сочинений Эдуара Леве. Два способа, в равной степени беспроигрышные: дать прочесть первые полстраницы любого из его текстов или, того проще, пересказать историю «Самоубийства». Шокирующее, неуютное впечатление от несвязных, непонятным образом царапающих констатаций и описаний либо голливудски-мелодраматическая коллизия, рука крадется к кружевному платочку, чтобы промокнуть мыслительную слезу,— процитируем вынесенную на обложку последней книги писателя скупую издательскую аннотацию: «Эдуар Леве покончил с собой через десять дней [15 октября 2007] после того, как передал рукопись "Самоубийства" своему издателю». Который, добавим, уже через три дня сообщил о своем одобрении текста — не подозревая, что прочел предсмертную записку, что встраивается в заранее предопределенную канву, уже написан Вертер.

Но такой жест представления, балансирующий между цинизмом и сентиментальностью, несет определенные риски, даже если пренебречь не слишком жалуемой нашим автором чисто человеческой этикой,— имеет ли посторонний право сюда вторгаться? Да, его вынуждают вступить в неожиданно тесные, рискнем сказать — интимные отношения с обнажающим себя автором, но не взывает ли сама эта оголенность к определенному целомудрию? Из уважения к бесповоротному — человеческому, слишком человеческому — поступку, волевому, хочется думать, выношенному усилию («Я один раз попробовал покончить с собой и четырежды пробовал попробовать»,— и это еще лишь на момент написания «Автопортрета»), подобает ли его анализировать, коли этот жест столь же лапидарен и безапелляционен, как и произведения Леве, будь то фотографии или тексты? Да и вообще, рискну прибегнуть к авторитету «от противного»: «Говорить о Морисе Бланшо можно, только говоря о ком-то другом — о его читателе, о самом себе. Да, о нем можно говорить, только разбираясь в самом себе, ибо бесконечная скромность призывает к бесконечному бесстыдству»,— так говорит Бернар Ноэль об абсолютном антиподе Леве, безводном «выкающем» Морисе Бланшо; не перевернется ли в нашем случае эта формула, не требует ли бесконечное бесстыдство, автобесцеремонность знающего в своих текстах только «я» и подчас смыкающееся с ним «ты» Эдуара Леве от нас крайней, уважительной сдержанности, уклонения от говорения о себе и даже от суждения от себя, восприятия его только как такового, каким он сам себя представляет, и отказа от всяческих в конечном счете неминуемо романтизирующих конструкций — мыслительных, эмотивных, эмпатических? В этом плане на помощь, как сильнейшее демистифицирующее, отрезвляющее противоядие, может прийти незаменимое, кажется, свидетельство друга Эдуара Леве писателя Тома́ Клерка, который в подражание «Автопортрету», но уже от своего, третьего лица написал замечательный текст «Человек, который убил Эдуара Леве»[2].

При этом надо постоянно учитывать, что при всей внешней простоте своих средств Леве запускает или использует в своих работах весьма сложные культурные механизмы — как правило, невербализуемые или по крайней мере уклоняющиеся от непосредственной вербализации,— навлекая тем самым на себя, в меру искушенности читателя/зрителя, глубокомысленные трактовки и рассуждения, от которых, наверное, следовало бы — но не всегда удается — уклониться, что усугубляется обескураживающей бесцеремонностью автора и закреплено окончательной, финальной выстраданностью его текстов.

Итак, хотелось бы удержаться самому и удержать читателя оттого, чтобы подходить к произведениям Эдуара Леве со своим уставом, «вчитывать» в них свое, любые парадигмы, любые контексты; по-человечески здесь, наверное, требуется примерно та же деликатность, что и при чтении, скажем, блокадных текстов. Конечно, наивно полагать, что мне самому удастся избежать расставления собственных вех, триангуляции (он сам куда лучше триангулирует свой универсум финальными терцетами) и о-своения дискретного текстового пространства Эдуара Леве, но хочется по крайней мере засвидетельствовать свои благие намерения в хрупкой надежде, что они не приведут туда, куда обычно ведут.

