Виктор Михайлович Михайловский

Шаманизм

К изданию 2020 г.

Интерес к шаманизму, или, иначе, шаманству как культурному явлению в наши дни переживает устойчивый подъем, но возник он не сегодня. Еще на исходе Средних веков, когда русские и европейские торговцы, охотники и миссионеры начали проникать на Урал и в Сибирь, они знакомились с местным населением, его обычаями и верованиями, неминуемы были встречи и с шаманами, которых иногда неискушенные интересанты склонны считать кем-то вроде языческих жрецов, подобных жрецам классической Античности, но это мнение не вполне верно. Формально шаман – центральная фигура в системе традиционных верований народов Сибири и Центральной Азии, посредник между миром людей и миром душ, духов и богов. С точки зрения религиоведческой это посредничество, конечно, носит символический характер, а сам мир духов считается воображаемым, но мы позволим себе далее не концентрироваться на воображаемом и символическом характере функций шаманов и представлений об их способностях.

Формально шаманизм – первобытная религия народов Сибири и Центральной Азии, однако еще в XVIII–XIX столетиях было понятно, что сходные системы представлений распространены не только в этих регионах, но и в Центральной и Юго-Восточной Азии, Северной и Южной Америках, Африке, Австралии, Океании, а также на Европейском Севере. Современные исследователи истории культуры вполне обоснованно прослеживают следы шаманских техник в дохристианской традиции народов Западной и Восточной Европы.

Само слово «шаман», по наиболее распространенной версии, имеет тунгусо-маньчжурское происхождение. Оно стало общепринятым и проникло в международную науку из сообщений русских казаков. Те, в свою очередь, переняли его в Сибири, у тунгусов. Его первоначальная форма – «саман», то есть «исступленный, восторженный», что очень точно характеризует состояние шамана в момент действа. По другой трактовке, «са» – «знать», а «саман», соответственно, «знающий человек» или «тот, кто любит знания». Ряд авторов возводят слово к санскритскому «шраман» (śramana), как называли в Древней Индии странствующих отшельников, духовных подвижников. Считают, что своим распространением термин обязан буддизму, проник в эвенкийский, а оттуда в другие языки. У тюркских народов такой человек назывался «кам», к нему восходит русское слово «камлание». Впрочем, каждый народ дал свои названия подобным людям в своей среде, разделил их в зависимости от склонностей, специализации и способностей.

Собственно, такое сходство воззрений и техник и позволило этнографам говорить о шаманизме в широком смысле слова как об этапе в развитии религиозных воззрений человечества, а чаще как о древнейшей форме религии, история которой насчитывает десятки тысяч лет. Настенные росписи эпохи верхнего палеолита, сохранившиеся в пещерах Гибралтара, Франции, Лапландии, Сибири, донесли до нас изображения людей в масках, иногда с подобиями бубнов и прочими шаманскими атрибутами.

Впрочем, «определение возраста наскальных рисунков приводит нас к довольно сомнительным результатам. Поэтому можно, скорее, лишь теоретически заключить, что в поздний каменный век в малочисленных группах, живших за счет охоты, в результате разделения труда и распределения общественных ролей (также и знакомства с галлюциногенными растениями) появилась роль духовного вождя… Первобытную культуру охотников характеризовал анимизм. Природа, все живое и неживое считалось одушевленным. Убитым животным следовало вернуть их души, поэтому иногда совершались ритуалы, дабы умилостивить силы Природы. В современном осмыслении: охотники каменного века пытались таким образом восстановить экологическое равновесие» (Хопал М. Шаманы. Духи и символы / Шаманы, культуры, знаки. Sator Тарту, С. 15).

Как бы мы ни относились к шаманизму и шаманским практикам, с какой точки зрения ни пытались рассматривать, нельзя отрицать то обстоятельство, что они заложили основы многих религиозных систем, а их элементы могут быть прослежены в современных религиозных воззрениях.

Исследователи шаманизма подходили к нему с разных позиций. Для одних важна была сугубо этнографическая составляющая, внешняя обрядовая сторона и ее атрибутика, другие обращали внимание на социально-культурные функции шамана. После появления во многом революционного труда знаменитого румынского религиоведа М. Элиаде «Шаманизм: архаические техники экстаза» (Shamanism: Archaic Techniques of Ecstasy; 1951) именно способность целенаправленно вызывать и управлять особыми состояниями сознания стала считаться характерным и важнейшим качеством шамана.

К середине XIX столетия был накоплен значительный материал, как сравнительно случайный, в виде путевых записок, так и собранный в ходе специальных экспедиций, участники которых целенаправленно занимались изучением обычаев, уклада и верований «нецивилизованных» народов. В результате появилась возможность обобщения и комплексного осмысления шаманства как явления культуры.

В 1846 г. была опубликована кандидатская диссертация Доржи Банзарова, которую он написал и защитил в стенах Казанского университета. Диссертация носила название «Черная вера, или Шаманство». Спустя еще полтора десятилетия, в 1864 г., вышла работа С. Шашкова «Шаманство в Сибири», она уже носила характер обобщающего исследования, но касалась верований населения ограниченной территории.

Российский историк, педагог и этнограф Виктор Михайлович Михайловский (1846–1904) стал первым ученым, кто решился на более масштабное обобщение, предприняв небезуспешную по тем временам попытку рассмотреть шаманизм как явление в целом, а не как специфическую совокупность верований отдельных народов.

Уроженец Вильно и выпускник историко-филологического факультета Киевского университета, он начал свой путь в науке и педагогике с преподавания истории в гимназиях, заняв в конце концов должность приват-доцента Московского университета. Его научные интересы были весьма разнообразны. Словарь Брокгауза и Ефрона упоминает такие сочинения Михайловского, как «Сервет и Кальвин», «Джон Виклеф и Ян Гус», «Первые годы парижской школы хартий», «Ганза», «Космополит на троне римских цезарей». Внимание к шаманизму (или, как тогда принято было говорить, шаманству) на фоне таких трудов кажется несколько неожиданным, но несложно убедиться, что столь резкое переключение внимания не сказалось на качестве труда. Это действительно обширное и обстоятельное сочинение, в котором автор систематизирует и обобщает значительный массив доступных ему материалов, собранных в разных регионах земного шара.

Первые две части труда, или очерка, были изданы под одной обложкой в 1892 г. под названием «Шаманство: историко-этнографические очерки». Они были посвящены миросозерцанию шаманистов в целом (I) и шаманству инородцев Сибири и Европейской России (II). Автор предполагал написание еще трех очерков, в которых должен был рассматриваться шаманизм народов Америки, Австралии, Полинезии, Юго-Восточной Азии и Африки. К сожалению, эта работа так и не была им завершена.

В. М. Михайловский сознательно исключил из сферы своего внимания следы шаманизма у так называемых культурных народов. О существовании таковых мы уже упомянули, и, как нам представляется, именно такие следы дают возможность научной реконструкции религиозных воззрений народов Европы. С привлечением таких материалов картина была бы несколько иной. Не случайно сегодня религиоведы все больше укрепляются во мнении, что шаманизм не является просто одним из эволюционных этапов развития религиозных представлений человечества.

Отношение к шаманам, с которыми русские землепроходцы сталкивались с первых лет проникновения в Сибирь (а первые упоминания о них относятся к XV веку), на протяжении времени менялось.

Научный подход к шаманизму формируется не сразу, на момент написания труда В. М. Михайловского он еще не стал преобладающим. Это накладывает на его текст существенный отпечаток, поскольку автор оценивает шаманов и их деятельность или с позиций ученого-скептика, развенчивая фокусы, или с позиций сугубо христианских, видя в духах и божествах шаманов исключительно нечистую силу.

Современное осмысление шаманства как явления культуры значительно отличается от преобладавшего как в XIX, так и в первой половине XX века. Те же самые этнографические источники и факты получают иное толкование. Это обусловлено не только изменением общественного мнения в части господствующей веры, но и достижениями разных наук. Благодаря усилиям психологов, в первую очередь К. Г. Юнга, большое распространение получил подход к шаманским видениям и вообще архаичным верованиям с позиций теории коллективного бессознательного и архетипов. Насколько верна именно юнговская модель, остается предметом обсуждения и дискуссий, однако это полемика, которая не отрицает самого факта существования бессознательного и архетипических образов.

«Умение входить в особое состояние сознания расценивается как избранничество духами. Неконтролируемое погружение в экстаз или транс воспринимается как болезнь. Умение сублимировать энергию экстаза в творческую деятельность интерпретируется как выздоровление и обретение шаманского дара, что удостоверяется в специальных посвятительных обрядах» (Борко Т. И. Шаманизм: от архаических верований к религиозному культу. Екатеринбург: Банк культурной информации, С. 25).

Именно благодаря Юнгу к шаманизму было привлечено внимание не только этнографов и антропологов, а и психологов и психотерапевтов. Этот процесс совпал по времени с психоделической революцией 1960-х годов, а потому подобный интерес вполне логичен. Куда более неожиданно то обстоятельство, что практическое использование шаманских техник и приемов в психологии и психотерапии оказалось способно приносить желаемые результаты. Это логически вытекает из того, что шаманизм существует не одно тысячелетие и волей-неволей накопил немалый багаж полезных знаний, поскольку знания бесполезные, как правило, забываются.

Поправки пришлось внести и в представления о верованиях коренного населения Сибири. Если В. М. Михайловский соглашался с востоковедом А. Позднеевым, говорившим: «…шаманство, как религия, по самому своему составу никогда не могло иметь никакого образовательного значения для народа», а сам предлагал считать, что «шаманство – не определенная религиозная система, а особое явление, возникшее на известной ступени религиозного развития и только впоследствии путем переживания сохранившееся при известных условиях и на других высших стадиях, во-вторых, при таком отношении к изучаемому вопросу действия и воззрения шаманов сделаются достоянием общей этнографии и займут свое определенное место в истории человеческой культуры», то через сто с лишним лет спустя известный историк и археолог доктор исторических наук М. Ф. Косарев напишет: «Следует, видимо, признать, что понятие „первобытное язычество“ в общем равнозначно понятию „первобытное мировоззрение“ и вряд ли совместимо с понятием „религия“. Любая попытка отнести первобытные языческие миропредставления к какой-либо особой форме религии неоправданно сузила бы, на мой взгляд, наше понимание первобытного язычества, являвшегося одновременно и знанием, и верой, и системой выживания» (Косарев М. Ф. Основы языческого миропонимания. М., С. 5).

Он же продолжает: «…главные функции сибирского шамана состоят в следующем: 1) он – куратор бесперебойности жизненного круговорота; 2) он – страж миропорядка на своей родовой земле; 3) он – хранитель равновесного состояния „верхних“ и „нижних“ проявлений на вверенном ему участке Среднего мира.

Шаман, в отличие от других культовых лиц, прежде всего от колдуна и от жреца, завязан на все три мира Вселенной – на Средний, Верхний и Нижний. Но ведь, может возразить кто-то, есть „белые“ и „черные“ шаманы: первые общаются только с верхней половиной Вселенной, вторые – только с нижней (Средний мир, являющийся пограничной вселенской сферой, в той или иной мере доступен и „белым“, и „черным“ шаманам). Однако дело вот в чем: разделение шаманов на „белых“ и „черных“ – не что иное, как показатель умирания шаманства и шаманизма, их грядущий упадок. „Белый шаман“ – это уже не шаман, а жрец, а „черный шаман“ – это обычный колдун» (Там же. С. 211).

Полезно вспоминать о разнице между устаревшим и современным подходами по мере знакомства с текстом труда В. М. Михайловского. Вообще шаманизм – более сложное явление, подчиненное несколько иной логике, чем та, которую представлял себе ученый XIX века (что можно отнести к большинству исторических трудов того времени, какого бы вопроса они ни касались). Но чтобы понимать, в чем сложность подобная заключается, потребуется написать целую книгу.

Тем не менее исследование Михайловского и сегодня ценно и интересно – ценно как памятник научно-исторической мысли, в котором содержится большое количество этнографических свидетельств и материалов, ныне порою недоступных по объективным причинам, поскольку носители конкретных традиций практически исчезли.

* * *

Настоящее издание выходит в современной орфографии, с минимальными правками, коснувшимися в основном написания этнонимов и имен собственных. Так, «манзеи» заменено на современное «манси», «Ерлик» – на «Эрлик» и т. п. В качестве приложения к труду Михайловского в настоящее издание включены фрагменты из книги А. В. Анохина «Материалы по шаманству у алтайцев, собранные во время путешествий по Алтаю 1910–1912 гг. по поручению Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии». Книга вышла в 1924 г. и с тех пор не переиздавалась. Представлены тексты с изложением основных мифов алтайцев, в которых есть много общего с мифологией других народов Сибири.

С. Ермаков

Предисловие

Предпринятая автором сравнительно-этнографическая работа представляет, по своей задаче и по плану, первую попытку рассмотрения шаманства в его распространении по различным, самым отдаленным друг от друга, областям земного шара.

Все содержание предлагаемого здесь сочинения распадается на пять очерков, каждый в своем развитии подчиняется общим требованиям экономии труда в целом и сам по себе не может считаться чем-либо законченным и исчерпывающим в отдельности данный вопрос. Автор не имел в виду воспользоваться всей литературой предмета, отличающейся подавляющим богатством, а также не стремился сообщить в своем произведении все где бы то ни было встречающиеся сообщения о шаманских явлениях у каждого народа, практикующего шаманские обряды. Подобная работа была бы уместна при составлении особых монографий о шаманах сибирских, североамериканских, австралийских и т. д.

Чтобы не отвлекаться от чисто этнографического материала, в настоящей монографии совершенно отсутствуют пережитки шаманства, встречаемые у культурных народов. Эта область требует специальных приемов исследования и должна быть рассматриваема особо при изучении шаманства как одного из выдающихся фактов в истории культуры.

Из пяти очерков общего сравнительно-этнографического сочинения о шаманстве первый – «Миросозерцание шаманистов» – рассматривает те стороны религиозных воззрений некультурных народов, которые имеют более близкое отношение к действиям особого класса лиц, занимающих место посредников между сверхъестественными силами и подчиненными их влиянию людьми. Здесь дается краткая характеристика этнографических явлений, образующих почву, на которой произрастает шаманство.

Очерки II, III и IV [напомним, автором так и не завершенные. – Ред.] отличаются описательным характером; в них подобраны, по различным местностям, народностям и категориям, этнографические факты, относящиеся к шаманским действиям. Второй – шаманство у инородцев Сибири и Европейской России – самый обширный по количеству страниц и разнообразию данных, по свойству материалов представил для автора больше всего затруднений; но имея в виду наше шаманство только как средство для достижения, путем сравнительного метода, известных общих выводов, автор не считал возможным вдаваться здесь в более детальное его изучение. Третий – шаманство у народов, населяющих Америку, – подводит итоги трудов американских и западноевропейских этнологов относительно эскимосов, североамериканских индейцев и племен, обитающих в Центральной и Южной Америке, по различным вопросам, относящимся к шаманству.

Четвертый – шаманство в Австралии, Полинезии, Юго-Восточной Азии и Африке – не имеет одного общего географического и этнографического центра. Сюда входят представители различных рас, живущих под влиянием самых разнообразных климатических условий. Жители маленьких и больших островов Тихого океана, австралийцы, туземцы архипелагов Филиппинского и Зондского, скрывающиеся в глухих уголках Южного Китая, Индокитая, Индостана и Гималаев, мелкие дикие племена и многочисленные народы Темного материка – весь этот пестрый этнографический мир дает для сравнения данные, представляющие более или менее выраженные формы шаманских явлений.

Пятый очерк – общая характеристика шаманства по этнографическим данным – содержит в себе опыт строгого применения к собранным автором фактам сравнительного метода и сверх того представляет попытку осветить шаманство как психологическое явление, результатами, добытыми современной психологией и психиатрией. Разумеется, сложность задачи должна отразиться на ходе работы, и автор, делая те или другие выводы, далек от мысли считать их за окончательные; он будет вполне удовлетворен, если поставленные им вопросы вызовут дальнейшую разработку и будут способствовать более полному и точному разъяснению этнографических явлений, которые с каждым годом исчезают наравне с вымиранием тех народов, среди которых живут еще шаманы.

В первом выпуске помещены два очерка: I. Миросозерцание шаманистов. II. Шаманство инородцев Сибири и Европейской России. Второй выпуск, заключающий в себе очерки III, IV и V, готовится к печати и выйдет не позже весны.

I. Миросозерцание шаманистов

Из всех отделов этнографии самым трудным и вместе с тем одним им важнейших представляется тот, в котором подвергаются научному исследованию воззрения народов, стоящих на низших ступенях развитии, на явлении окружающего мира и их собственной психической жизни. Вопросы этого рода связаны тесно с религиозными представлениями людей, обыкновенно называемых дикими, которые, как видно из показаний большинства путешественников, с большим старанием скрывают от любопытства посторонних пришельцев все, что могло бы раскрыть внутренний смысл обрядов, с первого взгляда странных и нелепых. Весьма часто особые религиозные предписания не дозволяют говорить прямо о божествах и обо всем, что к ним относится; такая недоверчивая осторожность породила ложное представление о существовании на земном шаре народов, совершенно лишенных религии. Но кроме препятствий, созданных условиями быта самих нецивилизованных народов, существуют еще более серьезные причины, долгое время устранявшие возможность правильной разработки этнографических фактов этого порядка. Как собиратели этнографических материалов, так и ученые, занимавшиеся их обработкой, относились до последнего времени к своему предмету с различными предубеждениями; они не обладали сознательным стремлением к объективному пониманию верований и взглядов людей, занимающих по культурному своему развитию столь низкое место; они никак не могли проникнуть достаточно глубоко в своеобразное и чуждое нашим понятиям миросозерцание этих детей природы. Узость взглядов и презрительное высокомерие долго царили в науке и мешали точному выяснению сложных вопросов, подлежащих ее ведению. Достаточно вспомнить добродушные отзывы о бессмысленных суевериях французского монаха-путешественника Андрея Теве, посетившего в XVI столетии Америку и приписывавшего видения американцев наваждению дьявольскому, или же характеристики другого монаха XVIII столетия Добрицгофера, описавшего быт абипонов, одного южноамериканского племени, в которых везде сквозит сожаление о заблуждениях грубых дикарей[1]. К том же XVIII ст. в пределах России немец Гмелин и русский Крашенинников с таким же непониманием истинного значения сообщаемых фактов изображали верования разных сибирских инородцев. Даже в XIX веке миссионеры, положившие много трудов на распространение христианского просвещения, не были в состоянии беспристрастно представить религиозные мировоззрения языческих племен. Стоит для примера взять книги англиканского пастора Моффата и иезуита Шпильманна, посвященные быту южноафриканских народов, чтобы видеть, до какой степени честные и разумные наблюдатели могут ошибаться вследствие своей предубежденности. Неудивительно, что в то время, когда историки вполне усвоили научные приемы и привыкли оценивать поступки деятелей и явления жизни отдаленных эпох, применяя в этом случае мерку тех времен и, следовательно, соблюдая историческую перспективу, этнографы до сих пор не могли стать на должную точку и только в последние десятилетия начали отрешаться от указанных выше заблуждений.

Между тем этнографический материал не ждет завершения развитая здравых взглядов в науке, количество его уменьшается с каждым годом, и притом он быстро утрачивает свой непосредственный характер. Малокультурные народы или вымирают совсем, или же подпадают влиянию цивилизации и бесследно теряют многие особенности своего быта, важные для науки. Скоро наступит момент, когда этнографы, лишившись живых, видимых источников, должны будут, подобно историкам, пользоваться вещественными остатками и письменными свидетельствами очевидцев для воссоздания быта, уже несуществующего. Ввиду этих обстоятельств научное выяснение вопросов, подвергавшихся субъективному и тенденциозному толкованию, может повлиять на собирание новых фактов и принести таким образом некоторую пользу в деле обогащения наших этнографических знаний.

К числу подобных вопросов принадлежит шаманство, занимающее видное место в религиозной и общественной жизни нецивилизованных пародов. Благодаря эффектности обстановки и оригинальности своего проявления, оно с давних пор обращало на себя внимание и путешественников, и исследователей. За немногими исключениями, все писатели, толковавшие о шаманстве и шаманах, останавливались лишь на внешностях и рассматривали вероучения шаманистов как собрание грубых бессмысленных бредней, порожденных глубоким невежеством; самих же шаманов они считали хитрыми обманщиками, пользующимися, ради личных выгод, легковерием своих недалеких и простодушных соплеменников. Так, например, Гмелин, в царствование императрицы Елизаветы Петровны участвовавший в научной экспедиции для исследования Сибири, в своем изучении не руководился стремлением выяснить объективным образом воззрения и действия шаманов, камлавших перед ним и доставлявших все средства для ознакомления с их обрядами. Немецкий ученый часто и подробно говорит о виденных шаманских таинствах, но в них он усматривает только желание обмануть и задается главным образом обличительной целью. Немецкий ученый, состоявший на русской службе, старается раскрыть обманы шаманов, доказать их недобросовестность и, следовательно, является не серьезным писателем, изучающим своеобразные явления, а лютеранским пастором-проповедником, рассказывающим об открытых им ухищрениях при производстве шаманских фокусов. Желая уничтожить языческие суеверие, он со злорадством рассказывает о том, как сибирские толкователи судеб не могли разгадать предложенных им вопросов относительно забытых или потерянных вещей и оставленных дома родственниках и знакомых и таким образом изобличали свое невежество и недостаток проницательности[2]. Даже в наше время такой известный монголист, как г-н Позднеев, касаясь шаманства, говорит не о необходимости тщательного его изучения, а сравнивает инородцев, исповедующих буддизм, с шаманистами, находит их более развитыми и делает заключения, что «шаманство как религия по самому своему составу никогда не могла иметь никакого образовательного значения для народа»[3].

Для более беспристрастного ознакомления с шаманством и его ролью необходимо приступить к разрешению этой сложной задачи, пользуясь современными методами исследования, давшими столь блестящие результаты в естествознании и приобретающими в последнее время самое широкое применение в науках общественных и исторических. Руководясь подобными научными принципами для уразумения этого этнографического явления, необходимо прежде всего ознакомиться с той почвой, на которой оно могло зародиться, с тем религиозным строем, одним из важнейших проявлений которого оно служит. Но этого недостаточно; самый материал подлежит значительному расширению и обогащению. До сих пор шаманство рассматривалось как особая религиозная система, свойственная только русским инородцам, и лишь изредка попутно цитировались аналогичные факты из быта и воззрений других народов, живущих вне пределов нашего государства. Такой узкий взгляд, не свойственный приемам сравнительного метода, должен быть оставлен. Во-первых, шаманство – не определенная религиозная система, а особое явление, возникшее на известной ступени религиозного развития и только впоследствии путем переживания сохранившееся при известных условиях и на других высших стадиях, во-вторых, при таком отношении к изучаемому вопросу действия и воззрения шаманов сделаются достоянием общей этнографии и займут свое определенное место в истории человеческой культуры. Таким образом, на основании вышесказанного, необходимо прежде всего охарактеризовать миросозерцание тех народов земного шара, среди которых в настоящее время встречается или в полном развитии, или в состоянии переживания своеобразная форма шаманства. Мы имеем право говорить о шаманстве и шаманах у самых отдаленных народов, не имеющих по происхождению ничего общего с теми русскими инородцами, среди которых эти термины возникли или же приобрели право гражданства, на основании примера многих немецких, голландских, английских и американских ученых, которые в своих этнографических трудах употребляют название шамана как общий термин, получающий свое определенное место в этнографической науке.

Всякий человек, как бы низко ни стоял он по своему развитию, употребляет все усилия, чтобы как можно лучше устроить свою жизнь, защититься от окружающих опасностей. Этот принцип самосохранения служит источником эгоистических чувств, предшествующих в своем появлении развитию альтруизма и чувств общественных. Средства, применяемые к осуществлению жизненных целей, соответствуют степени развития человека. Чем выше культура, тем больше средств разумных, основанных на знании природы в его распоряжении, тем он предусмотрительнее, сильнее и, следовательно, свободнее от господства сил природы и всяких случайностей жизни. Так называемые дикари, т. е. малокультурные люди, живя под неограниченной властью окружающих естественных условий и слепого случая, заменяют знание законов мира физического и предусмотрительность, дающую возможность избежать вредных случайностей, стремлением снискать расположение, умилостивить грозные стихии, предугадать будущее. Доставление более обильных средств пропитания, защита от засухи, грома, бури, болезней, смерти и козней врагов как в настоящем, так и в будущем составляют предмет опасений и забот некультурных народов. Особые средства, употребляемые для устранения опасностей, производимых таинственными неведомыми силами, не могут быть всем доступны; ими обладают среди подобных народов люди, исключительно одаренные по своей организации, являющиеся посредниками между своими соплеменниками и этими загадочными силами. Для обозначения таких посредников многие ученые, как было уже выше сказано, стали употреблять название шамана, а действия их могут быть наименованы шаманством. Чем выше развитие малокультурных народов, тем определеннее положение шаманов и систематичнее организация самого шаманства, чем грубее народ, тем случайнее появление особо одаренных лиц и тем произвольнее их деятельность. Хотя шаманисты различаются во многом по своей культуре и цивилизации, но в их миросозерцании есть общие черты, имеющие самое тесное отношение к шаманству. Только там, где эти особенности существуют, возможно появление среди данного народа шаманов и, следовательно, невзирая на значительные различия, представляется возможность выделить то, что свойственно шаманству и сделать таким образом свод основных воззрений, характеризующих миросозерцание шаманистов.

Природа, человек и божество составляют предмет размышлений пытливых умов на всех ступенях развития человеческой культуры. От детских мечтаний дикаря до строго научных теорий современных исследователей и мыслителей человечество прошло длинный путь и побороло громадные затруднения. Но, несмотря на различные способы разрешения, вопросы, над которыми трудится мысль человека, остаются неизменно одни и те же, только порядок в их рассмотрении подвергся некоторому перемещению. Люди низшей культуры брали за точку отправления человека с его психическими и физическими признаками и все у него замеченное переносили как в область природы, так и в сферу деятельности богов. Явления и силы природы и сами боги наделялись человеческими свойствами, хотя вначале не получали еще человеческого образа. Народы высшей культуры стремятся к обратному порядку действия; они имеют наклонность пользоваться для выяснения духовной природы человека и его деятельности теми законами, которые нам дает естествознание. Разумеется, между этими двумя противоположными состояниями человеческой мысли существует длинный ряд переходных стадий развития. Сообразно с таким распределением при рассмотрении основных сторон миросозерцания необходимо прежде всего ознакомиться с представлениями, которыми обладает малокультурный человек относительно своей собственной духовной жизни.

Подобно тому, как нет народов, не умеющих добывать огня, пользоваться какими-либо простейшими орудиями, так и во всей богатой этнографической литературе мы не найдем ни одного племени, не имеющего в большей или меньшей степени ясного представления о душе и ее бессмертии. Самый факт повсеместного существования похорон с известной обстановкой и со строго определенными обрядами служит очевидным доказательством распространенности этого убеждения. По толкованию Тернера, туземцы архипелага Самоа в самом названии души анганга выражают верование, что она, отрешившись от тела, уходит; следовательно, они признают душу, как нечто отдельное от тела. Удалившись, она живет, по их представлениям, в особой стране, лежащей под океаном[4]. У австралийцев всякий туземец, достигший четырех– или пятилетнего возраста, обладает духом, который при его жизни находится в состоянии сна, а после смерти дикаря становится видимым, хотя и не имеет определенной формы[5].

Здесь мы не встречаем уже такого ясного сознания души как особого элемента, входящего в состав живого человека. Жители одного из островов архипелага Бисмарка признают бессмертие души, отправляющейся после кончины человека на один близлежащий остров[6]. Манданы в Северной Америке вполне определенно высказывают учение о вечном существовании души[7]. То же верование встречаем мы и у их соплеменников чоктавов. Один из их представителей заявил положительно: «Весь наш народ верит, что дух обладает будущей жизнью»[8]. У гезои, одного из южноамериканских племен, это убеждение в загробной жизни души выразилось в весьма наглядной форме. Через года после погребения покойника на его могилу приходят все близкие, вырывают останки и рассказывают умершему обо всем, что за это время случилось в их деревне и в его семье[9]. Во время вотяцких похорон и поминок к мертвецу обращаются со словами и убеждениями, как к живому, имея, разумеется, в виду душу, а не тело[10]. Даже в тех случаях, когда исследователи склонны заподазривать существование этого верования, они не могут, однако, вполне его отвергнуть. Например, Фрич говорит о басуто – южноафриканском народе, что они своим представлениям о бессмертии души не дали определенной последовательно выработанной формы, но, следовательно, и там существует хотя и смутное сознание, что в человеке имеется особое начало, отличное от тела[11]. Самыми малоразвитыми в этом отношении являются самоеды. Они обладают каким-то смутным представлением, что со смертью человека все кончается. Правда, душа некоторое время продолжает жить в могиле, и потому подле покойника устраивают очаг, кладут с ним нож, топор, копье, деньги, другие необходимые вещи и убивают оленей, повторяя это жертвоприношение по нескольку раз, но когда труп истлеет, то все существование, даже загробное, прекращается. Только одни шаманы-тадибеи имеют привилегию получать полное бессмертие. Из рассказа Кастрена можно заключить, что тадибеи, желая возвеличить свою власть, затемнили первоначальное верование в общее бессмертие[12]. Еще более проглядывает вера в загробную жизнь души в описании погребальных обрядов у самых разнообразных народов. Эскимосы кладут подле могилы каяк покойного, его стрелы и различные орудия, которые тот употреблял при жизни, а с женщинами хоронят их ножи и иголки[13]. Камчадалы бросают мертвеца собакам на съедение в том убеждении, что человек, которого съедят собаки, на другом свете будет ездить на добрых собаках[14]. Соседи их коряки сжигают тела с известными обрядами. Нарядив покойника в лучшее платье, отвозят его на место сожжения на тех оленях, которые особенно были любы умершему. На костер кладут копья, сайдаки, стрелы, ножи, топоры, котлы и проч. Пока костер горит, они колют оленей, на которых привезли мертвеца, съедают их, а остатки бросают в огонь[15].

Тут же в Сибири около Байкала у бурят в могилу вместе с покойником кладут одежду и другие житейские принадлежности, приводят любимого коня и убивают его или пускают в степь, чтобы умерший мог ездить на нем[16]. Конь этот еще при жизни бурята освящается шаманом с особыми обрядами; на нем не ездят и его берегут на случай смерти господина[17]. Тунгусы зашивают труп в оленью шкуру и вешают на дерево с любимым оружием умершего и котлом, дно которого пробивается[18]. Их соседи якуты в прежнее время имели обыкновение в случае смерти знатного человека хоронить с ним верхового коня со всей сбруей, другого коня, навьюченного съестными припасами и дорогими мехами, и затем заживо погребали человека, который должен был прислуживать покойному на том свете. Теперь они ограничиваются принесением в жертву его любимого верхового коня[19]. Улаганские теленгиты в Алтайских горах одевают тело мертвеца и кладут в юрте около огня; тут же кладется табак, и в небольшую ямку, выкопанную в земле, вливается чашка араки и ставится еда. В могилу вместе с покойником зарывают котел, чашку, трубку, табак, войлоки, седло и даже веревки, а близ могилы родственники убивают самым мучительным образом его верховую лошадь[20]. Переходя в Европейскую Россию, мы встречаем у вотяков тот же самый обычай. Они кладут в гроб вместе с умершим многие его вещи; инструмент для плетения лаптей, ножи, ложку, пищу, табак, мешочек с деньгами, а у детей игрушки[21]. Мать умершего ребенка в церкви при отпевании выжимает ему в рот три раза понемногу молока из груди[22]. Чуваши Златоустовского уезда Уфимской губернии опускают покойника в могилу, в которой поставлено четыре доски вместо гроба; на одной из них прорезано окошечко; на дне постлан войлок и положена в изголовье подушка. В этот гроб умершего кладут на бок и туда же бросают несколько съестных припасов, вещей и денег, упомянутые вещи кладутся чувашами для того, чтобы умерший, явясь в другую жизнь, мог представить их в доказательство, что он был человек трудолюбивый и жил на земле хорошо и, следовательно, достоин получить и там хорошее место[23]. В Северной Америке у тетонов-сиу все имущество умершего хоронится с ним. Его одевают в лучшие одежды, а любимую лошадь, оседлав и украсив, убивают близ тех высоких подмостков, на которых покоится тело. Часть хвоста они кладут у головы умершего, думая, что дух его будет ездить на своем любимом коне[24]. В тропической Южной Америке дикие манаосы зарывают в могилу вместе с трупом одежды, украшения и изломанное оружие[25]. На островах Новой Зеландии воинственные маори, погребая вождя или храброго воина, кладут с ним все его оружие[26].

К западу от Суматры на острове Ньясе туземцы совершают похороны своих вождей весьма торжественно. Из отрядов особенно замечателен по своей оригинальности следующий. Под самой кровлей над больным привязывают раба и морят его голодом с тем, чтобы в момент смерти вождя можно было сбросить на умирающего господина его раба, также испускающего последнее дыхание. Души их одновременно унесутся таким образом в загробный мир. У могил они вешают мешочки с рисом и бетелем, а на самой могиле кладут разбитые тарелки[27]. Южноафриканские бечуаны натирают могилу луком, подле мертвеца бросают ветку акации, различные корни, боевую секиру, копья, хлеб, семена огородных растений и кость старого быка[28].

Приведенный выше перечень предметов, погребаемых вместе с покойником у самых различных племен земного шара, с соблюдением разнообразных обрядов, вводит нас в совершенно чуждый и оригинальный мир и дает возможность выяснить особенности миросозерцания малокультурного человека. Материалистическое представление души и ее бессмертия отражается в обстановке похорон, во время которых дикие и полудикие люди выказывают, с одной стороны, нежные заботы об усопших, а с другой, проявляют эгоистический страх в случае неисполнения желаний умерших, вредящих, вследствие неудовлетворенности своих потребностей, живым родственникам и друзьям. Фантазия этих детей природы не может представить жизнь загробную иначе, как на основании данных, добытых из обстановки и условий своей собственной жизни. Алтайцы, например, говорят: «На том свете мы будем жить так же, как и здесь, т. е. будем сеять хлеб, водить скот, пить вино и есть говядину. Только на том свете мы будем жить гораздо богаче, потому что нам будет отдан не только весь тот скот, который мы имели на земле, но и тот, который околел»[29]. Гиляки на низовьях Амура тоже убеждены, что души или духи умерших продолжают жить на небе таким же образом, как они жили на земле[30]. Вера в то, что душа после смерти продолжает за гробом более или менее самостоятельное существование, может считаться повсеместным явлением, твердо установленным этнографической наукой.

Приведенные выше примеры должны были подготовить к разрешению вопроса о том, как представляют себе низшие расы духовное начало в человеке и какими свойствами они наделяют человеческую душу. Душа, как нечто отдельное от тела, представляется в более или менее ясных образах, но нельзя сказать, чтобы у какого-либо племени, из малокультурных, существовало определенное воззрение насчет духовности души как той части человека, которая во всех отношениях резко отличается от тела с его материальными признаками; так, австралийцы никак не могут составить себе понятие о душе в ее отвлеченном виде: она у них зависит от тела, с которым, по-видимому, связана и будущая жизнь[31]. Таким образом, свойства тела переносятся и на самую душу; она реальна, но только более тонка по своему строению. Новокаледонцы отличают в человеке две субстанции: видимое тело и невидимую душу, которая, однако, имеет форму человека[32]. Новозеландцы маори не только признают существование души после смерти, но и считают ее состояние вполне духовным, однако и они придают душе тот образ, который соответствует виду живого человека[33]. В одной бурятской сказке вполне отчетливо передается представление о вещественности души, которая может слышать, видеть, причем принимает образ пчелы. Один бурят увидел, как из носа спавшего товарища выползла пчела, как она летала около юрты, залетела в какую-то пору, затем выползла из отверстия и, возвратившись в юрту, ходила по краю корыта с водою, потом, упав в воду, с трудом из нее выбралась и, наконец, опять вернулась в нос спящего. Из расспросов оказалось, что сновидения спавшего бурята вполне соответствовали действиям и приключениям пчелы. Этим объясняется, почему буряты никогда не убивают пчел, залетающих в юрту[34]. На то, что низшие расы представляют душу в человеческом образе, намекает одно верование, весьма распространенное среди различных племен. Многие народы думают, что между изображением человека и его душою существует некоторая таинственная связь. Североамериканские индейцы дакота боялись давать снять с себя портрет, думая, что их душа будет связана с изображением и не попадет в лучший мир[35]. Древние монголы до принятия буддизма имели обыкновение в случае смерти любимого человека, сделав фигуру наподобие покойного, хранить ее в своих домах и оказывать ей почитание[36]. Среди якутов неутешные родители после смерти маленькой дочери приготовляют из бабки лошади куклу, причем голова делается серебряная и лицо должно быть похоже на умершую. Богатые одевают куклу в меха черно-бурой лисицы, а бедные – в меха горностая. Изображения эти назывались у якутов кыс-тангара (девочка-богиня), ставились в юртах и наделялись различными приношениями[37]. Желая выразить духовность души, многие народы называют ее тенью[38] или же уподобляют, как показывает самое название, дыханию, дуновению ветра. Жители острова Ньяса к западу от Суматры, утверждают, что после смерти человека его душа возвращается к источнику своего происхождения – ветру[39].

Подобный взгляд показывает неспособность малокультурных людей к отвлеченному мышлению; они не могут составить ясного представления о духе в его противоположности с материей и душу считают чем-то более тонким, чем тело, но, однако, вещественным. Одно сказание самоанцев проливает свет на воззрения нецивилизованных народов по поводу материальной природы души. Однажды два брата-заклинателя пристали ночью к острову Алеипата в то время, когда гонцы извещали народ об опасной болезни вождя Пуепуемай. Подойдя к хижине больного заклинатели увидели горных богов, сидящих у входа в нее. Боги передавали друг другу завернутую в лист душу умирающего, которую им подали боги, находившиеся в самом доме. Один из богов сказал ближайшему заклинателю: «Возьми это!» – и, приняв в темноте, по ошибке смертного человека за своего товарища, передал ему душу. На следующее утро братья явились к приближенным вождя с предложением вылечить больного. Умирающей лежал с отвиснувшей челюстью и дышал с трудом. Заклинатели развернули лист, впустили в больного душу, и тот немедленно почувствовал облегчение и совершенно ожил[40]. Буряты, по сообщениям гг. Агапитова и Хангалова, говорят, что души умерших могут быть видимы людьми, хотя не оставляют следа на пепле очага, при ходьбе не ломают старых сучьев и не шелестят опавшими листьями. Они могут быть убиты и снова оживать и превращаться иногда в голую тазовую кость; они испытывают боль и потому боятся боярышника и шиповника. Однажды ночью, рассказывают буряты, шел человек, имевший способность видеть духов и говорить с ними. Он встретил трех духов и присоединился к ним. По пути он узнал, что эти духи умерших идут за душой сына богача. Бурят попросил, чтоб и его допустили принять участие в охоте за душой. Дорогой духи спрашивают, отчего их спутник (живой человек) так ходит, что мнется трава и шелестят сухие листья. Бурят объяснил им, что он еще недавно умер и не умеет ходить так, как ходят духи. Духи поверили. Когда они пришли к богатому человеку, то один из них стал у двери, другой – у дымового отверстия, а третий заставил больного чихнуть. В это время душа сына богача выскочила и хотела убежать, но стоявший у двери дух поймал ее и, несмотря на ее плач, понес свою добычу на руках. На обратном пути живой человек спросил духов, чего они всего больше боятся на свете. Духи ответили, что особенно им страшны шиповник и боярка, и, в свою очередь, спросили, чего боялся бурят, когда был живой. «При жизни я больше всего боялся жирного мяса», – ответил находчивый туземец. Пройдя немного дальше, бурят предложил духам дать ему понести душу, так как они устали. Те согласились и вручили ему пойманную душу. Встретив по дороге боярышник и шиповник, бурят бросился туда и залег среди колючих кустов. Духи не решались даже близко подойти к кустарнику и тщетно старались выгнать бурята из опасных зарослей: они даже бросали куски жирного мяса. Бурят кричал: «Боюсь, боюсь», – а сам поедал вкусную пищу. Видя неудачу, духи ушли, а бурят возвратил душу больному и получил за это вознаграждение[41]. Из сопоставления двух сказаний, зародившихся одно на берегах Байкальского озера, а другое на острове Тихого океана, мы легко убеждаемся в справедливости научного вывода, играющего большую роль в исследованиях, к которым применяется сравнительный метод. Одинаковые воззрения порождают одинаковые обычаи и предания.

Некоторые народы, желая, вероятно, примирить различные представления о загробной жизни, прибегают к признанию нескольких душ в одном человеке или нескольких периодов в посмертном существовании души. Почти все индейцы Северной Америки видят в человеке соединение двух душ[42], а сиу-тетоны утверждают, что каждый живой человек имеет одного, двух и более ва-на-ги, т. е. духов, или видений. Один из них после смерти остается у могилы, другой идет в царство теней[43]. Подобно телу душа состоит из частей, которые могут быть отделяемы.

Эскимосы, например, описывая душу, говорят, что она может увеличиваться и уменьшаться, делиться на части, потерять одну из них и опять подлежать починке[44], а полинезийцы уверены, что душа, попав в темное подземное пространство, съедается богами по частям, причем отдельные части человеческого духа в разное время отковыриваются особыми раковинами. Операцию эту производят родственники покойного, умершие раньше[45].

Из всех частей человеческого тела, как видно из целого ряда обычаев и обрядов, ближайшее отношение к душе имеют голова и череп. Манданы в Северной Америке кладут труп умершего соплеменника первоначально на высоком помосте. Когда тело сгниет и помост разрушится, родственники зарывают кости, а череп, тщательно очищенный, относят в особое место в прерию. Здесь черепа располагаются правильными кругами по сто штук в каждом, лицом они обращены к центру, где на небольшом холмике водружен высокий шест, украшенный различными амулетами. У подножия шеста лежат два черепа буйволов: мужской и женский. Вдовы покойников ухаживают за черепами и проводят около них целые дни с шитьем, ведя разговоры с душой усопшего[46]. В одной сказке тетонов-сиу сообщается, что когда охотник подвергся нападению духов и выстрелил в одного из них, то раненый удалился со стоном. Днем, осмотрев место происшествия, сиу нашел несколько могил, в одной из которых лежал простреленный череп[47]. Всем известен обычай скальпирования. По сообщениям полковника Доджа, одного из лучших знатоков быта североамериканских индейцев, скальпирование головы убитого вызывается желанием лишить человека загробной жизни: душа скальпированного воина уничтожается, лишается бессмертия[48]. Но часто индейцы не скальпируют убитых врагов, будучи убеждены, что люди, убитые ими, но не уничтоженные через скальпирование, в будущей жизни сделаются их слугами. Руководясь этим воззрением, они скальпируют только трупы храбрецов, которые могут быть беспокойными и непокорными слугами и сохраняют от жестокой казни трусливых, одаренных рабской душой. Один из спутников полярной экспедиции Шватки, Ключак, описывая могилы эскимосов, виденные им, передает, что ему позволили взять из могилы все, что он только пожелал, за исключением, однако, черепа, которым, следовательно, туземцы особенно дорожили[49]. В двух деревнях народа батта на острове Суматра существует оригинальный обычай, тоже указывающий на особенное значение головы. Для приготовления военных чар убивают с соблюдением известных правил мальчика 8–10 лет, отрубленную голову кладут в горшок, который зарывают в землю. В случае войны туземцы устраивают страшного волшебного бойца, Пангулюбаланга, следующим образом: из дерева они делают человеческую фигуру с четырехугольным углублением, в том месте, где должен быть пупок, – это углубление наполняется мякотью, взятой из головы мальчика; потом заделывается металлической дощечкой. Получившее таким образом душу изваяние выносят в сражение для одерживания победы над врагами[50]. Карены, живущие в Индокитае, почитают духа или гения Тео, обитающего в верхней части головы человека. Пока Тео не покинул своего жилища, ни один враждебный дух не властен сделать зло обладателю гения. Понятно, что карены ради этого берегут с особенною тщательностью голову от всяких повреждений[51].

Переходя к вопросу о состоянии души после отделения ее от тела, мы находим у многих диких племен любопытные воззрения о существовании целого промежуточного периода между полным отрешением души от тела и моментом ее выхода из него. Так, туземцы материка Австралии в Новом Южном Уэльсе называют дух во время этого переходного состояния Бо-оки. Спустя несколько [времени] душа получает другое наименование – Бунгарничи и уносится на небо[52]. В той же части света в колонии Виктория дикари предполагают, что тень доброго человека три дня блуждает около своего жилья, показывается людям, но не может иметь с ними никаких сношений. По истечении трех дней она уходит в прекрасную страну, изобилующую кенгуру и другой дичью[53]. Эскимосы Дэвисова пролива убеждены, что душа три дня скитается около тела, не будучи в состоянии с ним совершенно расстаться, потом она отправляется в Адливун, царство богини Седны, где проводит целый год. Тогда душа называется Тупилак; ее изображают в виде человека в широкой ветхой одежде. Тупилак враждебен людям, часто проникает в деревни и наносит вред. После искуса душа попадает в счастливую страну Адлипармиут и становится добрым, благодетельным существом[54]. На подобное же верование указывает и утверждение сиу-тетонов, что, пока тело не погребено, покойный пребывает в своем домашнем кружке[55]. Алтайцы, по свидетельству г-на Потанина, думают, что душа покойника не может сразу понять, что она оставила тело, три дня ходит по старому жилищу и только тогда догадается, что она свободна, когда заметит, что на золе огнища не оставляет следов[56]. Подобный же взгляд существует и у бурят. По их верованью, после смерти человека душа его тоже трое суток пребывает близ дома, не сознавая еще, что она оторвана от тела, и только ступив на пепел очага и не видя следов, убеждается в своей самостоятельности[57].

В дополнение к вышесказанному считаем нелишним привести некоторые факты из погребальных обрядов и связанных с ними верований разных народов, живущих так далеко друг от друга, что нет никакого основания предполагать какое бы то ни было заимствование. Это докажет вполне очевидно распространенность среди малокультурных племен воззрений на душу как на существо материальное, немногим отличающееся от тела. Сходство доходит до того, что нельзя наметить твердых границ и определенных признаков, отличающих эти две составные части живого человека. Могила часто называется жилищем, избой у вотяков[58], домом с крышею из листьев сандалового дерева у самоанцев[59]. Кладбище у манданов именуется деревней мертвых[60]. Душа растет вместе с телом, и ее возраст при смерти человека соответствует возрасту самого умирающего. Так, если умрет младенец, то наивные дикари уверены, что младенческая душа сама не найдет дороги в загробный мир. На полинезийском островке Оноатоа в случае смерти ребенка ждут его погребать до тех пор, пока не умрет кто-нибудь из старших, с которым его вместе и хоронят[61]. На острове Анейтеум, принадлежащем к Новогебридскому архипелагу, для сопровождения любимого ребенка удавливали или мать, или тетку, или бабушку[62]. По австралийским понятиям жизнь души и ее развитие начинается несколько позже жизни и начала развития тела; дети до 4 и 5 лет не хоронятся, так как у них нет души. Зато и после смерти душа может расти. У вотяков и черемисов при провожании на кладбище ребенка высказываются пожелания, чтобы он хорошо вырос[63]. По всему вероятию, той эпохе в развитии представлений о загробной жизни, которая признает существование отдельного царства мертвых, предшествовала более древняя эпоха, когда не признавалось существование особого загробного мира, и души пребывали в могиле вместе с телом умершего. Г-н Смирнов в своих двух весьма интересных монографиях о черемисах и вотяках собрал погребальные обычаи, крайне любопытные в этом отношении и почти тождественные у обоих народов. Эти инородцы думают, что мертвый нуждается не только в пище и питье, но и в одежде и тепле, боится ожогов, даже не может обойтись без воздуха[64]. Весь похоронный ритуал вотяков и черемисов проникнут этими воззрениями. С покойником разговаривают, он может слышать, его просят не хватать ни спереди, ни сзади, около его гроба ставят чашку с блинами и говорят: «Не ходи, не евши и не пивши, голодая»[65]. Точно так же и у обдорских самоедов тадиб-шаман убеждает во время похорон дух умершего оставить в покое живых[66]. Раньше мы уже говорили о том, какие беседы ведут с покойником южноамериканские гезы, но недостаточно этого, человек после смерти может жениться или выйти замуж. Одна сказка сиу-тетонов повествует, что молодой дакота умер, не успев жениться на любимой девушке, но его дух вернулся и женился на ней. Они жили в отдельном вигваме и ставили его во время кочевок несколько в стороне от остальных шатров своего племени, дух доставлял жене необходимую дичь и оказывал различные услуги своему племени[67]. Во время похорон у вотяков и черемисов желают холостому парню или незамужней девушке счастливо вступить в брак[68]. Перенесение характеристических признаков, отличающих живого человека от мертвого, на мертвеца с особенной силой выставлено в одной ирокезской сказке, сообщаемой госпожой Эрминией Смит. Во время охоты один ирокез с женою пришел к вигваму, в котором лежал мертвый охотник с томагавком и лучшими своими украшениями. Посетители нашли там много хлеба, приготовили себе пищу и легли спать: на одной стороне постели – ирокез, на другой – его жена с малюткой. Ночью они услышали шум и увидели, что мертвец сидит и ест. Краснокожий воин сказал тогда жене, чтобы та оставила ребенка и пошла за водою. После ухода жены он, чтобы не возбудить подозрения покойника, ущипнул младенца, и тот стал кричать. «О! – сказал он громко, – я должен идти за матерью, а то дитя умрет, она долго замешкалась у воды». Едва он успел выйти и найти жену, как мертвец последовал за ним, держа в руке зажженный факел. Чтобы избавиться от погони, беглецы сначала положили на землю младенца и продолжали свой путь с ускоренной быстротою, но шум от шагов покойника все приближался, и ирокез направил жену в сторону, а сам продолжал бежать. Скоро он достиг дерева с большим дуплом и залез туда. Мертвец пытался вытащить его из дупла, но безуспешно, он угрожал преследуемому смертью и наконец с наступлением утра ушел, сказав: «Я должен удалиться, моя ночь проходит»[69].

Резкая грань отделяет жизнь от смерти, мир живых – от мира загробного в наших представлениях. Не то, как мы видели, существует в понятиях некультурных народов. Эти два мира и два состояния, в наших глазах противоположные, у диких людей смешиваются. Не только между душой во время ее земной жизни и душой, освободившейся от телесных уз, нет определенного различия, даже между душой и трупом умершего человека, как мы только что могли заметить, проявляется почти совершенное тождество. Такая смутность во взглядах на важнейшие вопросы человеческого бытия отразилась на многих верованиях и должна была повлиять на самое отношение малокультурного человека к умершим и к загробной жизни. Насколько граница между жизнью и смертью неопределенна, показывают различные предания о легкости перехода из мира земного в мир мертвых и обратно. Похоронный ритуал черемисов выражает мнение, что этот народ считает мертвого способным возвратиться к жизни[70]. Герой одной самоедской сказки погибает и вновь оживает три раза; точно так же оживают и его отец, дяди и даже их олени. Воскресение героя в третий раз обставлено особенными затруднениями: труп его растерзан лисицами и волками так, что остались одни кости. Интереснее всего, что появление воскресшего не возбуждает среди его соседей никакого удивления[71]. По сказанию каренов в Индокитае, одна мать так жестоко обращалась с дочерьми, что те умерли; тогда она в порыве раскаяния просила ви, т. е. шамана, оживить умерших. Ви вызвал дух младшей дочери и потребовал, чтоб она убедила старшую сестру возвратиться, – таким образом обе дочери ожили, но дурное обращение не прекратилось, и скоро последовала вторичная смерть. Новые хлопоты шамана убедили к возврату в мир живых только младшую, и когда жестокости и в этот раз не прекратились, то недавно ожившая дочь окончательно переселилась в царство теней, и шаман не мог уже ее оттуда выманить[72]. По бурятским верованиям душа, отделившаяся от тела, может быть убита, и потом от 7 особых условий зависит возможность ее оживления[73]. В вотяцких сказках часто проглядывает убеждение, что воскресение человека – факт весьма возможный. Например, в одной из них купец, нанимая мальчика караулить свою умершую дочь-людоедку, обещает по прошествии третьей ночи выдать покойницу за него замуж. Мальчик на третью ночь запасся скрипкой и почти всю ночь играл плясовые мотивы. Покойница так увлеклась пляской, что позабыла время, когда ей нужно было ложиться в гроб, и вышла за мальчиком из церкви. После этого она сделалась женою своего избавителя[74]. У сибирских самоедов укоренилось убеждение, что дьявол женского рода Намся Баруси похищает душу; шаману, однако, удается возвратить душу, даже оставившую свое тело, и оживить человека, так как тело без души продолжает жить более суток[75]. Со стороны шаманов, посредников между двумя мирами, посещение загробного царства является делом весьма обычным; достаточно вспомнить рассказ о переселении на небо тадибея Уриера с женою и всем скарбом, сообщаемый Кастреном. Тот же писатель передает, что, когда один миссионер хотел поразить самоедов описанием взятия на небо пророка Илии, те не обратили никакого внимания на чудесное переселение, и один из них заметил прехладнокровно: «Мой брат тоже несколько месяцев тому назад поехал на небо»[76]. Американский этнограф Меттьюз имел возможность присутствовать при таинственном молении одного старого шамана племени навахо и записать молитву, подробно изображающую странствования шамана по загробному миру для возвращения одной из своих душ[77].

Душа, оставившая землю и живых людей для новой самостоятельной жизни, относится у большей части народов враждебно к своим прежними соплеменникам и родственникам. Понятно, что и люди смотрят на покойников с большим опасением и стараются избежать их ненависти и задобрить их. Уже было сказано, что вотяки во время похорон просят не хватать их ни спереди, ни сзади, они же после выноса снимают с петель двери и заметают путь, чтобы покойник не мог найти обратно дороги. Во время поминок, которые обыкновенно справляются на третий, девятый день и в годовщину, угостившись сами и угостив умерших, они читают молитву следующего содержания: «Примите, старики, мы вас поминаем, ради сего праздника, в пиве, в вине не нуждайтесь. Вы жито наше не предавайте червям, животным нашим хворей не напускайте. Остающихся животных берегите на том свете, живите хорошо и нас сохраняйте. Пищи, хлеба уродите, посеянный хлеб не делайте сорным, не пускайте животных в овраг, хищным зверям не давайте. И старики, и молодые, друг друга не обижайте, вместе ешьте и пейте»[78]. Коряки, возвращаясь домой после сожжения покойника, проходят между двумя прутами, которые ставятся для очищения, и шаман, стоя подле них, бьет проходящих прутом, говоря, чтобы умершие их к себе не брали[79].

Черемисы, зарыв мертвого, огораживают могилу наподобие околицы для того, чтобы мертвый не выходил из «сея ограды и не топтал на полях хлеба», – говорит капитан Рычков[80]. Тупилак у эскимосов Дэвисова пролива блуждает около домов, не имея власти в них войти; шаман ангекок извещает о появлении Тупилака, и жители деревни сидят тогда, запершись в своих домах. Прикосновение блуждающей души смертельно, один взгляд ее порождает болезни и несчастья[81]. Особенно шаманисты боятся самоубийц и погибших насильственной смертью. В Новой Гвинее, в случае совершения убийства в какой-нибудь деревне, ее жители в течение нескольких вечеров собираются вместе и поднимают страшный крик, чтобы отогнать душу, если она вздумает возвратиться в деревню. Тела убитых оставляются на месте совершения убийства[82]. У монголов существовали, однако, некоторые ограничения: враждебными и вредными онгонами, т. е. духами, оказывались только души злых людей, души добрых становились благодетельными онгонами[83]. Даже к больному, которому угрожает смерть, дикие люди относятся с большим страхом. В Южной Америке у племени итономов, когда приближается момент кончины, умирающему заклеивают герметически глаза, нос и рот, чтобы его дух не мог причинить никому смерти[84]. Эскимосы, предвидя смертельный исход опасной болезни, строят маленькую снеговую хижину или ставят отдельный шатер, смотря по времени года, и вносят туда больного не через дверь, но в отверстие, устроенное на задней стороне и которое потом заделывается. В хижине оставляют немного пищи, но никто не остается в ней с умирающим. До наступления кончины родные и друзья навешают его по временам, но, заметив приближение смерти, они тщательно запирают дом и оставляют больного эскимоса умирать одного[85]. Улаганские теленгиты в Алтайских горах, для того чтобы покойник не мог вернуться в юрту, выносят его тело не в дверь, а в особое отверстие, проломанное в решетке юрты, в которое труп протискивается с большими усилиями[86]. Самоеды употребляли прежде весьма оригинальный способ, чтобы мертвец не возвращался в чум. Лепехин говорит, что когда покойника вынесут из чума, то через него переходят женщины, чтобы опоганить труп и лишить его возможности встать[87]. Для избежания возврата покойника и его погони наивные дикари употребляют различные ухищрения: бугучанские татары вешают труп на дереве, на котором срубают все сучья, чтобы мертвец по ним не спустился на землю, юраки-самоеды перед уходом с похорон пускают в покойника три стрелы[88], тунгусы, зарыв мертвеца и принеся ему жертву, удаляются, укрывая даже свой след снегом или деревьями, чтобы умершему не могло быть возврата в прежнее жилище[89]. Чаще всего жилище покойника совсем покидается или же уничтожается, а иногда вследствие нескольких смертных случаев дикие племена оставляют свои деревни и переселяются в другое место. Если у эскимосов кто-нибудь случайно умрет в жилой хижине, то это жилище и все вещи, в нем находящиеся, уничтожаются[90]. У центральноафриканских негров при повторении смертных случаев переносят всю деревню[91]. Австралийцы, вынесши умершего из вуурна, т. е. шатра, сжигают это жилье со всеми его принадлежностями[92]. Лапландцы-язычники боялись мертвецов настолько, что в тот же день убегали из того места, где кто-нибудь умер[93]. Юрта умершего якута навсегда покидается, по словам Щукина[94]. У сакаев на полуострове Малакка дом, в котором кто-нибудь умер, сжигается, и это место родственники покидают, оставляя даже весьма выгодные плантации[95]. Макс Бух весьма метко сравнивает отношение христианского миросозерцания к шаманскому и говорит: умерший по христианскому воззрению становится ангелом-хранителем своего ребенка, между тем как по мрачному и ужасающему верованию вотяков-шаманистов даже мать со дня своей смерти делается его врагом[96].

До сих пор речь шла о самой природе души человека в ее отдельном загробном существовании, об отношении мертвых к живым и наоборот; теперь следует вглядеться в условия жизни покойника за гробом, в ту обстановку, которая, по понятиям нецивилизованных народов, окружает человека после его смерти. В этой области миросозерцания безыскусная фантазия людей, столь близко стоящих к природе, пыталась создать по возможности богатые формами образы, но, несмотря на все их разнообразие, представления языческих народов о жизни души после смерти могут быть подведены к двум основным воззрениям. Как было уже указано, по более древнему из них душа живет в могиле и имеет тесную связь с останками умершего, по более же новому она удаляется в особое место, где живет вместе с другими душами. Во втором воззрении можно отметить еще один оттенок – это учение о переселении душ, часто встречающееся у малокультурных народов. С древнейшей формой представлений о жизни души после смерти мы достаточно познакомились выше и потому, не останавливаясь на ней, переходим к новейшей форме, оставляя в стороне смешанные формы, являющиеся результатом примирения двух основных, и находим у народов, отводящих для загробного мира особое помещение, различные градации от самых грубых, неясных представлений, до весьма сложных и систематичных. На одном маленьком островке Тихого океана, Нукуфетау, загробный мир, тиа, помещается прямо под той почвой, в которой покоилось тело умершего – он представляет точное воспроизведение мира, в котором обитают живые люди, даже с сохранением делений на семьи и роды[97]. На новогебридском острове Эроманга души идут на восток, но неизвестно, в какое место: даже рядом с этим верованием существует представление о блуждании душ в зарослях[98]. Дорейцы на Новой Гвинее имеют смутные понятия о загробном мире; жизнь души, по-видимому, происходит, по их мнению, при условиях, сходных с теми, которые были до смерти человека[99]. Туземцы Новой Британии верили, что души умерших через воду направляются к восходящей луне и с нею поднимаются к звездам, откуда по временам они возвращаются для посещения земли[100]. Австралийцы колонии Виктории помещают души умерших в стране Уммекуллен, под землею. Там царствует злой дух Муурууи; никто оттуда еще не возвратился и потому никто не знает ничего точного об этой стране[101]. Что касается переселения душ, то у многих дикарей встречаются предания о пребывании их в телах животных, людей и даже в различных предметах. У весьма дикого племени хиэн в Бирме души добрых людей переходят в тела быков и свиней[102]. Индейцы гоаяна близ Багии были убеждены, что души переселяются в птиц ганамбуэ, похожих на наших ворон[103], исанны в Бразилии думают, что души храбрых переселяются в красивых птиц, а трусов – в пресмыкающихся[104].

Этими сведениями о более грубых формах переселения душ можно ограничиться, говоря о простейших представлениях жизни за гробом. Гораздо более развития показывает учение чувашей, что честные люди после смерти будут перенесены в священную страну Ченгерда, где они опять найдут в лучшем состоянии своих родственников, свой скот и остальное имущество, а злые будут скитаться в виде обнаженных скелетов по обнаженным и бесплодным степям[105]. Такое же представление о будущей жизни существуем и у бурят. Хотя шаман пользуется и на том свете привилегиями, так что его душа, лишь только поднимется в дыму костра, начинает вести жизнь столь же приятную, как и боги, однако реалистическая фантазия бурят может ее представить себе только совершенно сходною с земной жизнью. Не только простой бурят, но и шаман женится на том свете, имеет детей, принимает пищу и пьет вино, ездит на прекрасном коне и носит одежду, никогда не изнашивающуюся[106]. Полинезийцы называют место, куда заходят души умерших, по, т. е. страною ночи; многие из них съедаются там богами, другие же попадают на небо миру, отличающееся замечательной красотою, здоровым воздухом, изобилующее пахучими и вечно цветущими растениями. Там избранники наслаждаются хорошей пищей и всеми удобствами[107]. Туземец Макого, принадлежащий к племени уати-уати, рассказывал Камерону о странствовании души в загробный мир. На пути к небесному своду ее встречает другая душа, указывая дорогу добрых людей. Пройдя некоторое время, душа видит две дороги, идущие почти рядом; одна из них – злобная, чистая, а другая – грязная. Дух доброго человека выбирает грязную дорогу, потому что он знает хорошо замыслы злых духов, устроивших хорошую дорогу с целью заманивания душ. Далее его встречает женщина, которая старается соблазнить его; спасшись от этой опасности, душа подходит к месту, где две женщины держат канат и размахивают им. Женщина, стоящая у чистой дороги, пытается опрокинуть умершего, но тот, идя по грязи как можно дальше от нее, избегает беды. Следующим препятствием является глубокий и узкий ров, пересекающий обе дороги, в котором пламя то поднимается, то опускается. Воспользовавшись удобным моментом, добрый дух проскальзывает в безопасное место, и там его встречают две старые женщины; благодаря их попечениям он привыкает к новому своему жилищу. Несколько времени спустя божество Та-та-пули приходит, окруженное толпою духов, для испытания силы нового пришельца. Одна из старух подает божеству метательное оружие нулла-нулла. Получив от Та-та-пули это оружие, дух бросает его в одну из птиц эму, находящихся тут же на пастбище. Когда уати-уати видят падающую звезду, то говорят: «Это нулла-нулла; теперь Та-та-пули испытывает силу нового духа»[108]. Много сходного с рассказами Макого имеет описание странствования усопшего по пути на тот свет к загробным селениям своего племени, сообщаемое у даяков на о-ве Борнео. Во время похорон могущественного раджи певец в особом гимне воспевает эти странствования. Сначала умерший направляется к реке, через которую он должен переправиться, изготовивши себе лодку и весло, потом он идет к уступам горы Тукунг Даянг. Переплыв другую реку, Лунг, он взбирается на гору Пилунг, где встречает человека своего племени. Он достигает в своем странствии Долины слез, где встречает многих мужчин, женщин и детей, которым должен дать одежды. Покинув Долину слез, он видит большую личинку, которой дает немного клади (известного рода растения), потом дух умершего восходит на гору Лиматак, где встречает рой мух и большого медведя. Медведю он должен подарить свинью. Идя дальше, он встречает рыбака, от которого должен откупиться, подарив пизанг [разновидность банана. – Ред.] и несколько сахарного тростника. При переходе через одну реку он должен дать охраняющему переправу усики рыбы известного рода (silurus). Затем ему встречается женщина, занятая толчением риса; она убеждает его помочь в этой работе, но дух должен поспешно удалиться и продолжать путь, на котором среди дороги он переправляется через огонь и встречает женщину с ушами такой величины, что под каждым из них можно укрыться от ливня. Ближайшими предметами, попадающимися умершему в его путешествии, оказываются два древесных ствола; через один он должен перепрыгнуть, а другой разрубить своим мечом. Если дух принадлежит женщине, то он должен сделать на дереве надрез ножом. Наконец душа достигает горы Гульгули и, взойдя на нее, приходит к сознанию, что она уже более не принадлежит здешнему миру. Покинув гору, она вступает на узкую тропу, ведущую через лес Нуа Пирау, где встречает своих родителей и одну женщину, именем Аланиатай. Искупавшись в реке, протекающей по загробному миру, и перейдя через гору, дух усопшего отдыхает после всех трудов и, подкрепившись приятными плодами, доходит счастливо до неба своего племени[109].

Один из влиятельных чоктавов рассказывал Катлину о будущей жизни по представлениям своего племени: «Все мы верим, что после смерти придется путешествовать далеко на запад, проходит через глубочайшую и стремительную реку, берега которой заграждены высокими и утесистыми горами. Через эту реку с горы до горы перекинут длинный, скользкий еловый ствол с ободранной корой, но которому мертвый должен пройти в блаженные охотничьи края. На другой стороне реки стоят шесть обитателей этих краев со скалами в руках, которые они бросают в духа, лишь только он достигнет середины ствола. Добрые проходят безопасно в страну счастливой охоты, где постоянно сияет солнце, деревья всегда зелены, небо никогда не покрывается облаками, дуют прохлаждающие ветры, где все празднуют, пляшут и радуются, где нет ни забот, ни печалей и люди никогда не старятся. Злые, пораженные скалами, падают со ствола и погружаются в воду на несколько тысяч футов глубины. Вода течет по скалам, издает смрад от мертвых рыб и животных, водовороты уносят их и опять возвращают на прежнее место. Там деревья все мертвы, вода наполнена ящерицами и змеями, умершие постоянно голодны, не находят пищи, постоянно больны и не умирают; солнце там никогда не проглядывает, и злые люди со страшными усилиями тысячами карабкаются по сторонам высокого утеса, с которого они могут взглянуть на прекрасную страну счастливой охоты, жилище блаженных, куда они никогда не могут проникнуть»[110].

Полковник Додж описывает пребывание в стране счастливой охоты, употребляя краски не столь яркие, как художник Катлин, часто увлекавшийся своим сюжетом и своим артистическим чувством. В прозаическом изложении воина-политика, проведшего 33 года среди краснокожих на всем пространстве от реки Миссисипи до Скалистых гор и от британской границы до Мексиканского залива, мы не встретим картин Дантова ада, но зато у него хорошо выясняются непосредственные воззрения диких людей на будущую жизнь. Американский индеец не создал верования в какое-нибудь определенное божество, властвующее над загробным миром. Не зная другого счастья в земной жизни, как удовлетворение своих физических потребностей и страстей, он в будущей жизни видит только еще большую возможность насытиться и удовлетворить страсти. Здесь он встретит врагов, которые сделаются его рабами, и свирепых и быстрых животных, так как духи или тени всех животных, пресмыкающихся, птиц, насекомых и рыб тоже попадают в страну счастливой охоты. Он будет там убивать и поедать всевозможную дичь, одеваться в шкуры животных, сражаться с врагами и даже снимать с них скальпы. Но что происходит с тенями убитых животных, духами скальпированных врагов – это задача, над разрешением которой он не пытается трудиться[111].

Гренландские эскимосы получают главную свою пищу из моря, и там под его дном находится блаженная страна, сообщающаяся с поверхностью земли глубокими пещерами в скалах. Там живут Торнгарсук и его мать. В этой стране постоянное лето, яркое солнце и никогда не бывает ночи. Прекрасная вода для питья, изобилие птиц, рыб, тюленей и оленей, ловля которых не представляет никаких затруднений, все это доставляет счастье добродетельным людям. Для яркости картины этого блаженства гренландцы говорят, что на том свете можно даже найти живых оленей и тюленей, которые сами варятся в больших котлах. Но не легко попадает душа усопшего в этот эскимосский рай; пять дней она должна скользить по жесткой шероховатой скале, покрытой кровью, и таким образом спускаться вниз. Особенно трудно совершить такое путешествие холодной зимой во время непогоды; души при этом часто погибают, что называется, говорит Кранц, у эскимосов второй смертью[112].

Ринк по поводу загробного мира у гренландских эскимосов говорит, что после смерти души людские идут или в мир верхний, небесный, или в подземный, и подземный мир предпочтительнее небесных пространств, где умершие страдают от холода и голода и перебрасывают мяч, сделанный из головы моржа, отчего происходит северное сияние[113]. Центральные эскимосы совершенно перемещают эти два загробных мира. Счастливая страна, обильная нищей, без льда и снега, – это небо, называемое у них Кудливун или Адливун. Ад лежит под землею – это Адлипармиут, страна тьмы, постоянных снегов и страшных бурь; в нем царствует холод, и большая часть льдов находится там[114].

Академик Лепехин сообщает весьма наивный рассказ одного самоеда о посещении подземного царства. Тут языческие воззрения стоят рядом с библейскими рассказами, передававшимися христианскими миссионерами. Один самоед, живучи в худом чуме со старухою матерью, соскучился и пошел странствовать. На дороге нашел он два чума; в одном из них женился и, пожив несколько времени, отправился дальше. На одном холме он встретил большой камень, отворотив который, нашел под ним доску, а под доскою лестницу; спустившись по ней, он дошел до жилища подземных духов. Повелитель их спросил самоеда о цели его прибытия. «Просвещения ищу, – отвечал странник, – скажи мне, каким образом произошел я на свет?» Владыка подземного мира послал его за ответом на землю; здесь Христос рассказывал ему о построении Вавилонской башни, о рассеянии народов, в числе которых были будто бы и самоеды. Затем самоед снова спустился в подземелье, повелитель духов дал ему пензер (шаманский бубен), говоря: «Возьми и употребляй это при нужде, мы всегда будем приходить к тебе на помощь»[115].

Подробное и весьма картинное описание подземного мира, по понятиям сибирских татар, мы находим в сказании о нисхождении в подземное царство Кубайко, сестры одного богатыря, отправившейся за отрубленной головой своего брата, унесенной одним чудовищем в царство девяти Ирле-ханов. Дойдя до пещеры, смелая девушка спустилась в подземный мир. На дороге видела она различные чудеса, исполнившие ее ужасом. Идя дальше, странница услыхала удары молота и увидела, что сорок человек ковали, другие сорок делали пилы, а еще сорок приготовляли клещи. Здесь на берегу реки при подножии высокой горы стояло жилище Ирле-ханов: каменный, сорокаугольный дом; перед входом в него было девять лиственниц, росших на одном корне. К одному из деревьев были привязаны лошади Ирле-ханов. Кубайко увидела на дереве следующую надпись: «Когда Кудай сотворил небо и землю, тогда явилось и это дерево, и до сих пор ни один человек, ни одно животное не подходили живыми к этому дереву». Войдя в жилище Ирле-ханов, Кубайко в темноте почувствовала, что ее хватают невидимые руки, цепляются за платье, дергают и терзают ее. Освободиться от мучителей не было возможности, они не имели тела. Потом главный Ирле-хан повел ее по различным отделениям дворца; одни покои были пусты, другие наполнены людьми. В одном из них сидели старухи и пряли лен, в другом были тоже старухи и, казалось, хотели проглотить что-то, чего никак не могли разжевать. В следующем покое сидели женщины средних лет; на шее и руках у них были камни, которых они не могли пошевелить. Четвертая комната была наполнена мужчинами с кольцами на шее, на которых висели огромные деревья. В пятом отделении Кубайко увидела простреленных мужей, вооруженных стрелами и луками; они бегали с криком и воем. Та же беготня, те же крики и вопли встретили девушку в шестом покое, занятом мужчинами, которые ранили себя ножами. Вошедши в седьмой покой, Кубайко увидела бешеную собаку и укушенных ею людей, тоже бешеных и рассвирепевших. В восьмом отделении муж и жена лежали под одеялом, сшитым хотя и из девяти овечьих шкур, но покрывавшим только одну половину. В девятом муж и жена лежали под одеялом, сделанным только из одной шкуры, и, тем не менее, обе половины были покрыты. Наконец, Кубайко вступила в десятое отделение, обширное, как степь. Здесь сидели восемь Ирле-ханов. Освободив голову своего брата, Кубайко на обратном пути получила от властителей подземного царства объяснение всех его чудес. Существа, которые драли ее платье, были служебные невидимые духи, которые вредят злым и могут умертвить их; от добрых же людей они держат себя далеко и не могут причинить им зла. Женщины, которые прядут в первой комнате, осуждены за то, что пряли на земле после солнечного захода, хотя и запрещено заниматься в это время какою бы то ни было работою. Сидящие во втором отделении получали на земле нитки для наматыванья на клубки, но делали клубки пустыми внутри и воровали пряжу. Теперь они осуждены мотать эти клубки, но так как это невозможно, то клубки будут вечно сидеть в их горле. Молодые женщины, которые сидят в третьем отделении с камнями на шее и руках, клали камни в масло, чтобы прибавить ему весу; за это целую вечность они должны носить тяжелые камни. Мужчины с кольцами на шее повесились из-за пресыщения жизнью; простреленные мужчины в пятом отделении также самоубийцы, застрелившиеся из-за несогласия с женами. Равным образом самоубийцы и раненые мужчины в шестом отделении; они в пьяном виде зарезались ножами. Обитатели седьмого покоя страдают за то, что были неосторожны перед бешеными собаками и укушены ими. В восьмом покое лежат супруги, которые на земле жили несогласно и каждый старался только о своих выгодах, они осуждены вечно ссориться за одеяло, которое при согласии было бы более чем достаточно для обоих. Лежащие в девятом отделении супруги могут служить примером того, что и малым делением будут довольны супруги, если только будет между ними мир и согласие. Они не несут никакого наказания, а лежат для того, чтобы при виде их злые еще более чувствовали свое наказание[116].

Не так подробно описывается у лопарей подземная страна Ябме-аймо, которая находится глубоко внизу; вход в нее ведет иногда через озера, иногда – через трещины земли. В этой стране живут старухи людоедки; жизнь подземных обитателей мало чем отличается от жизни людей на земле; у них есть и скот, есть олени, лошади и собаки[117].

Тайлор в своей «Первобытной культуре» представил замечательный по тонкости анализ процесса возникновения представлений о душе и будущей жизни. Для нашей цели важен, однако, не самый генезис понятия, а то выражение, в котором различные стороны духовной жизни осуществляются. Сон и обморок являются самыми сильными стимулами к образованию представления о чем-то отдельном от тела, что может временно прекращать свою деятельность. Болезнь и смерть представляются временным расстройством или же окончательным удалением этого жизненного начала. Сон, благодаря сновидениям, по взглядам малокультурных людей, не что иное, как кратковременное отсутствие души, которая тогда странствует; то, что она видит во время отлучки, составляет содержание сновидений. Неудивительно, что сновидениям весьма часто приписывается пророческое значение, так как душа, освобожденная от телесной оболочки, может посещать жилища богов и сноситься с духами. Если австралиец видит во сне, что в известном месте находится гнездо лебедя, он отправляется на то место в надежде найти лебедей. Если он в сновидении ранен и потом на самом деле был ранен в битве, то наивный дикарь говорит: «Я знал, что это случится, потому что видел во сне». Стоит кому-нибудь из товарищей сказать, что во сне он видел своего приятеля в бедственном положении, чтобы тот сделался несчастным, беспокойным и даже больным. Но недостаточно этого. Когда собака во сне волнуется, то это считается признаком, что она в сновидении охотится за кенгуру, и на следующий день ее хозяин идет на охоту, с полной уверенностью в успехе[118]. Родственник убитого австралийца из племени уати-уати в Новом Южном Уэльсе засыпает, положив голову на тело покойника, в ожидании, что мертвец в сновидении откроет убийцу[119]. Полинезийцы острова Манагики убеждены, что сновидении производятся посещением душою различных мест[120]. Туземцы архипелага Аару в Индонезии уверены, что если кто видит во сне умершего, значит душа спящего встретила дух его[121]. Гренландские эскимосы утверждают, что ночью душа покидает свое тело, чтобы отправиться на охоту, на танцы, в гости, и этим они объясняют свои сны, которые у них бывают очень часты и отличаются особенной живостью[122]. Об американских дикарях Андрей Теве, французский монах XVI века, пишет, что они тщательно наблюдают и запоминают все виденное во сне, будучи уверены, что это должно непременно случиться. Если во сне они одержали победу над врагами или были побеждены, то нет никакой возможности их убедить, что это не случится[123]. Вотяки беседуют во сне с умершим, который в это время, по их мнению, посещает свое прежнее жилище. Бирские вотяки объясняют путешествия, которые человек совершает во время сна, тем, что тело его лежит на одном месте, а душа выходит из него и странствует по разным местам. Одна сказка казанских и глазовских вотяков, передаваемая Гавриловым, выражает вполне наглядно это верование[124]. Два человека пошли в лес драть лыки. Один из них был табачник. Устали они драть лыко, сели отдыхать, один курил, а другой спал. Когда один курил, душа (лулья) спящего вышла изо рта со звуком «шыр» (т. е. скоро) и, полетевши на сосну, вошла в дупло и опять вернулась назад; потом, вошедши в рот, разбудила спящего. Тот, когда проснулся, сказал товарищу: «Я сейчас видел сон». Тот сказал: «Какой?» – «В дупле одной сосны я нашел деньги в двух трубах». Потом они вернулись. Табачник пошел опять туда и, посмотрев в дупле сосны, нашел деньги в двух трубах[125]. Насколько при известном единстве миросозерцания некоторые черты повторяются у самых отдаленных народов, можно видеть из сравнения вышеприведенного сна с другим сном, о котором была речь раньше, в бурятском рассказе о странствовании души в виде пчелы. У якутов также существует воззрение, что во время сна душа отлучается от тела и повсюду витает[126]. Самоеды верят в пророческие сновидения. В сказке о юноше, убитом несколько раз, сообщается, что герой спит и на предложение отца встать и ехать в гости отвечает, что видел дурной сон, предвещающий, что отец его и все родные убиты, только он один остался в живых. Несчастие могло бы быть отклонено принесением в жертву известного числа оленей. Отец не обратил никакого внимания на слова сына, и все, предсказанное сновидением, сбылось[127]. Суеверные лопари отводят весьма видное место рассказам о сновидениях и убеждены, подобно якутам, бурятам и другим русским инородцам, что душа во время сна путешествует и что сновидения представляют слышанное и виденное душой[128].

Большое сходство со сном имеют некоторые болезненные явления, как, например, обмороки и эпилептические припадки; они тоже могут навести нецивилизованного человека на мысль о временном отсутствии души и о том, что тело тогда лишается главных своих жизненных отправлений. Подобные случаи должны произвести сильное впечатление. Вотяки очень хорошо характеризуют свой взгляд, говоря, когда сильный испуг парализует на некоторое время члены, «дух ушел» – им кажется, что из них сначала что-то вышло, а потом опять вошло, и это нечто давало телу возможность совершить различные действия[129]. Гофман в изложении преданий индейцев оджибве приводит характерный случай эпилептического припадка у одного из туземцев. Это был сын шамана, и припадок его принимали за окончательную смерть. Оживление приписывалось различным шаманским действиям отца и его помощников. Сам возвращенный к жизни индеец был убежден в действительности заблуждений отца и родственников и изложил различные откровения насчет способов приготовления великого волшебного лекарства[130]. Все эти явления и смерть, окончательно прекращая деятельность организма, в глазах дикого человека мало чем отличаются друг от друга, главной чертою различия может считаться только большая или меньшая продолжительность времени, но с мыслью, что смерть есть нечто вечное, совершенно прекращающее жизнь человека, дикарь не может освоиться. Этим объясняется та легкость, с которой малокультурные люди верят в воскресение мертвых и в переселение душ.

Болезни, нарушающие нормальную деятельность человеческого организма, бывают двоякого рода: одни кончаются смертью, другие – выздоровлением. В глазах малокультурных людей болезни, подобно смерти, являются чем-то неестественным; они не могут поверить, что нарушения в жизненных отправлениях человеческого тела и даже совершенное прекращение жизненных процессов представляют нечто неизбежное; как смерть, так и болезни, по их мнению, насланы извне. Выздоровление считается победою над враждебными силами, смерть – результатом слабости волшебных средств, употребленных для борьбы с сверхъестественными врагами. Негры восточной части тропической Африки строго различают смерть, произошедшую от болезни, и смерть на войне или же от ран, полученных в сражении. В первом случае они, в противоположность нашим понятиям, ищут причин во вражде людей и богов, во втором не подозревают никаких сверхъестественных влияний и насильственную смерть считают вполне естественной[131]. Южноафриканские бечуаны каждую болезнь рассматривают как следствие волшебства[132]. Самоанцы приписывают появление болезни гневу какого-нибудь божества и для излечения больного стараются узнать причину гнева[133]. Негры Западной Африки болезнь, смерть, неурожай, вообще каждое бедствие приписывают насыланию злого духа, которого нужно умилостивить. Особенно часто таким враждебным виновником несчастий оказывается злоумышляющий человек, и его нужно отыскать и уничтожить[134]. На Новобританских островах или архипелаге Бисмарка, как они теперь называются у немецких географов, болезнь и смерть считаются порождением или злых духов, или же известных людей, обладающих особыми знаниями; дар этот они получают по наследству[135]. Миссионер Эллис в своем сочинении о Полинезии говорит, что подобный взгляд господствует среди всех полинезийских народов[136]. Горные черемисы приписывают все болезни, как людей, так и животных, действию злых духов[137]. На о-ве Ньясе в Зондском архипелаге, если кто-нибудь заболеет, то односельчане говорят, что в него вселился злой дух[138]. По верованию кольских лопарей злые духи производят все болезни людей и животных[139]. Сибирские самоеды объясняют появление болезней похищением души дьяволом женского рода[140]. У бурят болезни происходят оттого, что душа насильственно увлекается по воле какого-нибудь божества[141]. Даже полная дряхлость и смерть от старости не считается естественной. Когда вождь Муние Мсагара умирал от старости, то призван был фетишер [колдун, использующий фетиши. – Ред.], объявивший после колдовства, что болезнь начальника послана его родственниками, которые живут в горах Мпвапва; все родственники, указанные фетишером, были умерщвлены. Иногда только колдуны смягчают последствия болезни, указав на лиц, уже умерших, как на ее виновников, и тогда им приносят различные жертвы[142]. Особенно распространено среди малокультурных народов убеждение в виновности живых людей, и преимущественно колдунов. Туземцы колонии Виктория в Австралии уверены, что если враг завладеет чем-нибудь, им принадлежащим, даже такими маловажными предметами, как кости животных, употреблявшихся в пищу, изломанное оружие, перья, лоскутки одежды, кусочки кожи и разные отброски, то он может употребить их для колдовства и произвести болезнь в человеке, которому эти остатки принадлежали. Неудивительно, что эти дикари тщательно уничтожают весь сор и все нечистоты при снятии лагеря. Зато если удастся найти что-либо, принадлежащее члену враждебного племени, то найденная вещь передается вождю для хранения, на случай если кому-нибудь из соплеменников понадобится нанести вред врагу из того племени. Вуулон, так называется эта вещь, дается каждому члену племени, желающему нанести вред. При употреблении вуулон намазывается жиром эму, смешанным с красной глиной; его привязывают к палке для метания копья, которую втыкают в землю перед лагерным костром. Чарующий садится с товарищами вокруг палки на таком расстоянии, чтобы их тени не падали на предмет. Они поют заклинания до тех пор, пока, по их словам, палка не повернется и не упадет в сторону того племени, которому вуулон принадлежал. Тогда в том же направлении колдующие бросают горячий пепел со свистом и проклятиями при пожеланиях врагу болезни и всяких несчастий[143]. По воззрениям камчадалов, главные недуги, их постигающие, происходят от напущения врагов; причиняют их бесы, живущие по березникам и ракитникам в то время, когда кто кусты те по незнанию рубит[144]. Чуваши говорят, что недуги – это неодушевленные существа, насылаемые недоброжелателями; их могут изгонять только йомзи – шаманы[145]. В Полинезии новогебридцы приписывают болезнь тому, что кто-нибудь сжег извержения страдающего[146]. Жители острова Ванкувер тоже приписывают болезни козням врагов[147]. Г-жа Эрминия Смит сообщает весьма характеристичный случай колдовства у ирокезов. Мэри Джемисон захворала грудной болезнью, решила, что она испорчена, и обратилась к шаманам, которые наложили вытяжные пластыри, облегчившие боли. Она увидела тогда собаку, представившуюся ей во сне, и просила друзей застрелить ее, но это не удалось. Потом к ней пришел кот, незримый для других. Когда она выздоровела, то один соплеменник, обвинявшийся в колдовстве, заболел тою же болезнью и, как говорили индейцы, теперь умирает[148]. В Африке вера в чары врагов достигла таких размеров, что составляет общенародное бедствие. Число жертв этого заблуждения громадно, так как колдун, испортивший человека, предается сначала ордалии [т. е. «божьему суду». – Ред.], а потом смерти. В стране Угого колдунов жарят на огне и в случае признания убивают; часто они сами убеждены в своих таинственных знаниях и для поддержания репутации сознаются в небывалых преступлениях[149]. У племени сонго, в юго-западной части бассейна реки Конго, это суеверие так распространено, что проявляется в самых незначительных случаях. Один туземец обвинил, например, носильщиков путешественника-шютта, что те колдовством произвели у него боль в большом пальце ноги[150]. Племена дуалла и бахвири постоянно заняты разбирательством процессов о колдовстве. Если кто-нибудь заболеет или умирает, то непременно он испорчен; даже когда смерть последовала от змеи, крокодила или леопарда, то эти животные были очарованы и считаются только орудием нанесения вреда. Обвиненный должен выпить отвар из стружек ядовитого дерева; если наступившая рвота освободит его от яда, то это служит оправданием, в противном случае несчастная жертва предрассудка умирает или от действия яда, или же от руки убийцы. Преследование колдунов свирепствует с особенной силой на нижнем течении реки Конго[151]. У многих африканских правителей обвинения в волшебстве являются даже политическим орудием. На юге Америки, у патагонцев, подобное же убеждение служит, как и в Африке, предметом многих беспокойств и обвинений; по словам Местерса, всякий может быть заподозрен в колдовстве, и нередко умирающий сам называет виновника своей смерти[152]. У австралийцев существует подобный же обычай, и там умирающий, убежденный, что волшебство и наговоры были причиной его болезни, указывает своим соплеменникам, сколько следует убить членов враждебного племени, или же намечает прямо известного человека. Если покойник сам не назначил виновных, то его соотечественники для определения убийц прибегают к различным средствам, напр., наблюдают, в каком направлении первый кузнечик, переползший через могилу, пойдет дальше. Отыскав племя, на общем совете сограждане умершего решают, кого именно следует убить[153].

Своеобразные представления о душе и ее загробной жизни, господствующие в умах нецивилизованных народов, имели громадное влияние на весь склад их миросозерцания и дальнейшее развитие их нравственно-религиозных воззрений. Из всех явлений в жизни души за гробом одно имеет великое значение для малокультурных людей – это вера в привидения, т. е. в появление мертвецов с того света среди живых. Эта вера в качестве пережитка из времен седой старины не забывается многими даже среди высокообразованных обществ, будучи источником весьма осязательных галлюцинаций, она, в глазах диких людей, не поддерживаемых никакими знаниями для критической проверки видений, весьма часто очень рельефных в своем проявлении и притом вызванных психофизиологическими процессами патологического характера, особенно деятельными среди детей природы, служит сильным аргументом в пользу возможности сношений с обитателями загробного мира и поддерживает тот страх пред покойником, который с непреодолимой силой властвует над умом малокультурного человека. Особенный ужас и постоянные опасения возбуждают среди австралийцев тени порочных людей, в течение года после смерти блуждающие по земле, пугая всех встречающихся[154]. Кранц с наивной верой рассказывает о встрече одного эскимосского мальчика с тенью своей покойной матери и прибавляет, что слова мальчика были подтверждены многими его соплеменниками[155]. В рассказе о приключении с привидением одного алгонкина весьма хорошо выражается верование всех американских индейцев в реальность подобных видений. Однажды в сумерках этот дикарь проходил мимо кладбища, где были похоронены его родственники, держа в руках котелок с виски, и увидел, благодаря возбужденной фантазии, духов двух родственников, которые сидели между могилами. Он не мог решиться расстаться с драгоценным напитком, сделал мертвым возлияние и поспешил удалиться с кладбища. Один из духов погнался за ним и настиг непочтительного родственника. Защищаясь от преследователя, индеец обхватил его руками, но оказалось тогда, что он держит в объятиях большой пук соломы, в который превратился исчезнувший дух[156]. Привидения являются не только одиноким странникам, но и целым обществам охотящихся индейцев, как это видно из одного рассказа сиу-тетонов[157]. В Алтайских горах выходцы с того света являются иногда к своим живым родственникам, и урянхайцы прекращают такие посещения только благодаря особым молитвам своих духовных; в противном случае тот, кого посещает покойник, должен заболеть и даже умереть. Эти привидения называются аза. Душа покойного шамана кама, бродящая и являющаяся живым, называется аза-пук[158]. У бурят в Сибири[159] и у каренов в Бирме[160] существуют целые разряды душ умерших, являющихся в той или другой степени вредными существами. Они составляют уже переход к духам самостоятельным, которые в качестве страшных и уродливых привидений не имеют уже ничего общего с отдельно блуждающими душами умерших. К такого рода привидениям принадлежат Мотаку у мапаосов в Бразилии – чудовище с вывороченными назад ногами[161], великан Курункап и карлик Гоаязи у чрезвычайно суеверных паравильянов в той же стране[162]. Привидения представляют разряд духов, весьма слабо отличающихся от враждебных живому человеку душ умерших, с одной стороны, и от бестелесных существ или духов, не имеющих никакого отношения к покойникам – с другой. Они составляют, таким образом, переходную форму в процессе образования из представления о душе человека другого, более отдаленного, представления о различного рода духах.

Вера в духовные существа, владеющие миром во всем многообразии его явлений, составляет сущность миросозерцания низших рас. Анимизм, столь хорошо разработанный Тайлором в его «Первобытной культуре»[163], господствует безгранично на той ступени развития естественной религии, которую Тиле считает в своей морфологической классификации религий самой ранней и грубой формой религиозного сознания. Эти полидемонистические магические религии встречаются даже у диких народов только как остатки[164]. По слабости умственного развития анимистов мысли их не могут отличаться определенностью и ясностью, и различие между их наполовину сознанными бледными представлениями о духовных существах, не имеющих известной отчетливой формы, и миром антропоморфических божеств, обладающих характерными свойствами, полных жизни, имеющих почти осязательную реальность, до того громадно, что, кажется, между этими двумя религиозными стадиями нет ничего общего; они так же мало похожи одна на другую, как жалкий, скудоумный тунгус или австралиец не похож на обладающего богатой фантазией и высокой цивилизацией политеиста египтянина или грека. Еще больше мы удалимся от миросозерцания малокультурных людей, если перейдем в область религий этических, в особенности тех из них, которые имеют универсальное значение. У низших рас в умственной и общественной жизни происходит то же самое, что мы замечаем в мире физическом у более простых организмов, жизненные процессы которых по своей несложности не требуют многих отдельных органов, и различные отправления не отделяются резко друг от друга и не образуют обособленных систем. Религия, право и искусство и даже те зачаточные воззрения, возбужденные явлениями мира и человеческой жизни, называемые некоторыми учеными философией дикарей[165], в этом периоде развития народов не могут составлять отдельных категорий, и намечать границы между разнородными первыми попытками сознательной деятельности человека так же трудно, как провести грань, отделяющую простейшие растения от простейших животных.

У анимистов душа человека после его смерти и дух как отдельное существо, не имеющее видимого отношения к какому-нибудь прежде жившему человеку, постоянно смешиваются, и потому бывает трудно определить, о какого рода духе идет речь в данном случае. Такое смешение тем более естественно, что анимисты одухотворяют не только человека, но и весь видимый мир. В воззрениях малокультурных людей на духов мы можем различать два наслоения: 1) более древнее и чисто анимистическое, признающее, что душа присуща предмету или явлению и составляет с ним одно целое, и 2) позднейшее, являющееся переходом к антропоморфизму, когда явление или предмет кажется жилищем особого духа, обыкновенно человекообразного и, обусловливая его деятельность, отличается, однако, от своего обладателя. Разумеется, нигде представления обоего рода не встречаются в полной чистоте; они перемешаны и в миросозерцании различных народов могут иметь только больший или меньший перевес. Указав на две стадии в развитии учения о духах, мы не будем, однако, строго их разграничивать, имея главным образом в виду характеристику демонологии шаманистов, поскольку она влияла на появление шаманства, оставляя в стороне вопросы, относящиеся к области развития религиозных представлений у различных народов. Трудность исследования верований в духов заключается в том обстоятельстве, что источники этнографические редко различают духов от богов; большею частью путешественники называют богами духов или же, наоборот, духами – вполне индивидуальные божества. Но случается, что сами туземцы имеют особые термины для богов и духов. Так, полинезийцы отличают богов атуа от духов варуа, а таитяне считают духов ороматуа существами, занимающими среднее место между богами и людьми. Этих духов они признают еще демонами, образовавшимися из прежде умерших людей, и воздают им поклонение. Жители острова Ньяса не знают особых богов[166] и ограничиваются верою в злых и добрых духов[167].

Но у большинства народов духи составляют только особый разряд среди обитателей другого, высшего мира. Некоторые из них более отделены от окружающей природы и имеют значение самостоятельное, не связанное с известным предметом или явлением. Сиу-тетоны имеют особых духов-охранителей, и каждый тетон может получить от подобного покровителя сверхъестественную силу; он становится невидимым для врагов или же для своего спасения превращается в маленькую птичку[168]. У томских самоедов лохеты, или лосеты, у обдорских хахе, или сьядеи, у остяков ланка – незримые духовные существа, недоступные для обыкновенного человека, влияют, подобно тадебциям европейских самоедов, на его судьбу и могут быть овеществлены шаманами[169]. У бурят добрые духи тенгри борются со злыми демонами читкурами. У тунгусов черный бог, или дух Хархи, живет в отдаленных непроходимых тайнах на севере; у него огромные, огненные навыкате глаза, плоский нос, чудовищная голова, его черные волосы на голове и бороде – все равно что тайга после бури, он ходит всегда в черном тунгусском платье и принимает разные виды на пагубу человеку: то обернется огромным медведем, то представится волком или сохатым. Якуты своего злого духа именуют абысы; он тоже может превращаться в различных животных, а камчадалы хитрого и обманчивого духа, приносящего им вред, называют канной[170]. У черневых татар на Алтае главный злой дух Эрлик-хан окружен многими прислужниками; кумандинцы называют его кебенско, а телеуты – янгыз-конек; в сказках он представляется хромым и кривым. В числе злых духов узют представляет пример мертвеца, превратившегося в злого духа; он причиняет болезни. У черневых татар имеется, подобно тому как и у других алтайцев, эрке – домовой; у последних он называется эжано сапна – хозяин юрты. Алтайцы верят еще в кривого духа, который называется чулмыс. Полный его титул – кривой черный богатырь Янызкостю. На перекрестках дорог, перевалах происходят собрания духов тургаки, отчего эти места считаются весьма опасными[171].

На образование духов из душ умерших указывает верование якутов, по мнению которых души давно умерших знаменитых шаманов делаются демонами[172]. Такого же происхождения оказываются у бурят дахулы – враждебные существа, бывшие прежде душами умерших людей, муму бун, т. е. дурная птица, бывшая душой девушки и ада – нечто вроде русского домового. Ада буряты представляют в виде человека маленького роста с особенным ртом, каким-то продольным и расположенным под челюстью. Ада превращается в ребенка, девочку, но иногда в собаку или даже надутый пузырь. Если ада принимает вид человека, то человек-оборотень держит рот свой в рукаве, чтобы скрыть уродство. Ада имеет особый запах, похожий на запах лука. Если ада убить, то он оказывается маленьким зверьком. Филин очень вредит ада и даже убивает его. Так как сам ада вредит преимущественно детям, заставляя нередко покидать юрту из-за этого, то при детях держат или живого филина, или его шкурку[173]. Весьма типичен вотяцкий дух корка-мурт, т. е. домовой – пожилой мужик в тулупе, вывернутом наружу. Он невидим, но его можно ощупать. По природе корка-мурт близок к человеку, так что вместо человеческих детей подменивает своих собственных, но стоит нашить крест, чтобы подобные дети опять вернулись в прежнее состояние. К числу домовых относится гид-мурт; он ухаживает за лошадьми. Это маленький старикашка в ¼ аршина ростом; природа его настолько материальна, что существует рассказ о том, как мужик сжег гид-мурта. В заброшенных домах живут вожойос. Они могут принимать различные виды: являются людям, идущим поздно ночью, то углом избы, то столбом. Когда нужно, вожо принимают на себя вид людей. Они плодятся как люди; плач маленьких вожо вотяки часто слышат около нежилых построек[174]. И у черемисов злые духи образуются из умерших, особенно если умершие чем-нибудь отличались от обыкновенных людей. Так, души старых дев образуют духов, производящих лихорадку. Убийцы и погибшие насильственной смертью вредят на том месте, где они убиты[175]. Самоедские тадебции не делятся на злых и добрых; каждый из них, смотря по обстоятельствам, или благодетельствует человеку или же вредит ему. Тадебциев бесчисленное множество, так что нет ни одного места, где бы их не было[176].

У чувашей злые духи называются кереметями, это существа злобные, мстительные; они насылают все невзгоды и бедствия, как частные, так и общественные. Каждая деревня имеет своих кереметей[177]. Тунгусы имеют очень много духов, или, как их называет Третьяков, дьяволов. Из них Этыгер, похожий на большого змея, живет в странах подземных и имеет власть над поветриями, болезнями и смертью.

Ииняны похож на человека с огромными крыльями, при помощи которых этот дух переносит шаманов; Номандой – человек высокого роста в остроконечной шапке и в русском платье – своим странным криком пугает тунгусов. Страшное чудовище Лавадабки – дух с железными крыльями. Все они представляют характеристичные образчики духов, созданных тунгусской фантазией[178]. Австралийцы верят в добрых и в злых духов. Главный добрый дух Пиримегиель – муж гигантского роста, живет над облаками, относится ко всем дружелюбно, не делает зла; его редко упоминают, но всякий раз – с большим уваженіем. Злой дух – Муурууп – упоминается с большим страхом; его считают виновником всех несчастий. Землю он посещает в виде молнии, разрушающей деревья, зажигающей вуурны, т. е. хижины, и убивающей людей. По временам он принимает вид большого безобразного человека, скрывающегося в густых зарослях. Хотя он не имеет крыльев, но быстро переносится с места на место, производя зло и лакомясь мясом детей. Никто не видел никогда Мууруупа, за исключением двух туземцев, которые его и описали[179].

Муурууп многими чертами принадлежит уже к разряду духов, являющихся властителями различных явлений природы, которая, как известно, вся одухотворена анимистами. Эскимосы верят, что каждый предмет и каждое явление имеют своего инуа – обладателя; этот невидимый дух, Торнакч, обладает ими[180]. Воздухом владеет Иннертеррирсок, открывающий людям средство к достижению благополучия; в той же стихии обитает тощий, мрачный и жестокий Эрлерзорток. Он настигает проносящиеся по воздуху души умерших, чтобы вынуть и пожрать их внутренности. Наряду с этими духами воздуха новейшей формации мы встречаем и древнейшую форму анимизма: сам воздух у эскимосов представляется духовным существом, способным гневаться на людей и давать им советы. В море живут духи конгейяето-кит, питающиеся лисицами, захваченными на берегу во время их охоты за рыбой. Духи огня, ингнерзойт, живут между утесами на морском берегу, они часто похищают людей. Солнце и Луна также имеют своих духов[181]. Североамериканские индейцы считают Солнце и Луну одушевленными существами и оказывают им особенное почитание. Гром, по их мнению, производит большая птица, а духи четырех стран света порождают ветер[182]. Туземцы Бразилии, думая, что Солнце и Луна – особые существа, боятся затмения их, полагая, что эти светила пожирает тогда ягуар[183]. По воззрениям австралийцев, на Луне живет отдельный дух, которым они пугают людей[184].