Рассказывать что-то об авторе, когда он столько о себе наговорил, кажется неуместным. Но сведем все же кое-что воедино, в двухголосую инвенцию.

«Леве родился 1 января 1965 года. Окончил ESSEC, Высшую школу экономических и коммерческих наук, что привело его в Гонконг. <...> Вернувшись из Азии, решил стать художником. Какое-то время он писал монохромные картины в духе Ротко, но не такие мистические, более эстетские» (ТК).

«Я занимался живописью с 1991 по 1996 год. Я выполнил пятьсот картин, около шестидесяти из них продал, сотня сложена в подсобных помещениях дома в департаменте Крез, остальное сжег. <...> Я сам научился тому, что для меня важнее всего: писать и фотографировать. <.. .> Я с трудом обхожусь без фотографии, я не могу обойтись без литературы» (ЭЛ).

«Он был художником, стал писателем. В нем удачно сочетались оба вида деятельности, он умел переводить одно в другое, в обе стороны» (ТК).

«Я редко фотографирую своих друзей. Чаще, чем друзей, я фотографирую самого себя» (ЭЛ).

«Он предпочитал себя» (ТК).

(Собственно автопортретами, помимо «Автопортрета», в той или иной степени становятся все его произведения, в том числе и фотографии: это портреты, в которых портретируемое начинает прогибаться, проступать в том, кто его портретирует — ср. излюбленный Леве мотив двойничества: «Когда я был маленьким, я был убежден, что на земле у меня есть двойник» (ЭЛ) и «Его никогда не оставлял интерес к двойникам» (ТК).)

Основные фотосерии Эдуара Леве: Портреты тезок (1999; фотографии найденных по телефонной книге подчеркнуто заурядных людей, носящих имена знаменитых писателей и художников, от Клода Лоррена и Эжена Делакруа до Раймона Русселя и Жоржа Батая); Ангуас (2000; достаточно тоскливые фотографии деревушки Ангуас, чье название в переводе на русский означает Тоска, Тревога); Регби (2002; канонические регбийные сценки — захват, схватка, рак, коридор и т.п.,— где все «игроки» одеты в яркие цивильные костюмы); Порнография (2002; реконструкция снимков из порножурналов, в которых застывшие в иератических позах фигуранты облачены в чопорную офисную одежду); Америка (2005-2006; депрессивные в массе своей фотоснимки американских городов, носящих громкие «чужие» имена, как то: Флоренция, Берлин, Версаль, Багдад, Дели, Амстердам и т.д.).

(Отметим, что во всех этих сериях затронута проблематика именования (на разных уровнях прослеживается как бы истирание имени собственного до имени нарицательного; уникального и качественного до собирательного и количественного — процесс, противоположный, например, борьбе за собственность имени у героев также работающего с именами Антуана Володина), а с другой стороны, так или иначе используется эффект формального, а следовательно и смыслового надстраивания, итерации фотографического диспозитива: это, если угодно, «фотографии в квадрате».)

Литературные опыты: Труды (2002), Газета (2004), Автопортрет (2005), Самоубийство (2008).

Первый из них, «Труды», в самом прямом смысле программный текст — описание 533 произведений современного искусства, инсталляций, перформансов, концептуальных акций и т.п., придуманных, но не (или еще не) осуществленных за леностью или схожими причинами; некоторые из них были реализованы позже самим Леве, другие — после его смерти. Место «Трудов» особое и хронологически, и содержательно: этот текст с самого начала перекидывает мостик от концептуальных работ Леве как художника (в первую очередь фото-) к его литературным текстам, зондируя и проблематизируя в частности зазор между словом (именем) и делом (произведением) — как перформативный аспект речи, так и нарративный аспект жеста. «Мне хотелось бы общаться, не пользуясь словами или жестами, а внезапно воспринимать все содержимое мозга моих собеседников, на манер фотографии» (ЭЛ).