И у наших инородцев, как сибирских, так и европейских, различные явления природы тоже связаны с известными духами. Монголы до принятия буддизма исповедовали черную веру, названную ими так в отличие от желтой, буддийской. Они были тогда проникнуты грубым анимизмом. Прежде всего монголы почитали голубое и вместе с тем вечное небо, являвшееся существом духовным и в то же время вещественным[185]. Солнце, луна и звезды обожались ими, а также и другие явления природы, как молния, иней, огонь, гром, приписывались чудовищному дракону[186]. Небо как живое личное существо, посылающее гром, молнию, дождь, снег, играло видную роль в верованиях якутов, у которых оно называлось Тангара, у тунгусов, которые главного своего бога зовут Шеваги-Окжари; у самоедов оно именуется Нумом, а у остяков – Турмом[187]. Солнце и Луна упоминаются в числе преобладающих духов; они большей частью существа мужского рода и вступают в браки с женщинами. Одна бурятская легенда рассказывает: «В глубокой древности, в дремучем лесу, жил с женою и детьми один человек, кормившийся трудами рук своих. Однажды в его отсутствие мать послала свою дочь за водою на ключ, находившийся далеко от юрты. Девушка, пришедши на ключ, заслушалась там пения пташек, прилетавших пить. Мать, долго ждавшая свою дочь, наконец, потеряла терпение и вскричала: „Чтоб взяло ее Солнце!“ Едва она успела произнести это, как Солнце и Месяц стали быстро спускаться со своих мест на небе, стараясь опередить друг друга. Девочка одной рукой уцепилась за куст, а другою держала кувшин. Солнце схватило ее, но она держалась так крепко, что выдернула куст. „Теперь, – говорит Солнце, – есть у меня спутница, с которою я могу весело проводить время!“ Но Луна стала просить у Солнца девушку себе: „Я хожу одна, – сказала она, – да и притом ночью, а ночной путь опасен, ты же ходишь днем и можешь обойтись без спутницы!“ Солнце уступило девушку и тихо, вместе с Луною, поднялось на небо. Но на Луне показались с тех пор темные пятна, которых прежде не было»[188]. У бурят же затмения Солнца и Луны, как передавал один балаганский шаман, приписываются животному алха, имеющему только одну голову без туловища. Оно проглатывает Луну и Солнце, которые кричат тогда: «Спасите меня!» Чтобы прогнать чудовище, люди в это время стараются шуметь всячески и кричать[189]. Звезды также являются предметом поклонения шаманистов; якуты и буряты почитают Венеру, Салбан; монголы обожают многие звезды, служащие им путеводителями в необозримых степях. Древние монголы особенно уважали созвездие Семи Старцев, или Большую Медведицу. Омоеды и лопари чувствуют особое благоговение к Полярной звезде, а тунгусы верят, что каждый человек имеет на небе свою звезду-покровительницу, оказывающую влияние на его судьбу[190]. Огонь у большинства сибирских шаманистов имеет особую важность. По рассказам якутов, например, им заведует важный господин, имеющий вид очень почтенного седого старца[191]. Вотяки из одиночных духов, соответствующих одиночным явлениям природы, признают духов Солнца, Луны, неба и земли, молнии и дождя. Некоторые из этих духов значительно очеловечены. Солнце и Луна рисуются в воображении вотяков в виде существ мужского пола; как и в Сибири, они заключают брачные союзы с людьми. Так, в одной сказке сообщается о мужике, который выдал двух своих дочерей за Солнце и Луну. Солнце – плешивый старик, на голом темени которого, как на сковороде, можно печь блины; Луна – мужик, у которого пальцы испускают свет. Оба живут в избах с разными хозяйственными пристройками, похожих на человеческие, только в избе Солнца нет печи[192]. Горы, реки, леса – одним словом, вся земная поверхность с ее разнообразными формами – все это населено различными духами. Эскимосы населили горы духами двоякого рода: туннерзойтами, ростом в шесть локтей и чрезвычайно сильными, и иннуаролитами в ½ локтя ростом, необыкновенно разумными. Каждый источник имеет своих обладателей, иногда враждебных человеку и требующих умилостивления[193]. Полинезийцы приписывают образование и распределение гор духам, которые иногда переносят целые горы за несколько сот верст[194]. Там же у самоанцев оказывалось почитание горам и рекам[195]. Дикие обитатели лесов Бразилии, окруженные лесными чащами, чрезвычайно боятся лесных духов, особенно Кайпора, похищающего детей[196]. Вера в различных духов господствует, по словам Жака, в религии негров. Духи вазиму живут в горах, скалах, лесах и озерах. Они большей частью злы и им приносят дары. Одно из сказаний, относящихся к духам озер, рассказывает о Мзиму Мусамвира. Мусамвира обитал прежде в Сомбоа, в 1½ милях к северу от Каремы. Однажды, желая переменить место жительства, он поселился в устье Мфумы. Катави, бывший тогда духом Танганьики, не был доволен таким соседством и объявил ему войну, призвав на помощь своего отца Мзруви, духа озера Риква. Катави был побежден, и Мусамвира в наказание прогнал его с озера, прорезал горы, отделяющие Танганьику от Риквы, и направил воды последнего озера в Танганьику. Катави, опасаясь еще большей мести, подчинился и отдал в жены Мусамвире свою дочь Кивумбу. Тот, в свою очередь, дал ему свою дочь Маверу. В настоящее время Катави живет к северо-востоку от Каремы на равнине, носящей его имя[197]. Камерон, во время своего пересечения Африки, слышал в стране Кибокве о многочисленных могущественных духах, населяющих леса. Каждый из них имеет свой округ, и они постоянно враждуют между собой, защищая неприкосновенность своих владений[198]. У сибирских шаманистов каждый холм, каждая гора имеют своего хозяина (эжин). Какое влияние на людей могут оказывать эжины, можно видеть из следующей бурятской молитвы: «Держащие эхо высокой горы, держащие ветер широкого моря; цари мои, живущие на горах, божества мои, обитающие на урочищах! В бедствиях вы бываете для нас опорою, в скудные годы являетесь милостивыми, в тяжелые месяцы доставляете обилие. Когда сидим в юрте, вы не опасны для нас, когда находимся на улице, нет от вас препятствия. В теплую ночь вы даете свет, а в жаркий полдень доставляете тень. Худое удаляете от нас, приближаете одно доброе. Сделавшиеся сами творцами, избавляющие нас от опасности! Вы не даете потеть нашим тарелкообразным лицам, содрогаться пуговицеобразным сердцам нашим, вы хранители головы, приготовители для рта. Через двери вы впускаете в юрту лучи света, в трубу показываете солнце»[199]. У бурят также в глубоких местах озер и рек живут духи ухун хаты, имеющие вид старцев, а в лесу находится Ойн эжин, хозяин леса, существо, враждебное людям. У якутов отдельные горы, озера, реки и леса имеют также своих духов. Тунгусы почитают Дианда – божество воды[200]. Камчадалы называют горных богов камули, или малые души; они враги людей, живут на высоких горах, особенно же на дымящихся сопках, почему камчадалы и не решаются подходить к этим местам. Питаются они рыбой; сходя по воздуху на море, в ночное время, приносят на каждом пальце по рыбе, варят и пекут их, подобно камчадалам, употребляя вместо дров китовое сало и кости. Лесами владеют ушахчу, похожие на человека; жены их носят приросших к спине младенцев, которые беспрестанно плачут; они сбивают людей с пути[201]. Инородцы Кузнецкой Черни сделали гору Мустаг предметом всеобщего поклонения и думают, что она полна незримых духов[202]. Духи долин, гор, носящие у обитателей Северной Монголии название хозяев, по-алтайски ээзи, по-дюрбютски сабдык, хотя и имеют фантастические плотские формы, но в то же время, по заявлению г-на Потанина, сливаются с самой природой; хозяин горы или долины есть сама гора или долина. Житель Северной Монголии одухотворяет части природы; каждая местность представляется для него живым телом. Тело это цельное и нераздельное; горы, скалы, вода, лес, степь этого урочища – как будто его неотделимые члены. Урочище живет самостоятельной жизнью; у него есть душа.

Из урочищ образуются целые страны, а из духов их в народном воображении создаются духи, соответствующие обширным географическим единицам. Являются духи-хозяева целых областей, горных систем, как, например, Сабдык – Алтая, Хангай. У дюрбютов есть поговорки: «У алтайского Сабдыка длань открыта, у Хангая сжата»[203].

Среди монгольских онгонов есть духи, относящиеся также и к этому разряду, так как онгонами считаются не только изображения, духи умерших людей, но также и необыкновенные предметы. Например, буряты высокую гору, необыкновенной формы утес, считают онгонами. У жителей Северной Монголии существуют и священные леса[204]. Среди инородцев Европейской России прежде всего следует обратить внимание на вотяков. Из духов окружающей природы особенно интересны нюлес-мурты и ву-мурты. Нюлес-мурт иногда является стариком большего роста, иногда – обыкновенным человеком. Этих духов очень много: они живут в лесу, носят такую же одежду, как и люди (их видали, как они плетут лапти), устраивают браки и пируют на них. Сходство нюлес-муртов с людьми заключается в том, что, подобно людям, их можно убивать, например, застрелить из обыкновенного ружья, только зарядив его липовой щепкой. Глазовские вотяки рассказывают об одном охотнике, который сжег на костре несколько маленьких нюлес-муртенков, которые подошли к нему погреться. В отличие от людей, нюлес-мурты обладают необыкновенной силой; свист нюлес-мурта производит бури[205]. Ву-мурты живут в реках, озерах и колодцах. Наружность ву-мурта описывается вотяками различно. Женщины их отличаются необыкновенной красотой. Подобно людям, они живут семьями и плодятся, одеваются как деревенские богачи, с людьми живут хорошо, принимают их к себе в гости, сами ходят к ним, выдают дочерей замуж за людей и сами женятся на девушках человеческого происхождения. Подобно людям, они смертны[206]. У лопарей властителем леса считается Лейб-Ольмай, что значит в буквальном переводе «ольховый человек». Он охранял всех животных, населяющих леса, за исключением медведя, который ему не был подведомствен. Лейб-Ольмаю молились каждое утро и каждый вечер. У русских лопарей в лесах обитает лесной дух Мец-хозин. Сам он черный, с хвостом, людям зла не делает, если те ему не досаждают. Он любит тишину, и когда в лесу начинают кричать, шуметь или петь, то сердится, заводит таких людей в глушь. В реках и озерах, вообще во всякой воде, живет Сациен со своими детьми – нагая женщина с белым лицом и черными прекрасными волосами. Она немилостива и часто затаскивает к себе людей. Среди гор, в местностях, покрытых ягелем, травой, живут гофиттерак, духи богатые, владеющие стадами оленей, коровами и овнами. Их стадами можно овладеть, стоит только бросить посреди стада кусок железа, которого эти горные духи боятся, чтобы дух-владелец бежал[207].

Различные отдельные предметы в природе, большей частью благодаря странной своей форме или же вследствие особенных условий, в которые они поставлены, приобретают великое значение в глазах анимистов и являются местопребыванием особых духов. Среди таких предметов самую видную роль играют камни – как большие, образующие скалы, так и малые. Культ камней так распространен на земном шаре, что достаточно выбрать немногие примеры для его характеристики. У самоанцев в одной из деревень стояли два продолговатых камня: Фонге и Тоафа, считавшиеся родственниками Саато – бога, заведовавшего дождем. В известных случаях им приносили различные дары. В другом месте в той же стране камень был представителем бога Мозо, и ему приносились жертвы. Тернер сопоставляет целый ряд таких священных камней, которые пользовались большим уважением самоанцев. Многие из них считаются окаменевшими людьми[208]. Обладатели, или торнаиты, эскимосов живут также и в больших валунах, рассеянных по всей стране. Эскимосы думают, что эти скалы имеют внутри пустое пространство и образуют прекрасные дома, входы в которые видимы только шаманам-ангекокам, имеющим в подчинении духа скалы. Подобный торнак представляет из себя женщину с одним глазом посередине лба. Другого рода торнак живет в камнях, которые весною, когда тают снега, скатываются с холмов. Такой торнак, выбрав себе человека, которому хочет помогать, заявляет ему о своем желании и сопровождает его[209]. Сиу-тетоны считают некоторые маленькие камни чем-то таинственным; они становятся слугами и помощниками людей. Таинственные камни бывают двух родов: одни – белые, похожие на лед или стекло, другие – обыкновенные. Рассказывают, что однажды подобный камень вошел в хижину и убил человека. Камни помогают открывать пропажи и вообще оказывают племени великие услуги[210].

У наших инородцев культ камней тоже распространен. Буряты до сих пор поклоняются необыкновенным замечательным почему-нибудь камням, считая их спустившимися с неба. Около города Балаганска Иркутской губернии лежит огромный белый камень, которому буряты приносят жертвы[211]. Якуты почитают одну скалу и также приносят ей жертвы[212]. Миддендорф у сибирских самоедов отмечает обычай воздавать поклонение странной формы человекообразным камням[213]. Черемисы Козьмодемьянского уезда признают существование духов в камнях и почитают один белый камень. В Иранском уезде в деревне Шудугут они приносят жертвы священному камню[214]. У лопарей важное значение имеет вера в сейды и культ их. Сейды были не что иное, как простые камни; все писатели, сообщающие о них, сходятся в том, что они никакого определенного вида не имеют. По замечанию г-на Н. Харузина, культ сейдов был особенно развит в некоторых частях Лапландии, где поклонение высшим богам было или слабо развито, или не встречалось вовсе[215].

Деревья и растения, преимущественно же деревья, являются обиталищем духов и служат предметом культа. Жители острова Танна не имеют идолов и все свои религиозные церемонии совершают перед священными баньянами. Самоанцы считают жилищем одного из своих богов дерево с желтыми душистыми цветами. Один из домашних богов, или, вернее сказать, дух, связанный с известным семейством, живет в большом дереве, и никто не смеет сорвать с него лист или же отломить ветку[216]. Сиу-тетоны поклонялись деревьям, считая их таинственными, а Рид говорит, что между прочими одухотворенными предметами природы у оджибве следует считать и деревья[217]. Буряты и монголы поклоняются деревьям. На вершине высочайшей из байкальских гор – Хамар-дабан – стоят три березы, которым, едущие мимо буряты приносят жертвы. Кроме того, эти инородцы особенно уважают пихты и верес. В одной шаманской песне говорится: «Из деревьев лесных лишь от пихтового дерева и от вереса идет священный дым». Почитаются также деревья, на которых развешиваются шкуры жертвенных животных. Они же питают суеверный страх к деревьям искривленным, с сильно пригнутыми к земле вершинами[218]. Остяки с благоговением взирают на кедр, стоящий одиноко среди соснового леса, а также придают священное значение местам, где растут рядом семь лиственниц[219], у них же Паллас с удивлением встречал в лесу деревья, увешанные мехами[220]. Самоеды почитают не только странные камни, но также и деревья[221]. У черемисов мы встречаем принесение жертв самому большому дереву в лесу и почитание еловых и березовых пней. По верованию вотяков особенно старые деревья имеют своих духов, которым и воздается поклонение[222]. У того же народа существует весьма характеристичный обычай: если вотяк основывает хозяйство, то он выбирает себе покровителем какую-нибудь березу; пучки из ее ветвей вешаются в доме и ежегодно меняются[223].

Животные стоят особенно близко к малокультурному человеку, и зоолатрия, представляющая дальнейшее развитие фетишизма, занимает весьма важное место в религиозном миросозерцании как охотничьих, так и кочевых народов, заселяющих леса и степи. Животные доставляют дикарю одежду и пищу, и необходимость заставляет его изучать их нравы, причем он подмечает многие черты, возбуждающие в нем деятельность воображения. Сила и ловкость медведя, горного барана, орла и змеи, чудесные свойства пчел и муравьев возбуждают удивление в диких людях, и все эти животные кажутся им чрезвычайно могущественными, одаренными таинственным предвидением, и от удивления они переходят к обожанию. Анимизм должен проявиться в культе животных, в них живут духи, они сами кажутся сильными духами. Зоолатрия, культ животных, господствует в миросозерцании североамериканских индейцев, и Пауэлл, считающийся одним из авторитетнейших этнографов в Новом Свете, дал весьма хорошо продуманную характеристику культа животных у туземцев Соединенных Штатов. Он утверждает, что индейцы почитают не животных, им современных, но животных древних, давно умерших, являющихся прототипами, родоначальниками ныне существующих видов животного мира. Эти чудесные животные обладали таинственными силами. Первоначальный медведь Скалистых гор, орел, койот – не что иное, как духи, заведующие происшедшими от них животными[224].

Новомексиканское племя цуньи выработало на основе культа животных целую богословскую систему, в которой животные, доставляющие охотнику средства для пропитания, становятся посредниками между миром людей и остальной Вселенной. Особые тайные общества, состоящие из лиц посвященных, считаются хранителями неясных полумистических учений о господстве шести звериных божеств, которые находятся на четырех странах света и в мирах надземном и подземном. Стражем севера, где возвышается Желтая гора, считается по преданиям этого племени желтый лев – пума. Черный медведь господствует над страною ночи, западом, среди которого стоит Синяя гора. Хранителем юга почитается барсук, царящий на Красной горе. Белый волк господствует на востоке в области Белой горы, где утренняя заря начинает день. Орел является стражем подземных пространств; там поднимает свою вершину Гора всех цветов, а Черная гора лежит в мрачной преисподней, охраняемой хищным кротом. Все эти священные животные имеют волшебные силы и помогают, посредством таинственных чар, людям[225]. Среди индейцев в области реки Колорадо особенным уважением пользуются животные-прототипы своих видов: кролик, волк, серый медведь, журавль, гремучая змея, канадская сорока, колибри и утка[226].

Сиу-тетоны, окружая стадо бизонов, через глашатаев требуют, чтобы духи этих животных удалились[227]. Индейцы оджибвэ, убив медведя, строго оберегают мясо и кости животного, чтобы их не тронули собаки, и все остатки предают сожжению[228]. По пиктографическим записям тех же туземцев о происхождении шаманских волшебных знаний, черепаха считается самым могущественным из добрых духов, а медведь пользуется меньшим почитанием, невзирая на его благожелательность[229].

Хотя тотемизм не имеет мистического религиозного характера, по уверению такого знатока быта индейцев, как полковник Додж, но все-таки он указывает на особое значение, придаваемое североамериканскими дикарями животным. Каждая семья имеет свой тотем, нечто вроде герба, т. е. животное, птицу или пресмыкающееся, от которого она ведет свое происхождение. Шкура животного, тщательно препарированная, в виде украшенного чучела, хранится в вигваме и в торжественных случаях обносится главою семьи. Тотем составляет символ родовитости и служит обеспечением связи между предками и потомками единой семьи, имеющей происхождение от общего родоначальника, принадлежащего к миру животных[230]. Итак, ясно, какую выдающуюся роль играют в жизни краснокожих обитателей Америки существа, занимающие, по нашим понятиям, среди творений место более низкое, чем человек. Анимизм у них получил до некоторой степени мистическую и философскую окраску.

Соседи краснокожих американцев, эскимосы, заселяющие север Западного материка, не выработали такой сложной системы, но культ животных и суеверное к ним отношение играют большую роль в миросозерцании этих обитателей полярных стран. Они соблюдают необыкновенную чистоту, готовясь к охоте за китом, гасят все лампы в своем шатре, употребляя эти меры, чтобы не возбудить в ките никакого подозрения и брезгливости. Лодка, на которой они отправляются для китовой ловли, обязательно украшена головою лисицы, а гарпун – клювом орла. Во время охоты за северными оленями, в случае удачи, эскимосы бросают кусок мяса воронам. Головы убитых тюленей тщательно сохраняются и складываются перед дверьми жилища эскимоса, чтобы души этих животных не прогневались и не отогнали других тюленей[231]. Медведь наделяется у эскимосов особенными качествами. У них существует любопытный рассказ о воспитании белого медведя одной женщиной, которая заботилась о своем приемыше, как о родном сыне. У нее не было близких, и медведь, сделавшись вполне взрослым, стал доставлять ей пищу. Он приносил рыб и тюленей и своей удачной охотой возбудил зависть в соседних эскимосах. Желая избавиться от опасного соперника, они решили убить медведя. Старуха, видя, что все ее упрашивания не возбуждают жалости в жестоких людях, рассказала своему воспитаннику об опасности и просила его удалиться из дома. Расставаясь с медведем, эскимосская женщина выразила надежду, что благодарное животное будет с ней встречаться где-нибудь в отдаленном месте и доставлять ей по-прежнему пищу. Белый медведь заплакал так, что слезы потекли по его мохнатым щекам, положил с любовью свою тяжелую лапу на ее голову и, обняв ее, сказал: «Добрая матушка, Куникдмоак всегда будет о тебе заботиться и служить тебе как можно лучше». Медведь ушел из дома, но исполнял свое обещание многие годы и был верным кормильцем своей приемной матери[232].

Переходя из Америки в Азию, мы встречаем прежде всего почитание разных животных у камчадалов, которые, во избежание нападения на их лодки тюленей и китов во время промысла на них, уговаривают этих животных словами не наносить охотникам никакого вреда. Они очень уважают медведя и волка и никогда не называют их по имени[233]. Соседи камчадалов, гиляки, также опасаются медведя и считают его священным животным, наказывающим злых людей. В честь медведя у гиляков существует особое празднество[234]. Якуты особенно почитают белогубых жеребцов, в которых живет особый дух, хранитель улуса, посредник между людьми и небожителями. Как якуты, так и буряты причисляют к священным животным некоторых птиц и не употребляют их в пищу. «Один охотник, – говорит бурятская легенда, – разорил гнездо лебедя и принес детенышей его домой. Лебедь в отмщение за это сжег весь улус; он прилетел с горящей головней в клюве и бросил ее на крышу дома». Когда над юртою летит лебедь или орел, то эти шаманисты плещут вверх молоко или вино в жертву священной птице. Полевые черви считаются у бурят существами разумными; они разделяются на несколько царств, имеющих своих особых государей. Их цари вступают иногда между собою в войну, и тогда черви, чтобы нанести вред враждебному царству, вторгнувшись во владения неприятелей, подъедают хлебные корни[235]. Особенную рассудительность приписывают буряты ежу, с которым, по одному их сказанию, советовался даже сам отец неба. Во время шаманских празднеств буряты представляют в лицах различных духов, обитающих в животных. Тут являются онгоны: овечий, бычий, козлиный, ежовый и медвежий. Когда приходит последний онгон, то все сидят смирно, не шевелясь. Шаман подражает движениям медведя, ходит на четвереньках, обнюхивает сидящих, становится на ноги и хлопает руками: потом кто-нибудь бросает платок; медведь сердится, хватает первого встречного и кладет у порога, кусает и ревет, и ждет, пока тот не перестанет шевелиться. Потом кладет возле первого другого, третьего, так что образуется, наконец, целая куча. Все это вызывает смех и шутки[236]. У монголов, урянхайцев и дюрбютов с разными животными связаны поверья, указывающие на особое значение, которое им придают эти инородцы. Убивать много сурков приносит вред. Если заяц перебежит дорогу – это считается дурной приметой. Волк приносит счастье. Алтайцы считают за грех убивать журавлей, лебедей, ястребов, голубей и ласточек[237]. Енисейские остяки, хотя и христиане, продолжают чествовать медведя; они думают, что это не зверь, но особое существо, имеющее человеческой вид и одаренное божескою силою и мудростью, которая скрывается под звериною шкурой. Убив медведя, остяки имеют обычай устраивать в честь его пиршество, причем они поют, пляшут, пьют пиво и совершают разные обряды[238]. Вообще инородцы Северо-Западной Сибири стараются не оскорблять тени убитого медведя и никогда нарочно не ищут этого животного. При вносе медведя в жилище охотника женщины закрывают свои лица платками; они не достойны смотреть медведю в глаза и не могут целовать его в губы, как это делают мужчины. Череп убитого животного вешают куда-нибудь на близстоящее дерево в полной уверенности, что медведь, благодарный за все почести, которые ему были оказаны после смерти, будет приносить счастье всем присутствующим[239]. По поверьям вогулов манси, среди животных бывают чистые и нечистые. К первым относятся люли, род небольшой гагары, и змея, ко вторым – лягушка, ящерица и наук. Змею бить и есть нельзя, потому что в нее иногда входит бог; в нечистых животных входят злые духи, которые могут попасть в человека. Когда у ящериц отваливается хвост, то это служит указанием, что ее оставляет злой дух; увидать отпадение этой части тела опасно, и подобную ящерицу следует поскорее убить, что считается делом богоугодным. За убиение трех, а еще лучше семи бесхвостых ящериц прощается много грехов. Лебедь был когда-то человеком, по верованию вогулов, но потом он стал просить бога неба превратить его в птицу. Царем птиц прежде был сделан лебедь, а князем – орел, но затем на место первого был поставлен журавль, так как лебедь не умеет вовремя кричать: весною начинает очень рано, а осенью перестает очень поздно, отчего остальные птицы не знали времени отлета и прилета и часто погибали[240].

И по сю сторону Уральских гор медведь возбуждает благоговение и страх среди вотяков. Они говорят об этом священном животном в самых почтительных выражениях и при нечаянной встрече с ним в лесу снимают шапки, кланяются и даже становятся на колени. Вотяки убеждены, что медведь, видя такое почтение, никогда их не тронет. Относительно домашнего скота они верят в чудодейственную силу могучего животного. Если оно побывает в их хлевах, то это спасает скот от болезней и падежа. Часто вотяки заводят в своих деревнях прирученных медведей, которые по желанию хозяев обходят все хлевы, получая за это щедрые угощения водкой, кумышкой и хлебом[241]. Те же инородцы представляют духов, заключенных в животных, прямо людьми. Они рассказывают, что медведь образовался из колдуна, лягушка – из проклятого богом человека, а кукушка – из девушки[242]. По вотяцким приметам некоторым животным приписывается особенное предвидение. Если утка высоко над берегом кладет свои яйца, будет большой разлив вешней воды. Если белка сделала большой запас орехов в своей поре, будет продолжительная и холодная зима. То же самое случается, если мыши сильно тащат зерно и картофель в свои норы[243].

Чуваши во время моления над новым хлебом пьют пиво не только в честь солнца, луны, звезд, земли, гор, морей и рек, но и в честь зверей, птиц и других животных, а в особенности волка[244]. Присутствие оленя в известной местности у черемисов считается признаком особенного божеского благоволения; рога оленей составляют сильные талисманы; они защищают жилища от козней злых духов. Но это только переживания прежнего культа оленей; в настоящее время на первом плане в народных верованиях этих обитателей сосновых лесов севера Казанской губернии стоят овца и мышь. В честь овцы существует особенный праздник, известный под именем шарык-ял (овечья нога). Праздник этот совершается в декабре месяце, когда особенно чувствуется благодетельное влияние овечьей шерсти и шкуры. Почему мышь заслужила великую честь – неизвестно; в сказочном черемисском эпосе она окружена волшебным ореолом. Мыши чудесным образом наполняют сусеки хлебом, а хлев – скотом. В одной черемисской сказке мышь играет видную роль. Злая мачеха велела мужу погубить падчерицу. Отец девушки послушался и решился завести ее в глубь леса, чтобы бросить там на верную смерть. Заблудившаяся черемисинка дошла до избушки, нашла там муки и состряпала ляшку, свое национальное кушанье. «Пришла мышка и начала спрашивать ляшки: „Сестрица, дай мне ляшки“, – она дала ей. Наступила ночь, девушка и мышка легли спать. Ночью пришел медведь; он вздует огонь, а мышка погасит; он опять вздует, она опять погасит. Встали утром, начали снег отгребать от избушки, гребли и нашли ржаное зерно. Положили его в сусек. Потом нашли пшеничное, и его положили. Нашли овсяное, и его спрятали. Еще начали грести, нашли помет лошадиный, коровий, овечий – это спрятали в хлев. Весь день проработали. Когда наступила ночь, легли спать. Поутру пошли в клеть – сусеки все полны хлеба, мышка только по сусекам побегивает; пошли в хлевы – они полны скотины. Повели скотину поить, а мышка вертелась около ног скотины, ее и затоптали. Девушка схоронила мышку и помянула блинами, а потом начала жить одна». Когда мышь попадет в посуду, то черемисы считают это благоволением божиим; если в посуде было молоко, то коровы будут здоровы[245].

Современные лопари кроме медведя особенно почитают змей и передают о них многие рассказы. Змеи живут, по их воззрениям, подобно людям и организуют правильно устроенное общество со своими законами и учреждениями. Каждая такая община имеет особого вождя и подчиненных ему должностных лиц. Раз в год змеи, принадлежащие к известной общине, устраивают в определенном месте собрания. Тогда каждый подданный имеет право делать заявления своему вождю. Начальник змей производит суд и расправу не только среди своих подданных; он определяет также различные наказания, которым должны подвергнуться люди и другие существа, обвиненные в убийстве кого-нибудь из его подданных или же в нанесении вреда какой-нибудь змее[246].

Не только на дальнем Севере среди суровой природы, но и на благословенных островах Тихого океана в чаще австралийских зарослей, на южной оконечности Африки и в середине громадного острова Мадагаскар мы встречаемся с одними и теми же представлениями о животном мире, приписывающими ему особые свойства. На островах Самоа духи, божества туземцев, избирают своим жилищем то угря, то черепаху или собаку, или сову, или же ящерицу, так что все представители различных видов рыб, птиц, четвероногих и пресмыкающихся являются священными. Человек может есть беспрепятственно животное, в котором воплощается божество другого человека, но ни за что не будет есть животное, посвященное его собственному божеству, и не нанесет ему вреда[247]. На Сандвичевых островах особенно почитались некоторые птицы; их крик служил ответом богов на моления полинезийских жрецов[248].

Приводя в связь полинезийские воззрения на животных с суевериями австралийцев, можно легко объяснить происхождение этих, с первого взгляда странных, обыкновений. Некоторые животные могут быть употребляемы в пищу только или мужчинами, или женщинами, или детьми. Мальчики не имеют права есть четвероногих женского пола; женщины не могут употреблять в пищу мяса эму. Некоторые животные находятся под специальным покровительством или мужчин, как, например, обыкновенная летучая мышь, или женщин, как, например, сова. Если кто-либо из мужчин убьет эту зловещую птицу, то женщины приходят в такую ярость, как если бы он убил их собственного ребенка, и готовы броситься на своего соплеменника с длинными шестами[249]. Как известно, каждое австралийское племя, подобно племенам краснокожих американцев, имеет определенное животное своим тотемом[250]. Членам племени строжайше запрещено употреблять в пищу своего покровителя. Следовательно, австралийцы, подобно полинезийцам, относятся с уважением к животным, представляющим воплощение духов – покровителей племени, известной категории лиц, а вероятно, и определенного человека. Может быть, их религиозные представления стоят на несколько низшей ступени развития и животные считаются не воплощением божества, но служат предметом поклонения, являясь сами по себе божественными существами. С некоторыми животными соединены у австралийцев приметы: приближение кокока, могущественной совы, указывает на смертный случай в лагере дикарей, ящер-муравьед предвещает близкую смерть, крики белого какаду предсказывают приближение друзей[251].

В Южной Африке у кафрского племени коосса отношение к слону напоминает обычаи сибирских инородцев, касающиеся медведя. Если слон убит после трудной на него охоты, то кафр, совершивший этот подвиг, оправдывается перед своей жертвой и заявляет убитому животному торжественно, что он действовал неумышленно и нанес смерть совершенно случайно. Чтобы вполне с ним примириться или лишить его возможности наносить вред, кафры обрезывают хобот убитого животного и предают его погребению с известными обрядами, причем часто повторяют: «Слон – великий господин, а хобот – его рука»[252].

Кафры-скотоводы особенно близки по своим интересам к домашним животным; рогатый скот у них возбуждает к себе большое внимание. В одной сказке кафров-зулу вполне ясно виден непосредственный взгляд на любимых животных. Сын одного царя, обладавшего большим стадом, пас скот своего отца; это был единственный сын. В стаде особенно выдавался громадный бык. Однажды, когда сын вождя пас скот, пришли враги, захватили стадо и мальчика. Бык отказывался идти, враги потребовали, чтобы мальчик заставил его повиноваться, угрожая в противном случае смертью. Мальчик стал петь, и увлеченное его пением животное пошло за врагами. Когда они достигли крааля, бык остановился у входа; мальчик опять запел, но бык, несмотря на все свои старания, не мог войти: ворота были слишком узки, и только когда крааль был разломан, он вошел. Враги решили убить быка, но не могли с ним справиться. Когда мальчик запел, животное позволило себя заколоть и умерло. После того быка разрезали на части, сняв предварительно шкуру. Мальчик потребовал, чтобы, прежде чем устроить пир, враги ушли подальше и принесли дров для костра из отдаленных зарослей. Никто не должен оставаться дома, даже собак и домашних птиц следует удалить. Когда все ушли, мальчики, собрал все части быка, сложил их, покрыл шкурой и пропел песенку. Бык ожил и возвратился со своим хозяином домой.

Готтентоты Намакуа приписывают павианам особенно рыцарские наклонности. Эти обезьяны, по их мнению, защищают женщин от нападения львов и других хищных зверей. В этом случае южноафриканский дикарь не только очеловечивает павиана, но и наделяет его силою, способной устрашить льва[253]. Мальгаши во внутренних частях Мадагаскара почитают змей, крокодилов, лемуров, ленивцев, быков; особенно боятся они обидеть крокодилов. Туземцы, живущие на берегу озера Итаси, ежегодно обращаются с торжественным воззванием к крокодилам, заявляя этим земноводным, что они решили отомстить за смерть своих друзей уничтожением такого же числа крокодилов… Они просят доброжелательных земноводных держаться в стороне, чтобы не подвергнуться участи своих злых родственников. В обыкновенное время мальгаши, преклоняясь перед сверхъестественным могуществом крокодилов, обращаются к ним с молениями и настолько избегают всякого случая оскорбить обидчивых животных, что даже не решаются потрясать копьем над рекой, думая, что страшное земноводное, может быть, примет это действие за угрозу и отомстит человеку, обращающемуся с ним так враждебно[254].

Если человек в эпоху младенчества своей культуры одухотворял все предметы неодушевленной природы, окружавшие его, то животные должны были казаться, по своим качествам, более близкими и легче подвергались в его воззрениях антропоморфизму. Культ животных проявляется у различных малокультурных народов в самых разнообразных формах. Часто бывает трудно решить, почему известное животное является с особым характером, обладает чудесными свойствами. Некоторые представители животного царства в религиозных верованиях получили громадное распространение – как, например, медведь. Другие почитаются не только в определенной стране, но даже исключительно у одного какого-нибудь небольшого племени или среди лиц строго определенной категории. Зоолатрия занимает одно из самих видных мест в религиозном миросозерцании шаманистов, и даже трудно решить, что важнее и характеристичнее для выяснения существенных вопросов, относящихся к изучению шаманства: поклонение животным или же культ предков.

Отношение народов низшей культуры к своим умершим, погребальные обряды и своеобразные представления о загробной жизни имеют самую близкую связь с культом предков в тесном смысле, а могущественных покойников вообще. Культ предков, которому многие историки культуры придавали громадное значение, может считаться одной из самых разработанных отраслей в истории развития религиозных представлений. Он является прямым последствием того миросозерцания, которым отличается человек малоцивилизованный, и из всех пережитков древнейшего миросозерцания этот культ оказывается самым устойчивым и дольше других держится в верованиях и даже учреждениях культурных народов. Тесный союз связывает умерших членов рода и семьи с их живыми потомками и составляет основу социальной организации древнейших государств.

У различных современных народов поклонение духам предков очень распространено. Алтайцы оказывают почитание духам покойных родственников при посредстве своих шаманов[255]. Юкагиры для получения удачи носили с собой кости родственников[256]. Самоеды, несколько лет сряду после погребения покойника, приносят на его могиле в жертву оленей. Коряки, по-видимому, не особенно долго помнят своих умерших родственников, но и у них существует известный период, в продолжение которого духи родственников могут оказывать влияние на живых членов семьи. Спустя год после смерти бывает поминовение усопших, и этим поминовением кончаются все заботы о них. Тогда родственники приносят им в жертву двух неезжалых оленей и втыкают в землю накопленные в продолжение целого года оленьи рога, которые шаман в виде табуна отсылает к умершему[257]. Когда вотяки совершают жертву кутскоп, т. е. начало годичных жертв, то не забывают и предков, жертвой которым служат выводимые на задворки остатки еды. 2 июля у тех же вотяков происходит девятое земледельческое торжество, посвященное памяти предков и называемое кусо-азьевиро, что значит «поминовение предков перед сенокосом». Во время пира, происходящего после открытия сенокоса, на столы кладется столько ложек, сколько их есть в доме; ложки, лишние против числа наличных членов семьи, предназначаются для невидимого употребления их предками… По окончании молитвы старший берет рюмку с кумышкою и говорит: «Будьте здоровы, о Инмар, Кылдысин, Кваз, воршуд Удья! И вы, прежде жившие отцы, матери, дяди и дети, все вместе приходите есть-пить и будьте здоровы! И вы также, дети мои, все будьте здоровы!» Но окончании стола стряпуха и старший в семье собирают все оставшиеся кости, а равно и кашу в какую-нибудь старую изношенную чашку, и мужик относит все это куда-нибудь в угол, за чум, где все и поедается собаками. Чем скорее будут съедены эти остатки собаками дочиста, тем угоднее предкам была принесена жертва и тем лучше чувствуют они себя теперь на том свете, но особенно бывают рады вотяки, когда из-за этих выброшенных остатков начинается между собаками грызня, так как это доказывает, по их мнению, что покойники наслаждаются полным счастием[258]. Кроме домашних поминок вотяки едут с семьями в леса и поминают усопших под елями и соснами. Здесь они закапывают в землю пищу и кумышку, вызывают любимых усопших; причитают и жалуются на горькую долю[259]. К этим примерам из верований русских инородцев достаточно будет прибавить немногие образчики культа предков у других народов земного шара. Кафры ама-хоза исключительно обращаются с жертвами и молениями к имишологу, духам умерших. Главными духами почитаются покойные вожди никози, от которых зависят молнии[260]. У готтентотов дамара одною из форм почитания умерших является периодическое их оплакивание[261]. Карены приносят духам, называемым мухас, жертвы; они относятся к ним с любовью и уважением, так как видят в этих духах своих родственников и предков, вознесшихся на небо и живущих там в городах под управлением особого царя. Предки считаются творцами живущих поколений[262]. Жители острова Тимор обращаются к духам умерших как посредникам между людьми и низшими богами, живущими в звездах[263]. У народа натта на острове Суматра в случае смерти раджи производятся в честь его души празднества. Если душа умершего недовольна своими поминками, то она мстит за это различными болезнями[264]. Даяки на острове Борнео сохраняют головы предков в ящике и, открывая его по временам, окуривают и умащают их. В одной местности они поклоняются духу великого даякского вождя прежнего времени. Эти дикари не едят рогатых животных, будучи убеждены, что в них прежде обитали души предков[265]. Тагалы на Филиппинских островах, несмотря на преданность католицизму, сохраняют от времен языческих особенное уважение к душам умерших. Суеверные туземцы вечером оставляют на столе немного пищи, чтобы духи умерших могли насытиться. Во многих деревнях они просят души своих предков о даровании благополучного исхода начатой работы. Большие деревья, горы причудливой формы, считаются жилищами духов предков. Срубая подобное дерево, тагалы извиняются перед духом и говорят: «Мы так поступаем по приказанию падре, т. е. священника, а не по своему желанию»[266]. У полинезийцев духи умерших родителей, братьев, сестер, детей, назывались ораматуа, они чрезвычайно раздражительны и жестоки и нуждаются в умилостивительных жертвах. Главными ораматуа считались духи особенно кровожадных воинов и могущественных вождей. Черепам покойных вождей воздавалось особое поклонение[267].

Природа неорганическая и органическая и даже сам человек – все проникнуто в глазах шаманистов одним и тем же началом. Такое миросозерцание в последнее время принято называть анимизмом. Тайлор определяет его как тот minimum религиозных представлений, с которого начинается религиозное сознание; это – первоначальная вера в духовных существ. Теория анимизма распадается у знаменитого английского этнографа на два учения, образующие отдельные части одной последовательной доктрины. Первое обнимает души индивидуальных существ, сохраняющие свое бытие после смерти или разрушения тела; второе относится к другим духам, начиная низшими и кончая могущественными божествами[268]. Самая грубая форма анимизма называется фетишизмом. Многие мыслители придавали ей слишком обширное значение и даже образовали целую особую стадию в развитии религии, смешивая в этом случае ее с анимизмом. Известно, какое широкое применение фетишизм получил у Огюста Конта в его позитивной философии. Французский этнограф Жирар де Риалль в своей сравнительной мифологии всем явлениям, предшествующим мифологической эпохе, связанной с полным развитием политеизма, придает одно общее наименование фетишизма[269].

Мы вполне согласны с Оскаром Пайпелем, который восстает против теории, отождествляющей древнейшие формы в развитии религиозного сознания с фетишизмом, хотя нельзя при этом не упрекнуть немецкого этнографа в излишней осторожности, которая доводит его до некоторой неясности в формулировке его собственных воззрений на различные фазы в развитии религии у диких народов[270].

То, что говорит Тайлор о фетишизме, отличается осторожностью и определенностью. Он рассматривает фетишизм как развитие тех же начал, которые можно наблюдать при изучении теории обладания предметов и явлений природы различными духами. Португальцы, познакомившись в Западной Африке с поклонением, воздаваемым неграми различным предметам, как то деревьям, растениям, кускам дерева, идолам, животным, сравнили эти предметы с амулетами или талисманами и назвали их festiço, т. е. «чары», и таким образом, по мнению Тайлора, фетишизм составляет одну из областей анимизма и заключает в себе учение о духах, воплощенных в известных вещественных предметах или связанных только с ними или даже оказывающих при их посредстве свое воздействие на людей. Фетишизм, таким образом, совершенно незаметно в дальнейшем своем развитии переходит в идолопоклонство[271]. Идолы составляют явление, относящееся к переходному состоянию. Эти вещественные изображения дают возможность дикому человеку облечь в материальные формы его смутные представления о высших существах. У низших племен они совершенно отсутствуют[272].

Даже из тех немногих фактов, которые были приведены в настоящем очерке миросозерцания шаманистов, можно подметить неясно выраженный дуализм. Чем ниже культура, тем этот дуализм неопределеннее. Вполне понятно, что точное представление о двух началах, добром и злом, может быть проведено только в языческих религиях, достигших степени совершенно развитого политеизма, когда божества имеют резко очерченные образы и существует приведенная в строгую систему мифология. Ревилль справедливо замечает по поводу африканских негров, что их духи не могут быть названы ни абсолютно добрыми, ни абсолютно злыми. Отношение их к людям зависит от умения снискать их благосклонность или отклонить их гнев[273]. Но, как у племен малокультурных низшего порядка, так и у более развитых, легко проследить господство одного основного взгляда. Доброму началу воздают самое незначительное поклонение; все просьбы и моления обращены к духам, могущим нанести вред. Не любовь, но страх является главным стимулом[274]. Из этого стремления естественным образом вытекают древнейшие формы культа. Весь обряд показывает самое реалистическое отношение к духам; он сводится к заклинаниям, почитанию амулетов и ограничивается теми приемами, которые составляют содержание магии[275]. Дикарь повсеместно верит в волшебство; он смешивает отношения субъективные с объективными, находится под господством страха: его нравственное состояние, по замечанию Леббока, возбуждает мрачное впечатление, оно проникнуто самыми тяжелыми страданиями[276]. От этих страданий малокультурный человек не может отрешиться, иначе как при помощи волшебства, которое, в свою очередь, служит часто новым источником страданий. Насколько вера в волшебство свойственна не только дикарям, но и людям, стоящим на высшей культурной стадии, видно из свидетельств, приведенных Леббоком в другом его сочинении; так, например, знаменитый французский монах Лафито в своей книге «Нравы американских дикарей», изданной в 1724 г., говорит прямо: «Сомневаться в истинности волшебства свойственно безбожникам; это сомнение есть результат антирелигиозного направления, распространившегося в наше время повсеместно. Оно уничтожило даже среди людей, считающих себя благочестивыми, убеждение, что существуют люди, имеющие сношения с демонами посредством чар и магии»[277].

Общая картина миросозерцания народов со слабым еще интеллектуальным развитием не составляла цели настоящего очерка. Здесь подобраны факты, характеризующие только те стороны миросозерцания, из которых сложилась нравственная и умственная атмосфера, охватывавшая шаманистов; для нас важна почва, из которой выросло шаманство. Известное психическое состояние должно было породить потребность в людях, помогающих запуганному воображению освободиться от тягостного страха. Подобные защитники приобретают в таких обществах особую силу, но для этого они должны отличаться известными качествами. Будучи проникнуты воззрениями окружающей среды, они вырабатывают из себя своеобразный тип, развивают целую систему таинственных действий и обрядов, известную под названием шаманства. Изучение самих шаманов и их волшебной науки у разных народов земного шара составляет содержание дальнейших очерков.

II. Шаманство у инородцев Сибири и Европейской России

Самое название шаманства до сих пор имело в географическом и этнографическом своем распространении узкие и определенные пределы. Термин этот прилагался преимущественно к известного рода явлениям в жизни и мировоззрении наших инородцев, в особенности обитателей Сибири, и потому, когда при более широкой постановке вопроса шаманство рассматривается как явление, присущее многим народам, рассеянным в различных частях света, необходимо начать описание его именно там, где оно впервые было замечено и изучено, т. е. среди наших азиатских и европейских инородцев. Имея в виду обратить внимание на это явление с точки зрения общей этнографии, мы в данном случае не занимались полным исчерпывающим сводом всех фактов, собранных русскими исследователями, а ограничивались лишь теми данными, которые могли доставить достаточный материал для характеристики шаманства у русских инородцев, чтобы потом сравнить его с однородными явлениями у других народов.

Шаманство у сибирских народов представляется в настоящее время в состоянии вымирания, оно должно прекратиться вместе с теми верованиями, на почве которых подобное явление могло зародиться и развиться. Буддизм с одной стороны, а с другой – магометанство, не говоря уже о христианской проповеди, быстро уничтожают грубые религиозные воззрения племен, среди которых действовали шаманы. В особенности много побед одержала над более древней черной верой проповедуемая ламами желтая вера. Но шаманы, с их таинственными темными силами, выказали большую живучесть и часто сохраняются среди христиан и магометан туземного происхождения. Даже муллы и ламы должны были принять на себя их роль и обязанности. Различные племена Сибири, хотя и считаются христианами, но в силу шаманов веруют и к ним прибегают. Якуты, например, сообщая о своем обычном праве по требованию правительства в двадцатых годах настоящего столетия, прямо ограждают шаманство от всякого смешения с определенным вероисповеданием. Они говорят: «Шаманство не есть вера или религия якутов, но действие частное, производимое в известных и определенных случаях». Тут же они стараются объяснить и оправдать приверженность якутов-христиан к шаманам[278].

Шаманы, хотя вырождающиеся, встречаются на всем пространстве Сибири и носят различные названия. Слово «шаман» встречается только у тунгусов, бурят и якутов[279]. Но у одних тунгусов оно природное, буряты, подобно монголам, именуют своих шаманов еще и бö, а шаманок – öдёгöн или утыган[280]. У якутов шаман называется оюном; для шаманки же существует подобное бурятскому наименование удаган[281]. Алтайцы употребляют термин «кама», и его действия при сношениях с духами называются камланием[282]. Как известно, самоеды своих шаманов назвали тадибеями. Несмотря на различные названии, деятельность шаманов бывает одинакова у всех этих народов, хотя почти все признают, что современные слабее древних. О первых шаманах и происхождении шаманства существуют любопытные сказания. Г-н Шашков записал у балаганских бурят целую легенду о причине ухудшения шаманов. Первый шаман, Хара-Гырген, обладал неограниченным могуществом, и Бог, желая испытать его, взял душу одной богатой девицы, и та заболела. Шаман полетел на бубне по сводам небесным и по преисподней, отыскивая душу, и увидел ее в бутылке на столе у Бога. Чтобы душа не выскочила, бурятское верховное божество заткнуло пальцем правой руки бутылку. Хитрый шаман превратился в желтого паута и ужалил Бога в правую щеку так, что тот от боли, схватив правой рукой щеку, выпустил из бутылки душу. Разгневанный Бог ограничил власть Хара-Гыргена, и с тех пор шаманы стали все хуже и хуже[283]. Приведенная в сокращении легенда интересна тем, что в ней, под оболочкой монотеистической, сказываются самые грубейшие представления раннего периода. Бог, упоминаемый в ней, не что иное, как один из духов анимистической эпохи религиозного миросозерцания. Те же буряты рассказывают о появлении шаманов среди людей следующее: Сначала были только духи, тенгри, добрые – западные и злые – восточные. Западные тенгри создали людей, которые вначале благоденствовали, но потом, по немилости злых духов, стали заболевать и умирать. Тогда добрые тенгри решили дать в помощь людям для борьбы со злыми духами шамана и сделали шаманом орла. Люди не доверяли простой птице и притом не понимали ее языка, и орел просил западных тенгри или позволить передать шаманство буряту, или же дать ему человеческую речь. По воле добрых духов от орла и бурятской женщины родился первый шаман[284]. По верованию якутов, первый шаман отличался необыкновенной силой и не признавал главного якутского бога, за что был сожжен разгневанным божеством. Все тело этого шамана состояло из пресмыкающихся и гадов. Одна лягушка спаслась от огня, и от нее пошли демоны-шаманы, которые и даруют теперь якутам знаменитых шаманов и шаманок[285]. Тунгусы Туруханского края представляют первого шамана хотя и в чудесной обстановке, но не в таком фантастическом виде. Первый шаман, по их словам, образовался вследствие особенного к этому занятию настроения при содействии дьявола. Шаман этот улетел в чумовую трубу и возвратился, по сделанному им предсказанию, вместе с лебедями[286]. Сказания о древних шаманах и о сверхъестественном появлении людей, предназначенных вступить в непосредственные сношения с духами и богами, вызывались, с одной стороны, желанием самих шаманов придать особенную санкцию своим действиям; с другой стороны, их зарождению способствовал своеобразный характер деятельности, производившей необыкновенно сильное впечатление на ум и воображение малокультурных людей.

Из всех действий шаманов самым характеристичным для его звания является то, что принято в настоящее время называть камланием. Участие шамана в празднестве в качестве жреца, жертвоприносителя, является фактом второстепенным, производным и не составляет сущности шаманства. Сцены камлания у различных наших инородцев довольно подробно описаны старыми и новыми путешественниками: особенно много описаний встречаем мы у Гмелина и Палласа, хотя, как было уже замечено, ученые XVIII века не могли отнестись вполне объективно к замечаемым ими фактами. В Аргунске Гмелин видел фиглярства, как он выражается, одного тунгусского шамана. Камлание происходило ночью в поле у костра. Все присутствующие сели вокруг костра; шаман разделся и надел кожаную шаманскую одежду, обвешанную железными вещами; на каждом плече у него был зубчатый железный рог. Но бубна этот шаман еще не получал от бесов, которых чрезвычайно много, причем каждый шаман имеет своих, и, у кого их больше, тот считается искуснее. Камлание заключалось в беганье в круге и пении, которое поддерживали два помощника. Другой тунгусский шаман, виденный Гмелиным, имел бубен; он держал речь нараспев; присутствующие тунгусы ему вторили. Язык изречений шамана неизвестен, притом он кричал голосами различных животных и гнал духов назад. Духи, однако, ничего ему не сказали, только очень измучили[287].

Особенно сильно описание камлания якутского оюна, который, по-видимому, произвел на Гмелина большое впечатление. Действие происходило в юрте из бересты, перед которой горел огонь. Когда уже стемнело, шаман с длинными черными волосами разделся в юрте и надел кафтан, увешанный железом, оставив штаны, а чулки заменив другими, с нашивками, которые шаманы носят только во время камлания. Взяв бубен, он сел лицом к юго-западу и начал ударять в него и кричать; хора из присутствующих при этом не было. Сидя, он стал кривляться, и его ломало; по объяснению провожавших Гмелина, он тогда призывал духов. Вдруг шаман вскочил, удары в бубен и крики усилились, черные волосы летали, и он сам метался по юрте. Наконец, исступленный шаман упал в обморок. Тогда два князца подхватили его, потому что если бесчувственный заклинатель упадет на землю, то бедствия постигнут весь народ. После того как третий князец стал держать над его головой кремень и точить нож, шаман очнулся и опять пришел в исступление; при этом он часто останавливался, упорно глядел вверх и ловил в воздухе рукой. Затем последовало предсказание, и когда все кончилось и шаман снял одежду, то заявил, что ничего не помнит[288]. Кларк характеризует камлание якутского шамана в кратких, но сильных выражениях и заявляет, что звуки бубна, конвульсивные кривляния шамана, неистовые выкрикивания, дикие взгляды при полумраке – все это наводит безотчетный ужас на полудикарей и действует сильно на нервы[289]. В «Северном архиве» за 1822 г. помещено описание лечения больного якутским шаманом. Тут мы видим его в другой роли: как врача, изгоняющего злых духов, овладевших больным и причиняющих болезнь. Действия его распадались на две части; сначала он не надевал одежды и шаманил, взяв трут и навязав кистями волосы из конской гривы, потом, обняв больного, шаман принял в себя одержащих его демонов, узнал, из какого они селения, и назначил жертву. С приводом жертвенного животного началась вторая часть лечения; шаман надел одежду, присвоенную его званию, и, подойдя к скотине, вселил в нее демона, перешедшего в него из больного. На животное это переселение произвело особенное действие; оно стояло как расслабленное. После того как скотина была убита, голову и мясо съели, а кожу и кости повесили на дереве[290].

В Западной Сибири у томских самоедов в темный мир духов также имеет доступ только один шаман; свои заклинания он производит, по свидетельству Кастрена, в особенной обстановке. Он садится посреди комнаты на скамейку или сундук, в котором не должно быть ничего опасного: ни ножа, ни пуль, ни иголки, сзади и по сторонам шамана помещаются многочисленные зрители; только против него никто не может садиться. Шаман обращен лицом к двери и делает вид, что ничего не видит и не слышит. В правой руке у него палочка, с одной стороны гладкая, с другой – покрытая таинственными знаками и фигурами, а в левой – две стрелы, обращенные острием вверх; на каждом острие прикреплен небольшой колокольчик. Наряд заклинателя не представляет ничего особенного: обыкновенно он надевает платье вопрошающего или больного. Камлание начинается песней, призывающей духов, причем шаман палочкой ударяет по стрелам, и колокольчики звенят в такт, а присутствующие сидят в благоговейном безмолвии. Как только начинают появляться духи, шаман встает и начинает плясать; пляска эта сопровождается весьма трудными и искусными телодвижениями. При этом пение и звон колокольчиков продолжается безостановочно. Содержание песни – разговор с духами, и поется она то с большим, то с меньшим воодушевлением. Когда пение достигает особенного увлечения, зрители тоже принимают в нем участие. Осведомившись обо всем у духов, шаман объявляет волю богов. При вопросах о будущем он гадает посредством палочки, которую бросает, и если она ляжет вниз стороной со знаками, то это предвещает несчастье, в противном случае – удачу. Чтобы уверить своих единоплеменников в реальности сношений с духами, шаманы прибегают к следующему средству: духовидец садится посередине разложенной на полу сухой оленьей шкуры, велит связать себе руки и ноги, затем закрываются ставни, и шаман призывает подвластных ему духов. Тогда в разных углах темной юрты и даже вне ее слышатся различные голоса, по сухой коже скребут и барабанят в такт, медведи ворчат, змеи шипят, белки скачут. По прекращении шума развязанный шаман выходит из юрты, и присутствующие убеждены, что все происходившее было делом духов-лохетов. Более северные самоедские шаманы для испытания своей таинственной силы велят стрелять себе в голову[291].

Еще при Петре Великом Новицкий в описании быта близких к самоедам остяков изобразил с наивною картинностью, как шаманит остяцкий заклинатель. Когда туземцы хотят вопросить о своих повседневных нуждах, о рыбном промысле, о зверином лове, тогда волшебствующего вводят в темную хижину и там его накрепко связывают, сами же садятся и играют на свирелях; связанный восклицает кудесные словесы, призывая своего союзника сатану. Действие происходит всегда ночью, и после нескольких часов вызывания в хижину входит бурный и шумящий дух. Тогда присутствующие убегают, оставив волшебника одного с духом. Дух, взяв его, поднимает вверх и опускает вниз и всяческими мучениями сокрушает. После нескольких часов он говорит шаману свои откровения и удаляется, а заклинатель передает сообщенное вопрошающим[292]. Третьяков излагает содержание напевов некоторых шаманских священных песен у остяков и тораков-самоедов. Остяцкий шаман поет, что он с помощью опущенной с неба веревки подымается туда; звезды, которые заграждают ему путь, он отстраняет. На небе шаман плавает на лодке и на ней же потом спускается по речке на землю с такой быстротой, что ветер пронизывает его насквозь. Затем с помощью крылатых дьяволов он опускается под землю и просит у мрачного духа Ама, иначе шаманская мать, парку. (В это время окружающие накидывают ему на плечи парку.) В заключение заклинатель объявляет каждому из присутствующих, что счастье его упрочено, а больному – что дьявол изгнан. У тазовских остяков и юраков заклинатель поет о своем странствовании, что, пролетая среди цветущего шиповника, он поднимается на небо, где видит на тундре семь лиственниц; тут дедушка его делал прежде бубен. Потом шаман заходит в железный чум и засыпает, окруженный багрянистыми облаками. На землю спускается он по речке и затем, кланяясь небесному божеству Солнцу, Луне, деревьям, земному зверю – владыке земли, просит о продолжении жизни, счастье и т. д.[293]

Переходя на крайний восток Сибири к Тихому океану, мы встречаемся у племен, там живущих, с однородными явлениями. У чукчей, по рассказу Литке, шаман для камлания сначала ушел за занавеску, затем послышались завывания и легкие удары в бубен тонким китовым усом; потом, открыв занавеску, он, раскачиваясь из стороны в сторону, усилил крики и удары в бубен и, сбросив кухлянку, обнажился до пояса. Представление кончилось фокусами. Сначала шаман взял гладкий камень, дал подержать Литке и затем, держа его между ладонями, потер одну ладонь о другую, и камень исчез; он оказался в опухоли около локтя, откуда и был вырезан. Последним фокусом, после которого шаман скрылся за занавеску, было резание ножом языка, так что текла кровь[294]. Коряцкие шаманы, по замечанию Крашенинникова, не имели особой одежды и отличались только тем, что лечили больных и проделывали различные фокусы: прокалывали, например, живот ножом. При лечении они указывали, какое животное следовало принести в жертву. Бубен играл у них в камлании важную роль[295]. У камчадалов особых шаманов не было, но шаманствование совершалось женщинами; они, преимущественно, старухи и лечили нашептыванием. Главный вид шаманства заключался в том, что две женщины садились в угол и беспрестанно шептали. Одна из них привязывала к ноге крапивную нитку, украшенную красной шерстью, и качала ногой. Если нога легко поднималась, то это означало успешный исход начинаемого дела, если же нога поднималась с трудом, то следовало ожидать несчастья. Этим камлание не кончалось; шаманка призывала бесов словами «гуть, гуть» и скрежетала зубами, а когда бесы являлись, то встречала их хохотом и кричала «хой, хой». Спустя полчаса бесы удалялись и ворожея кричала при этом «ишки», т. е. «нет». Ее помощницы шептали в это время и уговаривали ее не бояться и примечать все, не забывая загаданного. Некоторые, прибавляет Крашенинников., сказывают, что во время грома и молнии дух билюкай сходит к шаманкам и, вселяясь в них, способствует им угадывать[296]. Хотя из всего рассказа Крашенинникова о шаманстве у камчадалов вытекает то, что это племя считает всех женщин, в особенности старух, способными к камланию, но, взвешивая сообщенные им факты, мы не можем согласиться с его взглядом и полагаем, что только известные женщины, особо одаренные, могли вызывать духа и даже с ним соединяться.

Гиляки тщательно скрывают деятельность своих шаманов, и потому особенно интересен обстоятельный рассказ купца Иванова, помещенный в 1866 г. в «Сибирском вестнике». Г-н Иванов жил на Амуре с 1855 г., заведовал гиляцкой школой и имел тесные связи с амурскими и сахалинскими гиляками. Один знакомый шаман разрешил ему, из особого расположения, присутствовать при камлании. В 10 часов г-н Иванов пришел в юрту. «При входе моем, – сообщает очевидец, – он начал надевать на себя шаманский костюм с железными побрякушками, довольно тяжелыми, взял в руки бубен, обтянутый рыбьей шкурой, и начала бить в него волосяной щеткой. На голове его были деревянные длинные стружки, и под звуки бубна он начал скакать по юрте и кричать диким голосом, стараясь показать зрителям, что на него находит вдохновение, в чем и заключается действительность его профессии. В числе различных гимнастических упражнений и фокусов он берет в правую руку нож, а в левую топор и, отходя к дверям, где нет никакого освещения, наставляет нож на живот и бьет топором по черенку, покуда лезвие ножа не войдет во внутренность, после чего, обращаясь к зрителям, показывает, что острие пошло в живот. Все окружающие подходят к нему для освидетельствования, и кто-нибудь берет за черенок и отрывает его от лезвия, которое, по словам шамана, осталось в желудке, и потом уже из себя его фокусник выпускает». Г-н Иванов раскрыл и обличил обман шамана[297].

Особенное развитие получило шаманство около Байкальского озера и в Алтайских горах. В этих классических странах черной веры работали такие серьезные исследователи, как гг. Ядринцев, Потанин и Радлов. Там, на юге Сибири, мы встречаем и образцы произведений шаманского ума, волнуемого воспаленным, воображением, и целые мистерии, в которых заклинатели духов являются действующими лицами и которые отличаются большим драматизмом. Еще у древних монголов во времена Чингиса и его непосредственных преемников шаманы являлись во всем блеске своего могущества; они были жрецами, врачами и прорицателями. Первое их качество, мало характеризующее шаманство, не имеет значения для нашей задачи. Для излечения древние монгольские шаманы употребляли те же приемы, которые встречаются у всех сибирских инородцев. Когда заклинатель духов, виновников болезни, не мог прийти в исступление, то присутствующие хлопаньем в ладоши, криком и пением старались его воодушевить; этот обычай монголы называют тогоху. В качестве прорицателя они или предсказывали будущее, или же гадали по полету стрел и особенно по лопатке: они жгли баранью лопатку и давали вопрошающим ответы по трещинам, которые происходят от огня[298]. У бурят аларских шаман, призванный к больному, должен делать диагноз болезни, отыскать ее причину, т. е. решить, что сталось с его душой, заблудилась ли она или, похищенная, томится в темнице мрачного повелителя подземного мира Эрлика. Предварительное камлание решает этот вопрос. Если душа близко, то шаман известными ему способами вставляет ее в тело, в противном случае он ищет отбившуюся душу по всему свету: в дремучих лесах, в степях, на дне морском и, найдя, водворяет в тело. Часто душа избегает преследователя, она бежит туда, где ходили бараны, чтобы шаман не мог отличить следов ее, смешавшихся со следами бараньих ног, или же уходит к духам юго-западным, хатам, где она в безопасности от козней шамана. Если души нигде нет в пределах нашего мира, то шаман должен искать ее в царстве Эрлика и совершить трудный и убыточный для больного путь в подземный мир, где требуются значительные жертвы. Иногда шаман заявляет больному, что Эрлик требует взамен его души другую душу, и спрашивает, кто его близкий друг. Если больной бурят не великодушен, то шаман с его согласия ловит во время сна душу его друга. Душа обращается в жаворонка, камлающий шаман принимает вид ястреба и, поймав душу, передает ее Эрлику, который отпускает душу больного. Друг выздоровевшего бурята заболевает и умирает. Но освобождение Эрликом души происходит на известный срок; жизнь больного сохраняется на три, на семь или девять лет[299].

Известный берлинский этнограф Бастиан описывает камлание виденного им бурятского шамана. Старый шаман в присутствии трех своих учеников, помогавших в гадании, ночью, в полуосвещенной огнем юрте, метался с диким топотом и порывистыми скачками по кругу, призывая духов монотонным пением, придерживаясь рифмованного каданса. Когда заклинатель приближался к ученикам, то они падали пред ним ниц, сложив руки, и наставник касался их голов двумя жезлами, которыми он махал во время камлания. Спутник Бастиана задал вопрос относительно потерянного в дороге ящика. Ученик положил осторожно лопатку на уголья и обложил ее тонкими деревянными щепками, поддерживая огонь так, чтобы поверхность равномерно обуглилась; тогда он с почтительным видом, держа лопатку щипцами, передал ее своему наставнику, который плюнул на нее несколько раз и внимательно со стонами и конвульсивными потягиваниями рассматривал трещины. Ответ был, однако, неопределенный и неясный[300]. Г-н Позднеев приводит в своих образцах народной литературы монгольских племен одну интересную ворожебную песню бурятского шамана. Она пелась, по-видимому, перед отправлением бурята на охоту и напоминает ему об обязанностях относительно русского правительства:

Дерево западной скалы,

Распространяйся смолоду,

Приняв синий цвет,

Цвети синими цветками!

Батюшка небо, возьми!

Имеешь ты делать ружейный шомпол,

Имеешь ты убить самку изюбря,

Имеешь ты отдать дань царю,

Имеешь ты выдать подводы казакам.

Дерево южной скалы,

Распространяйся от своего корня;

Приняв синий цвет,

Цвети синими цветками.

Батюшка небо, возьми! и т. д.

Дерево северной скалы,

Распространяйся с своих ветвей,

Приняв синий цвет,

Цвети синими цветками.

Батюшка небо, возьми! и т. д.[301]

Другой образчик шаманской молитвы взят г-ном Позднеевым из бурятской грамматики Кастрена. Она отличается от предыдущего заклинания тем, что происходила на общественном молебствии кэрэк и, следовательно, была вызвана не частным случайным запросом. Она начинается ссылкою на различных богов, придающих авторитетность призыву шамана. Далее следует:

При сем присутствовал (здесь поминается имя призываемого духа).

При призывании были (такой-то дух) по имени помехою.

Призываем долгую жизнь.

Призываем – долгое благоденствие.

Призываем – кожу толщиною в четверть,

Призываем – жизнь, крепкую как железо.

Призываем – действительность жертвоприношения,

Вступление в счастливую судьбу,

Призываем – прогнание заразы,

Исцеление болезни,

Призываем – богатство стадами.

Призываем – многочисленное потомство.

Скорее соберись![302]

В различных уголках Алтайских гор, среди тюркских племен, телеутов, алтайцев и черневых татар камы или шаманы с особенной стойкостью сохраняют все предания и обряды, связанные с их званием. Г-н Потанин имел возможность наблюдать различные камлания. Между прочим, любопытно камлание молодого шамана Энчу, живущего в аиле на реке Талде, в 6 верстах от Ангудая. Его камлание состояло из четырех частей: 1) перед огнем, сидя к нему лицом, 2) стоя задом к огню, 3) перерыв, причем кам, опираясь на бубен, поставленный ребром, рассказал все, что было сделано или сказано духами, 4) в заключение он прокамлал задом к огню перед местом, где всегда висит бубен, и разделся. Энчу говорил, что он не помнит, что было с ним, когда он плясал, стоя на ногах спиною к огню. В это время он бешено крутился телом, не сдвигая ног; он низко приседал, извивался и выпрямлялся, как бы подражая движениям змеи. От быстрого колебания верхней части его тела маньяки – жгуты, нашитые на плаще, – рассыпались и кружились в воздухе, образуя изящные волнообразные линии. В то время он с бубном делал различные обороты; от всего этого получались самые разнообразные звуки. Иногда Энчу обращал бубен перекладиной вверх, держа горизонтально и ударял неистово в бубен снизу. Ангудайские спутники Потанина объясняли, что шаман собирал в бубен духов. Когда кам сел спиной к огню, то держал себя гораздо спокойнее; он иногда прерывал удары в бубен, разговаривал с кем-то, хохотал, указывая таким образом на пребывание в обществе духов. В одном месте Энчу пел протяжно и очень приятно под удары в бубен, похожие на топот коней, – по объяснению присутствовавших, шаман поехал вместе со своей дружиной.

На Елегеше Потанин присутствовал при камлании одной пожилой шаманки в Урянхайском ауле. Юрта была очень тесна. Шаманка имела при себе мужа, который помогал в приготовлениях к камланию: подавал одежду, сушил бубен перед огнем, бросал в огонь можжевельник и пр. Особенность камлания шаманки сравнительно с Энчу – это исступление и корчи; бросив бубен, она стала тянуться к сидящим в юрте с оскаленными зубами и распяленными пальцами в виде звериной лапы, потом она грохнулась на землю, причем чуть не попала головой в огнище на очажный камень. Лежа на земле, она корчилась, пыталась грызть зубами накаленные камни, которыми был обложен очаг. Муж удерживал ее голову и приговаривал: «Вонюче!» Процедура камлания, по словам алтайцев, у разных камов разная[303].

Но главную роль в их деятельности играет злобный повелитель подземного царства – Эрлик и г-н Потанин записал, со слов о. Чивалкова, рассказ, передающий целую мистерию о хождении кама к Эрлику. Сначала заклинатель въезжает в страну Эрлика из того урочища, где он камлает. Он описывает въезд. Путь лежит на юг. Кам проезжает в соседние места, переваливает через Алтай и описывает мимоходом китайскую землю – красный песок; затем он переезжает через желтую степь, через которую сорока не летает. «С песнями через нее проедем!» – говорит кам своей дружине и затягивает песню; молодежь подсаживается к нему и подтягивает. За желтой степью следует бледная степь, по которой ворон не пролетал, и кам опять предлагает дружине развеселить себя песней. За двумя скучными степями следует железная гора Темир Шайха, упирающаяся в небо; кам приглашает дружину быть единодушнее на опасном подъеме. «Небо, лягающее железную тайгу, с единодушием пройдем», – говорит он. Затем кам описывает трудный подъем на гору, представляет, будто он на нее поднимается, и, взобравшись на вершину, тяжело вздыхает. На горе он видит кости камов, по недостатку сил погибших при подъеме. «Кости мужей навалены рябыми горами, конские кости пегими горами стали». Кам поет: «Небесный край прядает – единодушно пройдем! Железная крыша ударяется – прыгнув, перескочим», – и, пропев эти слова, он в самом деле прыгает. Потом кам подъезжает к отверстию, ведущему в подземный мир – «земную пасть». Спустившись в эту пасть, он встречает море, через которое протянут волос. Чтобы наглядно представить переправу по этому опасному мосту, шаман шатается из стороны в сторону и по временам будто падает. На дне моря он видит кости многих погибших камов, ибо грешная душа не может пройти по волосу и должна утонуть. Перебравшись на другой берег, кам встречает различных грешников, несущих наказания, соответствующие вине; например, человек, любивший подслушивать, прибит за ухо к столбу. Наконец заклинатель подъезжает к жилищу Эрлика; его встречают собаки; привратник не пускает кама, но потом смягчается подарками. Еще до камлания приготовляются для этой цели бураки с брагой, вареное мясо, хорьковые шкуры. Получив дары, привратник впускает пришельца в юрту Эрлика. Тут кам подходит к дверям юрты, в которой происходит действие, и делает вид, что приближается к Эрлик-хану, сидящему в глубине юрты; он кланяется, приложив бубен ко лбу и говоря «мергу! мергу!», и докладывает, откуда и зачем пришел. Затем кам вскрикивает; это значит, что Эрлик его заметил и, осердившись за появление, закричал. Испуганный кам отскакивает к дверям и снова приближается к престолу Эрлика. Эту проделку он повторяет три раза, и тогда Эрлик-хан говорит: «Пернатые сюда не летают, имеющие кости не ходят; ты, черный, пахучий жук, откуда сюда явился?» Мудрый шаман объясняет, кто он, и угощает владыку преисподней вином; при этом делает вид, будто из бураков черпает бубном вино и подносит Эрлик-хану. Сейчас же кам представляет хана, пьющего вино, и делает вместо него отрыжку. Подпоив хана, он предлагает ему быка, заранее заколотого, и толу – «откуп», т. е. собрание шуб и платьев, вынутых из сундуков и развешанных на веревке; трогая эти вещи рукой, шаманствующий кудесник передает их хану и говорит: «Разнообразный толу, которого на лошади не поднять, пусть тебе будет одеждой на шею и туловище». Эти вещи, однако, остаются потом у хозяина. При передаче каждой вещи делается удар в бубен. Эрлик пьянеет, и кам передразнивает пьяного человека. Умилостивленный дух шлет благословение просителю, обещает дать приплод скота, открывает даже, какая кобыла даст жеребенка и с какими приметами. Радостно возвращается кам домой, и не на лошади, как прежде ехал, а на гусе, и притом ходит по юрте на цыпочках, как будто летает. Он подражает гусиному крику. Камлание затихает, шаман садится, кто-нибудь берет у него из рук бубен и при этом ударяет в него три раза. Кам продолжает бить себя колотушкой по ладони или по груди, пока ее у него не возьмут. После того кам протирает глаза, как будто после сна. Его спрашивают: «Каково съездил? С каким успехом?» Кам отвечает: «Съездил благополучно! Принят был хорошо!»[304]

Деятельность кама как жертвоприносителя, заклинателя духов и мудреца, предсказывающего будущее, во всем блеске и во всей полноте проявляется во время церемоний, сопровождающих большое жертвоприношение небесному божеству, обитающему на золотой горе в шестнадцатом небесном слое Бай-Юльгену. Все песнопения с заклинаниями записаны в сороковых годах в алтайской миссии и изданы священником Вербицким. Г-н Радлов сделал перевод и изложил ход этого празднества, устраиваемого по временам каждой семьей. Празднество происходит по вечерам в продолжение двух или трех дней. В первый вечер начинается приготовление к жертве. Кам выбирает место в березовой роще на лужайке, где ставят новую изукрашенную юрту. В юрте помещают молодую березу с листвой; нижние ее ветви обрубаются совершенно вплотную; на одной из вершин вывешивают флаг. Внизу дерева, на стволе, вырубают топором девять ступеней, тамти. Вокруг юрты делается загородка, как для загона скотины; против дверей юрты находится вход во двор и у входа – березовая палка с петлей из конского волоса. Затем выбирают лошадь, угодную божеству, и кам велит ее держать особому избранному из присутствующих лицу – Баштуткан-киски, т. е. «держащий голову». Взяв ветку березы, шаманя, машет над спиною лошади, прогоняя таким образом душу жертвенного животного к Юльгену, причем и душа Баштуткана сопровождает ее. Собирание духов в бубен происходит с большой торжественностью, и кам призывает особо каждого духа и со стенанием отвечает: «Вот, кам, и я», – причем он делает движение бубном, как бы принимая в него духа. Собрав помощников, кам выходит из юрты, садится на чучело, представляющее подобие гуся, и, делая быстрые движения обеими руками, как крыльями во время полета, поет медленно громким голосом:

Ниже белого неба,

Выше белого облака,

Ниже голубого неба,

Выше голубого облака

Поднимайся, птица, к небу!

На все обращения шамана гусь отвечает возгласами: «Унгай-гак-чак, унгай-гак, кайгай-гак-гак, кайгай-гак». Тут шаман подражает голосу гуся. На своем пернатом бегуне кам гоняется за душой, пурой, жертвенной лошади, ржет по-лошадиному; наконец, он ее загоняет, при помощи присутствующих, за загородку к березовой палке с петлей, которая изображает стража души жертвенного животного. Кам ржет, бьет ногами, издает звуки такие, как будто петля давит ему горло, рвется и иногда бросает свой бубен, что служит знаком того, что лошадь оторвалась и убежала. Поймав окончательно пуру, он окуривает ее можжевельником и отпускает гуся. Потом приводят жертвенное животное, и, благословив его, кам с некоторыми присутствующими предает его самой мучительной смерти. Кости и шкура идут в виде жертвы, а мясо съедается с различными обрядами, и каму дается лучшая часть.

Главное отделение великого шаманского действия происходит на второй день, после заката солнца, и тут кам должен показать всю свою силу и все актерское искусство. Большое заклинание представляет целую религиозную драму пилигримства кама к Бай-Юльгену – на небо. В юрте горит огонь, шаман угощает жертвенным мясом владык бубна, т. е. духов, олицетворяющих шаманскую силу его рода, и притом поет:

Прими это, о Кайра-хан!

Хозяин бубна с шестью шишками.

Подойди со звоном ко мне!

Если я крикну: «Чокк!» – поклонись!

Если я крикну: «Мэ!» – то прими это!

С подобным же предложением обращается он к хозяину огня, олицетворяющему силу рода владельца юрты, устроителя празднества. Подняв чашу, кам губами производит шум, как будто от собирающихся невидимых гостей, и, нарезав мясо мелкими кусочками, дает присутствующим, которые их жадно проглатывают, изображая незримых духов. Окуривая можжевельником повешенные на веревке, украшенной лентами девять одежд, которые хозяин приносит Юльгену, кам поет:

Дары, которые не снесет ни одна лошадь,

Алáс, Алáс, Алáс!

Которые ни один муж не поднимает,

Алáс, Алáс, Алáс!

Одежды с тройным воротом,

Трижды переворачивая, рассмотрите их,

Пусть будут они покровом для бегуна

Алáс, Алáс, Алáс!

Князь Юльген, полный радостей!

Алáс, Алáс, Алáс!

Когда кам оденется в шаманское платье и тщательно окурит свой бубен, то он садится на скамейку и, ударяя в бубен, призывает многих духов, главных и второстепенных, причем за каждого отвечает: «Кама, вот я!» Под конец заклинания шаман обращается к небесной птице Меркют:

Небесные птицы, пять Меркют!

Вы с могучими медными когтями,

Из меди коготь месяца

И из льда клюв месяца;

Могуч размах широких крыльев,

Подобен опахалу длинный хвост,

Левое крыло закрывает месяц,

А правое крыло – солнце;

Ты, мать девяти Орлов,

Не сбившись, перелетаешь Яик,

Не устаешь над Эдилом,

Приди ко мне с пением!

Играя, приблизься к правому глазу!

Садись на правое плечо!

Подражая крику этой птицы, заклинатель возглашает: «Кагака, кака, как! Кама, вот я!» – и опускает плечи, как бы подавленный тяжестью громадной птицы. Чем больше собрано духов, тем громче кама бьет в бубен, тяжесть которого становится так велика, что он шатается. Получив столь сильных покровителей и помощников, шаман, обойдя несколько раз березу, поставленную в юрте, выпрашивает, стоя на коленях перед дверью у духа-привратника, о даровании путеводителя. Получив благосклонный ответ, заклинатель с шумом выступает на середину юрты, резко ударяет в бубен, верхняя часть его тела производит вздрагивающие движения, и слышится невнятное бормотание. Затем посредством известного рода движений колотушкой, шаманя, делает вид, что соскребывает со спины хозяина все нечистое и таким образом освобождает душу, которая, по верованиям алтайцев, находится в спине, от влияния злого Эрлика. Потом он обнимает хозяина, хозяйку, их детей и близких родственников так, что бубен касается груди заключенного в объятия, а колотушка находится за его спиною. Этим действием шаман очищает их при помощи всех духов, собранных в бубне, от всяких зол и бедствий, которые может причинить враждебный дух. Когда очищенные возвратятся на свои места, шаман выбрасывает в дверь и изгоняет все бедствия из юрты. Потом он приближает к уху хозяина бубен и ударами по своему священному инструменту вгоняет в него дух и силу его предков, подготавливая таким образом к восприятию и пониманию последующих шаманских предсказаний. Показывая движениями, что он надевает на хозяина, хозяйку и всех членов семьи панцири и шапки, кам приходит в экстаз, скачет, толкает присутствующих и внезапно становится на первую ступеньку, вырубленную в березе, подняв при этом бубен, ударяя в него изо всей силы, и провозглашает: «Гок, гок!» Все движения шамана показывают, что он поднимается на небо. В радостном экстазе бегает он вокруг огня и березы, подражая звуку грома, и потом с конвульсиями подбегает к скамейке, покрытой чепраком. Она изображает душу жертвенной лошади пуры; кам садится на нее и возглашает:

Я взошел на одну ступень,

Айхай! айхай!

Я достиг одного слоя,

Шагарбата!

Я влез на вершину танти (ступень березы)

Шагарбата!

Я поднялся до полной Луны,

Шагарбата!

Шаман проникает по очереди в один слой неба за другим, причем убеждает Баштуткана спешить! В третьем слое пура устает, и кам для облегчения ее призывает гуся, на которого садится и летит. Но временное облегчение не помогает; заклинатель вместо Баштуткана говорит слезливым тоном целую речь о бессилии его и его коня. В третьем небесном пространстве устраивается остановка, и шаман рассказывает слушателям обо всем, что он видит или слышит в этом слое, – тут сообщается о предстоящей погоде, об угрожающих болезнях и эпидемиях, о несчастьях, ожидающих соседей, о жертвах, которые должны принести жители той местности. Предвещая, например, дождливую погоду, кам поет:

Кара-Шурлу с шестью жезлами

Каплет на низину,

Ничто, имеющее копыта, не может защититься,

Ничто, имеющее когти, не может удержаться.

Подобные предсказания кам может делать и в других областях неба по своему усмотрению. После отдыха Баштуткана путь продолжается; перед каждым небом шаман всхолит на высшую ступеньку березы. Для разнообразия в таманское действие вставлено несколько эпизодов: во-первых, угощение трубкой каракуша, черной птицы, служащей каму, во-вторых, погоня каракуша за кукушкой; при этом шаман кукует и подражает выстрелу ружья каракуша, в-третьих, он поит лошадь пуру и притом подражает пьющей лошади. В шестом небесном слое происходит последняя эпизодическая сцена, носящая комический оттенок. Шаман посылает своего слугу Курульдака выследить и поймать скрывшегося зайца. Во время малоуспешной охоты вводятся в действие новые лица, некто Керельдей, который дразнит Курульдака, но тот, несмотря на эти насмешки, настигает и ловит зайца. Особенно интересно пребывание в пятом небе, где кам ведет длинную беседу с могущественным яючи (высший творец), который раскрывает ему многие тайны будущего. Некоторые вещи заклинатель сообщает вслух, другие произносит скороговоркой, бормоча.

В шестом небе он преклоняется перед живущим там месяцем, а в седьмом – перед солнцем. Подобным образом возносится кам, прокладывая себе путь на восьмое, девятое небо и т. д Чем сильнее кам, тем дальше проникает он в небесные пространства: есть такие, которые могут долетать до десятого, одиннадцатого и двенадцатого и даже выше, но их немного. Достигнув предела своей силы и остановившись, кам обращается, опустив бубен, тихо ударяя колотушкой, со смиренной призывной молитвой к самому Юльгену:

Повелитель, к которому ведут три лестницы,

Бай-Юльген, владелец трех стад,

Голубой склон, который появился,

Голубое небо, которое показывается.

Голубая туча, которая проносится,

Голубое небо недостижимое,

На года пути удаленное место с водой,

Отец Юльген, трижды возвышенный,

Которого избегает острие секиры месяца,

Который пользуется копытом лошади.

Ты создал, Юльген, всех людей,

Которые, шумя, нас окружают,

Ты, Юльген, снабдил нас всем скотом,

Не предай нас бедствию!

Дозволь нам противиться злому!

Не указывай нас Кермесу

(дух зла, сопровождающий человека),

Не предавай нас в его руки!

Ты к звездному небу

Тысячу, тысячу раз обращенный,

Не осуди моих грехов!

От Юльгена шаман узнает о благосклонном принятии или же непринятии жертвы и получает самые верные откровения насчет погоды и неурожая, а также собирает сведения о жертвах, ожидаемых этим божеством. Тут при случае шаман указывает на соседа, обязанного доставить жертву, и даже помечает масть и наружный вид жертвенного животного; в этом случае, замечает г-н Радлов, интерес кама играет не последнюю роль. После беседы с Юльгеном экстаз заклинателя доходит до высшей степени напряжения, он падает, совершенно истомленный. Тогда Баштуткан подходит к нему, берет из его рук бубен и колотушку. Шаман совершенно затихает и не двигается ни одним членом. Немного погодя, среди общего молчания в юрте, шаман как бы пробуждается, протирает глаза, потягивается, выжимает рубашку, пропитанную потом, и как будто после долгого отсутствия здоровается со всеми присутствующими.

Иногда великим заклинанием празднество заканчивается, но чаще, особенно у более богатых, праздник продолжается еще один день и состоит в возлияниях божествам и пиршестве, на котором истребляются громадные количества кумыса и других крепких напитков[305].

Сокращенное здесь описание странствований и заклинаний алтайского шамана, изложенное подробно г-ном Радловым, является самым обширным и цельным произведением фантазии сибирских шаманистов и, следовательно, для сравнительно этнографических исследований имеет большую цену.

Шаман, как посредник в сношениях с миром духов, во время своих действий должен наружными знаками в большей или меньшей степени отличаться от остальных людей. Самыми важными принадлежностями камского или шаманского звания могут считаться бубен с колотушкой и различные части шаманской одежды. Бубен встречается почти у всех племен Сибири, имеющих шаманов; кроме силы вызывать духов он имеет чудесную силу носить шамана. Г-н Потанин останавливается подробно на изучении шаманских бубнов у алтайцев и приводит для сравнения также бубны других сибирских инородцев. Все бубны, виденные г-ном Потаниным, имели круглую форму; у черневых татар, по словам г-на Ядринцева, все бубны овальные. Бубен состоит из обода в ладонь шириною, обтянутого с одной стороны кожей; в полости бубна укреплены две поперечины: вертикальная деревянная и горизонтальная железная. Деревянная поперечина у алтайцев называется бар; у других племен она носит иные наименования. Бар имеет вид стержня, расширяющегося на конце вверху (расширение имеет подобие человеческой головы), а внизу образует развилок, напоминающий ноги. На верхней части даже намечены глаза, нос, губы и подбородок. Железная поперечина у алтайцев называется криш («тетива»); это железный прут, на котором железные погремушки, по-алтайски кунгру, смотря по званию кама, число кунгру бывает большее или меньшее. Число их указывает на количество чалу, или духов, которыми владеет шаман. Кроме кунгру еще на внутренней стороне бубна, направо и налево от головы бара, прикреплены небольшие саблевидные привески. На наружной стороне обода находятся шишки в боб величиною, а иногда и меньше. На тетиве под бородой бара навязаны связки узких полосок материи, так называемые ялама. На коже бубна, иногда на обеих сторонах, иногда только на внутренней, сделаны красной краской рисунки. По описанию г-на Ядринцева бубны черневых и кумандинских татар представляют различие с алтайскими: вертикальная поперечина не имеет изображения человеческого лица и не что иное, как обыкновенная дощечка. На наружной стороне бубна черневых татар находятся рисунки животных и деревьев. Горизонтальная черта делит ее на две неравных части, в верхней большей изображена дуга, опирающаяся концами в горизонтальную полосу. Внутри нее находятся два дерева, и на каждом из них сидит птица карагуш; левее деревьев представлены два кружка: светлый – солнце и темный – луна. Под горизонтальной полосой изображены лягушки, ящерица и змея; на поперечной полосе и дуге помещены звезды[306]. Один кам дал любопытные объяснения изображений на бубне г-ну Клеменцу.

а) Нижняя часть бубна.

1) Бай-казын (писан белой краской), буквально «богатая береза». Так называются березы, около которых совершаются ежегодные жертвоприношения.

2) Улуг-бай-казын (белой краской). Оба дерева растут в царстве Ильхана.

3) и 4) Ак-бага (белая лягушка), кара-бага (черная лягушка) – слуги Ильхана.

5) Чжиты-ус – какие-то духи о семи гнездах и семи перьях.

б) Чжиты-кыз (семь дев); напускают семь болезней на человека.

7) Ульгере; ему камлают от болезней зубов и ушей.

8) От-имезе – по-русски «мать огня».

б) Верхняя часть бубна.

1) Солбан-ир (кам перевел «заря»).

2) Кюн – солнце.

3) Ике-карагуз – две черных птицы; летают на посылках к шайтанам от шамана.

4) Аба-тюсь (медвежий тюсь).

5) Сугызным-карагат, по переводу кама – «кони Ильхана».

6) Кызыл-ких-хан. Ему камлают, когда отправляются на промысел. Остальные фигуры, писанные белой краской, – звери, за которыми Кызыл-ких-хан охотится[307].

Особенный интерес представляют эти пиктографические изображения на бубнах; они имеют бесспорно близкое отношение к шаманским верованиям и связаны тесно с различными тайнами волшебства шаманов, но, подобно всем пиктографическим знакам, такие рисунки для своего понимания нуждаются в разъяснении со стороны лица, хорошо знакомого с идеями и фактами, на которые они намекают. Пока подобных материалов еще мало и мы должны ограничиваться такими общими объяснениями, что на поверхности бубна изображены миры наземный и подземный, разделенные горизонтальной полосой. Подобное же разделение г-н Потанин отмечает на том остяцком бубне, рисунок которого помещен в его книге[308]. Возможно, большее собрание материалов пиктографических и текстов, вроде изданного О. Вербицким, могло бы пролить свет на этот весьма важный вопрос, а пока все толкования имеют характер гадательный. У бурят бубен стал вытесняться колокольчиком, и г-н Хангалов имел случай видеть бубен только у одного начинающего неопытного шамана. Судя по этому образчику, бурятский бубен имеет размеры и форму решета; на нем натянута конская кожа, скрепленная сзади ремешками; рисунков на нем ни внутри, ни снаружи не было, но поверхность была забрызгана чем-то белым. По словам Хангалова, бубен у бурят имеет символическое значение; он представляет коня, на котором шаман может переноситься куда пожелает[309]. Якуты делают бубен формы продолговато-круглой и обтягивают коровьей кожей. На внутренней стороне его находятся две железных поперечины, расположенных крестообразно и служащих рукояткой. Бубен увешан колокольчиками и побрякушками; он служит как якутскому, так и бурятскому шаману лошадью, на которой тот ездит в царство духов[310].

Но не все шаманы удостаиваются великой чести достать бубен; часто в течение долгого времени духи не дают им дозволения сделать себе это магическое орудие. Гмелин, например, говорит, что многие бурятские шаманы не имеют бубна по воле бесов и во время камлания употребляют две длинных палки, ударяя ими накрест друг об друга[311]. Этой причиной, вероятно, можно объяснить, почему г-н Хангалов не видал бубнов у бурятских шаманов, за исключением одного случая. С ослаблением шаманства число лиц, умеющих с соблюдением всех нам неизвестных церемоний изготавливать это священное орудие, становится все меньше, и дело камлания упрощается, причем главным аргументом служит ссылка на волю духов. Что касается колотушки, которою шаманы ударяют в бубен, то достаточно заметить, что это орудие обшивается известного рода кожей для того, чтобы звук не был особенно резок. У алтайцев, например, колотушка обтянута шкурой дикого козла или зайца[312]. У некоторых племен, как у бурят, сойотов, кумандинцев, якутов для гадания и призывания духов употребляется особый музыкальный инструмент, издающий слабый, дребезжащий звук[313]. Несмотря на все эти суррогаты, бубен продолжает, однако, занимать первостепенное место среди шаманских орудий.

Шаманы одеваются особенным образом только при служении духам; в обыкновенной жизни они от своих единоплеменников не отличаются никакими наружными признаками. Шашков считает следующие принадлежности шаманского одеяния общими для всех сибирских инородцев: 1) Верхний кафтан; у одних он шьется из сукна, у других – из звериных шкур и увешивается разными побрякушками, кольцами, изображениями мифических животных. 2) Личина; у самоедских тадибеев ее заменяет платок, которым закрывают глаза, чтобы заклинатель мог проникнуть в мир духов своим внутренним зрением. 3) Медная или железная бляха на груди. 4) Шапка, одна из главнейших принадлежностей шамана[314]. Гмелин описывает костюм тунгусского шамана и указывает, что, кроме обыкновенной шаманской одежды, он надел еще передник, увешанный железом, причем некоторые пластинки представляли выпуклые и вдавленные изображения. Чулки на нем были кожаные и обшитые железом. Шапки он не имел, потому что старая сгорела, а новой божество не дает. Одежду этот шаман надел на рубаху[315]. Якутские шаманы украшают свою шубу, куму, изображениями дырявого солнца и половины луны, чтобы этим обозначить полумрак, который господствует в царстве духов. Она увешана равными уродливыми животными, рыбами и птицами в знак того, что в стране духов много различных уродов. Сзади висит железная цепь, по мнению некоторых, намекающая на стойкость и крепость шаманской силы, а по мнению других, означающая руль к путешествию в царство духов. Железные пластинки служат для защиты от ударов, наносимых неприязненными духами. Пришитые к шубе кисти обозначают перья[316]. Путешественники восемнадцатого столетия обращали большое внимание на одежду шаманов и на их обстановку. Паллас описывает подробно виденный им костюм бурятской шаманки: ее сопровождали муж и два бурята, каждый с волшебным бубном. Она сама держала в руках две палки, украшенные на верхнем конце изображением лошадиной головы и увешанные маленькими колокольчиками. От плеч, через спину до земли висело около тридцати змей, сделанных из черных и белых мехов, сшитых так, что змеи казались состоящими из черных и белых колец. Одна из змей на конце была разделена на три, отчего называется люгой и считается неотъемлемой принадлежностью каждой бурятской шаманки. Шапка была покрыта настоящей железной каской, на которой возвышались рога с тремя отростками, похожие на рога изюбря[317].

Гмелин посетил юрту одной весьма уважаемой бурятской шаманки, бабушки одного тайши близ Селенгинска. Одежда ее состояла из лоскутьев, которыми она могла обвешиваться; большей частью они были полтора аршина в длину и около четверти аршина в ширину, почти каждый лоскут был украшен вышитыми изображениями и обвешан шелковыми шнурками и кистями. Ящик, находившейся в юрте, был наполнен тряпками, камешками, кремнями, громовыми стрелами. Все эти вещи служили для лечения; тут же находился и войлочный мешок, наполненный войлочными идолами различного вида[318]. Шаманский костюм, висевший в юрте, по ее заявлению, был неполный. Эти неполные описания прежних путешественников необходимо сопоставить с научными исследованиями новейших этнографов. В весьма обстоятельной работе гг. Агапитова и Хангалова сделано систематичное описание старинного шаманского костюма у бурят, который теперь уже почти не встречается. Непременной принадлежностью шамана считалась шуба, или оргой, белая для белого шамана, имеющего дело с добрыми духами, и синяя для черного шамана, представителя злых духов. Оргой шьется из шелковой или бумажной материи, по покрою ничем не отличается от обыкновенной шубы; к нему привешиваются металлические фигурки коня, птиц и др. Найденные кружки, изображения какого-то животного и идол в ромбической рамке, по предположению гг. Агапитова и Хангалова, вполне правдоподобному, относятся к числу подобных привесок. Шапка у современных шаманов рысья, с кисточкой из лент наверху; бывает даже и фуражка с козырьком, но непременно с кисточкой. После пятого омовения шаман получает железную шапку; она имеет вид короны и состоит из железного обруча, к которому приделаны два полуобруча накрест; на вершине одного прибита железная пластинка с двумя отставленными концами в виде двух рогов или лучей. Там, где прикрепляются полуобручи, к горизонтальному обручу в трех местах прикреплено по три холбохо, т. е. привеска в виде конусов, а сзади обруча находится цепь из четырех звеньев, соединенных колечками; на конце цепи висят предметы, похожие на ложку и шило. Конные трости встречаются у всех прибайкальских бурят; у балаганских их нет. Конных тростей у шамана две; приготовляются они или из дерева, или из железа. Железные трости получаются шаманом подобно железной шайке только после пятого теломытия. Деревянные делаются накануне первого посвящения; их вырезывают из стоящего на корню березового дерева; стараются произвести эту операцию так, чтобы береза не засохла. Засыхание дерева, из которого взята трость, считается дурным предзнаменованием для шамана. Березу выбирают в роще, предназначенной для погребения шаманов. Вершина трости украшена конской головой; на некотором расстоянии от нижнего конца вырезывается колено, а конец снабжен подобием конского копыта. К конным тростям привязывают несколько колокольчиков; из них один размерами больше остальных. Эти священные трости украшаются полыми конусами холбохо, тесемками четырех цветов: синего, белого, желтого и красного – и шкурками горностая, белки, хорька, и для большего сходства с лошадью к ним привешиваются маленькие стремена. Железные трости не имеют значительных особенностей, отличающих их от деревянных. Ольхонские бурятские шаманы имеют еще одну принадлежность – шире, что значит жертвенник. Это ящик в полтора аршина длиною и в пол-аршина вышиной до начала крышки, имеющий вид двускатной крыши дома. Ящик стоит на ножках в аршин вышиной; его обвешивают лентами, колокольчиками, звериными шкурами, а на одной из длинных стенок рисуют красной краской или вырезывают изображения людей, животных и равных предметов. Обыкновенно на правой стороне, на краю, представлено солнце, а на левой – луна. Солнце имеет вид колеса, а в середине луны помещена человеческая фигура, рукой ухватившаяся за дерево. Средняя часть доски занята тремя человеческими фигурами; одна из них представляет женщину, остальные две – мужчин; это изображения низших богов, которым брызгают вино несколько раз в год. Рядом нарисованы два колчана, чехол для лука, лук и меч, и под каждой человеческой фигурой – по лошади. Шире употребляется для хранения конных тростей, бубна и различных жертвенных принадлежностей. Нил, архиепископ Ярославский, называет еще два предмета: абагалдей, чудовищная маска из кожи, дерева или металла, расписанная, с огромной бородой, и толи – металлическое зеркало с изображениями двенадцати животных; его носят на груди или шее и иногда нашивают на шаманский плащ. В настоящее время эти предметы почти не употребляются бурятскими шаманами[319].

По исследованиям г-на Потанина, у алтайских инородцев специальная камская одежда сохранилась лучше, чем у других сибирских туземцев, и он дает по поводу этой одежды весьма любопытные разъяснения. Плащ шамана состоит из шкуры дикого козла или оленя; наружная сторона почти вся увешана множеством жгутов различной величины, которые представляют собою змей; они обшиты разноцветными материями, иногда парчой. Некоторые жгуты пришиты к плащу не самым концом своим, а так, что верхний конец жгута остается свободным и напоминает голову змеи. На нем часто вышиваются кружки в виде глаз; у толстых жгутов этот конец делается расщепленным, так что змея выходит с разинутой пастью. Концы больших змей раздваиваются, и на каждом конце висит кисть, иногда три змеи имеют одну общую головку. Кроме жгутов на плаще нашиты пучками, по девяти в каждом, узкие ремни из оленьей кожи. У богатых камов, говорят, бывает тысяча и семь десятков змей или жгутов. Мелкие жгуты у алтайцев называются маньяк; это название прилагается и ко всему плащу. Кроме жгутов и ремней, т. е. маньяков, на плаще прикреплено много других символических знаков и погремушек. Часто встречаются стременообразные треугольники из железа, на одно из колен которого вздеты железные привески, лучок с наложенной стрелкой для отпугивания от камлающего шамана злых духов и несколько трубочек холбого. На спине нашиваются две круглые медные бляхи; иногда две другие нашиваются и на груди. Шкурки зверьков – горностаев, бурундуков и летяг также пришиваются вместе с маньяками. У одного кама г-н Потанин заметил четыре нашитых кисета; в них будто бы насыпан табак, хотя они и пустые; этим табаком кам угощает духов во время странствования в их мир. Воротник обшит бахромой из филиновых или совиных перьев; у одного шамана к воротнику было пришито семь куколок, а на голове каждой из них находился плюмаж из филиновых перьев; куколки эти, по объяснению шамана, небесные девы. У некоторых плащей маньяк не покрывает плаща от воротника до пояса и на одежде нашивается лоскут материи особого цвета, например, красного, к которому прикреплены круглые медные бляхи, холбого и часто русские колокольцы; у более богатых камов бывает девять колокольцев. Звук их, по объяснению одного шамана, – голос семи дев, пришитых к воротнику и взывающих к духу, чтобы он спустился к ним.

Шапка алтайского шамана представляет квадратную или четвероугольную пластину из шкуры оленьего теленка, лицевая сторона ее покрыта яркой материей или сукном. На одном боку пластины пришиты две медные пуговицы, а на другом – две петли. У одного из виденных г-ном Потаниным шаманов верхний край был украшен перьями беркута или филина, расположенными пучками; к нижнему краю прикреплена бахрома из раковин каури, подвешенных на шкурках. Эта пластина налагается нижним краем на лоб; бока ее заворачиваются к затылку, застегиваются сзади на пуговки и образуют на голове шамана цилиндр. Если пластина узка и жестка, то верхний край ее торчит прямо и плюмаж придает головному убору вид диадемы. У некоторых телеутских шаманов шапка делается из шкуры филина; крылья не отрезываются, а остаются для украшения шапки, иногда же оставляется и голова птицы. Не все шаманы имеют право носить маньяк и филиновую шапку; духи во время камлания открывают своим любимцам, что наступила пора, когда им можно приготовить себе одеяние, приличествующее их камскому званию. У черневых татар шаманы употребляют иногда маски, кочо, сделанные из бересты и украшенные беличьими хвостами вместо бровей и усов. У них же г-н Ядиринцев заметил употребление двух костылей; один из них считался посохом, а другой – конем, подобно конным тростям бурятских шаманов[320].

Все отдельные части одежды сибирских шаманов и принадлежности, находящиеся в их распоряжении, имеют троякое значение, как в своей отдельности, так и в своих сочетаниях. Шаманы наружным видом своего костюма, вследствие его необычайной своеобразности, стараются произвести сильное впечатление на зрителей; звук колокольчиков, металлических привесок и погремушек на бубне и тростях, ударяемых одна об другую, действуют потрясающим образом на присутствующих и возбуждают в них известного рода настроение. Наконец, все украшения и предметы, принадлежащие шаману, имеют свой определенный смысл, иногда даже мистического характера, понятный для шаманистов и тесно связанный с их религиозным миросозерцанием.

Не всякий может быть шаманом, и шаманское звание дается у сибирских инородцев или по наследству, или по особому предрасположению, проявляющемуся у мальчика или юноши, избранного духами для служения им. У забайкальских тунгусов желающий быть шаманом заявляет, что такой-то умерший шаман предстал ему во сне и велел быть преемником; притом каждый, прежде чем сделаться шаманом, «показывает себя помешанным в уме, изумленным и боязливым»[321]. По рассказам тунгусов Туруханского края, тот человек, кому суждено сделаться кудесником, видит по сне дьявола харги, производящего шаманство. В это время тунгус и научается таинствам шаманского звания[322].