И уже здесь, в области пока что фантазии и изобретения, между визуальным и текстовым, лишь готовясь к переходу от виртуальной постправды к реалистической сюрправде, бал правит неуемное cogito, нестерпимый маяк если не самопознания, то самоосознания, высвечивающий в, казалось бы, обжитой, питательной среде современного искусства собственную отстраненность, которая вскоре обернется отторгающей тебя пустынностью, твоей неуместностью, неприкаянностью, атопией. А пока лишь (звучит почти как апокалипсис) намечен первый полюс коллизии: образцовые мыслительные маршруты contemporary art проложены на территории виртуальной реальности, еще не столкнулись с человеческой, слишком человеческой материей, выставленной напоказ в «Автопортрете»... но дальнейший путь недолог: к слишком человеческому достаточно будет добавить толику человеческого, чтобы оно стало в таком соседстве невыносимым.

Пока же, в последовавшем за «Трудами» «Автопортрете», все слишком очевидно и насквозь человечно. В этом монохромном, монотонном континууме нет ни заумного, ни бредового, все картезиански расчерчено горизонталями бытования тела и вертикалями головных оценок, где предпочтения не складываются ни в какие иерархии. И, естественно, поверхностно, как у почитаемого нашим автором Перека; здесь царит минимализм: никаких красот, эпитетов, метафор — мускулистые, поджатые фразы, экономичные до крайности, с намеком на мрачный юмор в своей структуре. Никаких шпенглеровских третьих измерений или делезовских складок, скорее спрямленная рассудком эфемерная плева влечений и желаний, описанная Лиотаром. Отсутствие стиля, означенный другим его любимцем Роланом Бартом нулевой градус белого письма — кстати, отдаленным аналогом «Автопортрета» может служить книга «Ролан Барт о Ролане Барте»: см., в частности, там главку «Нравится — не нравится». Ну и тогда уж другой возможный аналог: Бодлер: «Мое обнаженное сердце» / Леве: «Мое обнаженное я»[3]- ни в коем случае не в смысле эксгибиционизма: жест Леве как раз и состоит в том, что он смотрит на себя сам, без оглядки на (возможного) зрителя, но ни разу не забывая, что зритель — он сам.

«Автопортрет» с неожиданной легкостью удерживается от всякого самолюбования, на манер дотошной фотографии, серии фотографий; нейтральный текст здесь оказывается медиумом — фотопластинкой, подложкой, на которой через фасеточную линзу разрозненных фраз (только через подобный видоискатель и способно наблюдать за накатывающими на него приливами и отливами unheimlich суверенное cogito) отпечатываются впечатления, рефлексы, образы, воспоминания... Любому читателю-зрителю предоставляется бесконечное множество способов организовать хаос пуантилистических фраз-мазков «Автопортрета», дабы вычитать, высмотреть из этого бес-человечного в своей эгоцентричности хаосмоса складывающиеся в смыслы созвездия: «...мир — отнюдь не связная последовательность событий, а созвездие воспринимаемых вещей» (ЭЛ). (Интересно, что именно пуантилистически решенные, формирующиеся черными на белом или белыми на черном точками портреты Леве вынесены на обложки современных изданий «Автопортрета» и «Трудов»...)

Вырезая... выбирая из подвижного пазла фраз «Автопортрета» подходящие лично тебе фрагменты и мнения, можно составить самые разные уже портреты, уже без авто— сложенные, скомпонованные, сочиненные, примеряемые тобой, лицемерный читатель, лица.

И кто же он, этот Эдуар Леве, проступающий сквозь многогранную призму своего текста,— пижон, циник, психопат, эгоист, сноб, индивидуалист, карьерист, делец, эстет, спекулянт, педант, перфекционист, обжора, буржуа, яппи, мизантроп, извращенец, модник, нарцисс, паникер, параноик, прагматик, насмешник, эксцентрик, тусовщик, экспериментатор, чудак, денди, гедонист, нахал, рационалист, себялюбец, манипулятор, вуайер, скопидом, фотограф, спесивец, софист, ипохондрик, космополит, невротик, сумасброд, выдумщик, сплетник, оригинал, пурист, честолюбец, сухарь, самоубийца?..