Якутские шаманы и шаманки получают волшебный дар не по наследству, хотя и существует предание, что если в роду появился кудесник, то он уже не переводится; они предназначаются на служение духам помимо их воли. Эмэхэт, дух – покровитель умершего шамана, старается поселиться в ком-либо, принадлежащем к роду покойного. Обреченный на шаманство начинает бесноваться; он внезапно гогочет, впадает в беспамятство, бегает по лесам, питается древесной корой, мечется в огонь и воду, хватается за оружие, колет себя так, что родственники за ним присматривают, и по этим признакам узнают, что он будет шаманом, и призывают старого шамана, знающего местопребывание духов воздушных и подземных. Тот знакомит своего ученика с различными духами и наставляет, как следует их призывать. Обряд посвящения в шаманы у якутов обставлен особыми церемониями; старый шаман возводит своего ученика на высокую гору или на чистую поляну, надевает на него шаманскую одежду, дает бубен, колотушку и ставит по правую руку девять непорочных отроков, а по левую – девять непорочных девиц, сам одевается в шаманскую одежду и, стоя сзади вновь посвящаемого, заставляет его повторять свои слова. Сначала он требует, чтобы тот отрекся от Бога, от всего любимого и дорогого, и дал бы обещание жизнь свою посвятить демону, который должен исполнять его просьбы. Затем старый шаман говорит, какой демон где живет, какие болезни причиняет людям и чем его можно умилостивить. В заключение новый шаман должен убить жертвенное животное, кровью которого и окропляют его одежду, а мясо съедается собравшимися зрителями[323]. Среди сибирских самоедов и у остяков шаманы получают свое звание по наследству от отца. Со смертью шамана сын, желая получить власть над духами, делает из дерева подобие руки покойного и посредством этого символа наследует отцовское могущество[324]. У остяков сам отец выбирает себе преемника не по старшинству, а по способностям, и передает ему все свои знания; бездетные оставляют свое звание в наследство друзьям или воспитанникам. Предназначаемые к камланию будущие шаманы проводят всю молодость в упражнениях, раздражающих их нервную систему и возбуждающих воображение[325]. Третьяков описывает посвящение в шаманы у самоедов и остяков Туруханского края. По его словам, новобранец становится лицом к западу, а старый шаман испрашивает для него помощи у мрачного духа и высказывает при этом надежду, что посвященный не останется без служебного духа. В заключение наставник поет нечто вроде гимна мрачному духу, и новобранец должен повторять за ним всю молитву. Духи испытывают начинающего шамана, требуют у него жену, сына, и тот откупается жертвами и обещанием делиться приношениями[326].

На юге Сибири, у бурят, всякий может сделаться шаманом, но обыкновенно шаманским занятиям предаются люди, принадлежащие шаманскому роду, имеющие в числе своих предков со стороны отца или матери лиц, носивших это звание. Кроме того, бывают шаманы, избранные особым образом самими богами; если кто-нибудь убит громом, то на подобный случай смотрят как на прямое выражение воли богов, указывающих этим путем на избранный ими род, убитого считают шаманом и хоронят по шаманскому обряду, а ближайший его родственник, получив шаманское происхождение, может претендовать на звание кудесника. Падающие с неба камни могут также доставить буряту шаманскую силу. Рассказывают, что один человек выпил тарасун, которым обмывали подобный камень, и сделался впоследствии шаманом. Случайные шаманы бывают часто люди малоспособные, сделавшиеся заклинателями в пожилом возрасте, и ими, по их невежеству, руководят назначенные с этой целью опытные, знающие обряды и молитвы старики. Но обыкновенно покойные предки-шаманы из живых родственников избирают мальчика и передают ему свое звание. Такой избранник отличается особыми признаками; он часто бывает задумчив, любит уединение, видит вещие сны, подвергается по временам припадкам, причем впадает в бесчувственное состояние. По верованиям бурят душа мальчика находится тогда у духов в обучении, если он должен сделаться белым шаманом, то у западных, и у восточных, если кандидат принадлежит к роду черных шаманов. Живя во дворцах богов, душа, под руководством умерших шаманов, изучает все тайны шаманского знания; она запоминает названия богов, их местопребывание, обряды для их чествования и имена духов, подчиненных этим великим богам. По выдерживании испытания душа возвращается в свое тело. С годами особое настроение еще более развивается, молодой человек начинает приходить в экстаз, сны и обмороки становятся чаще, он видит духов, ведет жизнь беспокойную, странствует по улусам, пытается камлать. Особенно усиленно предается он шаманским упражнениям в уединении, где-нибудь в лесу или на горе у разведенного костра. Он призывает богов неестественным голосом, шаманит и часто доходит до обморока. Для защиты от всякого вреда за ним издали следят.

Пока будущий посредник между людьми и богами подготовляется к своим новым обязанностям, родители или родственники приглашают на помощь искусного шамана, призывают богов и приносят им жертвы с просьбой помочь их близкому удачно пройти искус. Если будущий шаман принадлежит к бедной семье, то все общество помогает приобретать жертвенных животных и предметы, необходимые для обрядов. Подготовительный период продолжается несколько лет; срок его более скорого окончания зависит от способностей молодого человека. Обыкновенно шаманом избранник делается не моложе двадцати лет. Для достижения этого звания кандидат должен подвергнуться особому обряду, известному под названием теломытия. Одного теломытия недостаточно для приобретения всех шаманских прав; число посвящений бывает от трех до девяти, но большинство шаманов удовлетворяются одним или двумя; некоторые даже совсем не совершают над собой этого обряда, опасаясь громадной ответственности, так как боги к посвященным шаманам относятся с особенной строгостью и сурово карают смертью каждую важную ошибку. Обряду первого посвящения предшествует так называемое водяное очищение. Для его совершения выбирают опытного заклинателя, получающего наименование отца-шамана, и девять молодых людей, его помощников, называемых его сыновьями. Вода для омовения должна быть ключевая; иногда ее берут из трех ключей. Отправляются за водой утром в день совершения обряда и, взяв с собою тарасун, делают возлияния духам – хозяину и хозяйке ключа. На обратном пути вырывают с корнем молодые березовые, вышедшие из семян, побеги, связывают в веники и отвозят в юрту посвящаемого. Воду согревают в котле на очаге и бросают в нее верес, богородичную траву и пихтовую кору для очищения. Потом у приготовленного заранее козла срезают немного шерсти с ушей, по кусочку от каждого копыта и от рогов, и все это бросают в котел. Затем козла колют так, что капли крови стекают в воду, которая делается тогда пригодной для обряда. Мясо отдают женщинам, и те варят его и едят. Отец шаман гадает сначала на бараньей лопатке, затем призывает шаманов – предков посвящаемого и приносит в жертву вино и тарасун; после жертвы погружает березовые веники в воду и бьет будущего провидца по обнаженной спине; то же делают и сыновья шамана и при этом приговаривают: «Когда бедный человек будет звать тебя, не требуй от него много за труды и бери, что дадут. Всегда должен заботиться о бедных, помогать им и умаливать богов о заступничестве от злых духов и их власти. Если позовет тебя богатый человек, то поезжай к нему на быке и не требуй много за труды. Если позовут вместе богатый и бедный, то иди сперва к бедному, а потом к богатому». Посвящаемый обязуется исполнять эти предписания и повторяет за шаманом слова молитвы. По окончании омовения брызгают тарасун духам-покровителям, чем и заканчивается обряд. Водяное очищение совершается шаманом впоследствии довольно часто, раз в год обязательно, но иногда ежемесячно в новолуние, а также в особых случаях, если шаман чувствует себя чем-нибудь оскверненным, например, через прикосновение к нечистым предметам; когда осквернение чрезвычайно важно, то очищение производится кровяное. Очищает себя шаман и в случае чьей-либо смерти в улусе. Несколько времени спустя после обряда очищения совершается первое посвящение хэрэгэ-хулхэ, причем общество несет различные значительные расходы, покрываемые сборами, добровольными пожертвованиями, складчиной. Выбирают вновь отца-шамана и девять сыновей, и обряд посвящения начинается тем, что новый шаман в сопровождении руководителя и его девяти помощников, все верхами отправляются по знакомым для сбора пожертвований. Перед каждой юртой приезжие кричат призывания, их угощают, а жертвуемые платки и ленты привешивают к березе, которую держит в руках посвящаемый; не ограничиваясь вещами, дают также и деньги. Затем делают закупки деревянных чашек, колокольчиков, прикрепляемых к конным тростям и другим предметам, шелка, вина и проч. Накануне торжества в лесу вырубают нужное количество толстых берез. Рубят молодые люди под руководством старика. Из самой здоровой и прямой березы вырезают осторожно два бруска для конных тростей. Срубают еще одну сосну. Все эти деревья берут из рощи, в которой хоронят жителей улуса. В пищу духу рощи приносят мясо барана и тарасун. В то же время готовят шаманские принадлежности, а отец-шаман и другие приезжие шаманы шаманят и призывают богов-покровителей. Утром, в день самого обряда, устанавливают в надлежащих местах привезенные деревья. Прежде всего помещают в юрте большую толстую березу с корнями так, что корни зарывают в правом юго-западном углу, там, где вокруг очага оставляется земляной пол, а ее верхушку просовывают наружу через дымовое отверстие. Она символически означает бога-привратника, разрешающего шаману доступ на небо. Эта береза оставляется навсегда и служит отличительным признаком юрты шамана. При посвящении остальные березы размещаются вне юрты на том месте, где будет совершаться обряд, в определенном порядке, начиная с востока: 1) береза, под которой на белом войлоке ставят тарасун и проч., на ней навязаны тесемки красные и желтые у черного шамана, белые и синие – у белого, и всех четырех цветов, если шаман будет служить и добрым, и злым духам; 2) береза, к которой привязывают большой колокольчик и жертвенного коня; 3) достаточно толстое березовое дерево, на которое новый шаман должен влезать; все эти три березы известны под названием сэргэ, столбов, и большей частью их выкапывают с корнями; 4) девять берез, по три вместе, их обвязывают бечевкой из белого конского волоса, к которой прикреплены ленты в известном порядке: белая, синяя, красная, желтая, и затем опять тех же цветов; на этих же березах повешены девять звериных шкурок, и туес из бересты с угощением; 5) девять столбов для животных; к ним привязываются жертвы; 6) толстые березы, разложенные в порядке; к ним потом привязывают кости жертвенных животных, завернутые в солому. От главной березы в юрте через все березы, поставленные вне юрты, тянутся две тесьмы: красная и синяя; это символическое изображение пути шамана в страну духов. На север от ряда берез поставлены девять больших котлов для варения жертвенного мяса.

Когда все готово, посвящаемый и участники обряда принаряжаются и приступают к освящению шаманских орудий, причем конным тростям дается жизнь; они превращаются в живых коней. Еще с утра собравшиеся в юрте шаманы шаманят, призывая богов и брызгая тарасун. За обрядом возлияния старик-шаман призывает богов-покровителей, и молодой повторяет за ним слова молитвы, причем посвящаемый вылезает иногда по березе на крышу юрты и там громко призывает духов. С наступлением времени выхода из юрты четыре шамана берут за углы войлок и поют и кричат протяжно; у входа в юрту на улице раскладывают огонь и бросают в него богородичную траву. Огонь служит для очищения всех предметов, которые через него перенесут. Во время пребывания в юрте люди и предметы подвергаются очищению. Шествие в известном порядке направляется к тому месту, где расставлены березы; впереди выступает отец-шаман; за ним идет молодой шаман, далее – девять сыновей, родня и гости. Существенными актами при самом посвящении можно считать следующие: 1) когда новый шаман смазывает себе кровью принесенного в жертву козленка голову, глаза и уши, 2) когда его носят на войлоке и 3) когда посвящаемый влезает на березу и на вершине дерева призывает богов и своих родственников, умерших шаманов. Обряд оканчивается различными жертвоприношениями, и устраиваются народные игры[327]. Освящение шамана, как видно из описания, стоит дорого и обставлено такими жертвенными обрядами, что впечатление, произведенное на всех присутствующих, остается надолго в народной памяти и возвышает в глазах бурят шаманское звание.

У инородцев, живущих в Алтае, способность к камланию врожденная; обучением приобретается только знание напевов, молитв и внешних обрядов. Рано начинает будущий кам чувствовать свое предназначение; им овладевает болезнь, он часто впадает в бешенство. Напрасно многие избранники борются с врожденным стремлением, зная, что участь шамана незавидная, но это воздержание приносит им большие страдания; даже отдаленные звуки бубна приводят их в дрожь. Больных шаманским недугом постигают физические мучения; у них ведет руки и ноги, и, наконец, они поступают в учение к каму. Камское влечение наследственно; у кама часто родятся дети, предрасположенные к болезненным припадкам. Если в семействе, где нет шамана, родится мальчик или девочка с припадками, то алтайцы убеждены, что кто-нибудь из умерших предков был шаманом. Один кам говорил Потанину, что камская страсть наследственна, как дворянская порода. Если сын кама не почувствует склонности, то непременно родится какой-нибудь племянник с этим призванием. Бывают случаи, что шаманами становятся и по личному хотению, но такие камы значительно слабее родовых[328].

Таким образом, все предшествующее развитие шамана, начиная с детских годов и до самого посвящения в камское или шаманское звание, направлено к тому, чтобы усилить в нем природные наклонности и сделать из него человека ненормального, своеобразного, не похожего на обыкновенных людей. Обряд посвящения тоже направлен к достижению подобной силы; шаман становится в положение совершенно особое, он принимает на себя обеты, делается принадлежностью духов, которые, подчиняясь его призывам, в свою очередь властвуют над ним.

К этим вещим людям, искусившимся во всех тайнах мира богов и духов, суеверные инородцы и шаманисты, проникнутые мрачными воззрениями, вытекающими из их грубого анимистического миросозерцания, обращаются во всех затруднительных случаях жизни. Как известно, все бедствия, болезни и самую смерть шаманисты приписывают влиянию внешних сверхъестественных случаев, и к устранению их они употребляют все усилия. Неудивительно, что на больших празднествах, связанных с жертвоприношениями, они самую видную роль представляют шаману, который является в этом случае не столько жрецом, блюстителем обряда, сколько заклинателем, знающим хорошо, какие жертвы угодны богам и как нужно их умилостивить. Подобная роль шаманов лучше всего видна из обыкновения, существующего у туруханских самоедов, устраивать ежегодное колдование шаманов. С наступлением зимы и прекращением звериных промыслов начинаются среди самоедов болезни, и они на собрании решают, что шаманам пора бы высматривать дорогу, потому что худо будет, если люди начнут умирать. Шаманы дают согласие на устройство «чистого чума», каждый самоед участвует в приготовлении материалов; добывают шесты, приводят оленей и черных быков для принесения в жертву; из их шкур делают покровы для чума и парки для шаманов. Чум устраивают на берегу озера в виде продолговатого шатра сверху его, на южном конце ставят в наклонном положении деревянную статую, изображающую человека или оленя. На северной стороне прикреплены шесты так, что они образуют нечто вроде хвоста, развернутого опахалом; хвост этот мажут кровью оленя. С этим чумом связано множество преданий, и он служит местом различных церемоний, из которых самой существенной считается вступление в него старшего шамана. Молодежь занимается играми, песнями и плясками, затем режут оленя, и старший духовидец пьет кровь и камлает в присутствии других собравшихся кудесников и пожилых людей. Церемония заканчивается взаимным целованием рук, которым обмениваются шаманы[329].

Приведенное выше описание устройства чистого чума у инородцев Туруханского края изображает общественную деятельность шаманов во всей полноте и ясно определяет высокое значение этих хранителей заветов черной веры. Хотя шаманы во многих случаях играют роль жрецов, участвующих во время народных и семейных празднеств, молений и жертвоприношений, но главное их значение основано на выполнении обязанностей, резко отличающих шаманов от обыкновенных жрецов. В чем состоят существенные атрибуты деятельности мрачных посредников между людьми и темными враждебными силами мира духов, лучше всего будет видно из обзора важнейших случаев, в которых прибегают к шаманской помощи главнейшие инородческие племена Сибири. У коряков, по свидетельству Крашенинникова, к шаманам обращаются как к лекарям. Те бьют в бубны, отгоняя болезни, и разгадывают, какие жертвы нужно принести духам для исцеления болящего. Иногда они приказывают убить собаку, иногда – поставить вне юрты прутья и другие тому подобные безделицы. Гиляцкие шаманы также занимаются преимущественно лечением посредством заклинаний, ударов в бубен, кружения; по временам они заставляют больного скакать через огонь, но при этом не брезгуют и лекарствами, приготовляемыми из растений, целебные свойства которых им, по-видимому, хорошо известны. Кроме врачебных обязанностей шаманы у гиляков занимаются предсказыванием будущего, призыванием дождя и другими подобными делами, имеющими связь с их таинственными знаниями[330]. Хотя в настоящее время, по свидетельству наших миссионеров, язычество у гиляков и гольдов начинает уступать христианству, но все-таки как крещеные, так и остающиеся в язычестве туземцы не могут совершенно отрешиться от шаманов и их причудливых обрядов. Лет 25 тому назад шаманские обряды были у них во всеобщем употреблении и без шамана никто не мог обходиться. Родится или умрет кто-нибудь, отправляется ли гольд или гиляк на зимний промысел или на рыбную ловлю, шаман везде является необходимым действующим лицом[331].

У маньчжуров и дауров на берегах реки Амура, несмотря на крайнюю бедность жителей, любовь их к шаманам, как к врачам, поразительна. Несмотря на то что русские врачи ничего не берут за лечение и отпускают из аптекарских лавок почти даром все лекарства, население во всех болезнях, кроме лихорадки, прибегает к шаманам, хотя приглашение их обходится дорого. Такой туземный лекарь до поправления больного живет на счет семьи, пригласившей его, и требует для принесения в жертву свинью, стоящую 20–25 р. Шаманы лечат все болезни, кроме лихорадки. Каждое камлание продолжается с перерывами от 8 часов вечера до света. В антрактах шаман подкрепляет свои силы чаем и табаком. По окончании устраивается угощение из принесенных в жертву животных. Во время самого камлания, для подкрепления в борьбе с демонами, ему подают ханшин[332].

В последнее время собрано много интересных сведений о деятельности якутских шаманов. В большой статье о верованиях якутов автор, скрывающийся под инициалами В. С-ский, описывает подробно в «Сибирском сборнике» шаманство у этих инородцев. Шаман лечит все болезни, но преимущественно якутские. Якутскими считаются таинственные нервные недуги: истерика, сумасшествие, судороги, хорей, затем бесплодие, родильная горячка и иные женские болезни, болезни внутренних органов, всякого рода нарывы, раны, головные боли, воспаление глаз, ревматическая лихорадка, тифозная горячка, воспаление легких и гортани. Известные болезни шаманы отказываются лечить, как, например, понос, скарлатину, оспу, корь, сифилис, золотуху и проказу. Особенно боятся они оспы, остерегаясь даже шаманить в том доме, где была оспа. Все болезни происходят от злых духов, поселяющихся в человеке, и приемы лечения направлены к изгнанию или задабриванию непрошеных гостей. Самый несложный способ – это лечение огнем. В Колымском округе у одного парня разболелся и стал нарывать случайно зашибленный палец. Решено было, что в пальце поселился злой дух «ер». Желая его оттуда выгнать, больной взял горячий уголь и стал раздувать его около нарыва. Когда обожженное тело лопнуло с легким треском, то больной, самодовольно улыбаясь, сказал присутствующим: «Видели, как выскочил?» К другим домашним средствам для облегчения страданий относится бряцание железа, шум, громкие крики и т. п. Когда простое лечение не помогает, то якуты обращаются к шаману; тот является заступником за несчастных и посредником между людьми и духами в их столкновениях. Обязательства, которые он берет на себя, нелегки, борьба, которую он ведет, опасна. Автор статьи описывает ту часть шаманского обряда, которая остается всегда неизменной и является его остовом, закрепленным обычаем. Позванный к больному шаман, появившись в юрте, занимает место на самой почетной наре – в углу против огня, у стены направо, если повернуться лицом к отверстию камина и выходу. Растянувшись на своей белой кобыльей коже, лекарь лежит, ожидая ночи и того часа, когда можно начать колдовство. Все это время его кормят, поят и чествуют. Наконец солнце село, сумерки подвигаются, в юрте делают торопливые приготовления к шаманству: подметают пол, колют дрова и лучину, варят особенно сытный и вкусный ужин. Мало-помалу собираются соседи, размещаются на скамьях вдоль стенок, мужчины – с правой стороны, женщины – с левой. Разговоры ведутся особенно строго и сдержанно, движения посетителей плавны и медленны. Когда все поужинают, шаман, присевши на краю нар, медленно расплетает косички, что-то бормоча и отдавая различные приказания. Он по временам нервно и искусственно икает, отчего все его тело странно содрогается. Глаза кудесника не глядят по сторонам, они или опущены, или уставлены неподвижно в одну точку, обыкновенно в огонь. Огонь понемногу потухает, юрту наполняют густые сумерки, двери запираются, и наступает почти полное молчание. Шаман медленно снимает с себя рубаху и надевает свой волшебный кафтан, затем, взяв закуренную трубку, он долго курит, глотая дым. Икота становится громче, дрожь еще трепетнее. Вот лекарь кончил курить, лицо его бледно, голова низко опущена, глаза полузакрыты. В это время на середине юрты успели положить белую кобылью кожу. Шаман, взяв ковш холодной воды, выпивает несколько больших глотков и медленным сонным движением отыскивает на скамье приготовленные заранее кнут, ветку или колотушку бубна. Затем он выходит на середину юрты и, сгибая четыре раза правое колено, совершает торжественный поклон на все четыре стороны света, причем брызжет кругом себя изо рта водой. В огонь бросают горсть белых конских волос и окончательно его тушат. При слабом мерцании угольев виднеется еще некоторое время в темноте неподвижная фигура шамана, сидящего, понурив голову, держа перед грудью громадный, как щит, бубен. Лицо его обращено на юг. Все сидящие на скамьях притаили дыхание, и среди непроглядной тьмы слышно только невнятное бормотание и икание кудесника. Наконец и эти звуки затихают; на мгновение водворяется мертвая тишина. Немного спустя раздается одинокий, резкий, как лязг железа, сдержанный зевок и вслед за ним, где-то в покрытой тьмою юрте, громко, четко и пронзительно прокричит сокол или жалобно расплачется чайка. После нового промежутка начинается легкая, как комариное жужжание, дробь бубна: шаман начинает свою музыку. Вначале нежная, мягкая, неуловимая, потом нервная и произвольная, как шум приближающейся бури, музыка все растет и крепнет. На общем ее фоне поминутно выделяются дикие крики: каркают вороны, смеются гагары, жалуются чайки, посвистывают кулики, клекочут соколы и орлы. Музыка растет, удары по бубну сливаются в один непрерывный гул: колокольчики, погремушки, бубенчики гремят и звенят, не уставая. Это целый поток звуков, готовый совершенно поглотить сознание присутствующих. Вдруг все обрывается; еще один-два мощных удара по бубну, и волшебный инструмент падает на колени шамана. Все разом умолкает. Прием этот повторяется с небольшими изменениями несколько раз. Когда шаман подготовил таким образом всех присутствующих, музыка изменяет темп, к ней присоединяются отрывочные фразы песни, отличающиеся мрачным тоном:

«Мощный бык земли!.. Конь степной!..»

«Я мощный бык… реву!..»

«Я заржал… конь степной!..»

«Я всего выше поставленный человек!..»

«Я всего больше одаренный человек!..»

«Я человек, созданный господином мощным из мощных!..»

«Степной конь, явись!.. Научи меня!..»

«Волшебный бык земли, явись!.. Заговори!..»

«Мощный господин, приказывай!..»

«Каждый, с кем вместе иду, пусть слушает ухом!.. Пусть не следует сзади за мной, кому не скажу – иди!..»

«Впереди, ближе дозволенного вам – не становись, пусть каждый смотрит зорко!.. Пусть слушает чутко!.. Берегитесь вы!..»

«Смотрите хорошенько!.. Будьте все такими, все в совокупности… все, сколько вас есть!!.»

«Ты с левой стороны, госпожа с посохом, если, может статься, ошибочно или не той дорогой направлюсь, прошу тебя – направь!.. Распорядись!..»

«Ошибки и дорогу, мать моя, укажи!.. Вольным следом полети!.. Мою широкую путь-дорогу расчищай!..»

«На юге, в девяти лесных буграх живущие духи солнца, матери солнца, вы, которые будете завидовать… прошу вас всех… пусть стоят… пусть три ваши тени высоко стоят!..»

«На востоке, на своей горе, государь мой дед, мощной силы, толстой шеи – будь со мной!..»

«И ты седобородый, почтеннейший чародей (огонь), прошу тебя; на все мои думы без исключения, на все мои желания согласись… выслушай!.. Исполни!.. Все-все – исполни!..»

Заклинание якутского шамана везде одно и то же. Бывает оно двух родов: более пространное и более краткое. Здесь приведена вторая редакция. Дальнейшая часть обряда представляет импровизацию, приноровленную к известным случаям и определенным лицам. Когда шаман, посредством своих песнопений, заставил снизойти на себя духа-покровителя, то начинает на разостланной коже подпрыгивать и топтаться, открывая, таким образом, вторую часть своего драматического действия. Яркий свет возобновленного огня разливается по юрте, полной шума и движения. Кудесник непрерывно пляшет, поет и бьет в бубен; повернувшись лицом сначала на юг, затем на запад и восток, он бешено прыгает и кривляется. Темп и шаг танца похож немного на русского трепака, только быстрее его и лишен удали. Наконец шаман узнал все, что ему нужно; он раскрыл, кто причинил болезнь, заручился обещаниями и содействиями могущественных духов. Тогда начинается третья часть шаманского представления. Кружась, танцуя и ударяя колотушкой в бубен, с пением лекарь направляется к больному. С новыми заклинаниями он изгоняет причину болезни, выпугивая ее или высасывая ртом из больного места. Изгнав болезнь, заклинатель уносит ее на середину избы и после многих пререканий и заклинаний выплевывает, выгоняет из юрты, выбрасывает вон пинками или сдувает прочь с ладони далеко на небо или под землю. Но недостаточно изгнать болезнь; необходимо умилостивить богов, освободивших человека, страдающего от недуга, и шаман определяет, какую жертву нужно принести мощным небесным духам. По окончании обряда кудесник опять садится на свою кобылью кожу, поет и играет, а присутствующие переносят его вместе с кожей обратно на почетную скамью, которую он занимал в начале камлания[333].

Наряду с лечением болезней стоит гадание, обставленное различными обрядами.

Гмелин упоминает о предсказании у якутов, сопровождавшемся следующими приемами: шаман берет кольцо или монету и держит посредине ладони вопрошающего, подвигая в разные стороны, как бы рассматривая, и потом предсказывает будущее[334]. В статье, помещенной в «Сибирском сборнике», указано, что шаманы якутов обставляют такими же драматическими действиями, как и лечение больного, всякое предсказание будущего[335]. Эти же кудесники приглашаются во всех случаях, когда нужно доставить удачу, отклонить несчастье. Г. Виташевский рассказывает, как молодой якут Сианча, приехавший на побывку к своему тестю, который живет в 1½ версты от автора, пригласил шамана принести жертву и вызвать благословение со стороны духа, покровительствующего охотникам и рыболовам. Этого духа якуты представляют в виде зверя величиной с большего годовалого теленка с копытами как у коровы, с собачьей головой, маленькими глазами и длинными отвислыми ушами. Действие, при котором присутствовал г-н Виташевский, происходило в ночь 8–9 февраля 1890 г. Оно отличалось чрезвычайною драматичностью и передано автором статьи весьма точно и обстоятельно. Для сравнительной этнографии, по многим чертам, описание Г. Виташевского имеет большой интерес, представляя при том совершенно своеобразные видоизменения шаманского обряда. Предварительно сделано было изображение духа охоты и рыболовства. Это простой обрубок дерева вершка три шириною и немного меньше аршина длиною. На этом обрубке грубо нарисовано углем изображение человеческого лица. Кроме того была приготовлена так называемая подушка от седла, сделанная из двух толстых талин и 20 таловых прутьев. Обе вещи были приставлены к выходной двери так, что изображение лица духа обращено внутрь помещения. Представление началось тем, что три молодые парня стали вместе с шаманом, держа каждый в правой руке по три зажженных лучины. Шаман окуривал дымом своих лучин парней, оборотившихся лицом к огню. Потом все четверо бросили свои лучины куда попало и парни смешались с толпою. Шаман, сидя на табуретке, лицом к выходным дверям, держа в правой руке стрелу, произносил следующие речи. Сначала он обратился к духу охоты Барыллаху. Приведем здесь только начало этого обращения:

Барыллах моего богатого леса,

Господин мой дедушка,

Ну-ка!

Засмейся!.. и т. д.

Спросив от имени духа молодого якута, собиравшегося на охоту, как его зовут и получив в ответ: «Меня зовут Сенчей», – шаман произнес непереводимые монгольские слова и ушел на двор, предупреждая, что сейчас постучится сам Барыллах.

Через некоторое время раздался на дворе стук и в отворенную дверь вошел шаман, торжественно встреченный присутствующими. Он разыгрывал роль духа охоты, смеялся, хихикал и, сев на землю направо от камина, сказал: «Подайте мне мою милашку, моего приятеля!» Тогда шаману подали изображение Барыллаха и заранее приготовленную подушку от седла. Тот обнюхал оба предмета и ласкал их, затем приказал поставить к столбу, находившемуся в переднем углу под иконами. На подушке поместили чашку с саламатой, а в огонь в середине камина бросили масло. Наутро саламату съел сам хозяин дома, где происходило действие. Изображение Барыллаха и подушку от седла отнесли в лес. Этим кончилось волшебство шамана. Надо заметить, что Барыллаха якуты представляют себе постоянно хихикающим и любящим смех. Охотники, убив лося, для снискания расположения духа подходят к зверю со смехом.

Г-н Виташевский поместил еще другое подробное описание шаманского действия по поводу умилостивления духов одним крещеным якутом, желавшим поправить свои расстроенные дела. Шаманствовал тот же кудесник Симен[336]. Как в предыдущем действии, так и в этом можно видеть в грубых формах самые наивные зачатки тех драматических стремлений, которые у народов высококультурных получили столь богатое развитие и образовали одну из высших форм литературного творчества. Шаман, перед своими неприхотливыми единоплеменниками дает полную волю фантазии и старается повлиять оригинальной обстановкой на зрительные впечатления, представляет в лицах духов, смешивает комическое с трагическим и с замечательным для полудикаря искусством властвует над настроением присутствующих. Даже местные русские старожилы и те часто увлекаются шаманскими представлениями.

Среди тунгусов, как языческих, так и крещеных, шаман, по словам Щукина, не жрец, но колдун для лечения и гадания[337]. Для избавления больного от страданий обращаются к шаманам, которые по крови и печени убитых птиц или других животных узнают болезнь и ее причины. Они объявляют, какими средствами можно умилостивить богов. По указанию кудесников изготовляются новые идолы или приносят жертвы. Жертвоприношение совершается в юрте вечером. Шаман берет больного за голову обеими руками, сосет у него лоб, плюет в лицо и постоянно гладит больное место[338].

Остяки приводят к юрте больного несколько оленей по назначению шамана; к ноге одного из оленей привязывают конец веревки, а другой конец дают больному в руку, и когда тот дернет веревку, то оленя убивают. Голову и рога ставят на пол, мясо съедают, а жиром мажут пациента[339]. Чтобы исторгнуть дьявола, остяцкий шаман хватает зубами за больное место и через несколько минут вытаскивает изо рта кишку какого-нибудь зверя, червяка или просто волосок. Все эти предметы считают как бы олицетворением болезни[340].

Киргизский шаман, подобно другим своим собратьям, прибегает к различным приемам, для того чтобы представить в лицах свою борьбу с овладевшими больным духами. Сев против него, он играет на балалайке, кричит, поет, кривляется, потом бегает по юрте и, выбежав на двор, на первой попавшейся лошади мчится по степи, гоняясь за духом, мучащим больного. Вернувшись, шаман бьет больного плетью, кусает его до крови, замахивается ножом, плюет в глаза, надеясь столь радикальными средствами изгнать духа. Эти шаманские действия повторяются в продолжение девяти дней[341].

На берегу Телецкого озера Гельмерсен был свидетелем лечения одного из захворавших его спутников-телеутов. По убеждению туземцев, злые духи проникли в его тело и причинили боль и страх. Кам Иеника приступил к врачеванию больного. Сначала он связал несколько веток, положил на пучок раскаленный уголь и стал махать им над пациентом, бормоча какие-то несвязные слова. Постепенно издаваемые им звуки становились громче и более гортанными, образуя, наконец, нечто вроде странного пения, сопровождавшегося качательными движениями тела. От времени до времени пение прерывалось громкими и глубокими вздохами. Заклинание с постоянно усиливающимся аффектом продолжалось пятнадцать минут; потом Иеника положил пучок веток близ больного, а сам сел на свое место и покойно закурил трубку. Результатом лечения кама было выздоровление больного[342]. В Алтайских же горах кошмар приписывается духу Аза. Для отогнания его призывают кама, который камлает в юрте перед таловым прутом с привязанными пятью цветами (т. е. лоскутками или тесемочками пяти цветов)[343].

На границе Сибири и Европейской России у вогулов манси врачебная деятельность шаманов сводится к призыванию богов, к нашептыванию и даванию некоторых полезных средств. При всех болезнях они узнают у богов, отчего больной захворал. Богам приносят жертвы, состоящие из оленей, одежды и шкурок, затем дают пить нашептанную воду, водку, кровь, мажут рыбьим жиром и оленьим, и еще чаще – медвежьим салом, окуривают бобровой струей, лиственничной или березовой накипью, трут медвежьим клыком. Часто одно и то же средство употребляют от различных болезней[344].

Среди других инородцев Сибири буряты, по формам быта и образованности, стоят на более высокой степени. У них шаманство должно было получить большую выработку, и, благодаря некоторым из бурятских ученых, мы имеем возможность дать детальное описание деятельности бурятских шаманов, несмотря на то что теперь среди этого племени черная вера заступает свое владычество над замами язычников желтой и шаманы вытесняются буддийскими ламами.

Доржи Банзаров обязанности шаманов монгольских вообще и бурятских, в частности, рассматривает с трех сторон. Шаман является у него жрецом, врачом и волхвом или гадателем. Как жрец, он, зная волю богов, определяет, чего они хотят от человека, и совершает жертвоприношения, как знаток обрядов и молитв. Кроме обыкновенных, общих жертвоприношений шаманы производили частные, из которых, по мнению Банзарова, важнейшими должны считаться: 1) начатие какого-либо предприятия, 2) лечение болезни, 3) устранение падежа скота, набегов волков на стада, вообще упадка благосостояния, 4) возлияние небу по случаю грозы, по случаю первого грома весною. Как врач, шаман действует известным образом для изгнания духа из тела больного, причем делает фокусы и беснуется. Дар пророчества дает ему большую силу. Предсказывает он или просто, или по гаданию.

Гадают по лопатке, по полету стрел[345]. Соглашаясь с ученым бурятом во многих пунктах, мы должны оговориться относительно роли шаманов как жрецов, которая в классификации обязанностей шаманских, по мнению Банзарова, играет столь видную роль. Мы неоднократно указывали, что у шаманистов жречество составляет явление второстепенное, сущность же шаманства состоит в колдовстве, проявляющемся особенно сильно во время лечения болезней и гадания. Большинство жертвоприношений, так наз. случайного характера, отмеченных г-ном Банзаровым, вытекают именно из этого основного источника шаманства. Чаще всего буряты обращаются к шаманам и шаманкам в двух случаях: когда кого-нибудь из семьи постигнет болезнь или же пропадет лошадь[346]. По заявлению г-на Сидорова, всякое начало шаманского действия, вызванного болезнью или покражею, начинается гаданием по бараньей или козлиной лопатке. Об этой лопатке существует у бурят предание. Главному бурятскому родоначальнику дан был от Бога письменный закон; на обратном пути к своим соплеменникам он уснул под стогом сена. К стогу подошла овца и вместе с сеном съела этот закон, который и запечатлелся на лопатке овцы[347].

В Аларском ведомстве Иркутской губернии, по свидетельству священника Еремеева, существует одно из суеверий, которого нет в других ведомствах. Если заболеет опасно у кого-нибудь дитя, то, по убеждению бурят этой местности, ему сосет темя анохой – зверек наподобие крота или кошки, с одним глазом во лбу. Увидеть этого зверька и избавить от него никто, кроме шамана, не может[348]. Шаманы, приглашенные к больному, и в особенности к детям, называются у бурятов найжиями. Если больной выздоровеет, то он награждает шамана и зовет его своим найжием. Если у кого-нибудь больны дети или они умирают, то к новорожденным или к маленьким больным детям приглашают шамана, который для охранения его от нечистых духов делает так называемый хахюхан, особый амулет. Если новорожденный ребенок остается живым или выздоровеет, то шамана вызывают найжи и награждают за труды. Если ребенок умрет, то хахюхан возвращают шаману и титул найжи прекращается. Обязанность найжи к ребенку состоит в том, чтобы защищать его с помощью заянов от злых нечестивых духов и оказывать ему свое могущественное покровительство. Найжи бывают не в каждом семействе, и буряты только в крайних случаях приглашают таких шаманов. По желанию родителей найжи переменяются. Случается, что у одного семейства бывает по нескольку подобных шаманов-покровителей. Если ребенок вырастет, то оказывает особенное уважение своему шаману найжи[349].

Благодаря работам нескольких местных исследователей мы имеем возможность сделать обзор главных обрядов и жертвоприношений, совершаемых бурятскими шаманами, причем особое внимание будет обращено на обряды, связанные с поданием помощи больному. Прежде всего заслуживает внимания сасалга, т. е. брызганье, и кхырык. Брызганье делается тогда, когда болезнь неопасна и в больном нет злого духа. Сасалга производится в юрте. Во время, назначенное шаманом, после его прибытия, среди юрты на очаге разводят небольшой огонь. Собравшиеся буряты садятся все вокруг огня, оставляя переднее место для шамана и больного. В юрту приносят вино, чай, сметану и проч. и в небольших китайских чашках ставят на скамейку, покрытую чистою тканью, около переднего столба юрты. На скамейку кладут одну или две серебряные монеты. Шаман становится лицом к отверстию юрты, находящемуся на потолке, спускает с левой руки рукав шубы или халата и, взяв в эту же руку небольшую ременную плеть и медный колокольчик, начинает брызгать правой рукою из китайской чашки вино в отверстие юрты, причем звонит в колокольчик и приговаривает, чтобы божество послало больному здоровье. Повторив это несколько раз, шаман кладет плеть и колокольчик на место, садится к огню, пьет вино и дает его пить больному, потом, прихлебнув несколько чаю и сметаны, дает также пить больному. Обряд оканчивается тем, что один из стариков, взяв у шамана вино, сметану и чай, передает другим бурятам, и когда вино все выпито, то обряд брызганья считается оконченным и все расходятся по домам.

Кхырык делается при сильной болезни. Как известно по бурятским верованиям, болезнь на человека насылают по злобе злые духи. Для излечения нужно знать, какой злой дух и за что поразил человека болезнью, а также какой жертвой можно его удовлетворить, все это узнает шаман по сожженной лопатке. Для кхырыка на дворе близ юрты больного устраивают костер и зажигают. Если больной может ходить, то его вывозят на двор и сажают около огня. Приводят барана, приносят вина, вареного чая и проч. Когда все готово и собралось довольно бурят, приходит шаман, берет в правую руку небольшую деревянную китайскую чашку, зачерпывает ею вина и, став лицом к огню, провозглашает различные заклинания на бурятском языке. Во время заклинаний он качается из стороны в сторону, то приближаясь к огню, то от него удаляясь. Часто он хватает себя за голову и по временам, брызгая в огонь вином из чашки, называет имя больного. Чем дольше продолжается кхырык, тем более шаман приходит в какое-то особенное вдохновение; черты лица его изменяются, все члены трясутся, голос его становится дик и ужасен и далеко разносится по окрестностям. В заключение он подбегает к огню и, как будто изгоняя из него кого-то, трясет головою и со страшным нечеловеческим криком падает всем телом назад, но стоящие позади буряты не допускают его до падения на землю. Когда шаман несколько придет в себя, то берет немного сметаны и мажет ею барана. Буряты убивают животное, разрезывают на части и варят в котле. Пока варится мясо, шаман садится на землю, пьет вино, дает выпить больному; остальное передается одному из почетных стариков, который угощает им присутствующих бурят. Когда изготовится мясо, шаман, бросив несколько кусков в огонь, ест сам, дает больному и раздает бурятам. По окончании пира кости принесенного в жертву барана сжигаются, а шаман, взяв шкуру жертвенного животного и несколько денег у больного, уезжает домой[350].

Г-н Хангалов собрал описания различных таманских обрядов и жертвоприношений более специального характера; укажем здесь только те, которые имеют отношение к лечению больных. У балаганских бурят с давних времен существует обряд тарим. Его применяют против внутренних болезней или ломоты какой-нибудь части тела, редко при нарывах. Этот обряд могут исполнять немногие шаманы, так как при нем употребляют кипящую воду, и неискусный шаман может обварить и себя, и больного. Тарим бывает трех родов: ухан-тарим, гал-тарим и ехон-тарим, состоящий из соединения двух других таримов. «Когда смотришь на этот обряд, – говорит г-н Хангалов по поводу ехон-тарима, – то волосы дыбом встают и по коже бегают мурашки. Страшно становится за больного и за шамана, вот-вот, думаешь, они обварятся и выйдет несчастье, но как-то все благополучно кончается». Редко шаманы дают промах, и то только молодые и неопытные; не знавши шамана, бурят ни за что не согласится на ухан-тарим или ехон-тарим. Доле – обряд, исполняемый бурятами, когда человек сильно заболеет, назначается шаманом и состоит в том, что вместо души больного отдают какое-нибудь домашнее животное. Шаман выбирает жертву. Если заян доволен жертвой, то отпускает душу и больной выздоравливает[351].

Религиозный обряд хушулха делается над больными, которые страдают от кашля или от нарыва. Во время его шаман сосет ртом больное место так сильно, что высасывает кровь и гной. Если больной страдает кашлем, то он сосет грудь, а потом выплевывает высосанное. Лечение продолжается до тех пор, пока, по мнению шамана, вся болезнь не высосана. Особое действие известно под названием хунхэ-хурулха. Оно имеет близкое отношение к верованию балаганских бурят, по которому душа человека от сильного испуга выскакивает из тела и убегает. Убежавшая душа бродит около того места, где она выскочила из тела. Особенно легко могут от испуга выскакивать души маленьких детей, у которых это бывает, по словам бурят, сразу заметно. Ребенок становится больным, во сне бредит, вскрикивает, становится в постели, плачет и делается вялым и сонливым. Если со времени бегства души прошло много дней, то она начинает дичать, отвыкает от своего тела и убегает далеко. Взрослые люди, потерявшие душу, не обращают вначале на это внимания и начинают хворать. Родные обращаются к шаману и узнают, что у больного души в теле нет. Тогда они пробуют сами возвратить душу. Больной делает хурулха, т. е. зазывает свою душу. Если никакие средства не помогают, то приглашают шамана. После брызганья и молений он проделывает хунхэ-хурулха. В ведро кладет стрелку и то, что больной любит. Если любит мясо, то кладут мясо, если любит саламату, то саламату. После этого отправляются на то место, где душа отделилась от тела, и просят душу покушать свою любимую пищу и возвратиться к телу. Когда душа входит в тело, то потерявший ее человек чувствует дрожь по спине и непременно заплачет, так как душа плачет от радости, что нашла свое тело. Иногда, если душа заупрямится, обряд повторяется до трех раз.

Заботы о скоте стоят у бурят на первом плане, и если сам хозяин заметит, что у его скота что-то неладно, или же шаман скажет ему, что у его скота переменился характер, то совершается над животным религиозный обряд шургэ-шухэ. Шаман идет ко двору, где весь скот стоит запертый, и берет с собою пучок смолистых лучин и жареную муку. У запертых ворот совершают шургэ-шухэ, т. е. к воротам привязывают осколки от дерева, которое разбила или расщепила гроза. После этого лучину сжигают и, отворив ворота, сгоняют со двора скот.

Пока скот выходит, шаман бросает на него через огонь жареную муку. Мука вспыхивает и горит. Когда весь скот выйдет, то остальную муку бросают во дворе. По окончании обряда шаман, хозяева и прочие буряты возвращаются домой[352].

Многообразны обряды и жертвоприношения, при помощи которых шаманы всех сибирских инородцев стараются произвести желаемое воздействие на мир враждебных таинственных духов, которые окружают и преследуют запуганное воображение полудиких туземцев. От умения мрачных кудесников и от их доброй воли зависят благосостояние и жизнь каждого человека. Шаманы играют выдающуюся роль среди своего племени и пользуются громадным влиянием.

Трудно сказать, составляют ли шаманы у сибирских инородцев какое-нибудь организованное и обособленное сословие. Из всех имеющихся данных скорее можно заключить, что подобного выделения особого общественного класса, представляющего нечто вроде духовного сословия, у наших инородцев не существует. Нет также среди шаманов и иерархических разграничений, хотя и существуют некоторые отличия в положении шаманов, основанные на их силе и связях с духами и божествами известного рода. Якутские шаманы делятся на три разряда, смотря по их силе. Деление на белых и черных, т. е. на шаманов, имеющих исключительные сношения с божествами добрыми или злыми, у якутов не существует[353]. Согласно силе своих эмэхэт шаманы у якутов подразделяются на последних, средних и великих. Последние – это собственно не шаманы, а разные истеричные, полоумные, юродивые и вообще странные люди. Они могут толковать сны, ворожить, лечить мелкие болезни, но не справляют больших шаманских действий, так как у них нет своего духа-покровителя. Средние шаманы обладают волшебной силой в различной степени, смотря по могуществу своих эмэхэт. Великие отличаются особенным могуществом; их зову благосклонно внимает сам господин тьмы. Таких шаманов может быть одновременно во всей якутской земле только четыре сообразно числу четырех основных якутских улусов. В каждом улусе есть особые роды, отмеченные волшебной силой. Среди такого избранного рода по временам является великий шаман. В Намском улусе недавно умер подобный великий шаман, старик Федор, по прозвищу Мыччылла Хатынаринского наслега рода Арчинга. Якуты рассказывали, что Мыччылла в молодости был красив, но под старость стал безобразен, как сам дьявол, его покровитель. О могуществе его сообщались якутами различные чудеса[354]. Гмелин указывает еще на одно отличие; он говорит, что чем старше якутский шаман, тем более он знает названий богов и, следовательно, тем могущественнее[355].

Кроме шаманов у якутов существуют и шаманки. По свидетельству г-на Соловьева, шаманки считаются ниже шаманов; к ним обращаются в том случае, если вблизи нет кудесника-мужчины. Чаще всего они предсказывают будущее или отыскивают потерянные и украденные вещи. Только во время лечения душевных болезней шаманки предпочитаются шаманам[356]. Но это общее правило имеет и исключения. Гмелин видел у якутов одну двадцатилетнюю шаманку, которая пользовалась особенным почитанием даже у старых шаманов[357].

У забайкальских тунгусов шаманами могут быть как мужчины, так и женщины, как женатые, так и холостые[358]. Гмелин встретил среди тунгусов одну шаманку, которая считала себя лучшей, чем мужчины-кудесники[359]. У самоедов Туруханского края различные шаманы обладают разными приемами и знают различные слова для призывания их; шаманят у них также и женщины[360]. У остяков, столь близких к самоедам, шаманы и шаманки в раздражительности и восприимчивости не уступают друг другу[361]. Буряты различают шаманов, происходящих от семей, передающих это звание по наследству, и таких, которые не имели в числе своих родственников какого-нибудь избранника богов. Первые могут без посвящения приносить жертвы и умолять духов, вторые подвергаются в этом случае наказанию со стороны их. Существуют у них также шаманы действительные, т. е. избранные на это служение духами, и ложные, принявшие на себя шаманскую должность не по призванию. Но главное деление бурятских шаманов основано на связи их с добрыми или злыми духами. Первым служат белые шаманы, вторым – черные. Первые всегда находятся в непримиримой вражде со вторыми, отличающимися зверским характером. Буряты рассказывают, что эти белые и черные кудесники сражаются между собою, бросая друг в друга топорами на сто верст и более. Борьба кончается обыкновенно смертью противника; побеждает тот, кто имеет среди своих предков шаманов более многочисленных и более знаменитых[362]. Белый шаман, служащий добрым богам, западным тенгри, западным хатам, является, по верованию бурят, добрым ходатаем за людей; он совершает обряды и призывания только божествам-покровителям, дающим добро и счастье людям, и потому особенно уважается народом. В Балаганском ведомстве, во 2-м Олзоевом роде был знаменитый белый шаман Барлак. Он носил белую шелковую одежду и имел белого коня. На месте его сожжения и теперь еще сохраняются на деревьях железные вещи, а его потомки до сих пор приносят там жертвы своему могущественному предку. Черный шаман как служитель злых духов причиняет людям только зло, болезни и смерть. Некоторые из черных шаманов могут убивать людей, съедая их души или отдавая их злым духам. Жертвы приносятся только злым духам: восточным тенгри, восточным хатам и т. д. Из числа черных шаманов особенно известны обосойские и торсойские. Черных шаманов и шаманок буряты не особенно любят, но зато сильно боятся, опасаясь, чтобы они, рассердившись, не сделали зла или не убили бы человека при помощи злых духов и своих предков одного с ними черношаманского корня. Иногда ненависть соседей к черным заклинателям и заклинательницам доходит до того, что они, уговорившись, убивают их. Прежде была одна черная шаманка в Балаганском ведомстве в местности Бажир. Соседи желали избавиться от нее и наняли двух черных шаманов, чтобы те при помощи злых духов и своего шаманского корня съели бы эту ненавистную женщину. За труды было обещано им 40 голов разного скота. По словам предания, эти два черные шамана, Энхэр и Биртакшин, не могли управиться с шаманкой и обратились за помощью к черному шаману Хагла. Только втроем они с большими усилиями съели колдунью и получили свои 40 голов разного скота. Шаманка умерла; соседи похоронили ее следующим образом: гроб сделали из осины и положили в него шаманку вниз лицом. Потом вырыли глубокую яму и, опустив в нее гроб, осиновыми кольями пригвоздили покойницу к земле и придавили осиною, а потом завалили землей. По понятию бурят, дерево осина нечистое, и потому шаманы не топят им, боясь сделаться нечистыми. Осиновый гроб означает, что шаманка сделалась нечистой, а положение лицом вниз и пригвождение осиновыми кольями не дозволяет ей делать людям никакого зла и вреда[363]. Существуют у бурят еще немногочисленные шаманы, служащие одновременно добрым и злым духам[364].

Таковы главные подразделения шаманов у разных племен, населяющих обширные пространства Сибири. Они вытекают из самой сущности шаманства, но нигде не получили строго определенной формы и не развились в иерархическую систему.

Подобные выдающиеся по своим таинственным силам люди соприкасаются с теми сторонами жизни малокультурных, почти диких, туземцев Сибири, которые сосредоточивают в себе самые живые интересы племен, стоящих на низкой степени развития. В несложном быту народов, населяющих север Азии, шаманы должны играть выдающуюся роль. В самом деле, шаман, за немногими исключениями, занимает среди своих соплеменников особое выдающееся положение. Только у чукчей, по свидетельству Литке, шаманы не пользуются уважением, и деятельность их ограничивается лечением и производством фокусов[365]. Якуты безусловно верят своим кудесникам[366], которых загадочные действия, происходящие среди самой потрясающей обстановки, погружают в ужас этих полудикарей[367], и неудивительно, что те боятся шаманов и шаманок[368]. Но страх преобладает над чувствами, вызывающими уважение, и якуты убеждены, что одержимые духами кудесники не умирают по воле богов и недостойны, чтобы те посылали к ним ангела смерти. Они убивают друг друга, насылая своих демонов[369].

Соседи якутов тунгусы, несмотря на распространяющееся влияние христианства, теперь, как и во времена Врангеля[370], оказывают большое доверие шаманам, которые участвуют в погребении тунгусов-христиан[371]. Остяки относятся с громадным уважением к своим врачам-заклинателям и прорицателям[372]. На юге Сибири буряты почитают шаманов[373], причем белые пользуются всеобщим уважением и любовью, а черных шаманов и шаманок не любят, но сильно боятся[374]. Впрочем, по некоторым сведениям, призванный к больному врач-заклинатель в случае смерти пациента утрачивает уважение[375].

Почитание и страх, вызываемые шаманами, должны были отразиться и чисто внешним образом: им оказываются почести, они занимают важнейшие должности и получают от своих боязливых соплеменников значительные материальные выгоды, соответствующие той мнимой пользе, которую они приносят. На якутских праздниках шаманы занимают первостепенное положение; на парадном торжестве даже князь принимает из рук заклинателя-аюна, стоя на коленях, кубок с кумысом[376]. Несмотря на это, в повседневной жизни шаманы у якутов не пользуются никакими преимуществами и ничем не отличаются от своих соплеменников; они имеют семьи, юрту, скот, косят сено и занимаются другими работами[377]. Занятие колдовством приносит выгоды якутским шаманам, причем размер денежного вознаграждения бывает различен, от одного рубля до двадцати пяти. В случае неудачного исхода кудесник лишается своей награды. Кроме денег аюну дают часть жертвенного мяса, и он забирает свою добычу домой[378]. По свидетельству Гмелина, один тунгусский шаман был зайсаном [тюрк. «зайсан, жайсан» – князек. – Ред.] своего рода[379].

В Туруханском крае у самоедов знаменитый шаман Тынта был старостой волостной управы и шаманом и князьком своего племени по родовому наследию[380]. Адрианов встречал у алтайских татар камов в должности старост, как, например, на р. Кандоме Степан, на р. Лебеди шелканский башлык Иван[381], а Гельмерсена во время его путешествия по Телецкому озеру сопровождал зайсан Кергейской волости, бывший среди телеутов известным камом[382]. Бурятские шаманы имеют некоторое отличие в головном уборе и прическе: у аларских бурят они носят на шапке шелковую кисть; прежде, по преданиям, шаманы носили косы, потом заменили их оселедцами, затем стали носить волосы несколько длиннее на темени; а теперь волосы у них совсем ровные[383]. Таким образом, везде в Сибири шаманы заняли особое место и успели приобрести значительное внешнее влияние, хотя весьма часто случается, что пороки и неумение или нежелание воспользоваться своими преимуществами ставят некоторых шаманов в изолированное бедственное положение; так, например, один якутский аюн последние годы своей жизни после смерти жены жил одиноко, всеми покинутый, вместе с дряхлой волшебной собакой[384].

Сами сибирские кудесники для поддержания своего влияния, с одной стороны, и их доверчивые запуганные соотечественники, с другой, употребляют различные средства и создают особые верования, чтобы окружить шаманское звание ореолом таинственности, святости, придать его обладателям сверхъестественное могущество.

Описанные выше шаманские обряды при посвящении и камлании достаточно возвеличивают кудесников, одержимых духами; кроме обстановки волшебных действий заклинателей этому господству над умами инородцев способствуют разные верования, связанные с особой шамана. Якуты убеждены, что каждый их аюн, даже слабый и ничтожный, имеет своего духа-покровителя эмэхэта и свой звериный образ иэ-кыла, ниспосланный свыше; это звериное воплощение шамана им тщательно скрывается от всех. «Моего иэ-кыла никому не найти, он лежит, скрытый далеко… там: в горах камнях Эджиганских», – говорил знаменитый шаман Тюсышот. Только один раз в год, когда растает последний снег и земля почернеет, иэ-кыла появляются там, где живут люди. Воплощенные в звериный образ души шаманов, видимые только главам таких же кудесников, рыщут везде. Сильные и слабые несутся одни с шумом и ревом, другие – тихонько и как бы украдкой. Часто они вступают в бой, который кончается болезнью или смертью того кудесника, чей иэ-кыла будет побежден. Иногда вступают в борьбу первоклассные шаманы и, сцепившись, лежат в продолжение нескольких месяцев и даже лет, не будучи в состоянии одолеть друг друга. Самые слабые и трусливые шаманы собачьи; они, подобно тем, которые имеют своим звериным образом волка или медведя, несчастны: собака не дает своему двойнику человеку покоя и грызет зубами его сердце, рвет его тело. Самые могущественные кудесники те, которые имеют иэ-кыла жеребца, лося, черного медведя, орла и громадного быка-пороза. Последние два называются чертовскими бойцами и воителями и доставляют великий почет своим обладателям[385].

Эмэхэт, особый дух, по большой части умерший шаман, изредка какое-нибудь второстепенное божество, всегда пребывает близ покровительствуемого им человека. Эмэхэт охотно является на его зов, помогает ему, заступается и дает советы. «Шаман видит и слышит только посредством своего эмэхэта, – заявлял якутский аюн Тюсыиютч. – Я вижу и слышу через три наслега, а есть такие, которые видят и слышат гораздо дальше», – прибавил он. Тунгусские шаманы рассказывают, что силу получают, только сблизившись с бесами. Кроме главного духа, по терминологии Гмелина, беса, существует в услужении у кудесника целая армия второстепенных; кто из шаманов имеет больше, тот сильнее. В одном пальце высшего беса больше могущества, чем во множестве мелких духов[386].

У юраков и остяков врачи-заклинатели обращаются с своими духами без всякого стеснения; они даже покупают друг у друга служебных духов. Продавец, получив условленную плату, заплетает на голове из своих волос несколько косичек и назначает срок, когда духи должны явиться к покупателю. Доказательством выполнения обязательства служит то, что духи начинают мучить своего нового обладателя; если они этого не делают, значит, купивший их шаман им не угоден[387]. В том же Туруханском крае самоеды верят, что каждый шаман имеет своего пороза, служебного духа. Пороз похож на оленя, и господин держит его на таинственном ремне и дает ему различные поручения. Если дух находит задачу, ему предназначенную, непосильной или опасной, то отказывается от ее исполнения. Со смертью пороза погибает и сам шаман; из этого вытекает сказание о борьбе враждующих кудесников, которые сначала посылают в бой своих духов. Когда шаман не полагается на силу слуги, то идет сражаться сам лично. Битвы заклинателей происходят ночью на высоких хребтах; во время этих жестоких побоищ огромные камни слетают с утесов и катятся в бездну. Кроме духов самоедские шаманы обладают еще и чудесным оружием, которым поражают издали врагов. Таким ударом стрелы, посланной другим шаманом, они объясняют внезапный припадок, его постигший[388].

Как у телеутов в Алтае, так и у бурят существуют сказания о необычайном могуществе камов и шаманов. Первый кам была женщина. Богдыхан, чтобы испытать действительность ее камства, велел в нее стрелять; женщина не только не была убита, но даже стала камлать сильнее прежнего. У этой женщины, по преданиям телеутов, родился ребенок, от которого и пошли последующие камы. По рассказам бурят Аларского ведомства, шаман Махунай был так могуществен, что садился в сани, и они сами катились без лошадей. Однажды иркутский начальник велел позвать всех шаманов и потребовал, чтобы они доказали истинность своей веры. Maхунай сказал, что он несгораем. Его посадили с бубном на камень, обложили и завалили соломой, которой собрали семьдесят возов, и зажгли этот костер. Когда солома сгорела, знаменитый шаман оказался невредимым; он встал и стряхнул с себя пепел. С тех пор иркутское начальство разрешило шаманам продолжать камлание[389].

Погребение шаманов и жизнь их в загробном мире показывают ясно, что этих избранников, отмеченных богами, не следует смешивать с остальными смертными. Бурятский заклинатель предсказывает свою смерть, определяет, от какой болезни умрет и за что подобное бедствие будет послано на него богами. После кончины кудесника старики-одноулусники обмывают его тело только водой, освященной вересом и богородской травой, потом надевают вниз халат, а сверху шубу; то и другое иногда из шелка. На шубу надевается оргой, род халата, у черного шамана синий и белый у белого. Шить эту священную одежду могут только мужчины, женщины же не смеют к ней прикасаться. Подле тела покойника кладут знаки его звания. Все время девять сыновей шамана, молодые буряты старше 25 лет, избранные из людей опытных и знакомых с обрядами, поют похоронную песнь; в ней описывается вся жизнь покойного и восхваляются его добродетели, песнь эту импровизирует запевала. На похороны съезжаются другие шаманы и его найжии, т. е. духовные дети, которых он лечил и которым давал амулеты. Все амулеты возвращаются умершему шаману. Кроме того, найжии привозят различные припасы, потребные для похорон.

Съехавшиеся шаманы объявляют волю покойного насчет места погребения и указывают коня, который должен быть приготовлен для почившего. Трое суток, пока тело остается в улусе, его окуривают дымом багульника, богородской травы и пихтовой коры, а старики по очереди звонят в колокольчики конных тростей и бьют в бубен. На третий день заготовляют угощение, складывают в мешки и отвозят на место сожжения шамана.

Конь, на котором везут тело, украшен и покрыт четырехугольным куском ткани, синим или белым, смотря по тому, к какому разряду шаманов принадлежал покойник. К концам этого куска, или оргоя, прикреплены колокольчики. Покров на коне сшит теми же стариками, которые шили погребальный оргой.

По истечении трех суток умершего выносят из юрты и сажают на коня, сзади тела помещается старик; другой старик ведет лошадь. В это время девять сыновей поют, а старики и шаманы звенят колокольчиками и бьют в бубен. Кортеж шествует торжественно с остановками и различными обрядами.

Когда похоронная процессия достигнет рощи, предназначенной для погребения, тело снимают с коня и сажают на войлок, чтобы оно не осквернилось от прикосновения к земле. Сыновья ходят вокруг покойного и поют песни. Еще на пути пускают по направлению к дому стрелу и на обратной дороге поднимают ее и прячут. На приготовленный костер из сосновых бремен кладут потник, оргой коня, затем покойника и у головы его узду, колчан с 8 стрелами и лук, а под голову седло и потом костер зажигают. Стрелами умерший шаман будет поражать угрожающих людям злых духов.

На соседних деревьях развешивают знаки шаманского достоинства и различные предметы. На одном дереве к вершине привязывают медный чайник или ковшик с вином, на другом – бутылку с вином, а шаманские предметы кладут в особо для этого сделанный деревянный ящик длиною около фута и прикрепляют железными обручами высоко на дереве. Звериные шкурки, привязанные по одной или по нескольку к молодым березкам, располагаются у ближайших деревьев. После тризны и принесения в жертву коня, на котором привезли покойного, провожающие удаляются, не оглядываясь, чтобы шаман не унес с собою любопытного на небо.

В продолжение трех суток девять сыновей шамана остаются в его юрте и с похоронными песнями ходят вокруг стола, на котором горит свеча, пока не кончится этот срок. По истечении трех суток опять собираются найжии, родные и одноулусники шамана, причем найжии привозят различные припасы. «Едут на место погребения и собирают кости шамана, начиная с костей черепа, кладут их в синий или белый мешок, смотря по характеру деятельности покойного. Мешок с костями заделывают в помещении, выдолбленном в виде ящика в толстой сосне, и отверстие закрывают так искусно, что нельзя найти, где хранятся кости бурятского кудесника. Дерево это носит название шаманской сосны и считается местопребыванием шамана. Кто срубит подобную сосну, должен погибнуть вместе со своей семьей. Во время церемонии решают по разным приметам, каково будет могущество умершего, а присутствующие шаманы возносят моления богам и умершему, ставшему также божеством, сыновья поют песни и устраивают пир; остатки мяса сжигают на кострах. Этим обрядом заканчиваются похороны шамана.

В местностях, обитаемых бурятами, среди безлесного пространства, особенно на горах, часто возвышаются отдельные группы деревьев, заметные издали. Эти шаманские рощи, место погребения таинственных врачей и прорицателей, носят название айха, т. е. объявляются священными и неприкосновенными; в них нельзя рубить деревьев. Нарушение святости места строго наказывается почившими шаманами, иногда навлекает на виновного смерть. Каждый род, а часто даже и улус, имеет свою шаманскую рощу»[390].

Культ душ умерших шаманов и шаманок занимает важное место в бурятских верованиях и увенчивает в глазах этих шаманистов загадочную с самого начала судьбу могущественных заклинателей. Почившие кудесники становятся особенными существами – бохолдоями, им приносят жертвы, к ним обращаются с мольбами о защите от козней других бохолдоев, пытающихся нанести вред, болезнь или даже смерть людям с корыстною целью или из ненависти. Бохолдои бывают различны по силе и могуществу, смотря по тому, к какому бурятскому роду или утха они принадлежат. Умерший шаман-бохолдой покровительствует своим родичам, защищает их и твердо помнит родство[391].

Путешественники восемнадцатого столетия – Гмелин, Паллас и другие – обращали особенное внимание на те действия шаманов, которые должны быть отнесены к области фокусов и служат как бы осязательным доказательством исступленного состояния, в которое приходит человек, приведенный в экстаз вступлением в него божества. В этих фокусах трудно отличить физиологические уклонения и самообман от сознательного притворства и шарлатанства.

По словам Крашенинникова, шаманы у коряков колют себе ножом в живот и пьют свою кровь, но фокусы эти делают грубо и оказываются явными обманщиками. Гмелин тоже заявляет, что когда он потребовал у старого тунгусского шамана исполнения одного из его обыкновенных фокусов, то тот отказался проткнуть себя в присутствии скептического немца стрелою и признался в обмане[392]. Строгий допрос этого путешественника запугал и всеми уважаемую молодую якутскую заклинательницу и заставил ее открыть свои ухищрения во время нанесения мнимых ран ножом, она даже, не прибегая к обыкновенным уловкам, слегка себя поранила[393]. Щукин описывает те примитивные средства, которые якутские кудесники употребляют для убеждения в своем могуществе нетребовательных соплеменников. Они подвязывают кишку, наполненную кровью, и колют ее ножом так, что кровь льется струей, надевают на живот несколько рядов бересты и ходят, вонзив в нее нож по черенок[394]. Обыкновенные якутские шаманы глотают палки, едят горячие уголья и стекло, выплевывают изо рта монету, исчезающую из их рук на виду у зрителей; но некоторые из этих одержимых духами людей проделывают, по словам якутов, еще более чудесные вещи. Хороший шаман колет себя в трех местах: в темя, печень и желудок. Иногда конец лезвия, пройдя насквозь, виднеется на спине, и тогда солнце, т. е. железный кружок, висящий на спине кудесника, исчезает, и тот выплевывает его вместе с ножом. Некоторые заклинатели, отрезав свою голову, клали на полку, а сами танцевали по юрте. Про одного могущественного шамана передается весьма любопытный рассказ о борьбе его с русским колдуном, который во время камлания вещего Джерахына по злобе бросил на него наговор, чтобы тот, сев на землю, не мог встать. Джерахын провел около себя колотушкой на земле круг и, поднявшись вместе с кругом, стал прыгать и лягаться, причем так сильно ударил ногой своею русского врага, что подбросил его вверх и тот прилип спиной к потолку. Только настоятельные просьбы побежденного противника смягчили якутского кудесника, и тот отпустил его на волю. Неизвестный автор исследования, у которого почерпнуты приведенные выше факты, заявляет, однако, что, по его наблюдениям, якуты подобным фокусам удивляются и охотно на них смотрят, но особенного значения им не придают; настоящий шаман узнается совершенно по иным признакам. Так, в Колымском округе большим почетом и славой пользовалась одна старуха-шаманка, не умевшая делать никаких фокусов, а не молодой ловкий кудесник, весьма искусно производивший самые сложные шаманские чудеса[395]. Томские самоеды кроме обыкновенного фокуса, состоящего в том, что шаман велит себе выстрелить пулей в голову, причем иногда платится жизнью, присутствуют и при таинственном действии кудесника, напоминающем спиритические сеансы. Заклинатель велит присутствующим связать ему руки и ноги, закрыть ставни и призывает подвластных духов. В темной юрте слышатся всевозможные голоса и звуки. Когда весь шум оканчивается, отворяется дверь юрты – и шаман входит со двора, не связанный ни по рукам, ни по ногам[396].

В одной бурятской песне вера в то, что человек в экстазе и отмеченный особой чудодейственной силой может без всякого для себя ущерба переносить мучительные страдания и раны, выражена с особенной рельефностью. В былые времена в Иркутске ловили молодых людей, обладающих лекарственным телом. Один бурят был пойман и распят, от его тела бритвами и складными ножами вырезывали у живого куски мяса для лекарства. Терзаемый не ощущал боли и пел[397]. Бурятские шаманы умываются огнем, ходят по костру[398], а во время одного обряда при лечении больного проделывают следующий весьма опасный фокус: из огня достают раскаленный докрасна железный сошник и топор; стоя одною ногою на плитняке, врачующий кудесник другою ногою трет об раскаленные орудия и потом эту ногу прикладывает по нескольку раз к больному месту[399].

Без всякого сомнения, многие из так называемых шаманских фокусов качественно ничем не отличаются от представлений наших заурядных фокусников, но эти, иногда довольно грубые по своим приемам, чудеса не исчерпывают всего содержания шаманских действий. То обстоятельство, что заклинатели прибегают к чисто внешним средствам, имеющим тесную связь с различными ухищрениями, рассчитанными на обман зрителей, не исключает, однако, возможности глубокого убеждения шаманов в том, что они избраны для служения духам, находятся в сношениях с ними и обладают таинственной властью над силами природы. Разумеется, непоколебимая вера в свое истинное призвание должна ослабевать среди шаманов по мере подчинения сибирских инородцев разным посторонним культурным влияниям. Как мы видели, сами туземцы сознают, что прежние шаманы были гораздо сильнее, и естественным образом с каждым годом шаманство мельчает, и его представители зачастую становятся простыми шарлатанами.

Знаменитый якутский шаман Тюсыпют, т. е. Упавший с неба, двадцати лет от роду, сильно захворал, стал видеть и слышать то, что было скрыто от остальных людей. Девять лет он скрывал от других свой дар и перемогался, опасаясь, что люди не поверят ему и станут над ним смеяться. Тюсыпют дошел до того, что едва не умер, и получил облегчение, когда стал камлать, и теперь он хворает, если долго не шаманит. Предан этот якутский аюн своему призванию страстно и много раз из-за него страдал; у него жгли одежду и бубен, стригли волосы и заставляли бить в церкви поклоны и поститься. «Это нам даром не проходит; наши господа (духи) сердятся всякий раз на нас, и плохо нам впоследствии достается, но мы не можем оставить этого, не можем не шаманить!» – жаловался он русскому исследователю. Старый слепой якут, бывший прежде шаманом, утверждал, что, когда убедился в греховности камлания и оставил свое звание, духи разгневались и ослепили его. В Баягантайском улусе живет молодой уважаемый аюн; когда он камлает, то, по словам якутов, «глаза у него выскакивают на лоб». Он человек зажиточный, не дорожит шаманскими доходами и давал зарок не камлать, но всякий раз, как встречал «трудный случай», нарушал свой обет[400].

Третьяков прекрасно характеризует физическое и душевное состояние кудесника-прорицателя у тунгусов Туруханского края. «Он имел, при восприимчивости и впечатлительности своей натуры, пылкое воображение, веру в духов и в таинственное с ними общение; миросозерцание его было исключительное. Отдаваясь представлениям своего воображения, он становился тревожен, пуглив, в особенности ночью, когда голова его наполнялась разными сновидениями. С приближением дня, назначенного для шаманства, заклинатель терял сон, впадал в забытье и по несколько часов смотрел неподвижно на один предмет. Бледный, истомленный, с острым, проницательным взглядом, человек этот производил странное впечатление. В настоящее время истинных шаманов мало»[401]. Телеутские камы глубоко убеждены, что силу свою получили свыше. Бес, по словам Гмелина, мучит их ночью так сильно, что они вскакивают во сне и кричат[402]. Алтайский кам Тумчугата рассказывал, что дьявол является ему во время камлания в виде темного облака, похожего на шар. Когда это облако осенит, в то время он ничего не помнит, весь задрожит от страха и говорит, уже сам не помнит что. На совет креститься он отвечал миссионеру: «Если окрещусь, дьявол задавит меня»[403]. Бурятские шаманы настолько верят в возможность излечения посредством своих обрядов и действий, что в случае собственной болезни призывают на помощь своих сотоварищей и заставляют над собою камлать, брызгать различным богам тарасун и т. д.[404]

Приведенных примеров вполне достаточно для подтверждения того положения, что одним обманом нельзя объяснить возникновение столь сложного явления, как шаманство. Только одна глубокая вера в свое призвание способна была породить убеждение в чудесную силу шаманов и придать им то громадное влияние, которым они пользовались и продолжают еще пользоваться среди инородцев Сибири.

В Европейской России инородцы не могли сохранить в такой полноте и чистоте свои языческие верования, и только по более или менее значительным еще уцелевшим обломкам старых религиозных воззрений приходится делать заключение о характере и значении уже почти вымерших божеств, культов и утративших свое прежнее влияние официальных исполнителей языческих обрядов. Представление деятельности шаманов и шаманства у этих племен, по особенным свойствам материалов, которыми располагает этнографическая наука, никогда не может достигнуть во всех своих частях желательной полноты, и потому в этом отделе должно группировать данные не по категориям, а по народностям.

Две народности, живущие на Крайнем Севере Европы и отодвинутые далеко в полярные страны, самоеды и лопари, занимают среди европейских шаманистов самое видное место. Самоедские шаманы, именуемые тадибеями, служат посредниками между духами тадебциями, которым Бог препоручил земные дела и людей[405]. Один из спутников помощника Ченслера, Стивена Борроу, совершившего самостоятельное путешествие в 1556 г. к устьям Оби[406], по имени Ричард Джонсон, поместил столь подробное и картинное описание камлания самоедского тадибея, виденное им на устье Печоры, что мы считаем необходимым привести здесь этот рассказ английского путешественника времен Иоанна Грозного. Самоеды, подвластные русскому императору, намереваясь переселиться на другое место, совершают особое жертвоприношение, причем старший из них служит жрецом. Кудесник, отличавшийся особым головным убором, с закрытым лицом, ударял колотушкой в большой бубен и пел с дикими вскрикиваниями, на что присутствующие самоеды ответствовали громкими возгласами. Это продолжалось до тех пор, пока жрец не сделался как бы безумным. Наконец он упал навзничь и лежал как мертвый. Джонсон спросил, зачем он так лежит, и ему объяснили, что их божество сообщает на этот момент кудеснику, что самоеды должны делать и куда им следует направиться. Потом присутствующие прокричали три раза «Огу!», и жрец приподнялся и продолжал пение; между тем по его распоряжению убили пять оленей, и тогда начались шаманские фокусы. Заклинатель уколол себя мечом, не производя никакой раны, раскалил меч и пронзил свое тело так, что конец торчал сзади и Джонсон мог его ощупать пальцем. Затем самоеды вскипятили на котле воду, поставили в чуме четвероугольное сиденье, на котором поместился жрец, сидя, подобно портному, с поджатыми ногами, и приблизили к нему котел с кипящей водой. По окончании этих приготовлений кудесник обвязал крепко свою шею веревкой из оленьей кожи длиной в четыре фута и дал держать ее концы двум человекам, ставшим по сторонам сиденья. Когда шамана покрыли длинной одеждой, самоеды, державшие концы веревки, стали ее тянуть каждый в свою сторону, и английский путешественник услышал шум от падения каких-то предметов в кипящую воду и узнал от присутствующих туземцев, что это упали голова, плечо и левая рука кудесника, отрезанные веревкой. Суеверные дикари не позволили Джонсону исследовать эти предметы, говоря, что всякий увидевший скрытое от человеческих глаз должен умереть. Вскоре крики и песни туземцев, наполнявших чум, возобновились, и англичанин увидел два раза чей-то палец, высовывавшийся из-за одежды, покрывавшей шамана; на его вопросы самоеды ответили, что это не палец кудесника, который уже умер, но какое-то животное, им неизвестное. Джонсон не мог заметить никакой дыры в одежде, несмотря на самый тщательный осмотр. Представление кончилось появлением кудесника, который, совершенно невредимый, подошел к огню и объяснил английскому путешественнику, что никто не может узнать тайн, переданных ему божеством во время его бесчувственного состояния[407]. Старинное описание, приведенное здесь, весьма наглядно изображает характеристичные черты камлания самоедских тадибеев. Рядом с ним вполне уместно поставить образчик беседы шамана с тадебцием, приведенной Кастреном в его путевых воспоминаниях. Самоед отыскивает пропавшего оленя, и заклинатель вступает с духом в переговоры. Сначала он произнес свое обращение:

Придите, придите,

Духи волшебства.

Если вы не придете,

То я сам к вам отправлюсь.

Проснитесь, проснитесь,

Духи волшебства,

Я пришел к вам,

Встаньте ото сна.

На это тадебций отвечает:

Скажи, по какому

Делу ты прибегаешь,

Зачем приходишь ты

Нарушать наш покой.

Тут тадибей излагает свою просьбу:

Пришел ко мне

Недавно один ненец (самоед).

Этот человек

Сильно меня преследует;

У него убежал олень.

По этой причине я

Вот к вам пришел[408].

Простая, незамысловатая мелодия, звучащая однообразно, настраивает простодушных самоедов и способствует восприятию таинственных решений толкователем воли духов, стоящих между людьми и верховным божеством – Нумом.

Во время производства своих действий самоедский кудесник надевает особое платье и пользуется некоторыми волшебными орудиями. Пензер, или бубен из оленьей кожи, составляет необходимую принадлежность всякого кудеса, совершаемого тадибеями. Заклинатель приготовляет свой бубен, соблюдая известные правила; он убивает совершенно здорового оленьего теленка-самца, сам вырабатывает кожу так, чтобы не осталось жил, сушит ее на огне. При всех этих действиях самоедского шамана инька, т. е. женщина, как существо нечистое, не должна присутствовать[409]. Пензер украшен медными кольцами, оловянными пластинками, форму имеет круглую и бывает различной величины. Самый большой бубен, виденный Кастреном, имел 5/4 локтя в поперечнике и ⅛ локтя высоты. На нем натянута тонкая прозрачная кожа оленя. Мощные звуки волшебного бубна проникают в мрачный мир духов и заставляют их подчиняться воле шамана. Костюм тадибея состоит из рубахи, сшитой из замшевой кожи, называемой самбурция. Она украшена каймой из красного сукна. Все швы покрыты красным сукном, а на плечах находится нечто вроде аксельбантов из той же материи. Глаза и лицо завешиваются лоскутом сукна, потому что тадибей должен проникнуть в мир духов не телесными глазами, но своим внутренним взором.

Голова шамана не покрыта; только узкая полоска красного сукна обвивается около затылка, а другая проходит по темени. Обе полосы служат для придерживания суконного лоскута. На груди помещается железная пластина[410]. В некоторых местах тадибеи надевают на голову шапку с наличником, а замшевую рубаху увешивают побрякушками, бубенчиками и разноцветными сукнами, причем важную роль играет число 7[411].

Не всякий может быть тадибеем, большей частью это звание передается по наследству, но и в этом случае кудесник должен быть избран духами. Еще в отроческом возрасте его отмечают тадебции, и юноша под руководством опытного шамана научается своему искусству[412].

Обучение приемам волшебного ремесла не имеет, однако, особенного значения, и никто из самоедов не мог объяснить Кастрену, в чем заключается преподавание наставников тадибеев. Один самоед передавал финскому ученому, что по достижении пятнадцатилетнего возраста он был отдан в науку к заклинателю, так как в его роде были многие знаменитые шаманы. Два тадибея завязали своему ученику глаза платком, дали в руку бубен и велели ударять по нем колотушкой. В это время один кудесник ударял рукою по затылку посвящаемого, а другой хлопал его по спине. Спустя немного в глазах юноши все озарилось светом, и он увидал множество тадебциев, плясавших на его руках и ногах. Следует прибавить, что тадибеи предварительно возбудили воображение своего последователя различными чудесными рассказами о самоедском мире духов[413].

Самоеды обращаются к своим кудесникам главным образом как к врачам и гадателям. Нужно, например, доверчивому обитателю тундры отыскать пропавшего оленя, и по просьбе кудесника его служебный дух тщательно выслеживает потерянное животное. «Не лги, когда ты солжешь, то мне будет от этого худо, – говорит самоедский прорицатель, – товарищи будут надо мною насмехаться; скажи, что ты видел, не скрывая ни дурного, ни хорошего». Тадебций называет место, где он видал оленя, и шаман с хозяевами отыскиваемого животного отправляется туда. Но часто оказывается, что олень уже убежал или же что другой тадибей с помощью своего служебного духа замел его следы. Прежде чем приступить к камланию, заклинатель расспрашивает подробно, при каких обстоятельствах потерялся олень, когда и где это случилось, не подозревает ли самоед кого-нибудь в краже и т. д. Понемногу из расспросов у него образуется определенное мнение, и когда тадибей приходит в экстаз, то ему кажется, что тадебций высказывает это мнение и дает ему возможность разрешить вопрос. Глубокое знание несложной жизни соплеменников, привычка своеобразно логическим путем разъяснять темные дела, особые дарования – все это дает возможность прозорливцу отгадывать и удовлетворять требованиям глубоко верующих дикарей.

Кастрен описывает подробно врачевание тадибеев. Когда кто-нибудь из самоедов заболеет, то, несмотря на крайнюю опасность, лечение начинается только с появлением первой утренней зари. В продолжение всей ночи шаман беседует со своими духами. Если захворавший к утру почувствует себя несколько лучше, то кудесник может взяться за бубен и начать дело, в противном случае нужно ждать седьмой утренней зари. Если и к этому сроку не замечается облегчения, то тадибей объявляет больного неизлечимым и даже не пытается его врачевать. В случае благоприятных признаков заклинатель вопрошает своего пациента, не известно ли ему какое-нибудь лицо, которое могло бы ему наслать эту болезнь. Долго расспрашивает кудесник, узнает, с кем подрался пациент, с кем был в ссоре, и, только исследовав причину болезни, вопросив об ней тадебция, если сам больной не мог ничего сообщить, тадибей решается приступить к врачеванию. Когда немощь наслана высшим божеством, самоедский шаман не решается противодействовать его постановлениям и вступает в борьбу только с болезнью, происшедшей от злых людей. Он просит тогда служебного духа оказать свою поддержку. Виновник страданий самоеда, призвавшего на помощь тадибея, сам заболевает. В одной песне, переданной Кастреном, шаман посылает сначала тадебция за помощью к Нуму. «Не покидай больного, – говорит он духу, – вознесись к божеству и проси его о помощи». Тадебций исполняет приказание, но возвращается с ответом, что Нум не дал своего слова, не обещал помощи. Тадибей начинает тогда упрашивать самого духа помочь больному, но тот возражает: «Как я могу помочь? Я ниже Нума и не могу доставить никакого облегчения». Заклинатель продолжает упрашивать, чтобы тадебций опять вознесся и убедил Нума доставить спасение. Дух требует, чтобы сам прорицатель совершил это путешествие. Тадибей не соглашается. «Я не могу достигнуть до жилища Нума, – заявляет кудесник, – он находится слишком далеко от меня; если бы я мог сам приблизиться к нему, то сделал бы это, не обращаясь к тебе с просьбой. Так как я не могу приблизиться к Нуму, то иди ты к нему». Тадебций склоняется и говорит: «Я пойду ради тебя, но божество беспрестанно меня бранит и говорит, что не даст никакого слова», и т. д.[414] Для испытания своей способности к излечению больного, кроме расспросов, тадибеи подвергают себя различным истязаниям. Истязания эти описаны совершенно одинаковым образом в приведенном выше рассказе о камлании, сообщенном англичанином Джонсоном и у Иславина. Если тадибей выйдет из этого испытания цел и невредим, то это служит доказательством, что высшая сила овладела им, и тогда успех лечения несомненен[415].

Внутренние болезни происходят часто, по мнению самоедов, оттого, что в животе завелся червь. Чтобы отыскать место, где скрывается причина недуга, по животу водят божком с острым носиком, пока не найдут больное место. После этого шаман прикладывается губами и делает вид, будто призывает червя, потом высасывает его и, вынув изо рта, показывает излеченному[416]. Лепехин говорит, что тадибеи болезнь наружную вынимают зубами, а внутреннюю, «подобную червяку, движение имеющему», вынимают руками, разрезая тело ножом[417].

Самоедские шаманы, по-видимому, не делятся на черных и белых, как мы это видели у бурят; служащие им духи не распадаются на злых и добрых, но делают, смотря по обстоятельствам, то добро, то зло[418]. Вера в шаманов и их чудесную силу безгранична среди самоедов, и влияние кудесников весьма значительно. Это большей частью самые плутоватые и самые толковые изо всего племени. Тадибеями могут быть и мужчины, и женщины[419].

Что касается убежденности самоедских шаманов, то показания лиц, встречавшихся с ними и видевших их чудеса, разноречивы. Так, г-н Максимов убежден, что во всех случаях тадибей является обманщиком, ловко пользующимся простодушием земляков и морочащим их для того, чтобы добыть водки. Во время камлания перед русским путешественником прорицатель был немного навеселе, и г-н Максимов мог прочитать в его лице плутоватую улыбку, заметить предательское подергивание левого глаза[420]. Кастрен утверждает, что тадибей вполне верит в чудесное происхождение вещих изречений, исходящих из уст созданного его воображением тадебция. Доказательством правдивости тадибеев служат спокойный, проникнутый религиозностью тон и полное согласие всех показаний кудесников, с которыми беседовал знаменитый финляндский ученый. Тадибеи, заявляет он, весьма часто признаются, что не могут призвать тадебция или же призванный дух не дает удовлетворительных ответов. Это случается даже тогда, когда шаман мог бы сочинить любой ответ. И. И. Максимов и Кастрен, несмотря на кажущееся их противоречие, совершенно правы. Если бы тадибеи были только простыми обманщиками, то в те времена, когда самоедский народ не подвергался влиянию других соседних религий, нужно было бы предложить, что кудесники не разделяли религиозных верований своих соплеменников и среди дикарей, погруженных в суеверие, были какими-то рационалистами, стоявшими совершенно вне миросозерцания остальных самоедов. Подобное толкование не может быть признано научным, и Кастрен верно анализирует душевное состояние тадибеев, обманывающих и других, и себя. Когда самоедское племя пришло в соприкосновение с народами высшей культуры, исповедующими христианство, то прежняя грубая, наивная вера должна была пошатнуться; шаманство стало вырождаться, и новейшие тадибеи, особенно в последнее время, как люди, одаренные более сильными умственными способностями, приблизились к тому типу искусных обманщиков и эксплуататоров, который так талантливо охарактеризован г-ном Максимовым.

Лопари настоящего времени почти не сохранили ничего от прежних своих языческих верований. Шаманство у них может только по книгам быть изучаемо; у писателей XVII и XVIII ст. сохранилось довольно много интересных фактов, относящихся к религиозным воззрениям норвежских и шведских лопарей. Относительно лопарей русских мы подобных исторических свидетельств имеем очень мало, и сведения о старинных лопарских шаманах приходится почерпать из источников чисто скандинавских и вообще иностранных; зато у наших лопарей сохранились некоторые слабые переживания некогда могущественного шаманства. Немецкий ученый XVII столетия Иоанн Шеффер издал на латинском языке в 1674 г. сочинение о Лапландии и ее жителях. В этом труде собран богатый материал, извлеченный из сочинений скандинавских путешественников и исследователей, относящийся преимущественно к этнографии шведских лопарей. Для норвежских главным источником служит работа датского юриста Генриха Иессена о языческой религии норвежских финнов и лапландцев, напечатанная в 1767 г. Клемм в своей «Истории культуры» извлек из последнего сочинения все существенное, и мы будем пользоваться в дальнейшем изложении его трудом.

Лопарские шаманы-ноаайды, или нойды, пользовались такой громкой известностью, что Лапландия считалась в древности школою волшебства. Соседи посылали детей своих к лапландцам для обучения магии[421]. Теперь нойды существуют только у русских лопарей; это слабые потомки прежних чародеев, простые колдуны, сохранившие, однако, имя, которое придавалось древнему шаману[422].

Лапландский кудесник приготовлялся к камланию однодневным постом, для особенно важных дел шаманы соединялись по нескольку в одном общем шатре. Иногда обряд повторялся, особенно в тех случаях, когда желали узнать, какому божеству нужно принести жертву. Если жертва не помогала, то приходилось предпринимать путешествие в страну теней ябме-аймо. Для такой экспедиции избирался особенно известный нойд, обладавший лучшими волшебными снарядами. В священном месте кудесник упрашивал ябмека или умершего родственника, чтобы тот оказал свое покровительство оленям. Но главною целью странствования было заклинание божеств, обитающих в ябме-аймо, чтобы эти покровители отложили призыв в царство теней больного, лежавшего на смертном одре, и позволили ему оставаться еще некоторое время среди живых людей. Когда нужно было приступить к путешествию, то нойды собирали как можно больше мужчин и женщин и, взяв волшебный бубен, начинали изо всех сил бить в него и петь, причем все присутствующие помогали ему в пении. Шум и неистовые движения приводили заклинателя в исступление. Уперев бубен в колени, он прыгал с необыкновенной ловкостью и быстротою, делая самые странные телодвижения до тех пор, пока не падал в бесчувствии, подобно умирающему. Он лежал в продолжение часа в этом оцепенении, пока другой нойд, совершавший уже подобное путешествие, не разбудит его. Нойды единогласно утверждали, что змея сайво-гуэлле, испуганная криком, появляется перед ними и, взяв на свою спину, переносит в ябме-аймо. В случае если духи не соглашались исполнить просьбы шамана, тот вступал с ними в опасную борьбу[423]. Французский путешественник XVII в. Реньяр так описывает камлание нойда: «Глаза у чародея завертелись, лицо изменилось в цвете, борода всклокочилась. Казалось, что он сломает свой бубен, с такой силой он ударял по нему. Наконец он упал, окоченев, словно палка. Все лопари, здесь присутствовавшие, тщательно оберегали, чтобы кто-нибудь не приблизился к гадателю, находившемуся в таком состоянии; отгоняли даже мух, не позволяя им сесть на него… Лопарь лежал, словно мертвый, с четверть часа и, мало-помалу приходя в себя, стал блуждающим взором смотреть на нас. Оглядев нас всех, он обратился ко мне и сказал, что его дух не может повиноваться ему, так как я более сильный чародей, чем он, и мой дух сильнее его».

Другой путешественник, итальянец Ачерби, посетивший Лапландию в конце XVIII в., передает отрывок из одной песни, которая пелась как самим шаманом, так и его помощниками мужчинами и женщинами. Песни шаманские имели строго определенные слова, и забыть одно из слов значило причинить смерть заклинателю: «Проклятый волк, уходи отсюда и не оставайся более в этих лесах! Уходи в самые отдаленные пределы земли; если же ты не уйдешь, пусть убьет тебя охотник!» Эта песня имела силу ограждать стадо от волков[424].

Одним из главных орудий лапландских кудесников был бубен, представляющий в настоящее время археологическую редкость. Бубен, по словам Самуила Рена, служил главным образом для четырех целей: при его помощи узнавали, что творится в странах, далеко отстоящих от места, где происходило камлание, он указывал благополучный или неблагополучный исход начинаемого предприятия или же овладевшей человеком болезни; бубен употреблялся также при лечении недугов; он указывал лопарям, какие жертвы будут угодны богам и какого рода животное нужно им доставить на заклание[425]. Волшебный бубен каннус, квобдас приготовлялся из елового, соснового или березового дерева. Дерево, которое доставляло материал для шаманского инструмента, должно было расти в известном месте посолонь; это означало, что оно угодно солнцу и небесным богам. Бубен был двоякого рода: он представлял или деревянный ободок, скрепленный двумя пластинками накрест с натянутой кожей, или же яйцевидный плоский ящик, выдолбленный в расщепленном стволе, также с натянутой кожей. Клемм дает внешнее описание нескольких бубнов, находившихся в его собрании. Самое важное в лопарском бубне – это рисунки, сделанные красной, приготовленной из ольховой коры, краской. Рисунки различны, смотря по потребностям и свойствам обладателя инструмента. Большей частью они изображают небесных богов, духов, солнце, звезды, различных животных, как, например, оленей, медведей, волков, выдр, лисиц, озера, леса и людей. На бубне, срисованном Иессеном, находилось изображение 45 предметов. На чудесном инструменте, хранящемся в Королевском историческом музее в Дрездене, можно видеть в верхнем отделении главного небесного бога Радиен Атцие и его единственного сына Радиен Кидде, налево от них представлены лица христианской Троицы: Отец, Сын и Дух Святой; в середине находится Байвэ – Солнце, кольцо, окруженное сиянием, в котором виднеется довольно неясная человеческая фигура. Солнце соединено чертою с линией, отделяющей особую область, может быть, Лапландию. В этой области на первом плане изображена фигура с особо пририсованной к ней головой, которую оберегают два, по-видимому, шаманских инструмента, а также две рыбы, представляющие животных-хранителей; ноги ее стоят на прутьях, ведущих из мира земного в высший; левая нога на дороге, которая ясно указывает, каким образом туда по ней может проникнуть шаман; там находятся две рыбы и две птицы подле человека, налево от которого стоит волк, представляющий собаку злого духа Руту. Правая нога нойда указывает на путь, приводящий к трем добрым духам, помещенным подле Радиен Атцие. Человек, украшенный особым лицом, соединенный с Байво, добрыми духами и Гуту, по всему вероятию, служил символом могущественного нойда, имевшего связи с миром духов. Кроме главных изображений в более обширной части можно заметить многих животных: лисиц, свинью, козу, стрелу, направленную в белку, восемь кружков, обозначающих звезды, может быть, созвездие Медведицы, а больший двойной кружок – Луну[426].

При каждом бубне находятся указатель и молоток. Указатель состоит из большого железного кольца, на котором висят другие, меньшие. Бывают указатели медные, костяные, а иногда простые металлические кольца. Молоток приготовляется из оленьего рога. Лопари обращаются со своими бубнами с большим уважением, завертывают их вместе с указателем и молотком в меха. Ни одна женщина не смеет прикоснуться к бубну[427].

Не всякий может быть нойдом. Когда молодой лапландец чувствовал особенную склонность к этому занятию, то значило, что тонто, или дух, призывает его и избирает для шаманства. Тонто являлся своим поклонникам или во время уединенных прогулок, после сна или попойки. Подземный дух занимался обучением адепта, и, когда ученик достаточно изучил волшебное искусство, наступало время посвящения[428]. Ионн Торней говорит: «Если кого-нибудь дьявол найдет способным к служению себе, того с самого детства поражает болезнью так, что ему являются многие образы и видения и он научается сообразно своему возрасту тому, что относится к его искусству»[429].

И в настоящее время умение колдовать у русских лопарей может быть от природы, но чаще всего способность эта переходит по наследству. Отец-колдун, умирая, «благословляет колдовством», как говорят лопари, сына или дочь.

В Нотозерском погосте живет одна лопарка по имени Афимья Егоровна, родом из Пазрельского погоста; ей приписывают умение колдовать. Когда отец Егоровны умирал, то спросил ее: «Чем мне тебя, Афимьюшка, благословить?» Она молчала. Что-то упало на улице, отец испугался, стал бредить и кашлять. Когда он пришел в себя, она заметила: «Ты чего испугался? Что-то упало на улице». Он и говорит: «Этим-то только я благословляю тебя – больше ничем не могу». С тех пор она стала пугаться и немного колдовство знает[430].

О том, как дьяволы сами избирают шаманов, существует рассказ на Пайас-озере. Не очень еще давно на берегу озера жил лопарь с женой. У них было три сына. Отец и мать уезжали на озеро промышлять рыбу, а детей оставляли одних. В отсутствие родителей ежедневно приходили к ним трое красивых юношей. Когда родители должны были возвратиться, юноши уходили и говорили мальчикам: «Когда вы вырастете большими, мы будем жить вместе, неразлучно – будем товарищами. Вы только отцу и матери не говорите, что мы ходим к вам и что вам говорим». Однако меньшой сын раз как-то рассказал родителям о происходившем в их отсутствие. Те испугались, чтобы детей у них не украл кто-нибудь, и поэтому переехали вместе с тупой на другую сторону озера. Юноши более не показывались. Но вскоре все три сына умерли. Тогда родители догадались, что под видом трех юношей приходили дьяволы, оставшиеся после смерти какого-нибудь нойда, и хотели им служить, но так как родители уехали, то и духи их оставили[431]. Эти два рассказа весьма картинно характеризуют различные способы зарождения в шаманах волшебной силы. Одни кудесники получают ее благодаря принадлежности к известной семье, другие же – по выбору духов. Но во всяком случае в древние времена от нойда требовалось, чтобы он был в полном развитии своих физических и умственных сил. Человек, перешедший за пятидесятилетний возраст и потерявший свои зубы, не мог быть заклинателем и служителем духов[432].

Одним из священнейших обрядов языческих лопарей было крещение, ляуго – купание, как они называли это действие. Тогда лопарский младенец получал свое имя. Обряд совершали женщины. Крещение повторялось всякий раз, как ребенок заболевал, причем имя менялось. Можно было встретить взрослых лопарей, крещенных 3–4 раза. Весьма торжественно, в особой обстановке, подвергался этому обряду каждый нойд перед принятием своего чудесного сана. Крещение нойдов называлось од-де-пибма-циадцет. Посвящение в шаманы не было обставлено торжественным образом; оно ограничивалось тем, что старшие нойды собирались. Один из них садился у входа в шатер на полу и сплетал свои ноги с ногами кандидата. Тот пел и ударял в бубен, и в шатер проникали через ноги нойдов духи, заметные только одному посвящаемому. Как только остальные нойды убеждались в присутствии духов, то новопосвященный объявлялся шаманом, и этим кончалась вся церемония[433].

Выше было уже указано, каким образом лапландские шаманы лечили больных, но этим не ограничивалась их деятельность. Весьма важной отраслью их профессии было гадание во всевозможных видах и насылание бед на людей. Для гадания они брали бубен, клали на него кольцо-указатель, по-лапландски aрпа, и ударами молотка по бубну приводили в движение кольцо. Оно переходило от одного изображения к другому и показывало то, что нужно было узнать[434]. Во время церемонии заклинатель стоял на коленях. Если нужно было узнать исход предпринимаемого дела или успех охоты, то на бубен клали несколько колец; в случае удачи кольцо двигалось по течению солнца: движение налево считалось неблагоприятным ответом. Тут узнавались также и животные, которые будут убиты, а также и путь самый удобный[435].

При выборе жертвенных животных шаман ударял по бубну, а все присутствующие, как мужчины, так и женщины, пели: «Что ты скажешь, великий святой бог! Принимаешь ли жертву, которую я предназначил для принесения тебе?» Во время пения они упоминали название горы, на которой хотят принести жертву. Если божество желает жертвы, кольцо останавливается неподвижно там, где оно изображено, если нет, то обращаются к другому, до тех пор пока кольцо не укажет бога, нуждающегося в жертве[436].

Все свои лечения и вообще таинственныя действия нойды проделывали при помощи троякого рода животных, обитавших в царстве теней сайво. Это были: птица сайво-лодде, рыба или змея сайво-гуэлле, или гуармс, и олень сайво-сарва. Они носили общее название вуойге. Птицы были различной величины: ласточки, воробьи, куропатки, орлы, лебеди и т. д. Они имели всевозможную окраску: одни из них были черные, другие – белые; некоторые – с черной спиною и белым животом, а иные – красноватые, коричневые, зеленые и пестрые. Среди служебных птиц особенно замечательны те, которые именовались вуорнис-лодде, те специально наносили вред людям. На чудесных птицах нойды с необыкновенной быстротой переносились с места на место. Рыбы и змеи тоже достигали различной величины; свойства змей указывали на силу и искусство шаманов, их обладателей. Змеи часто бывали в длину по 9 футов; они служили для нанесения вреда людям и для путешествия в небесные пространства. Олень посылался шаманом для борьбы из-за больного с оленем, принадлежавшим тому кудеснику, который наслал болезнь. Чем сильнее был олень, тем могущественнее был им владевший нойд.

Довольно реально изображали лапландцы способ, при помощи которого вредоносные птицы производили бедствия среди людей и животных. Эти волшебные пернатые прилетали к нойду, садились подле него и вытряхивали из своих перьев множество ядовитых, похожих на вшей, насекомых, называвшихся волшебными мухами ган. Эти мухи, попав на человека или животных, приносят болезни и другие бедствия. Нойды тщательно собирали этих насекомых, причем никогда не брали их голыми руками, и хранили в коробках, употребляя как средство для нанесения вреда. Случалось, что ганы ускользали из этих коробок, и нойды до нового прилета птицы брали взаймы ядовитых насекомых у своих товарищей и потом, получив новых, возвращали с должной аккуратностью обязательным собратьям по профессии. Подобными взаимными услугами лапландские кудесники пользовались, однако, не часто. Кроме волшебных мух они имели еще волшебный жезл. Он представлял подобие топора, снабженного весьма сильной отравой. Стоило шаману коснуться им человека или животного, чтобы те заболели, и от подобной болезни можно было избавиться только при содействии нойда, нанесшего болезнь[437].

Разделения на два класса, исключительно добрых и исключительно злых шаманов, у лопарей не было. Шаманским делом могли заниматься как мужчины, так и женщины. Но не все нойды пользовались в одинаковой степени уважением и влиянием; одни из них обладали большей, другие меньшей силой. Искусный кудесник мог при помощи своих волшебных средств легко сделать то, что неопытный начинающий нойд совершал с большим трудом. Духи, насылаемые первым, производили более опасные болезни, и к нему чаще обращались за врачеванием, он получал больше выгод, так как лапландский волшебник лечил не даром[438]. Современные нойды тоже обладают неодинаковой силой. В то время как одни лопари, по словам своих односельчан, являются лишь «маленько колдунами», другие прославились на большое пространство, и к ним приходят издалека за советом и зовут их в отдаленные погосты для излечения больного или для гадания[439].

Глубокая вера в чудесную силу лопарских колдунов иллюстрируется различными преданиями о необычайных действиях нойдов, приведенными г-ном Харузиным в его работе «О нойдах у древних и современных лопарей». Против рыбачьего наволока лежат так называемые Айновы острова, известные своей прекрасной морошкой. Пазрецкие лопари рассказывают об их происхождении, что еще до принятия христианства в Печенгском погосте жили три брата-силача, нойды. Оленей у них было мало, и они предложили матери поехать в Норвегию, отрезать там кусок земли и приехать на ней со всем добром и оленями. Спустя долгое время после их отъезда мать увидела во сне, что дети возвращаются. Она вышла из тупы и, услышав шум, закричала: «Вот детки едут, везут живота, быков, важенок (самок оленя), недаром же они говорили!» Между тем при совершении нойдами колдовства нужно соблюдать строжайшее молчание, нарушение этого условия было наказано духами: прокричавшая женщина сама окаменела, окаменели весь погост, нойды и олени, подплывавшие к берегу, потонули, а из разорвавшейся земли образовались два острова[440].