Но этого мало: фразы Леве в своей примитивной, животной, что ли, силе оказываются интерактивными — его самонаправленный, рефлексивный текст начинает отражать и читателя, ты вовлекаешься в него и из положения зеркала, в котором приумножается автор, переходишь в состояние примеряющего его изображение к себе, далее уже глядишься на себя в его зеркале. И именно на этом этапе переходишь от вычитывания из текста смыслов к их туда вчитыванию.

Подобные вчитывания можно пытаться полупародийно объярлычить:

• «витгенштейновское»: о том, что Эдуар Леве говорит своими словами, не надо — не пристало — говорить другими; на глазах уменьшая зазор между говоримым и несказанным, он тем самым лишь сильнее его выявляет;

• магриттовское «это не автопортрет»;

• семиотическое: с одной стороны, это надстройка над «Мифологиями» уважаемого им Ролана Барта, семиотика семиотики; с другой, Леве расшатывает референциальную ось знака, ставит под сомнение его бинарную, двустороннюю структуру, исподволь подменяя ее односторонней, мебиусовой, перекликаясь с либидинальным Лиотаром и постоянно вписываясь в его распрю;

• или еще, прагматически: тут налицо образцовые примеры несводимости опыта к примеру, образцу, даже к образу.

Но мы несколько уклонились в сторону от нашей основной темы.

Итак, все творчество Леве (за вычетом ранних, живописных «проб») укладывается в неполный десяток лет, а два его собственно беллетристических сочинения, «Автопортрет» и «Самоубийство», разделяют и вовсе три года. Эти два текста, собственно, можно рассматривать как своеобразный диптих или дилогию, единое — двоящееся — целое; действительно, первая же фраза «Автопортрета»[4] оказывается зловещим предвосхищением, мостиком к «Самоубийству» и самоубийству, а на его последней странице конспективно изложены события, на которых вскоре будет возведен кафедрал «Самоубийства». Не забудем и это: «В периоды депрессии у меня перед глазами встает, как меня хоронят после самоубийства, вокруг много друзей, все преисполнено грусти и красоты, настолько волнующее событие, что я хочу его пережить и, стало быть, жить» («Автопортрет»),

Что же происходит на таком недолгом пути от «Автопортрета» к «Самоубийству», если ограничиться планом чисто формальным и не вникать в сокровенные ломки автора, забыть, что, примеряя себя к своему покойному другу, Леве примеряется здесь к собственному самоубийству? В новом, чуть по-иному фрагментированном, на сей раз достаточно нарративном тексте меняется и стоящая за ним реальность (она заметно виртуализируется), и субъективность взгляда на нее: эта субъективность двоится, становится, так сказать, бинокулярной, стереоскопичной. В глаза первым делом бросаются формально-грамматические характеристики: на смену чистому «я» приходит риторическая пара из «я» и «ты», привносящая с собой двухмерное «мы»: на самом деле, покончивший с собой двадцать лет назад безымянный друг Леве, история которого упоминается в конце «Автопортрета», не только вторит, становится двойником автора, но и оказывается его проводником и даже носителем, постепенно накоротко с ним отождествляется — как в блужданиях по Бордо (не путать с Бардо), в романтической скачке на лошади, в психотропных мо́роках... Соответственно от безоговорочности к оговоркам меняется и модальность речи: на смену перформативным в своей вескости формулировкам «Автопортрета» в «Самоубийстве» приходят сомнительность («Ты предавался нескончаемым сеансам сомнения. Ты называл себя экспертом в этом деле. Но сомневаться было для тебя настолько утомительно, что в конце концов ты начинал сомневаться в сомнении»), вариативность сослагательных по своей сути построений, возникают сюжетные, подчас гипотетические ходы, открывающие возможности «художественного вымысла» — вплоть до внезапно возникающей (правда, post mortem) возможности поэзии.