Нойды страшны лопарям не только при жизни, когда они могут и лечить, и насылать болезнь, но и после своей смерти. «Жил в Нотазаре нойд по имени Ризь. Он много портил людей, а многим и пособлял. Наконец, под старость и сам он занемог. Все думали, что он поправится, но вышло иначе. Через несколько времени он умер, и его стали бояться все еще больше, чем живого. Гроб ему-таки сделали и туда положили, но везти хоронить никто не соглашался, потому что, как колдун, он мог дорогой встать и другого съесть. Не смели его везти хоронить даже и сыновья. Наконец один таки, подобный ему, также нойд, нашелся, и за назначенную плату повез хоронить покойника. Выехал он с ним вечером, чтобы утром или днем похоронить. Сперва ехал он на оленях хорошо, но около полуночи вдруг, ни с того ни с сего, олени испугались. Он посмотрел вперед, на стороны, но нигде никого не видно и не слышно. Оглянулся назад и увидел, что мертвец сидит. Ему сделалось страшно, но он, как колдун, сейчас закричал ему: „Когда умер – ложись!“ Мертвец его послушался – лег. Через несколько времени олени опять испугались. Он посмотрел опять назад и видит, что яммий (мертвец) опять сидит. Он выскочил из кережи (саней), выхватил из-за пояса нож и сказал: „Ложись, а не то я тебя зарежу, если не повалишься“. У покойника при виде ножа зубы сделались железными, и поэтому опас (возница) пожалел, что показал нож. Нужно было показать палку или полено, и тогда зубы сделались бы деревянными. Мертвец, однако, и на этот раз лег. Опас поехал вперед, но он теперь знал, что если встанет яммий в третий раз, тогда его съест, и поэтому он подъехал к большой ели, соскочил с кережи, привязал оленей в сторону, а сам после этого стал поспешно ползти вверх по дереву. Наконец он добрался до вершины, а яммий-нойд в это время встал и вышел из кережи. Зубы железные чернели и скрипели, а руки были на груди так же, как и были сложены накрест, благословясь. Яммий подошел к ели, обошел ее несколько раз кругом и стал грызть ель. Сперва он грыз сучья, и это сделал скоро. Наконец стал грызть и ствол. Грыз он, как росомаха, и от острых зубов летели крупные щепки. Грыз он бойко, и наконец ель стала почти шевелиться. Опас увидел, что дело плохо, поэтому на вершине стал сам ломать сучья у ели и бросать их вниз. Яммий, увидав это, подумал, что ель падает, и перестал грызть. Так опас несколько раз отвлекал его от работы. Опас это делал для того, чтобы ель не упала до зари, а с зарею, он знал, что яммий должен лечь – умереть. Сучья наконец пособлять не стали, яммий догадался и стал грызть без остановки. Опас после этого запел по-петушиному, для того чтобы покойник испугался и подумал, что начинается утро. Пел опас так несколько раз, и мертвец после каждого раза смотрел туда, где дожна быть заря, и, не видя ее, продолжал грызть. Опас, увидев, что ничем не может остановить, испугался. Он решился потихоньку спускаться, с мыслью, что мертвец, увидев это, подумает, что он поддается ему сам. Яммий, действительно, перестал грызть и стал дожидаться. Так он спускался тихонько. Наконец показалась заря, и опас закричал: „Пришла заря, поди в свой гроб“. Нойд-яммий увидел зарю, испугался, пошел к кереже и лег в гроб. Опас сошел с ели, закрыл гроб, припряг оленей и повез его к месту, где должно было его похоронить. Приехал туда скоро, вырыл могилу и гроб опустил на бок, чтобы яммий не мог встать; он знал, что если нойда положить в могилу на спину или вверх спиной, он по ночам будет вставать. Могилу он зарыл и скорей пошел назад. Приехал и рассказал все, как было; народ стал бояться. Боялись даже в первые 6–7 лет после его смерти ходить мимо его могилы, и те, которые ходили мимо, слышали, что будто там в могиле кто-то плачет или воет»[441].

В быте и верованиях других инородцев Европейской России шаманство сохранилось только в виде слабых пережитков, и даже из прежних времен до нас не дошли такие подробные известия, как те, которые были сообщены скандинавскими писателями о лопарских нойдах. У вотяков существует довольно сложная духовная иерархия; из представителей ее к шаманству имеют отношение туно или усто туно, мудрый, знающий колдун, пелляскис, и ведин мурт или убир[442]. Туно, по-русски ворожец, играет выдающуюся роль в вотяцком обществе. Он лечит болезни, отыскивает пропажи, дает советы при переходе на новое место жительства и в затруднительных случаях жизни. Через него божества сообщают о своем неудовольствии против отдельных лиц или целой деревни. Туно определяет, какие жертвы могут умилостивить богов, а также намечает жрецов, угодных тому или другому божеству. Ворожец указывает, за какие непочтительные поступки умершие предки мстят своим потомкам; ему одному известны средства для избавления от этой мести. Он может предсказывать будущее, и опытные тупо могут даже вступать в борьбу с божествами. Так, в одной деревне ворожец сразился с самим Кереметем, одним из более страшных божеств. Сначала победил туно и заставил грозного бога отказаться от жертв, но впоследствии между ними произошло примирение; вотяцкий кудесник должен был уступить силе Кереметя и согласиться на принесение жертвы жителями деревни, хотя и в уменьшенном размере.

Волю богов туно узнают непосредственно от них самих, отправляясь в их святилище или впадая в экстаз[443]; г-н Богаевский описывает камлание туно при назначении новых жрецов. Ворожец должен жить непременно вдали от селения и быть таким образом человеком посторонним, не имеющим близких отношений к населению деревни, нуждающейся в жрецах. Сейчас же по приезде туно ведут в баню, а в назначенной для священнодействия комнате собирается народ. Когда все готово, является гусляр и начинает играть на гуслях. Для этого обряда существует особый священный мотив и музыкальным инструментом обязательно являются гусли. В комнате на столе, покрытом белою скатертью, лежат три хлеба и стоят бутылки с кумышкой, принесенные для обряда каждым семейством. После бани туно обязательно одевают в белые одежды. По приходе в комнату ему на голову надевают белое полотенце, и, положив серебряную монету в деревянную чашку, наполненную кумышкой, кудесник начинает ворожить. Окружающие его бывшие жрецы опоясывают в это время ворожца белым полотенцем. После ворожбы туно встает и под игру на гуслях начинает пляску, держа в руках меч и нагайку, черенок которой должен быть непременно из ветвей тубылги, т. е. таволожки, так как нечистая сила, по мнению вотяков, боится этого дерева. Вотяк Кирилло, крестьянин деревни Курчум, рассказывал г-ну Богаевскому, что у них эта пляска происходит вокруг меча, который втыкается в пол посреди избы. Во время пляски туно в исступлении падает, выкрикивая при этом имена будущих жрецов. Если названные имена оказываются неверными, т. е. таких лиц нет в деревне, пляска возобновляется[444]. Экстаз бывает настолько силен, что несколько самых крепких вотяков держат кудесника во время его вдохновения. Слова, распеваемые заклинателем, показывают, что он приглашает божество снизойти к нему и, следовательно, вещать его устами: «Спускайся, снисходи к нам, Инву! Сойдясь вместе, мы, вотяки, молимся тебе»[445].

Знания и способности туно передаются по наследству от отца к сыну, но исключительно одаренные могут и самостоятельно получить дар сношения с божествами. В вотяцких преданиях существуют указания на то, каким образом кудесник становится лицом, обладающим сверхъестественными знаниями. Дух, учитель, обыкновенно является ночью в образе седого старика, в длинной одежде и требует строгой тайны под страхом различных болезней. Наука заключается в повторении слов из какой-то книги. В этом рассказе заметны черты весьма древние в смешении с современными подновлениями. Некоторых туно обучает сам Кылчин Инмар (верховный бог). Инмар является к избраннику тоже ночью в сопровождении уже просвещенного кудесника, выводит ученика, играя на гуслях, или в поле, или к огромнейшему оврагу, или же к рекам необъятной ширины, через которые натянуты струны. В поле посвященный в тайны чудесного мира богов видит 77 елей, хвои с которых считают многие колдуны. Кто в один час сосчитает все хвои, тому Инмар разрешает урочить и губить людей. Около оврага шириною в 77 сажен божество дает вредоносную силу колдунам, которые в один год из своего рта наполнят овраг водою. Для испытания своих способностей будущий туно должен несколько раз проплясать по натянутым струнам; кто ни разу при этом не упадет, тот будет самым искусным туно[446]. В этих вотяцких рассказах, по всему вероятию, сохранились воспоминания о тех видениях, которые окружали шаманского адепта во время его уединенных мечтаний и таинственных бесед с наставником туно, передававшим своему последователю чудесную науку.

C первого взгляда трудно примирить два заявления, существующие в этнографической литературе насчет уважения, воздаваемого вотяками своим ворожцам. Бух говорит, что туно бывает чаще всего какой-нибудь плутоватый пропойца или же разорившийся презираемый крестьянин, и потому не пользуется уважением[447]. Г-н Бехтерев, цитируемый в статье г-на Богаевского, утверждает: «Нарушить указания туно, значит нарушить священный закон, и несоблюдением правила можно навлечь на себя величайшие беды и несчастья»[448]. В этих показаниях нет, однако, никакого противоречия, стоит только вспомнить, что ворожцы вотяцкие представляют вымирающий институт разлагающегося под влиянием русской культуры древнего язычества. Кроме того, нужно различать отношение вотяков к своим кудесникам в обыденной жизни и во время камлания, когда через них, по глубокому убеждению всех присутствующих, говорит само божество и передает смертным непреложные веления. Главным шаманом может быть в настоящее время только мужчина. Сила различных туно бывает неодинаковая, что зависит от их способностей и могущества божества, которому они служат[449]. Шаманские действия распределены у вотяков между различными лицами, что встречается и у других народов. Кроме высшего кудесника туно существуют низшие, упомянутые уже выше пелляскисы и ведины. Пелляскисом может быть мужчина или женщина, как молодая, так и старуха; они лечат, отыскивают пропажу, но не имеют прямых сношений с богами и не в состоянии делать всего, что доступно туно, но последний может выполнить все действия, совершаемые пелляскисом. При произнесении волшебных изречений колдун дует, отчего и получил свое название. Ведин – исключительно злой и вредный колдун, получает силу от злых духов, насылает болезни и может превращать людей в животных. Этот черный шаман может превращаться, летать по воздуху и даже нападает на Солнце, божество здоровья, враждебное духам болезней, он затемняет небесное светило и производит затмение, но его торжество кратковременно; Солнце в конце концов выходит из борьбы победителем[450].

Для приобретения и поддержания влияния на умы соплеменников вотяцкие туно употребляют различные приемы при своих действиях; особенно интересны в этом отношении разнообразные формы гадания. Туно Григорий рассказывал г-ну Богаевскому, что для определения причины болезни он обыкновенно глядит на серебро; если серебро потускнеет, то это значит, что больного сглазили; если он испорчен, то видны две дороги. Ф. Миллер указывает два способа гадания: ворожея, взяв бобов числом 41 и двигая их по столу, заявляет, на каком месте и в который день и час нужно совершить молитву и какую скотину нужно принести в жертву для умилостивления разгневанного бога. Иногда туно берут на руку несколько нюхательного табаку или наливают вина, мешают лопаткою или ножиком, вглядываются некоторое время и потом дают ответы[451].

Г-н Богаевский записал от туно некоторые заговоры. Приведем здесь один от урока (сглаза) и другой от порчи, т. е. умышленного насылания болезни.

1) «Голубые глаза, зеленые глаза, черные глаза изурочили. Урок!.. Если ты можешь произрасти новые листья на дереве, упавшем в поле и сгнившем, то урочь! Есть 77 птиц: поцелуй у всех этих птиц всех детей и тогда урочь. Есть 77 муравьиных гнезд: когда у всех муравьев перецелуешь детей, тогда урочь. На небе играет Кылчин-Инмар, играет с золотым шаром в руках, если ты можешь выбросить из рук Кылчин-Инмара этот шар, то урочь!» (Запись от юскинского туно Григория).

2) «Если ты сможешь срастить вместе 77 рябин, проросших сквозь муравьиное гнездо, то тогда только можешь есть и пить этого человека. Пока ты не соединишь в одно 77 деревьев, убитых молнией, я не дам тебе есть и пить меня. Не дамся тебе на съедение, пока ты не сольешь в одно 77 бань. Не смей ко мне прикасаться, пока не превратишь в одно 77 мельничных жерновов. Не смей есть и пить меня, пока 77 ободранных лутошек не прорастишь лыком и листьями. Не поддамся тебе до тех пор, пока 1000 крепких камней не обратишь в одну гальку. Не поддамся я до тех пор, пока не сольешь 77 дорог, расходящихся на перекрестке, в одну. Не поддамся тебе, пока все реки на свете не обратишь вверх по течению. Есть 77 заветных золотых колец: пока ты не найдешь все эти кольца, не поддамся я тебе… Когда 77 раз поцелуешь свои уши и затылок, тогда можешь меня изъесть и испить. Не поддамся же я тебе до тех пор, пока ты не сможешь летающую по воздуху пыль обратить в бесконечную золотую цепь. Всего этого ты не сделал, а потому и не прикасайся к этому человеку» (Вамьинский туно).

Остатки шаманства у черемисов и чувашей представляют много общего. Черемисский ворожец предсказывает будущее, лечит от болезней, портит, а также решает, какое животное угодно для принесения в жертву известному божеству[452]. Приемы этих особых ворожцов бывают различны; они мечут бобы или смотрят в воду, налитую в сосуд[453], льют воду на спину жертве, и если она дрогнет, угодна божеству[454]. Чахотку и смерть насылают посредством порошка, приготовленного из человеческих волос и шерсти животных[455]. Некоторые наговоры в виде тайны передают от отца к сыну; открытие наговора лишает его чудесной силы. Один из наговоров, сообщаемый отцом Михаилом Кроковским, сохранил некоторые следы шаманского камлания. Знахарь, взяв стакан вина, обращается с ним к солнцу, шепчет невнятные слова, причем дует и плюет на стакан и по сторонам. По временам он потягивается, как бы склоняясь ко сну, или же мешает снадобье ножом, который потом бросает за спину. По совершении всех этих обрядов кудесник дает больному лекарство[456]. Черемисские ворожцы среди своих соплеменников производили впечатление самых лукавых и умных людей[457]. У луговых черемисов они носят татарское название карта, т. е. старик, а у горных мужан и при совершении обрядов, подобно сибирским шаманам, облачаются в особую одежду. Она состоит из длинного белого балахона без сборов с красной наставкой из кумача на груди и черной из сукна на спине. На голову черемисские кудесники надевают высокую шапку из бересты[458].

У чувашей кудесники называются иемзями. Иемзи бывают мужчины и женщины[459]. Они в одно и то же время колдуны, жрецы и лекари, лечат травами, ворожат на углях, соли, хлебе[460]. Г-н Магнитский приводит целый список иемзей с указанием видов их занятий. Так, в деревне Маслово живет тетушка Татьяна, главная вируссе, т. е. заговорщица, дующая во время наговоров. Она выправляет изломанные руки и ноги, отвращает молодых людей от пьянства и умеет возбуждать и охлаждать любовь. Другая, тетушка Василиса, обладает искусством портить живот. Еще две – тетушка Устинья и Наталья Максимовна – могут одна по глазам узнавать судьбу человека, другая знает язык, т. е. заговор против домового и против паралича. В деревне Семенчино находится слепой Архив Андреев – он определяет имена духов, назначает жертвы и знает весь порядок при жертвоприношении. В селе Ковалях Цивильского уезда обитает Степан Егоров, видящий все, что будет вперед, как доброе, так и злое. Все эти иемзи практикуют свое ремесло по наследству, но бывают избранники, которые становятся кудесниками самостоятельно, даже против своего желания. Стоит кому-нибудь из чувашей случайно угадать исход какого-нибудь события или последствия явления, и к нему отовсюду обращаются за советами, часто не только единоплеменники, но даже и русские. Способность ворожить представляет соблазнительные выгоды; она сопряжена с почетом и возбуждает боязнь. Неудивительно, что многие, вначале сделавшиеся иемзями, невольно впоследствии втягиваются в свое ремесло[461].

Сбоев говорит, что чуваши воздают своим ворожцам необыкновенный почет и безгранично верят в их сверхъестественную силу; их приглашают на свадьбы, так как боятся, что разгневанный иемзя может извести молодого или молодую[462].

По свидетельству г-жи Фукс, чувашские кудесники не имеют особенного платья при чуклянии, т. е. при обряде ворожбы[463]. Болезни, насланные недоброжелателями, они изгоняют именем какой-то старухи. Иемзей чуваши боятся даже и после смерти; так, в Чебоксарском уезде, в одной деревне, в прежнее время один амбарчик, стоявший в стороне, возбуждал всеобщий страх; никто не решался к нему приблизиться. На спрос священника чуваши ответили, что эта постройка принадлежала давно умершей старой девке-иемзе и что в амбарчике хранятся ее вещи и они, боясь смерти, не решаются до них дотронуться; даже один вид этих предметов может сделать человека слепым[464].

Мордва в настоящее время почти уже совсем обрусела и не сохраняет никаких более значительных следов шаманства, но в рукописной статье г-на Минха, присланной в Этнографический отдел Общества любителей естествознания, сообщаются чрезвычайно интересные сведения, указывающие на пережитки шаманства, сохранявшиеся во времена, более от нас отдаленные. Известия относятся большей частью к 1840 г. и извлечены из донесений Тимофея Леонтьева, кантониста мордовского происхождения, саратовскому архиерею Иакову. Разумеется, даже в 40-х годах организованного язычества с определенным классом посредников между людьми и божествами среди мордвы, жившей на севере Саратовской губернии, мы уже не найдем, но различные отдельные черты ясно указывают, что подобный класс некогда существовал. Различные шаманские действия становятся достоянием лиц, временно принимающих на себя обязанности прежних кудесников и притом обладающих известными качествами. В верованиях мордвы выдающееся место занимает культ покойников. Эти инородцы убеждены, что во время поминок мертвец приглашает на пир всех умерших родных и друзей. Есть такие люди, в особенности из женщин, которые могут видеть умерших гостей поминаемого покойника, поэтому во время поминок какая-нибудь старуха садится на порог и все время, пока продолжается угощение, не спускает глаз со стола. По окончании поминок она рассказывает родным умершего о том, кого из покойников она видела за столом, о чем они говорили между собою и что делали.

Мордовские женщины, услышав о смерти кого-нибудь из жителей деревни, готовят праздничные блюда и несут их в дом, где находится покойник. Придя туда, мордовка ставит на стол принесенные ею кушанья и падает ниц перед покойником. Особо назначенная для этого старухи берет блюдо и, обращаясь к умершему, говорит: «Вот такая-то (имя и фамилия) принесла тебе лепешек, яиц, мяса и проч.; ешь хорошенько сам, чтобы не был голоден, да и гостей своих попотчуй; моли Бога, чтобы все то, что принесла такая-то, было и у нас, чтобы и хлеб народился, и скотина была жива».

В самый праздник Покрова, 1 октября, или за несколько дней у мордвы бывает особенный молян. Недалеко от деревни они собираются к священному дубу, расстилают по косогору полотняные пологи и большие столешники и раскладывают на них принесенные яства и напитки. Трое или четверо из стариков надевают на себя белые холстяные одеяния и один за другим три раза ходят вокруг приготовленного угощения, касаясь руками каждого яства и приговаривая слова: «Бели ноги, Керемед, по лесу ходя, Керемед, по полю ходя, Керемед, мы тебя чтим, и ты нас сберегай». Стоящий же позади народ и множество женщин творят то, что им повелевают служащие. Кусочки от яств, отрезанные наряженными стариками и другими лицами, зарываются в землю, а также кладутся в большое дупло дуба, а также и на самое дерево, причем старухи кланяются перед дубом и скоблят гроши ножом; деньги бросают в дупло. К дереву женщины прикладывают принесенную холстину, которая потом служит для исцеления от болезней и печалей в течение двух лет, после чего из нее шьют одежду для служащих стариков. По окончании моляна у стариков отбирают их священные одеяния и хранят их до будущего года, чтобы надеть на новых заправителей празднества.

Паллас в своем путешествии по различным областям Российского государства говорит подробно о кудесниках у киргизов, обитающих в Астраханской губернии. Кудесники бывают пяти, родов; одни из них, именуемые фальча, гадают по известным книгам и светилам небесным, другие, яурунчи, дают предвещание по бараньей лопатке. Кудесники третьей категории называются бакша и пользуются особым доверием. Когда к ним обращаются за советом, то эти киргизские шаманы назначают жертву, состоящую из лошади, барана или козла. После выбора жертвенного животного бакша поет волшебные гимны, ударяет по бубну, обвешанному кольцами, и делает прыжки и резкие телодвижения. По прошествии получаса он закалывает жертвенное животное и собирает кровь в назначенный для этого сосуд, потом берет себе шкуру; мясо съедается присутствующими, а собранные кости кудесник, раскрасив красной и голубой краской, бросает на запад от себя. В этом же направлении он выливает и кровь. После жертвоприношения заклинания возобновляются и бакша дает желаемый ответ. Еще существуют две разновидности гадателей: камча, предсказывающие по цвету пламени горящего на огне масла или жира, и джаадугар, колдуньи, отыскивающие беглых рабов или пленников, но они не пользуются никаким уважением среди киргизов[465], и, следовательно, главными представителями шаманства у европейских киргизов должны считаться бакша.

На обширном пространстве Русского государства от Берингова пролива до границ Скандинавского полуострова, среди многочисленных инородцев, сохранивших остатки своих прежних языческих верований, в большей или меньшей степени встречаются и шаманские явления. При всей разнородности племен и разбросанности их по местностям, лежащим на больших расстояниях друг от друга, явления, носящие в этнографии общее название шаманства, повторяются с замечательною правильностью и последовательностью. Чтобы вполне научно выяснить эту правильность и осветить более ярко действия шаманов Сибири и Европейской России, нужно вглядеться в аналогичные учреждения, существующие на материке, отделенном от Азии Беринговым проливом.

Приложение

Из книги А. В. Анохина «Материалы по шаманству у алтайцев, собранные во время путешествий по Алтаю 1910–1912 гг. по поручению Русского комитета для изучения Средней и Восточной Азии». Книга вышла в 1924 г. и с тех пор не переиздавалась, скорее всего, из-за сложности восприятия большого количества оригинальных шаманских текстов.

О духах и божествах

По представлению алтайцев-шаманистов, духи обитают в трех сферах: под землей, на земле и на небе. Духов подземных обыкновенно называют кöрмöс, духов неба – kудаi, духов земли – jäp-cy (букв.: земля-вода), или алтаi.

Сами алтайцы разделяют всех духов на две категории: 1) тöс (букв.: начало, основание), т. е. духи первоначальные, искони существовавшие, и 2) jajäн-нäмä (букв.: нечто созданное) или просто: нäмä (букв.: нечто), т. е. духи позднейшие. Далее, духи бывают или чистые (арÿ), или нечистые, черные (kара). Сообразно этому духи распадаются на: 1) арÿ тöс, 2) kара тöс, 3) арÿ нäмä, 4) kара нäмä. Последние две категории, т. е. духи позднейшие, называются и общим именем кöрмöс. Эти кöрмöс'ы в действительности представляют собою души давно умерших шаманов и шаманок. Их две категории: 1) озоЂы таiдалар (таi + ада) – предки по женской линии и 2) kан адалар (кровные отцы) – предки по мужеской линии. Но слово кöрмöс имеет и иное значение: им обозначается часто и вторая категория духов (kара тöс), т. е. черные духи извечного существования.

I. О духах тöс.

А) Кара тöс (или кара кöрмöс). К этой категории относится Äрliк, занимающий центральное место в верованиях алтайцев.

1) Äрliк[466] (jäк kара тöс, ненавистное черное начало).

С именем Эрлик у алтайцев связываются самые тяжелые бедствия, напр., эпидемии на людей (корь, тиф: jaдыш) и на скот. Он наводит эти болезни для того, чтобы вынудить человека принести ему жертву; если человек не удовлетворяет его желанию, Эрлик поражает его смертью. После смерти человека Эрлик берет душу человека к себе (ölöттöн тын алЂан), уводит ее в подземный мир (алтанЂы орон), творит над ней там суд и делает своим работником (Äpliк пiдiн älчiзi – Эрлика-начальника слуга или посланец). Иногда Эрлик посылает эту душу на землю, чтобы она приносила людям зло.

Такими отношениями к человеку и его душе исчерпывается у алтайцев понятие об Эрлике как о злом существе.

В обычное время, а особенно при болезнях, человек по отношению к Эрлику испытывает болезненный страх, боится произносить его имя, называя его просто: kара нäмä – нечто черное. Эрлика называют также дерзким, бесстыжим (kал Äpliк), упрямым, несговорчивым (пос Äpliк). Несмотря на свою тяжелую зависимость от него, человек находит возможным обманывать его и допускать те или иные неприязненные действия по отношению к нему. Жертвоприношениями человек старается, так сказать, выкупить свое благополучие, задобрить Эрлика, но в то же время жертвы приносятся не искренно и с оговоркой.

Пу парылЂым сläргä табышсын,

Пажым äзäн jатсын!

Каjа кöрÿп алkатпаЂар.

Эта моя парылЂы (жертва) пусть вручится вам,

Голова моя да здравствует!

Не вынуждайте, назад оглядываясь, славословить (вас).

Ÿч jылЂа амыр jатсам,

Паза парылЂыЂар паза а jатсiн.

Jакшы kамнын кÿчÿн алатган äдäгäр.

Если проживу три года спокойно,

Еще пусть ваши жертвы до него дойдут.

Вы обессиливаете (не только обыкновенных, но)

и хорошего шамана.

Кроме такого непочтительного отношения на словах человек намеренно допускает и другого рода более тяжкие формы пренебрежения к Эрлику. Так, ему часто приносят в жертву животное тощее и даже больное. Шкуру животного не оставляют на шесте, как это делают другим тöс'ям (духам), а берут себе. Строительный материал жертвенника (таiлЂа): шесты, колья и дерево, на котором подвешиваются части жертвенного животного, выбираются дурного качества, кривые и старые. С целью умерить алчность Эрлика на будущее время, таiлга. Тогда ставят около шиповника (тоЂоноk), боярышника (пälä) и облепихи, которых он боится, устраивают непременно на северной (арkа jаны), менее почтительной стороне, в отдалении от стойбища (аiл), за городьбой в темном уголке, куда выкидывают отбросы и сваливают падаль.

Тогоноkтун тölÿзi nipiriн,

Тогус сöктÿ мырды.

Присоединяется выкуп от шиповника,

Тряпка с девятью костями (голова, ноги животного).

Шаманы в своих призываниях называют Эрлика каiраkан. По смыслу отношений Эрлика к человеку этот эпитет выражает не «царь милостивый», как некоторые переводят [kaipakkaн (от kaipaн (милый) + кан?) – ангел-хранитель. – Ред.], а царь острый, режущий [предположительно Aplik режет нить жизни, поскольку душа состоит из нитей. – Ред.], т. е. готовый всегда приносить страдание и даже смерть. Поэтому и душа человека у алтайцев называется нитяной, непрочной (учуk тынды бычын салЂан – нитяную душу выкроил, создал). В молитвах часто называют Эрлика отцом (Äрliк-ада) и творцом души человека (öзöр тынды бычышkан – выкроивший душу для жизни).

В шаманских призываниях описывается и внешний вид Эрлика.

Эрлик рисуется стариком с атлетическим телосложением. Глаза, брови у него черные, как сажа, борода – раздвоенная и спускается до колен. Усы подобны клыкам, которые, закручиваясь, закидываются за уши. Челюсти подобны кожемялке, рога подобны корню дерева, волосы – курчавые (jälбip чачту пос Äрliк – упрямый Эрлик с развевающимися волосами).

Эрлик живет в нижнем (подземном) мире (алтынЂы орон – букв. нижнее место, или алыс jäр – дальняя страна), во дворце из черной грязи, а по другим версиям – во дворце из черного железа с оградой. Дворец его стоит при слиянии девяти рек в одну Тоiбодым [ «Я не насытился». – Ред.], которая течет человеческими слезами, или около моря Баi-тäнiс с водяными чудовищами абра или jyтпа. Чрез Тоiбодым протянут мост из конского волоса. Царство Эрлика населяют бесчисленное множество душ умерших людей (kанчанын пaжын алЂан, kамыk пaжын jунатkан – взявший множество голов, все головы собравший). Если бы кто вздумал самовольно уйти из его царства, то, ступив на волосяной мост, обрывается и падает в волны реки, которая приносит дерзкого беглеца обратно к берегам владений Эрлика. На берегу реки Тоiбодым живут водяные чудовища – Jyтпалар, с зелеными бедрами, с бледной грудью; челюсти их подобны большой лодке. Jyтпалар охраняют дворец Эрлика.

К Эрлику есть дорога, но пролегает она через большие препятствия, которые называются пудаk. По этой дороге могут пройти шаманы во время камлания. Кроме того, эти лица имеют способность проникать во дворец (öргö) Эрлика и непосредственно вести с последним разговор.

Эрлик ездит на черной лодке без весла, на черном иноходце или на упряжном животном (кölкö) – на лысом быке.

Питается Эрлик красной, кровяной пищей, пьет внутреннюю легочную кровь. Пищу в питье принимает на заре красного вечера.

Изображений Эрлику не делают. Эрлик считается великим черным тöс'ем (kара jaн тöс). В аиле камлают ему на левой стороне, у дверей, где стоит посуда с ополосками и где, по убеждению шаманистов, сосредоточена сила злых кöрмöс'ов (jaман кöрмöс).

2) Сыновья Эрлика (Äрliктiн улдары. Кара тöс).

По одним версиям, у Эрлика семь сыновей, по другим – девять: «железноголовые черные сыновья» (тамiр пашту kара улдар). Их называют собственными именами, но очень различными: один шаман дает одно имя, другой тому же самому – другое. Имена их часто бывают очень сложные и характеризуют ту или иную особенность их. <…>

Сыновья Эрлика называются его посланниками (Äрliк пiдiн älчiзi), но посланниками в смысле администраторов, потому что они управляют царством духов Эрлика, живущих в подземном мире (алтынЂы орöн) и на земле (пу jäрдä). Их управление на земле касается, главным образом, злых духов (jаман кöрмöстöр иди jäрдiн пäмä).

По представлениям алтайцев, злые духи рассыпаны по всему лицу земли. Из шаманских молитв видно, что они по своим индивидуальностям разделяются на обжор (jäк или аза), духов смерти (алдачы), духов тяжелой болезни (käр или албыс) и на духов «прежние отцы» (ада öкö). Последние описываются так:

Без глаз – слепые,

Без спины – вывихнутые,

Без бедра – надломленные,

Спинные кости – вывихнутые,

Ребра – кривые,

Суставные кости – вовнутрь сгибающиеся.

По рассказам алтайцев, злые духи не отличаются дисциплинированностью; между ними происходят раздоры, распри и целые войны. Все они необычайно алчны и прожорливы, обладают способностью съедать живого человека. Когда человек хворает, алтайцы говорят: «злой дух его ест» (кöрмöс jäп-jäт), а когда умирает – «злой дух съел» (кöрмöс jäгäн), а сама рана на теле (палу) объясняется укусами кöрмöс'а (кöрмöстÿн тiштäгäнi). Злые духи вредны не только для человека, но, по своей алчности, являются вредными для самого Эрлика, так как, пожирая человека, пожирают в сущности его долю.

Злыми духами являются души умерших людей. Они делятся на роды (сöк). Живут целыми полками около аила того рода, к которому когда-то сами принадлежали. Алчность заставляет их перебегать от аилов своего рода к аилам другого рода. Хитрые и назойливые, они протискиваются чрез двери и щели вовнутрь аила и нападают на человека, чтобы съесть его.

Для поддержания порядка между злыми духами в их внутренней жизни и охранения человека от произвола их Эрлик посылает на землю своих сыновей-богатырей. Они, в качестве грозной стражи (kату кyjаk), охраняют дверь аила от входа всего злого, худого (äжiгiнä kату jаман кälзä, kуjаkтан jат), за что называются «броня двери» (äжiктiн kуjаЂы).

Охраняя двери от злых духов, богатыри-сыновья стоят у косяков двери (äкi aЂы), расхаживают вдоль порога (позоЂо) или удаляются на площадку перед аилом (кÿрäнтiк). Если заметят присутствие злого духа в аиле, набрасываются на него и, взяв в свои могучие руки, бросают, в наказание, в вечнокипящий котел (тöрт kулаkту кÿläр kазан – о четырех ушках чугунный котел), который находится у пасти ада (jäр тäмынын узы) и который является адом для подземного мира.

У каждого рода (сöк) стражем у дверей аила является свой почитаемый родовой сын Эрлика, одинили двое. Из всех сыновей Эрлика, в качестве стражей при дверях, упоминаются: Кaраш, Кäрäi-Кäн, Тäмiр-Кäн, Падыш-пi, Паi-Матгыр.

В лице сыновей Эрлика человек видит для себя больших благодетелей, поэтому относится к ним с отменным уважением, но боится их грозного гнева и могущества.

По показанию некоторых шаманов, дети Эрлика руководят шаманом или шаманкой при жертвоприношениях Эрлику, сопутствуют им в подземный мир и ведут переговоры с Эрликом, служа посредниками между шаманами и Эрликом.

В представлениях шаманов дети Эрлика являются для человека черными тöс'ями (kара тöс). Каждый сöк (род) имеет своего собственного тöс'я, которого чтят, к тöс'ю же другого сöк'а относятся безразлично. Культовые обряды, посвященные этим тöс'ям, отличаются от таковых же, посвященных Эрлику, только некоторыми молитвами. Им приносят в жертву животных с теми же особенностями, как и Эрлику.

Роль сыновей Эрлика в подземом мире представляется неясной. Они являются там, между прочим, распорядителями-администраторами при озерах, реках, имеют станы (оду), заведуют морем с морскими чудовищами.

Деятельность сыновей в царстве Эрлика алтайцы сравнивают с деятельностью русской администрации, называют их «становыми приставами» (ошkошло станабоi прiстап).

Один из сыновей – Таш пiläкту Паi-Маттыр имеет девять дочерей.

У Богатыря девять дочерей,

Имеющих черные колеблющиеся волосы,

Колеблющиеся, от рождения черные,

Девять равных (одинаковых) чернавок.

Дочери Богатыря считаются придверницами аила; в шаманских молитвах их сравнивают с черными змеями (kарa, jылан kыстары).

Из всех сыновей изображение делается одному сыну Караш'у. Изображение (чалу) представляет из себя кусок черной материи (kара пöс) с девятью ленточками.; подвешивается на жерди внутри аила с левой стороны у дверей.

3) Дочери Эрлика (Äрliктiн kыстары).

По одним версиям, дочерей у Эрлика только две. Имя первой – Сäric кöстÿ Кiштаi äнä (восьмиглазая мать Киштей), имя второй – Äркä Солтон (милая Солтон; араб. султан).

По другим версиям, у Эрлика девять дочерей (Äрliк пiдiн тоЂус kызы).

Они живут в подземном мире, в месте, называемом в шаманских призываниях: оiн jäр (игрище) или jылЂаjakty сары оjыk äдiргäнду kу таkтаk (с катком желтая впадина, с гумном бледное гладкое место).

Дочери Эрлика определенных занятий не имеют; время проводят в праздности и играх. Когда шаман во время камлания проходит мимо них, они завлекают его к себе на свое ложе и при этом стараются убедить его в том, что все тöс и жертва должны принадлежать им. Если шаман поддается их чарам и убеждениям, то за это Эрликом или другим тöс'ем наказывается смертью.

В шаманских камланиях вид дочерей Эрлика описывается в довольно непривлекательных красках:

Без коленных чашечек – изгибающаяся,

Без штанов – голозадая,

С лицами черными, как клей,

С черными курчавыми волосами,

С косами, пять раз завитыми;

Бесстыдная, насмешливая,

С vulva'ми, как земная трещина,

С грудями, как холмики.

Задницами виляющая,

Грудями болтающая.

Девять черных равных дочерей Эрлика.

В. Ару тöс – чистые тöс'ы.

1) Духи неба.

Судя по шаманским текстам, к духам неба принадлежат: а) Ÿ1гäн, б) его сыновья, в) его дочери и г) служебные духи: Jаjык, Суiла, Карлыk, Утkучы.

а) Ÿ1гäн – благодетельное существо; оно живет за месяцем, солнцем, выше звезд небесных (öрö турЂан Кудаjым[467]) – мой бог, пребывающий вверху). Путь к нему лежит через семь, а по другим версиям – через девять препятствий (пудаk). Этот путь доступен только шаманам-мужчинам во время камлания. Но шаман достигает только пятого препятствия (алтын kазыk[468] – золотой кол) и возвращается обратно. Ÿ1гäн имеет дворец (öргö) с золотыми воротами и золотой престол (алтын шiрä). По виду он представляется человеком (Адам Ÿ1гäн-пiкiжi – мой отец Ÿ1гäн – человек, начальник). В молитвенных обращениях называют его: белая светлость (аk: Ajас), светлый Хан (Ajас Кäн), грозоносец (кÿнÿртчi), молниеносец (jалЂынчы) и палящий (кÿiгäкчi).

Ÿ1гäн – творец солнца, луны и всего небесного свода:

Великое место с солнцем и луною,

Месяц и солнце мое создал,

Отец мой Ÿ1гäн выкроил.

Творец радуги (Äкi солоны саjылЂан – две радуги его воткнуты); творец головы, ресниц, пуповины: у человека, скота, зверей; творец пастбища, угодий, жилищ человеческих.

Создал зародыши (kут) головы с круглым туловищем.

Создал имеющего пуповину,

Вырезал имеющего ресницу.

С жеребцом скот создал,

Всякое пастбище выкроил,

На местах с пастбищами создавал (нам) скот,

На местах со столицами устраивал (нам) жилища.

Ÿ1гäн является творцом и огня:

Возжегший горячий огонь твой,

Воткнувший три очага (камня) твоих,

Отец мой Ÿ1гäн!

Ÿ1гäн обладает божественною силой: управляет небесными светилами, производит гром, молнию, посылает дождь, град; последний называется плевками божьими (сiläкäi).

Движущий солнце и луну;

Перекатывающий белые облака,

Разрушающий черные леса (молнией),

Измерил (все) ложкой и совком.

Молниеносец, Громовержец!

Когда топнет (ногою),

Вселенная (земля – мох) сотрясается.

Когда делает треск (громом),

У чужестранных людей (от страха) горит самое сердце.

О вечности Ÿ1гäн'я и времени поклонения ему в камланиях говорится так:

Возносимый семью моими поколениями,

Творил, когда не было земли.

Бай-Ÿ1гäн, тот, кому я поклоняюсь!

Ÿ1гäн'ю совершают моления и приносят кровавые жертвы: трехлетнюю кобылицу светлой масти, через три, шесть, девять и двенадцать лет. Жертвоприношение устраивается непременно весной или летом, иногда осенью, и сопровождается полной обстановкой шаманского ритуала, при большом стечении народа. Хозяин аила, который приносит жертву, его родственники и гости благодарят Ÿ1гäн'я за дарованные им блага и просят новых милостей: скота (малдын сузу), детей (кiжiнiн сузу), удачи на охоте (мылтыkтын сузу), изобилия молока, ячменя, травы и благополучия своим стойбищам и всему своему народу.

Обряд жертвоприношения носит особенное название: ÿстÿгÿ, т. е. возношение духу, живущему на небе, а самая жертва называется: парылгы.

б) Сыновья Ÿ1гäн'я (Ÿ1гäнiн улдары).

Сыновей у Ÿ1гäн'я семь: 1) Каршыт, 2) Пура-Кäн, 3) Jажыл-Кäн, 4) Бурча-Кäн, 5) Кара-Куш – орел, 6) Паkты-Кäн и 7) Ар-Каным.

Сыновья Ÿ1гäн'я живут на небе. Как и сам Ÿ1гäн, они причисляются к добрым существам кудаi, но они не равны своему отцу, от которого они откололись[469], отделились (аiрылЂан).

Каждый сöк (род) имеет родовым покровителем того или другого сына. Сыновья Ÿ1гäн'я, таким образом, являются для алтайцев такими же тöс'ями, как и Ÿ1гäн (ару тöс – чистый тöс). Им приносят такие же жертвы, при такой же обстановке и с такими же молитвами, как и Ÿ1гäн'ю.

Особенною популярностью среди алтайцев пользуется старший сын Каршыт.

Изображений им не делают.

в) Дочери Ÿ1гäн'я (Ÿ1гäнiн kыстары).

Дочерей у Ÿ1гäн'я девять. Они называются: аk kыстар – kыjандар – чистые девы. Собственных имен не имеют.

Во время камлания некоторые шаманы получают от них внушения:

Моему луновидному уху,

Как человек, все изъясняете!

Их изображения в виде кукол подшиваются к спине шаманского плаща (манjаk).

г) Jаjыk (дух-посредник).

Среди всех духов-посредников первое место занимает Jаjыk. Он – дух-небожитель и часть существа Ÿ1гäн'я:

Доля светлого Хана (Ÿ1гäн'я),

Доля солнца и луны.

Jаjыk живет в земле среди людей. Ÿ1гäн послал его с неба охранять человека от всего худого и злого и давать всему жизнь, за что славословится в молитвах, как бог – кудаi. Но главная роль Jаjыk'а заключается в посредничестве между человеком и Ÿ1гäн'ем.

Вестник Ÿ1гäн'я-бия,

С каймой из красной тучи,

С глухим [замкнутым] поводом из радуги,

С плетью из бледной молнии,

На небе язык (весть, приказание) берущий, светлый Jаjыk!

Jаjыk у алтайцев пользуется особым уважением. Весной, при первых удоях кобылицы, алтайцы делают Jаjыk'у кропление смесью толокна с кобыльим молоком (потkо). Обряд этот называется: Jаjыk чыЂарар – поднимать Jаjыk'а. При этом просят, чтобы он в наступающем году давал им милости, как и прежде.

При совершении обряда ÿстÿгÿ шаман призывает Jаjыk'а, который ведет его на небо вместе с жертвенным животным. Без участия Jаjыk'а шаман восходить на небо не может.

Jаjыk'у из белой материи делают ленточное изображение: из ленты вырезают голову, уши, руки, ноги и хвост. Ноги обшивают красной ленточкой. Изображение это, вместе с другими ленточками в количестве двух-трех десятков, прикрепляют к волосяному белому шнуру, который натягивают между двумя березками и ставят на задней части аила.

Трехсоставный Аk Jаjыk (белый Jаjыk).

С золотыми краями Аk-Jаjыk!

д) Cуйла (Суiла).

Суйла – земной страж человека. Имеет конские глаза (ат kараkту Кäн-Суiла – с конскими глазами Хан-Суйла); видит кругом на таком расстоянии, которое можно проехать в тридцать дней.

Некоторые шаманы представляют Суйлу в виде птицы беркута с лошадиными глазами (ат kараkту мöркÿдÿм).

Суйла принадлежит к разряду небожителей и называется «обритками» месяца и солнца (Аi кÿнÿн kырkыны).

Его роль – следить за жизнью людей и сообщать о тех или других изменениях в ней. За это его называют двуязычным и заикой (äкi тilду Кäн-кälä).

Во время камланий Суйла сопутствует шаману на небо и в нижний мир, охраняя его от несчастий и вместе с Jаjыk'ом ведет жертвенное животное в ту или другую область.

Суйле брызгают вином (араkы чачар); других жертв ему не приносят.

е) Карлык (Карлыk).

Карлык – сотрудник Суйлы. По выражению одного шамана, между Суйлой и Карлыком – такая же близкая связь, как между мужем и женой. Они сопутствуют шаману при совершении обряда жертвоприношений. При камлании Карлыку брызгают воду из ложки через дымовое отверстие (тÿндÿк).

ж) Уткучи (Утkучы).

Уткучи (утkучы букв.: приветливо встречающий) живет только на небе и является единственным, ближайшим посланником Ÿ1гäн'я (Ÿ1гäн пiдiн ä1чiзi – посланник начальника Ÿ1гäн'я). При совершении ÿстÿгÿ посылается Ÿ1гäн'ем навстречу шаману, Суйле, Карлыку и Jаjыk'у в пятую сферу небесного пространства – «золотой кол» (алтын kазыk – Полярная звезда) – и ведет здесь с пришельцами земли переговоры. Он передает волю Ÿ1гäн'я, потом берет жертвенное животное, которое проводит через золотые ворота к престолу Ÿ1гäн'я.

Шаман, при алтын kазыk'e, получает от Уткучи гусей (kас), на которых со своими спутниками возвращается на землю.

з) Духи земли, или горные духи.

Алтайцы выделяют духов гор в совершенно самостоятельную категорию; духи эти не имеют никакого отношения ни к Ÿ1гäн'ю, ни к Эрлику. Человек видит в них своих благодетелей, от которых он получает земные блага, и карателей, потому что за непочтение к себе они насылают болезни.

Благодетельность их выражается в умножении скота, в ниспослании благополучия и здоровья народа, в устранении от людей злых духов (аза, jäк).

Кÿ1äр-тÿ (стальная гора) моя,

которую не может обойти солнце,

Алтын-ту (золотая гора) моя,

которую не может обойти месяц,

Дающая милость на перегонный скот,

Будет ли так, чтобы в пуповину нашу грязь не попадала?

Будет ли так, чтобы на ресницах наших не было слез?

Внешнего образа духов алтайцы не представляют себе ясно; они не знают, кто сам по себе горный дух: человек ли, птица ли, зверь ли. Он им только «внушается» (äбä1тiп-jат).

Духи гор живут не в небесном пространстве, не в нижнем мире, а в земной сфере, в той сфере, в которой живет сам человек. На этом основании духов этой категории алтайцы называют: духами воды и земли (jäр-су), духами горных ледников (jäзiм таika) и духами гор (алтаi).

Общее название для этих духов – ä (хозяин) и jазiм-нi.

Духи эти строго индивидуализируются и приурочиваются к тому или другому месту – горе, реке, озеру, скале и т. д., являясь, таким образом, духами местными. Поэтому географические названия гор, рек, озер для алтайца являются не простыми названиями, а собственными именами духов. Гора, например, Абу-Кäн, озеро Сÿт-кö1; река Ÿläмäн, скала Аk-kaja и т. д. суть не только живые существа, но и божества, которым алтаец молится, как существам, способным проявлять свой гнев, посылать милость и отвечать на молитвы человека. Человекоподобные, эти существа, подобно человеку, имеют детей.

Так, гора Абу-Кäн имеет двух дочерей, которые зовутся одним именем Jä1бiс.

Вот с какой молитвой обращается алтаец к этим божественным существам:

Моя гора Сÿмäр-Улан,

Мое озеро Сÿт, моя гора Сÿмäр!

Да даст золотое решение,

Седеющую голову мою да сделает спокойной!

А горы, реки, озера, в свою очередь, отвечают:

Не забывай, не оставляй (меня)!

Пусть белый народ твой (jурдун) в мире живет!

Каждая гора, каждое озеро, река и скала имеют золотые ворота, золотой дворец, золотую коновязь.

Выходя из золотых твоих дверей,

Месяц-порог твой переступаю (молю),

Чтобы (жертва) вручилась золотому дворцу твоему,

Чтобы привязалась к золотой коновязи твоей.

Каждый горный дух является владетелем только своего района; между отдельными такими духами общения нет.

С другой стороны, каждый род (сöк) алтайцев имеет ту или другую гору, реку, скалу, озеро, которые почитает, как родового своего покровителя, и называет чистым тöс'ем (ару тöс). Общее количество родовых тöс'ей всех сöк'ов довольно велико, а район их распространяется за пределы Алтая в Монголию (Сÿмäр-Улан), на р. Кемчик (Алаш, Сÿткöl) и другие более северные местности р. Енисея (Каным).

Обычай чествования горных тöс'ей относится к глубокой древности и поддерживается до настоящего времени. Впрочем, время почитания такого тöс'я алтайцы определяют семью поколениями, но самый тöс создан, когда сотворена была земля.

Семь поколений поклонялись (тебе),

Абу-Хан, наш чистый тöс!

Когда сотворена была земля,

тогда создан был (ты), наш тöс.

Духам гор алтайцы приносят кровавые жертвы (кобылицу) и брызгают смесью из молока и толокна (потkо). Жертвоприношение совершается при полном шаманском ритуале, но всегда на другой день после ÿстÿгÿ (жертвоприношения Ÿ1гäн'юилиего сыновьям). Отдельно от ÿстÿгÿ духам гор кровавых жертв не делают.

Служение при жертвоприношении сопровождается специальными шаманскими песнями. Из этих песен видно, что шаман и шаманка, вместе с жертвенным животным и с духами: Jаjык'ом, Суйлой, Карлыком, проходят семь препятствий или дверей (сÿргäк или пудаk). Поэтому песня духам гор носит название Jäттi äжiктÿ jäрiм-сум (земля и вода мои, имеющие семь дверей).

Мифы о сотворении земли и человека

Землю, на которой мы живем, алтайцы называют чын jaр – действительная земля. Под этой последней есть другая земля, где царствует вечный мрак. Эта область – алтынЂын орöн (нижний мир) или алыс jäp (дальняя земля).

Действительная земля, в настоящее время, переживает второй период своего существования. Начало второго периода алтайцы относят к потопу (jаjыk), о котором рассказывают так:

Вестником наступления потопа был синий козел

с железными рогами (тäмiр мÿстÿ кöк-тäккä).

Семь дней бегал козел вокруг земли и неистово блеял.

Семь дней было землетрясение.

Семь дней горели горы.

Семь дней шел дождь.

Семь дней шел с бурею град.

Семь дней шел снег.

После этого наступили морозы.

О наступлении потопа знали семь братьев-праведников. Из них старший был Эрлик, а другой Ÿ1гäн. Ÿ1гäн одарен был божескими способностями и назывался номчы – книжник.

Братья выстроили кäрäп – корабль[470], на который взяли с собой животных, птиц и пресмыкающихся по одной паре.

Когда кончился потоп, Ÿ1гäн из кäрäп'а выпустил петуха (таka), но он от мороза погиб. Во второй раз выпустил гуся (kас). Гусь не возвратился в кäрäп. В трети раз Ÿ1гäн выпустил ворона (kусkун). Ворон тоже не воротился назад, потому что нашел трупы и ими питался…

Семь братьев-праведников вышли из кäрäп'а.

Ÿ1гäн силою ном – книги мудрости – стал творить человека. Положил синий цветок – ветренник (кöк чäчäк) в золотую чашку. Старший брат Эрлик похитил у него часть цветка и сотворил тоже человека.

Разгневался Ÿ1гäн на брата и проклял его творение, сказав: «Кара каiш kурлу, kара албатты ползын сенiн jаjаган албаттын! – пусть будет сотворенный тобою народ черный и опоясан черным ремнем». И далее: «Мой народ белый пойдет на восход солнца, а твой народ черный – на запад».