Итак, здесь встречаются, вступают в зеркальное, но не симметризуемое, как в случае с читателем, отношение (это именно «я» смотрится в зеркало «ты», но не наоборот, ибо покончившее с собой «ты» уже никогда не станет, единожды себе в этом отказав, «я»), в конце концов замыкаясь друг на друге и обретая предписанные роли, две инстанции-лица: «я» — рацио, cogito, «ты» — подсознание, юнговская тень (а в дальнейшем, в после-житии, эта картина дополняется, естественно замыкается третьим лицом-измерением текста Клерка), и это «расширение» нарушает внутреннюю защищенность, казалось бы, воинственно самодостаточного универсума «Автопортрета»: в него проникают немыслимые ранее нотки экзальтации, принятая доза дополнительной человечности, усиливая «мучительное возбуждение жизни», разрушает его защитные построения, угроза, как выясняется, уже стоит на пороге. «Установить причины его самоубийства не представляется возможным, я могу их подбросить десятки» (ТК).

И как бы там ни было, «Самоубийство» никогда не сможет восприниматься вне истории своего перформанса, останется косвенной посмертной запиской, его, как и все произведения Леве, теперь уже невозможно отделить от завершающего, итожащего жеста. («Никто не предвидел, что написание «Самоубийства» было перформативным актом, ведь никто не смешивает слова и вещи», и чуть дальше: «Оглядываясь назад, я понимаю поспешность, с которой он созвал нас на ужин в сентябре 2007 года, это был его прощальный ужин» (ТК).) Он хотел дойти в самоосознании до конца — рисковый, без страховки, ныряльщик в собственные абиссали — и дошел. (Вообще, самоубийство художника, как правило, очень трудно не включить в корпус его творчества, оно воспринимается как очередной шаг на пути самореализации — ив этом плане последние его опусы начинают восприниматься как своеобразная предсмертная записка, а сам акт — как программный документ, как выражение творческого кредо. В этом отношении жест Леве может сравниться по своей выразительной силе разве что с семью нечитаемыми письмами, написанными незадолго до самоубийства Бернаром Рекишо[5].)

Возвращаясь назад, к начальному призыву к сдержанности,— все же есть и вторая сторона медали: на откровенность принято отвечать откровенностью... и в данном случае, наверное, не стоит так уж корить себя за грешок волюнтаристского вычитывания из его текста своих смыслов и даже за вряд ли смертный грех вчитывания в него собственных... заморочек.

Да, я знаю, что, несмотря на все отговорки, поддался-таки этому греху, хотя и пытался его минимизировать, выдавать только то, что вышло на поверхность при письме, раз уж мне пришлось переписать русский текст за Леве... Да, мне нагляднее, чем когда-либо, не удалось здесь, в постскриптуме, изменить себе и проявить верность стилистике автора, о котором пишешь, то есть в нашем случае отсутствию, минимализации стиля,— но ведь, с другой стороны, следуя его уроку, можно — и должно — не стесняться, оставаясь собой. Не удалось, подобно Тома́ Клерку, продолжить чужое «на полях», продолжить в том же духе и развить, не получилось написать эти строки столь же просто и обнаженно, столь же безнадежно, как и вышеприведенные тексты; причиной тому, тешу себя иллюзией, не только моя неготовность к подобному невинному бесстыдству, но и слишком императивная в своей окончательности точка, поставленная автором; «Мое обнаженное я» Эдуара Леве постулирует свою уникальность, требует своей неповторимости и безответности.

И все же, напоследок, личное: совсем без него здесь было бы просто нечестно, тем более осознав к концу, что ты писал этот текст, постоянно оправдываясь за это... Совсем личное: мне давно хотелось издать (написать, перевести, составить, выдумать...) книгу, которую можно было бы посоветовать для чтения любому из знакомых, из которой каждый мог бы что-то вынести. Свершилось. Но... Познай самого себя, говорили, как говорят, когда-то греки; мне всегда этот совет казался вредным и даже опасным, в конечном счете ведущим к самостиранию...

Берегите себя.

Примечания

1

Речь идет о старинной французской загадке «с двойным дном»: фраза Vincent mit l'âne dans un pré et s'en vint dans l'autre («Венсан привел осла на лужок и перешел на другой») в силу полной омонимии на слух воспринимается как Vingt cent mille anes dans un pré, cent vingt dans l'autre («Двадцать сотен тысяч ослов на одном лужку и сто двадцать на другом»). Ср. рус. «Что делал слон, когда пришел Наполеон?» (Примеч. пер.).

2

Небольшая справка: близкий друг Эдуара Леве писатель Тома Клерк (по его словам, «часто при виде нас говорили: „Вы словно братья"») включил в 2010 году в свой сборник «Человек, который убил Ролана Барта» [Thomas Clerc. L’homme qui tua Roland Barthes. Gallimard. 2010] текст «Человек, который убил Эдуара Леве», в котором, формально переняв стилистику «Автопортрета», в столь же откровенной манере высветил под другим углом, уже от третьего лица, все, что попадало в круг его общения с Леве. Кончается этот текст словами: «Человека, который убил Эдуара Леве, зовут Эдуар Леве. Он был моим другом». (В дальнейшем мы будем помечать цитаты из этих двух авторов их инициалами: ЭЛ и ТК.)

3

Чем не посмертное, замогильное название для диптиха «Автопортрет» / «Самоубийство»? (Не забудем в этой связи упомянутый в «Автопортрете» проект с фотографиями местожительств именно поэта-классика. При этом, конечно, бросается в глаза стилистический и психологический разрыв между шероховатыми, взлохмаченными строками Бодлера и гладью сплошной в своей фрагментации текстуры Леве.)

4

Здесь необходимо пояснить, что наряду со всем у нас в стране известной книгой Жоржа Перека «Жизнь, способ употребления» в 1982 году во Франции стала бестселлером и другая, «Самоубийство, способ употребления» Клода Гийона и Ива Ле Боньека, позже даже запрещенная по причине содержащихся в ней слишком полезных советов. (И, в связи с этим, общее отступление. Плоть от плоти поп-культуры, Леве погружен в стихию актуальных художественных, медийных, коммерческих реалий — повседневных для него, но вряд ли внятных отечественному читателю. Мы, однако, сочли неподобающим, нарушающим предполагаемую автором оптику восприятия его текстов эксплицировать, разъяснять вполне самодовлеющий текст и оставляем все имена, марки, названия и отсылки в качестве эзотерических реперов на экзотической для нас территории. В качестве примера: описанный в «Самоубийстве» случай с перерезавшим себе на концерте вены рок-певцом в действительности имел место с одним из самых ярких французских рокеров, Даниэлем Дарком (упоминаемым в «Автопортрете»), когда его группа Taxi Girl выступала в 1979 году на разогреве у Talking Heads)

5

Бернар Рекишо (1929-1961) — гениальный, на мой взгляд, художник и отчасти писатель, «Новалис XX века», как назвал его маститый Ален Жуффруа, за день до открытия своей персональной выставки выбросился из окна (ср. с Леве: «За несколько месяцев до самоубийства он попытался выброситься из окна, я узнал об этом только позже» (ТК)); его последние, выполненные перед самой смертью работы — цикл из семи больших листов «нечитаемых писем» (они носят названия: «Письмо торговцу картинами», «Письмо любителям искусства», «Оскорбительное письмо», «Заключение к философии искусства» и т.п.), написанных поразительной красоты минускулами различных пошибов в вымышленных алфавитах и не привязанных ни к какому языку. Идеальный образец формы, лишенной всякого содержания! И вспомним фразу Рекишо, бросающую дополнительный свет на работы, работу Леве: «Самый совершенный способ познания—быть тем, что́ хочешь познать».

Content

Эдуар Леве
Автопортрет
Самоубийство

Автопортрет

Самоубийство

Виктор Лапицкий Он написал самоубийство

Примечания