Черный народ покрыл круг кожей (бубен) и первый стал камлать на земле.

По другому рассказу Ÿ1гäн создал тела человеческие и послал ворона к Кудаю – Высшему божеству – просить души для своего творения. Ворон полетел на небо.

Кудай дал ворону души. Ворон зажал их в клюве и полетел обратно.

Путь был дальний, ворон почувствовал голод.

Пролетая над землей, ворон увидел труп верблюда. Голод тянул его к трупу, но он пролетел мимо него… Совсем было стал уже забывать свой голод, но вдруг встречает новый труп, труп лошади. К нему возвращается голод еще с большей силой. Но ворон пролетает мимо и этого трупа, однако почувствовал, что силы его оставляют.

Летит ворон дальше, напрягая ослабевшие свои крылья, и на пути встречает третий труп: лежит корова, а голубые ее глаза манят к себе.

Тут потерял ворон самообладание и от восторга крикнул: «Ах, какие глаза!»

Души из клюва выпали и рассыпались, упав на хвойные леса: сосны, кедры, ели, пихты и можжевельник. От этого деревья эти стали зеленеть зиму и лето.

В то время, когда ворон летал на небо, Эрлик ночью выходил из своего подземелья на землю.

Он увидел на земле новый дворец (öргö) и тихо подкрался к нему. Во дворце лежали тела людей, которые создал Ÿ1гäн. Опасаясь Эрлика, Ÿ1гäн поставил сторожить у дверей дворца собаку. Собаки раньше не имели шерсти, а были голые, как и человек. Эрлик и говорит собаке: «Пусти меня во дворец, дам тебе за это пäкäi (старую шубу), и ты не будешь мерзнуть. Дам тебе пищу, от которой не будешь чувствовать голода целый месяц».

Соблазнилась собака и пустила Эрлика во дворец. «Все это будет моим достоянием», – сказал Эрлик и вдунул в тела свою душу.

Тела ожили. Тут были дети, юноши, девицы, мужчины, женщины, старцы и старухи.

Так на земле появились люди.

Эрлик имел ружье, которое заряжалось бездымным порохом. Каждую ночь выходил Эрлик на землю и убивал людей, а души их забирал к себе. При этом красавиц он делал поварихами (kазанчы), а юношей – стремянными (кöдöчi). Ÿ1гäн стал замечать, что из его дворца убывает народ. Тогда он незаметно всыпал в пороховницу Эрлика другой порох. Эрлик ночью выстрелил из ружья. Раздался оглушительный гул. Эрлик испугался, бросил из рук ружье, а сам ринулся в подземную пропасть.

С тех пор не стал сам выходить на землю, а отправляет за душами своих посланников (älчi).

Когда-то Эрлик ездил на белом коне, но отдал его Высшему божеству за душу богатыря. Но Высшее божество обмануло его и вместо души дало ему черного быка, велев садиться на быка лицом назад и погонять вместо плети аi малта (луновидным топором).

На этом основании алтайцы приносят в жертву не лошадь, а всегда черной масти быка или корову.

О душах, духах умерших и шаманах

По воззрениям алтайцев, человек состоит из тела и души.

Тело человека они называют кiжiнiн äдi, сöгÿ и kаны – мясо, кости и кровь.

Жизненная способность тела, проявляющаяся в одушевленности, дыхании, росте, определяется термином тын. Эта способность свойственна не только человеку и животным, но и всему органическому миру.

Понятие души, в собственном смысле слова, выражается термином сÿнä. Эта последняя присуща как человеку, так и животным.

Сÿнä человека при жизни может отделяться от тела и витать по горам, долинам, степям. Ее могут видеть ясновидцы – кöснöкчi. Этой способностью редко обладают обыкновенные люди: она чаще – достояние шамана, а иногда – собаки. Сÿнä представляется взору кöснöкчi на дальнем расстоянии в виде фигуры настоящего человека со всеми особенностями его физического облика и одеяния. Собака о присутствии сÿнä дает знать тревожным продолжительным лаем. Видение сÿнä какого-нибудь человека предвещает близкую смерть последнего.

Другой вид души как самостоятельного существа носит название ула; это – двойник человека или животного. Jула, как и сÿнä, отделяется от реального живого существа и может жить самостоятельно вне своего обладателя. Jула может видеть всякий; это они являются человеку в сновидениях. Jула большую роль играют при камлании; когда шаман (или шаманка) совершает свои путешествия в область подземного царства (алтынЂы öрöн) или на небо (тäпäрä), то в действительности странствуют ни они сами и его жертва, а его двойник вместе с двойником жертвенного животного.

В загробной жизни играет роль только сÿнä.

Смерть человека наступает по двум причинам: благодаря простой алчности Эрлика или вследствие приговора суда, совершаемого сообща Эрликом и Ÿ1гäн'емъ. Такой суд происходит в особом месте, называемом kара тöнöш – черный пень, на границе владений Эрлика и Ÿ1гäн'я. Смерть, причиненная алчностью Эрлика, считается неестественной и преждевременной; от нее есть возможность избавиться приношением жертвы Эрлику. Вторая смерть считается предопределенной судом (JарЂы), и избавиться от нее нет никакой возможности. В момент смерти сÿнä отделяется от тела человека и принимает вид прозрачного пара – сÿпäзiнiн ÿзÿдÿ или просто ÿзÿт. За порогом жизни она вступает в другой мир, который алтайцы называют пашка jар – другая земля. Там ее встречает посланник Эрлика алдачы – дух смерти, которого некоторые алтайцы, для более ясного представления, называют русским именем «сотник» – сотнек. Этот алдачы есть душа ранее умершего человека, непременно ближайшего родственника покойного.

Сÿнä в аддачы после смерти человека живут некоторое время около юрты и в кругу оставшихся родственников; при этом душа ребенка живет семь дней, а душа взрослого – сорок дней. В течение этого срока аилили дом, в котором умер покойник, подвергается целому ряду запретов. Так, шаманы в течение сорока дней не входят в жилище, опасаясь осквернить себя вследствие тайного присутствия в аиле алдачы, а простой народ до семи суток не вносит в жилище вещей, взятых от других, и не дает таковых из своей юрты. Кроме того в этот период считается предосудительным просить чего-либо у хозяина аила, где был покойник.

По истечении сорока дней жителями аила устраиваются поминки ÿзÿт паiрамы[471]. В этих случаях колют скотину и варят мясо, которое за общим столом все съедают. Старики и старухи читают короткие импровизированные молитвы вроде следующей: Артkан jуртÿна пала парkазынa jакшы ползын, ö1гöп сÿнäзiнä ару ползын (оставшемуся народу и милым детям на здоровье да будет, умершей душе чистым да будет). Шаман не принимает активного участия в общем молении на поминках; он иногда особо приглашается хозяином юрты и с курением арчын'а (можжевельника) выгоняет алдачы из юрты словами:

На белый свет не приходи,

Теперь снова не направляйся!

Пусть утянет (тебя) Ал-Чаjыk,

Отец Эрлик с мохнатыми волосами

пусть держит (тебя).

Такое худое «нечто»

На эту землю не опуская,

Бог устранит его.

Это худое (алдачi) пусть держит Эрлик

и не отпускает (от себя).

Обряд изгнания алдачы из дома нам пришлось видеть в вершине р. Маймы, в доме В. В. Купан. Его совершал шаман Сапыр. Обряд этот может совершать и сам хозяин аила.

Теперь перехожу к судьбе души в загробной жизни.

Душа, по верованию алтайцев, считается бессмертной: мöнкÿ болЂон тыным kандi! «Что будет с бессмертной душой моей?» – спрашивает себя алтаец.

В загробной жизни душа всякого человека без различия делается кöрмöс'ом. Этим именем, как мы видели выше, алтайцы титулуют Эрлика[472] и всех его духов, равно как души всех умерших людей.

Участь кöрмöс'ов – душ умерших в загробной жизни – бывает различная в зависимости от добрых и худых дел человека. Так, душа хорошего человека после смерти живет на земле – пу jäрдä туjат, пользуясь всеми благами земными. Земля, таким образом, делается ее раем, и пребывание на ней по смерти считается самым лучшим положением для души.

Душа порочного человека, наоборот, за свои дела наказывается тем, что лишается возможности оставаться на земле и идет в нижний мир к Эрлику – отkо парып-jат (идет в огонь). Такая душа, с момента своего перехода в загробную жизнь, делается слугой Эрлика – ä1чi, приносит людям вред и болезни и старается увлечь кого-нибудь из родственников в его царство.

Оставшиеся после покойника в живых родственники в первое время, когда душа пребывает еще на земле, живут под тяжелым чувством страха за свое благополучное существование, а случайные за этот период времени несчастия часто даже вынуждают родственников умершего переселяться на другое место, чтобы избавиться от назойливых действий кöрмöс'а. Так, Санаш, алтаец с Усть-Аноса, переселился в Ак-Айры, потому что вскоре после смерти его молодой жены умер ребенок и погибли две лучших лошади, упавши с мостков в реку. Перекочевка после смерти кого-нибудь из родственников за последнее время мало практикуется среди алтайцев, потому что разорительно отзывается на хозяйстве.

К категории кöрмöс'ов – душ, имеющих право существовать на земле после смерти, – алтайцы относят всех без исключения шаманов. Когда мы однажды предложили шаману Мампыю вопрос о том, действительно ли после смерти его душа будет обитать на земле, он утвердительно ответил: «Ä, пiстiн андi jан (да, у нас такая вера); я, как и другие шаманы, после смерти станем кöрмöс'ами; тело наше сгниет, а душа будет жить на земле».

Относительно духов-кöрмöс'ов умерших шаманов имеются следующие представления.

Прежде всего, все умершие шаманы суть чистые духи – арÿ нäмä. Дух шамана, на третий или седьмой день после смерти, является к своим родственникам и о своем таинственном присутствии дает знать глухими ударами бубна, раздающимися в ночной тишине за юртой или в лесу. После этого, как рассказывает шаман Сапыр, дух порывает всякую связь с царством Эрлика и вводится покойными родственниками в разряд духов арÿ нäмä. После смерти шамана изготовляют его изображение (чалу); приглашенный хозяином аила шаман кропит новое изображение чистым вином – араkы, произнося при этом особую молитву. С этого момента изображение подвешивается в аиле на почетном месте и делается религиозной принадлежностью, а дух умершего шамана становятся арÿ нäмä.

Образ умершего шамана преследует воображение человека всюду: дома, в горах, в тайге и во сне. Эти явления происходят через три, пять, семь десять лет после смерти шамана. Человеку слышится голос и целый разговор покойного. Дух приказывает приносить ему жертвы, а за ослушание наводит на человека страх и болезни. Чтобы оградить себя от навязчивых образов, родственники умершего шамана устраивают последнему kачылЂу или саба, делают его изображение и вводят в число своих духов-кöрмöс'ов – арÿ нäмä.

Так составляется у алтайцев сонм духов-кöрмöс'ов, занимающих большое место в шаманстве.

Всю категорию этих духов можно справедливо назвать духами плоти и крови человеческой. Это – духи кровного родства и свойства. Родословная любого алтайца по прямой линии отца и матери дает возможность установить тот факт, что каждое семейство алтайца в корне своего рода имеет в большинстве случаев умершего шамана.

Свою родословную по восходящей линии отца или матери алтайцы ясно представляют и передают до седьмого поколения. Лиц дальнейшего поколения алтайцы боятся называть. По их убеждению, лица далее седьмого поколения когда-то принадлежали к Ойротскому царству, и называть их имена считается предосудительным для русского царя. Поэтому старые люди, как более сведущие в этом вопросе, часто намеренно умалчивают об них. Родословные ясно показывают, что духи – арÿ нäмä – по отношению к известному семейству являются братьями, дядями, тетками, свояками и дедами.

Число кöрмöс'ов арÿ нäмä в каждом семействе колеблется между тремя и шестью, а взятые все вместе насчитываются целыми сотнями.

Количество кöрмöс'ов исчисляется с мужеской и женской стороны. Дело в том, что муж и жена, при бракосочетании, каждый в отдельности приносят с собой из дома родителей изображения своих родовых кöрмöс'ов. Изображения кöрмöс'ов мужа подвешиваются в аиле на жерди с мужской стороны, а кöрмöс'ы жены – на той же жерди с женской стороны. Тут происходит первое объединение кöрмöс'ов двух семейств. В дальнейшем дети, приобщившись к кöрмöс'ам отца и матери, при своем бракосочетании, в свою очередь, к общим кöрмöс'ам своих родителей присоединяют новых кöрмöс'ов и т. д.

При расспросах о кöрмöс'ах алтайцы обыкновенно не преминут добавить: «Пу адамнын кöрмöзÿ, пу äнёмнiн (это – кöрмöс моего отца, а это – моей матери»).

Алтайцы делятся на родовые группы – сöк'и (кости). Каждая кость исчисляется десятками сотен человек. Несмотря на такую большую численность сöк'а, члены одной кости до сих пор не берут себе жен из своего собственного сöк'а, а непременно из другого. Когда же видят нарушение этой нормы, которое наблюдается, например, среди новокрещеных, то возмущаются этим обстоятельством и недоумевают, почему в церковных браках допускается кровосмешение? У каждого сöк'а есть свои собственные духи. Родовому принципу подчиняются и духи-кöрмöс'ы. Но когда сöк'i роднятся между собой, этим путем вводят в родство и своих кöрмöс'ов. Отсюда естественно ведет, например, в семействе сöк'а Тонжöндор – кöрмöс'ов Чаптылар'ов и наоборот.

Судя по этому, в каждом аиле должно бы накопиться огромное число кöрмöс'ов. Но этого, однако, не наблюдается. У алтайцев не считается предосудительным произвольно сокращать число кöрмöс'ов. Сокращение это зависит от расположения или нерасположения к тому или другому кöрмöс'у. Чаще всего выпадают кöрмöс'ы женской половины; эти последние не пользуются особенным уважением отца семейства. Так, на р. Чiчкä-Чаргы темичи (староста) Астын не знал даже имен кöрмöс'ов своей жены и назвал их по-русски «приданое жены», имея в виду то, что изображения кöрмöс'ов жены всегда привозятся в аил мужа с другим ее имуществом.

Духи-кöрмöс'ы «арÿ нäмä» у алтайцев разделяются на больших и малых. Больших они называют улу кöрмöс; для малых особых названий нет, исключая таiдалар, kап адалар – предки по матери, предки по отцу (кровные), а всех вообще – озоЂы адалар (прежние отцы).

Один из самых популярных кöрмöс'ов у сöк'ов алтаi кiжi, Маiмалар кiжi – считается Кÿрмÿш, а у Туба кiжi – черневых алтайцев – Капым[473].

Эти два кöрмöс'а находятся в исключительном положении: они при бракосочетании не приносятся женой в аил мужа – право иметь таковых остается только за этим последним.

В юрте Кÿрмÿш и Капым главенствуют среди всех остальных кöрмöс'ов, а изображения их в аиле занимают центральное место как самое почетное.

О более древних духах-кöрмöс'ах (озоЂы kам) у алтайцев имеются рассказы в виде житий (jÿрÿм). Рассказы эти короткие; в них отмечается много случаев чудесного характера.

Так, например, шаман Тостогош, когда был по распоряжению хана подожжен в юрте из камыша, чудесно вылетел в отверстие юрты и остался невредим.

Шаманка Кана, с берегов р. Алаша на Кемчике (ныне Сойотская земля), чудесно перелетела на Алтай на р. Копшу, где и осталась жить.

Шаман Качы, силою своих молитв, низводил в летнее время на землю снег и град в виде больших льдин. При своих камланиях доходил до престола бога (Кудаi) и назван за это сыном божьим.

Подобные рассказы живут в народной памяти алтайцев стариков и старух и передаются в разных местах в разных вариантах.

Духов-кöрмöс'ов алтайцы называют бiстiн kудаiлар – наши боги.

Их воля по отношению к человеку проявляется в воздействиях через болезни: корь, оспу, трахому, сифилис, гнойные раны, опухоли, а также вообще в причинении различных бедствий человеку и животным.

У алтайцев никогда не существовало народной медицины, как у их соседей монголов; они не знали лечения травами, солями и т. п. средствами. Во всякой болезни они видят проявление воли духов.

Старый шаман Jастаkон, указывая на исхудалую фигуру своей жены, тоже старухи, говорил, что двадцать лет ее мучают духи. Он много молился о здоровье жены сам, а теперь пригласил для той же цели популярного шамана Машныя. «Бог знашь, что будет», – закончил он свою речь по-русски.

Другой шаман, Пупыiлан, не соглашался давать нам показания о кöрмöс'ах, потому что они его мучат, и у него третий день жар и головная боль.

В Ашiякту, в аиле Кара-Мамак'а, лежала женщина; на нее кöрмöс'ы наслали глазную болезнь. В нашем присутствии над ней камлал молодой шаман Тебекей и приносил умилостивительную жертву кöрмöс'у Ондijäк'у.

В вершине р. Куjум'а три дня женщина мучилась родами. К ней пригласили шамана Моштоя, который камлал две ночи, изгоняя болезнь, посланную кöрмöс'ом.

Шаман Кäдäмäi рассказывает, что пять лет он безумствовал: впадал в беспамятство и выкрикивал имена кöрмöс'ов, которые, по его личному убеждению и убеждению матери и жены, наводили на него болезнь.

В вершине р. Чiчкä нам пришлось видеть алтайца Шаркопа, цветущего на вид, но психически ненормального. Три года как мучат его духи. В тихом умопомешательстве целыми днями с кем-то разговаривает, раскидывает руками, кивает головой, иногда в таком состоянии читает шаманские молитвы. Во время припадка пот с него катится градом. При первом оклике Шаркоп приходит в сознание и здраво рассуждает. Он приехал к нам в надежде получить какое-нибудь лекарство от своей болезни.

В вершине р. Куjум'а шаман Чöчÿш в болезненном припадке убежал тайно из своего аила; двое суток бродил по вершинам гор, а на третий день его нашли за пятнадцать верст, в вершине другой речки, уже мертвым и обнаженным. Алтайцы объясняют, что Чöчÿш'а задавили духи-кöрмöс'ы.

В Чибите, на тракте Чуйской дорога, нам жаловалась шаманка Куiтук, что ее мучат кöрмöс'ы, протискиваются в ее аил, жуют ей руки и ноги, и она от этого хворает.

Таким образом кровные духи-кöрмöс'ы чаще всего играют роль злых духов, враждебных благополучию человека.

Но это обстоятельство не нарушает связи между алтайцем и его духами.

Алтаец безропотно подчиняется произволу и капризным проявлениям своих кöрмöс'ов, но в то же время ищет средств, чтобы избавиться от злых умыслов своих предков. Духи, по убеждению алтайца, ниспосылая бедствие, – болезнь, например, – ожидают от человека выкупа, даров, и он охотно дает им их в виде различных жертвоприношений. Этот жертвенный выкуп носит особое название – толу.

Случаи выздоровления больного, после жертвоприношения, истолковываются так, что жертва удовлетворяет духов. После выздоровления больного алтайцы переживают радостные настроения. С такими переживаниями нам пришлось встретить шамана Моштоя, который сам, без нашего к тому повода, заявил нам, что женщина, о которой он молился, благополучно разрешалась от бремени. Другой шаман, Jастакоп, с чувством радости сообщил, что его больная жена, раньше не встававшая с постели, после камлания ходит и чувствует себя довольно бодро.

Кам Мамный рассказывал нам несколько случаев из своей практики, когда, после его молитвы с жертвоприношением, больные избавлялись от болезни духов-кöрмöс'ов и выздоравливали.

Но не всегда после жертвоприношения наступает выздоровление; бывают обратные случаи: больному делается хуже и хуже. Больной, однако, продолжает лечение – переходит от одной жертвы к другой, от одного кöрмöс'а к другому, усугубляет молитвы и постепенно увеличивает ценность приносимой жертвы. В таких случаях богатое семейство приносит в жертву до семи скотин, а бедное – до пяти. Но эта норма, по мере надобности, увеличивается и иногда доводит больного до полного разорении. При упорной и продолжительной болезни наблюдаются такие случаи, когда больной за лечением обращается к русским знахарям или крестится.

Но не одно зло несут алтайцам кровные кöрмöс'ы; они являются в то же время и благодетелями, помощниками в борьбе с другими злыми духами. Дело в том, что, кроме кровных кöрмöс'ов категории ару нäмä, человека окружает другой кадр духов, злых духов по преимуществу, духов, которые исключительно только работает на погибель людям. Алтайцы строго отличают их от категории кровных чистых духов и называют jаман кöрмöстöр (злые кöрмöс'ы). Эти духи суть души умерших людей. По рассказам алтайцев, злые кöрмöс'ы рассеяны по всей земле, хотя главное местопребывание их – нижний мир (алтынЂы орон). О злых кöрмöс'ах алтайцы боятся говорить и, во избежание неприятностей, называют их «нечто земное» (jардiн нäмä). Их особенно много около аилов. При всяком удобном случае они протискиваются незаметно в жилище и прячутся от ару кöрмöс'ов за сумы, кровать и другие предметы обстановки аила.

Злые кöрмöс'ы не любят шиповника и других колючих растений и рассыпаются по темным местам, когда на небе раздается гром и сверкает молния.

Это – воинство Эрлика; оно находится в его непосредственном распоряжении. Алчный Эрлик, желая воспользоваться душой человека, которая по праву творца принадлежит ему, посылает за нею злых кöрмöс'ов на землю. Но они часто пожирают человека для своего личного удовлетворения.

Среди кöрмöс'ов этой категории есть титулованные особы, например, Аk-Jаiзан, бывший киргизский полководец давнего прошлого.

С этими злыми духами ару кормöс'ы ведут борьбу, охраняя благополучие и жизнь человека. Так, ару кöрмöс'ы изгоняют их из жилища, а когда они вселяются в человека и мучат его, тогда шаман, с помощью ару кöрмöс'ов, выгоняет их из больного.

Как своих хранителей и хранителей аила, алтайцы называют за это ару кöрмöс'ов алапчыkтын саkчызы – страж юрты – и обращаются к ним с соответствующими молитвами, например:

Трехсуставной Бай-Кюрмюш,

Имеющий хозяином красное дерево!

Будучи отцом, охраняешь,

Как жеребец – стадо пасешь.

Ты – броня шести развилин (аила)!

Худому (злым духам) из степных мест заграждаешь путь.

Большую услугу оказывают человеку ару кöрмöс'ы еще в роли посредников между верховными существами и другими духами.

С духами трех миров алтайцы входят в сношение только через посредство своих духов арÿ нäмä – другого пути к общению нет. К ним обращаются при болезнях, при эпидемиях на скот, при выезде из своего аила, при следовании и возвращении с охоты, во время орехового промысла и т. д. Эти случаи обращения повторяются почти повседневно, особенно весной и летом. Весна и лето вызывают у алтайцев чувство благодарности к Ÿ1гäн'ю, его сыновьям, уважаемым кöрмöс'ам и духам гор.

О посредничестве духов ару кöрмöс'ов с особенной ясностью говорит ритуал камлания.

Это последнее начинается всегда с обряда кропления вином изображения ару кöрмöс'ов (араkы чачар или чачылЂы). Обряд совершают приглашенные шаман или шаманка или же сам хозяин аила.

При кроплении говорят:

Лучшее вино подвешенного котла, чöк!

Залом горького хлеба, чöк!

Питье мерою ложки, чöк!

Черное вино твой водопой, чöк, Кайракан!

Седой Ак-Ит, нам помогай, чöк!

Белый манjак раcсыпается,

На плечах шестьдесят бубенцов.

Куш-пöрÿк с Ÿ1бÿрäк'ом,

Трехсоставный белый манjак, чöк!

Белая чачылЂа приравняется.

Пусть жертвуется имеющему клыки (зуб),

От всего бери и пробуй!

(Это) питье от подвешенного котла, чöк!

Непосредственно за этим обрядом следует другой, более торжественный обряд – созывание ару кöрмöс'ов для беседы наедине с шаманом. Созывание называется: кöрмöстÿ kагып jат и совершается, в большинстве случаев, в темную ночь, при полной обстановке шаманского ритуала.

За созыванием следует выслушивание духов – ым санап jат и тайная беседа о том, чего они сами хотят от человека или чего хотят другие духи. Ару кöрмöс'ы дают соответствующие советы относительно дальнейших действий для умилостивления того или другого духа.

При этом ответы духов шаман произносит пониженным глубоким голосом.

Выслушивание ару кöрмöс'ов представляется алтайцу столь естественным, что не понимающие православных служений часто предлагали нам вопрос: «А что отвечают ваши духи, когда молится священник?»

По окончании обряда тайной беседы все присутствующие в аиле с напряженным вниманием выслушивают от шамана ответы кöрмöс'ов. Первый задает вопрос обычно хозяин аила. Шаман детально рассказывает результаты своих переговоров с духами. Наряду с утешительными ответами приходится нередко передавать присутствующим и ответы неприятные.

Тяжелую картину нам пришлось наблюдать в поселении Сайдыс, когда шаманка Ö1öнчi сообщила присутствующим, что духи шлют угрозы ее аилу и намерены послать смерть на одного из членов ее семейства. Всех охватил ужас, и раздался плач.

В других случаях помощь ару кöрмöс'ов является необходимой при сношениях с духами неба и подземного мира, путь к которым загражден препятствиями. Препятствия эти подробно описываются в камланиях. Шаман побеждает все препятствия исключительно только с помощью ару кöрмöс'ов. Во время путешествия они являются живой силой и охраняют шамана от опасностей, ведут борьбу со злыми духами, встречающимися в пути. Ару кöрмöс'ы невидимо облекают собой шамана: сидят на его плечах, на голове, на руках, на ногах, в различных направлениях опоясывают его стан и в призываниях именуются за это броней или обручем (kурчу).

Сопутствующих ару кöрмöс'ов у одного шамана бывает больше, у другого меньше. Большой шаман (jан kам) имеет их до десятка, малый шаман (кiчäнäк kам) имеет их два, три, а иногда только одного.

Во главе всех духов, составляющих шаманскую броню, стоит всегда личный, кровный дух-покровитель, от которого шаман ведет свое преемство.

То или другое число ару кöрмöс'ов шаманской брони находится в зависимости от индивидуальности шамана, от его внутренней силы. Шаман, обладающей большой силой, может притягивать (тартынын jат) к себе многих духов.

Нам рассказывали в вершине Оноса, что шаманка Сата по недоразумению в настоящее время пользуется популярностью, ибо многих духов ее «притянула» (тартынып kалды) другая шаманка, живущая за шесть-десять верст по р. Чiчкä-Чаргы.

По р. Чопошу, в аиле шамана Баланди, собравшиеся вечером алтайцы говорили о Таштане как о выдающемся шамане, потому что последний имеет много духов. Старик Кортычак, отец Баланди, однажды, слушая камлание Таштана, был поражен количеством его кöрмöс'ов. «Таштан звал, звал кöрмöс'ов, целый воз назвал; страх на меня навел», – шутливо закончил свой рассказ старик.

Играя такую роль в шаманстве, ару кöрмöс'ы по отношению к Ÿ1гäн'ю, Эрлику, их сыновьям и духам гор (jäp-cy) являются низшими духами, но, однако, не связаны с ними никакими служебными функциями.

При всем том бытие ару кöрмöс'ов обусловливается только бытием высших духов. Духов высшего порядка именуют тöс (основа), а ару кöрмöс'ов – таjанЂаным (моя опора).

Каждый из ару-кöрмöс'ов имеет своего собственного тöс'я. При этом, если тöс'ем какого-нибудь ару кöрмöс'а является дух скалистой горы, аk-kaja, то о нем выражаются, что он к ней «прислоняется» (jö1öнгöн); если же тöс'ем является дух озера, например, алтынкö1, то ару кöрмöс «омывается» в его водах (jунуп jат).

Эти образные отношения ару кöрмöс'ов к духам гор и озер с особенною ясностью обрисовываются в призываниях:

Зимою вечно к небу возносящийся,

Прозванный синей ясностью,

Обладателем неба названный,

Прозван отцом Бурханом!

Опирающийся на Абу-Хан (гора),

Омывающийся в Алтын-кöl'е (Телецкое оз.);

Дядя мой по отцу, Санызак!

Иллюстрации

Тунгусский шаман в представлении голландского путешественника середины XVII в. Николааса Витсена. Гравюра из издания 1785 г.

Двуствольное шаманское дерево возле круглой юрты кочевников-орочей. Татарский пролив близ р. Иди. Фото: Я. Эдельштейна, 1905 г.

Бубен и шаман. Средневековое наскальное изображение из Каракола (Горный Алтай). По М. Ф. Косареву

Прорисовка шаманского бубна кетов. По М. Ф. Косареву

Кам приносит в жертву белого жеребца. С картины А. Станкевича, 1889 г.

Шаман-лебедь сибирских татар. С гравюры Ланкенау, 1872 г.

Саамский шаман в трансе. С гравюры XVII в.

Якутский шаман. Фото 1902 г.

Бубен ненецкого шамана Пурпея по прозвищу Ржавый в экспозиции Ненецкого краеведческого музея в Нарьян-Маре

Прорисовки шаманских бубнов. Слева – алтайский, справа – кетский. По М. Ф. Косареву

Шаманский костюм, Монголия, Национальный музей Монголии

Тунгусский шаман протаскивает стрелу сквозь одежду, утверждая, будто протыкает ею тело. С гравюры XVIII в.

Кетский шаман. Фото У. Харвы, 1917 г.

Юкагирский шаман в церемониальной одежде и маске. Фото 1902 г.

Фрагмент церемониального облачения тунгусского шамана с бубном. Фото 1901 г.

Куму, ритуальный плащ якутского шамана

Души-птицы с человеческими лицами. Бронзовые изображения: 1) около рубежа н. э. Д. Пиковска Томской обл.; 2) около рубежа н. э. Мурлинский клад (Омская обл.); 3) IV–V вв. н. э. Парабельский клад (Томская обл.). По М. Ф. Косареву

Шаманский чум эвенков. Фото А. А. Макаренко, 1913 г.

Түсүлүк – шаманский нагрудник. Якутия

Могила якутского шамана. Этнографическое фото

Захоронение шамана. Этнографическое фото

Арангас – могильный лабаз якутского шамана. С рисунка художника-этнографа И. В. Попова

Могильный лабаз-амбар дюпсинской шаманки (арангас). С рисунка художника-этнографа И. В. Попова

Могила шамана Баспая. С рисунка художника-этнографа И. В. Попова

Якутские шаманы. Фото конца XIX – начала XX в.

Якутская шаманка. С раскрашенной литографии В. Александера, 1803 г.

Бурятский шаман в момент камлания при помощи двух посохов с ручкой в форме лошадиной головы морин хорьбо

Бурятская шаманка. С гравюры 1776 г.

Аал Луук – Мировое древо шаманистов. Фото начала XX в.

Шаман. С картины И. В. Попова, 1926 г.

Металлическое навершие шаманского посоха. Пребайкалье, XVIII – начало XIX в.

Алтайский шаман. Томская губ., Бийский округ. Фото начала ХХ в.

Шаман. Республика Хакасия. Рис. О. Н. Лесючевской из собрания Кунсткамеры, 1927 г.

Примечания

1

Thevet А. Les Singularitez de la France Antarctique, 168–179. Dobriehoffer. Historia de Abiponibus.

2

Gmelin. Reise durch Sibirien. I–IV. 1751–1752.

3

Позднеев А. Образцы народной литературы монгольских племен. Вып. I. С. 277–278.

4

Turner. Samoa а hundred years ago. С. 10.

5

Dawson. Australian Aborigines. Melbourne. С. 50.

6

Pfeil Graf. Land und Volk im Віsmark-Archipel. Verhandl. der Gesel. für Ertlkunde zu Berlin. B. XVII, 152.

7

Catlin. Manners, customs and condition of the North American Indians. I. 156.

8

Catlin. II, 127.

9

Martius. Beitr zur Ethnogr. n. Sprachenkunde Amerika’s. I, 201.

10

Смирнов. Вотяки. Казань, С. 181 и 183.

11

Fritsch. Die Eingeborenen Süd-Afrika's, 108–109.

12

Castren. Reiseerinnerunugen aus den Jabren 1888–1884. С. 264.

13

Cranz. Historie von Grönland. B. I. 301.

14

Крашенинников. Описание земли Камчатки, Т. II. 136.

15

Крашенинников. II. 166.

16

Шашков. Шаманство в Сибири. Записки Импер. Рус. Г. О. Кн. II, 58.

17

Gmelin. III, 33.

18

Шашков. 58.

19

Припузов. Шаманство у якутов Якутского округа. Известия В. С. О. Имп. Г. О. Т. XV, 65.

20

Адрианов. Путешествие на Алтай и за Саяны. Записки Имп. Р. Г. О. т. XI, 333–334.

21

Bush Max. Die Wotjäken. 143.

22

Bush. 145.

23

Меньшов. Этнографический очерк быта и обычаев чувашей Уфимской губернии Златоустовского уезда, Записки Оренб. Отд. Имп. Р. Г. О. Вып. III, 243.

24

Dorsey. Teton Folk-Lore. American Anthropologist. Vol. II. 144

25

Martius. I, 590.

26

Kerry-Nicholls. The Origin, Phisical Characteristics, and Manners and Customs of the Maori Race. Journal of Antropological Institute. Vol. XV, 200.

27

Rosenberg. Der Malayische Archipel. 158.

28

Spillmann, Vom Cap zum Zambesi. 116.

29

Потанин. Очерки Северо-Западной Монголии. В. IV, 133–134.

30

Deniker. Les Ghiliaks. Rev. d’Etnographie. II, 304.

31

Lumholz. Among the Natives of Australia. Bull. of the Amer. Geograph. Soc. XXI, 29.

32

De Vaux. Les Canaques de la nouvelle Calédonie. Rev. d’Etnogr. II, 343.

33

Kerry Nicholls. 200.

34

Агапитов и Хангалов. Материалы для изучения шаманства в Сибири. Шаманство у бурят Иркутской губ. Известия В. С. Отд. Имп. Рус. Г. Общ. XIV, 68.

35

Dorsey. 143.

36

Банзаров. Черная вера. 97–98.

37

Припузов. 60.

38

Bush, Dawson. 51.

39

Rosenberg. 175.

40

Turner. 142–143.

41

Агапитов и Хангалов. 60.

42

Schoolcraft. History, Condition and Prospects of the Indian Tribes of the United States. I, 33.

43

Dorsey. 143.

44

Cranz. II,257.

45

Ellis. Polynesian Researches. I, 396–397.

46

Catlin. I. 89–91.

47

Dorsey. 151.

48

Dodge. Our Wild Indians. 102.

49

Klutschak. Als Eskimo unter den Eskimos. 140.

50

Rosenberg. 59–60.

51

Latham. Descriptive Ethnology. I, 168.

52

Cameron. Notes on Some Tribes of New South Wales J. of the Antropological Inst. P. 363.

53

Dawson. 51.

54

Boas. The Central Eskimo. Powell Annual Report of the Bureau of Ethnology 1884-P. 690–591.

55

Dorsey. 143.

56

Потанин. Очерки Северо-Западной Монголии. IV, 134.

57

Агапитов и Хангалов. 60.

58

Смирнов. Вотяки. 186.

59

Turner. 147.

60

Catlin. I, 89.

61

Turner. 300.

62

Turner. 326.

63

Смирнов. Вотяки. 184.

64

Смирнов. Вотяки. Смирнов. Черемисы. 118, 119–120.

65

Смирнов. Вотяки. 184–186. Смирнов. Черемисы. 117.

66

Pallas. Reisen. III, 75.

67

Dorsey. 148.

68

Смирнов. Вотяки. Смирнов. Черемисы. 119.

69

Smith Erminnie. Myths of the Iroquois. Powell Annual Report. 1880–1881. P. 87–88.

70

Смирнов. Черемисы. 117.

71

Castren. Etlmologische Vorlesungen ueber die Altaischen Völker. 160–164.

72

Latham. I, 170.

73

Агапитов и Хангалов. 60.

74

Смирнов. Вотяки. 179.

75

Третьяков. Туруханский край, его природа и жители. 204.

76

Castren. Reisen 1838-P. 262–264.

77

Matthews Washington. The prayer of a Navajo Shaman. Amer. Anthropologist. I, 151–163.

78

Богаевский. Очерк быта сарапульских вотяков. Сборн. матер. по этногр. Изд. при Дашковском этногр. музее. III, 64.

79

Крашенинников. 11, 167.

80

Рычков. Журнал, или Дневные записки 1700–1770. С. 90.

81

Boas. 591.

82

Rosenberg. 461.

83

Банзаров. 100.

84

Hutchinson. The Parana and South American Recollections. 35.

85

Boas. 612.

86

Адриянов. 333.

87

Лепехин. Дневные записки. IV, 117.

88

Шашков. 59.

89

Мордвинов. Инородцы, обитающие в Туруханском крае. Вестн. И. Р. Г. Общ. 1860, № 2, 36.

90

Boas. 612.

91

Shütt, Reisen in Sudvestlichien Becken des Congo. 171.

92

Dawson. 64.

93

Scheffer. Lapponia. 312.

94

Поездка в Якутск. Изд. II. III. 21.

95

Hale. On the Sakais. Journ. of the Anthropol. inst. XV. 291.

96

Busch. 143.

97

Turner. 287.

98

Turner. 330.

99

Rosenberg. 462.

100

Powell. Unter den Kannibalen von Neu-Britannien. 150.

101

Dawson. 50.

102

Latham. I, 159.

103

Martius. 303.

104

Martius. 602.

105

Georgi. Beschreibung aller Nationen Jos Hussischeu Koiohes. 43.

106

Агапитов и Хангалов. 55.

107

Ellis. I. 396–397.

108

Cameron. Notes on some Tribes of New South Wales. Journ. of the Anthopol. Just. XIV, 364–365.

109

Bock. Unter den Kannibalen auf Borneo. 257–258.

110

Catlin. II, 127–128.

111

Dodge. 177–181.

112

Cranz. I, 258–200.

113

Boas. 590.

114

Boas. 588–590.

115

Шашков. 67.

116

Шашков. 68–73.

117

Харузин. Русские лопари, 155–168. Klemm. Kulturgeschichte der Menschheit. III, 70–77.

118

Dawson. 52.

119

Cameron. 362–363.

120

Turner. 277.

121

Riedel. Der Aaru-Archipel und seine Bewohner. Verhandlugen der Gesel. für Erdk. zu Berlin. XII.

122

Cranz. I, 257.

123

Thevet. André. Les singularitez de la France Antarctique. 170.

124

Bush. 144.

125

Смирнов. Вотяки. 177.

126

Соловьев. Остатки язычества у якутов. Сборник газ. «Сибирь», I, 410.

127

Castren. Ethnologische Vorlesimgen. 137.

128

Харузин Н. 208.

129

Смирнов. Вотяки. 176–177.

130

Hoffman. Notes on Ojibwa Folk-Lore Amer. Anthropol. II, 222–223.

131

Jacques et Storms. L'Etlnographie de la partie orientale de I'Afrique Equatoriale. 17.

132

Spillmann. 15.

133

Turner. 140.

134

Lenz. Skizzen aus West-Afrika. 181.

135

Parkinson. Im Bismarck Archipel. 142–144.

136

Ellis, I, 395.

137

Кроковский О. Горные черемисы. Ж. Мин. вн. дел, 41 часть, 133.

138

Rosenberg. 174.

139

Харузин. Н. 162.

140

Третьяков. 204.

141

Агапитов и Хангалов. 58.

142

Jacques et Storms. 89–90.

143

Dawson. 54.

144

Крашенинников. II, 130.

145

Золотницкий. Корневой чувашско-русский словарь. 166.

146

Turner. 321.

147

Dawson G. Notes and Observations on the Kwakiool People of the Northern Part of Vancouver Island. Proc. and Trans. of the Royal Soc. of Canada. V, 177.

148

Smith Erm. 72.

149

Cameron. Across Afrika. I, 105–106.

150

Schütt. 109.

151

Buchholz. Reisen in West-Afrika. 125–126.

152

Musters. Unter deu Patagoniern. 195.

153

Dawson. 68.

154

Dawson. 51.

155

Cranz. I, 268.

156

Schoolcraft. I, 39.

157

Dorsey. 149.

158

Потанин. I, 134.

159

Агапитов и Хангалов. 24.

160

Latham. I, 168.

161

Martius. 579.

162

Martius. 633.

163

Taylor. Primitive Culture. CL. XI–XVII.

164

Tiele. Classification of the Religions. Cyclopaedia Britannica.

165

Powell. Outlines of the Philosophy of the North American Indians.

166

Ellis. I, 334–335.

167

Rosenberg. 162.

168

Dorsey. 155.

169

Кастрен. Путешествие 1845–1849. С. 294–295. Castren. Reisen 1838-P. 190.

170

Шашков. 54–55.

171

Потанин. IV, 129–130.

172

Припузов. 60.

173

Агапитов и Хангалов. 24.

174

Смирнов. Вотяки. 194–196.

175

Смирнов. Черемисы. 131–136.

176

Лепехин. IV, 260–262.

177

Сбоев. Чуваши. 111.

178

Третьяков. 205–206.

179

Dawson. 49–50.

180

Boas. 591.

181

Cranz. I, 266–267.

182

Powell. 7.

183

Martius. 467, 68.

184

Dawson. 50.

185

Банзаров. 61–68.

186

Банзаров. 71–90.

187

Шашков. 7-Castren. Reisen. 1838–1844.

188

Шашков. 14–15.

189

Агапитов и Хангалов. 17.

190

Шашков. 117–118.

191

Припузов. 61.

192

Смирнов. Вотяки. 202–204.

193

Cranz. I, 266–267.

194

Ellis. I, 332.

195

Turner. 63–64.

196

Martius. 468.

197

Jacques. 88–81.

198

Cameron. 11, 158.

199

Шашков. 47.

200

Шашков. 49–60.

201

Крашенинников. 74–75.

202

Адрианов. 189.

203

Потанин. IV, 123–125.

204

Шашков. 24–26.

205

Смирнов. Вотяки. 196–197.

206

Смирнов. Вотяки. 199–200.

207

Харузин. 151–153; 159.

208

Turner. Samoa. 24–26, 36, 44, 46.

209

Boas. 591.

210

Dorsey. 153–154.

211

Шашков. 24.

212

Gmelin. II, 490–491.

213

Middendorf. IV, 1462.

214

Смирнов. Черемисы. 139.

215

Харузин Н. 182–183.

216

Turner. 318, 36, 72.

217

Dorsey. 154; Reid. 109.

218

Шашков. 24.

219

Castren. Reisen. 295–296.

220

Pallas. III, 62.

221

Кастрен. 295.

222

Смирнов. Вотяки.

223

Смирнов. Вотяки.

224

Powell. Philosophy of the North American Indians. 9–10.

225

Cushing. Zuni Fetiches. Powell Report 1680–1681. P. 11–12; 16–18.

226

Powell J. W. Report оf Explorations in 1873 of the Colorado of the West. 28.

227

Dorsey. 143.

228

Reid. Religious Belief of the Ojibois. Journ. of the Anthrop. Institute. 111, III.

229

Hoffman. Pictography. Am. Anth.,215.

230

Dodge. 224–225.

231

Cranz. I, 270.

232

Boas. The Central Eskimo. 638–689.

233

Крашенинников. II, 80.

234

Deniker. 306–308.

235

Шашков. 75–76.

236

Агапитов и Хангалов. 21.

237

Потанин. 132–133.

238

Кастрен. Путешествие в Сибирь 1845–1849 гг. 233, 327.

239

Гондатти. Культ медведя у инородцев Северо-Западной Сибири. Труды Этнографического отдела И. О. Л. Е. А. и Э. VIII, 74–77.

240

Гондатти. Следы языческих верований у манси. Труды Этнографического отдела. VIII, 70–72; Latham. Descriptive Etimology. I, 459.

241

Кошурников. Быт вотяков Сарапульского уезда Вятской губ. Ученые записки Казанск. универс. XLVIII,16.

242

Смирнов. Вотяки. 223.

243

Кошурников. 34.

244

Меньшов. 248.

245

Нурминский. Очерк религиозных верований черемис. Православный собеседник. Ч. III. 246–260.

246

Castren. Reiseerinnirungen aus Jahren 1838–66.

247

Turner. 17, 25, 50–51, 64–65, 67–68, 76.

248

Ellis. I, 336.

249

Dawson. 52.

250

Smyth. The Aborigines of Victoria. I, 234.

251

Dawson. 253.

252

Lichtenstein. Koisen im südlichen Africa in den Jahren 1803, 1804, 1805 и Г. 412.

253

Folk-Lore journal, edited by the working committee of the South African Folk-Lore society. Cape Town II. 23-Chapman. Travels in the interior of South Africa. I. 429.

254

Sibree. Madagascar. 300–304.

255

Erman Archiv. XVIII, 546.

256

Strahlenberg. Das Nord und Oestlische Thei von Europa und Asia. 331.

257

Крашенинников. II, 166–176.

258

Первушин. Эскизы преданий и быта инородцев Глазовскаго уезда. II 58, 72–75.

259

Кошурников. 31.

260

Fritch. 92.

261

Chapman. II, 92.

262

Latham. I, 169.

263

Bastian Indonesien II, 1–2.

264

Bastian, III, 26–27.

265

Bastian, IV, 18–19.

266

Blumentritt. Versuch einer Ethnographie der Philippinen. 13.

267

Ellis. I, 335.

268

Tylor. Primitive Culture. I. 424–420.

269

Girard de Rialle. La Mithologie compareé. 1–232.

270

Peschel. Völkerkunde 6 Aùfi. 258–259.

271

Tylor. II. 143–144.

272

Tylor. Early History of Mankind. 109.

273

Révillе. Les religions des peuples non civilisés. I. 74–75.

274

Farrer. Primitive Manners and Customs. 52–53.

275

Mauri. La Magie et l’Astrologie dans l’Antiquitè et au Moyen Age. 11–12.

276

Lubbock. Prehistoric Times. 581–583.

277

Lubbock. Die Entstehung der Civilisation. Achelis. Die Entwickelung der modernen Ethnologie. 3–4.

278

Самоквасов. Сборник обычного права сибирских инородцев. 218–219.

279

Шашков. 80.

280

Агапитов и Хангалов. Потанин. IV, 61.

281

Припузов. 64.

282

Radloff. Aus Sibirien. II, 16.

283

Шашков. 81.

284

Агапитов и Хангалов. 41–42.

285

Припузов. 64.

286

Третьяков. Туруханский край. 210–211.

287

Gmelin. II, 44–46, 193–196.

288

Gmelin. II, 351–356.

289

Кларк. Вилюйск и его округ. Записки Сибирского отдела. Кн. VII, 139.

290

Северный архив. С. 274–277.

291

Castren. Keiseberichte und Briefe 1845–1849. С. 172–174.

292

Краткое описание о народе остяцком Григория Новицкого, 1715 г. Издал Л. Майков. С. 48–49.

293

Третьяков. 216–218.

294

Erman. Archiv. С. 459.

295

Крашенинников. 158–159.

296

Крашенинников. 81–82.

297

«Сибирский вестник». № 18.

298

Банзаров. 114–115.

299

Потанин. IV, 86–87.

300

Bastian. Geographische und ethnologische Bilder. I, 104–406.

301

Позднеев. I, 289.

302

Позднеев. 1, 280.

303

Потанин. IV, 60–62.

304

Потанин. IV, 64–68.

305

Radloff. Aus Sibirien. II, 20–50.

306

Потанин. IV, 42–43.

307

Клеменц. Несколько образцов бубнов минусинских инородцев. Зап. Вос. Сиб. Отд. И. Р. О. II, в. 2, 26.

308

Потанин. IV, 680.

309

Агапитов и Хангалов. 4 т.

310

Припузов. 65.

311

Gmelin. III, 26.

312

Потанин. IV, 48.

313

Агапитов и Хангалов. 43.

314

Пашков. 86.

315

Gmelin. II, 193.

316

Припузов. Описание г-на Припузова в существенном сходится с тем описанием, которое дает г-н Щукин. Поездка в Якутск, С. 200–201.

317

Pallas. III, 181–182.

318

Gmelin. II, 11–13.

319

Агапитов и Хангалов. 42–44.

320

Потанин. IV, 49–54.

321

Сибирский вестник. С. 39–40.

322

Третьяков. 211.

323

Припузов. 64–65. В. С-кий. Как и во что веруют якуты. Сибирский сборник, в. II, 130.

324

Третьяков. 211.

325

Белявский. 113–114.

326

Третьяков. 211.

327

Агапитов и Хангалов. 44–52.

328

Потанин. IV, 56, 57.

329

Третьяков. 220–222.

330

Крашенинников. II, 58-Deniker. 294, 306.

331

Прибавление к Иркутским епархиальным ведомостям. Г. 1887, 267.

332

Восточное обозрение. Г. № 20, 9; № 32, 6.

333

Сибирский сборник. Приложение к «Восточному обозрению» 1890 г. В. П. Как и во что веруют якуты (этнографический набросок) В. С-кого. 141–153.

334

Gmelin. II. 364–365.

335

Сибирский сборник. 158.

336

В. Виташевский. Материалы для изучения шаманства у якутов. Зап. В. С. О. Р. Г. О. по этнографии. II, в. 2-й, 37–48.

337

Поездка в Якутск. Изд. Н. Щ., 91.

338

Шашков. 99–100.

339

Шашков. 98–99.

340

Третьяков. 218.

341

Шашков. 99.

342

Helmersen. Reise nach den Altai (Baehr u. Helmersen Beitrage). B. XIV, 71.

343

Потанин. IV. 130.

344

Гондатти. Следы языческих верований у манси. 54.

345

Банзаров. Черная вера. 107–115.

346

Монголы-буряты в Нерчинском округе Иркутской губернии. Ж. М. вн. д. Ч. III, 35.

347

Сидоров. Шаман и обряды шаманской веры. Иркутские епарх. вед. 465.

348

Шаманство иркутских бурят. Иркутские епарх. вед. № 21, 300.

349

Хангалов. Предания и поверья унгинских бурят. Зап. В. С. О. И. Р. Г. О. II. В. 2-й, 24–25.

350

Сидоров. Ирк. еп. вед. 466–468.

351

Хангалов. Новые материалы о шаманстве у бурят. 97–114.

352

Хангалов. Новые материалы. 135–138.

353

Припузов. 64.

354

С-ский. Как и во что веруют якуты. Сибирский сборник. 133–134.

355

Gmelin. II. 358.

356

Соловьев Ф. Остатки язычества у якутов. Сборник газ. «Сибирь». I, 414.

357

Gmelin. II. 493–496.

358

Сибирский вестник. Ч. С. 39.

359

Gmelin. II. 82–84.

360

Третьяков. 213.

361

Белявский. Поездка к Ледовитому морю. 114.

362

Шашков. 82.

363

Хангалов. Новые материалы. 85–86.

364

Агапитов и Хангалов. 46.

365

Erman. Н 459.

366

Щукин. Якуты. Ж. М. вн. дел. № 7, 2 1.

367

Кларк. Вилюйск и его округ. Записки Сиб. отд. И. Р. Г. О. Кн. VII. 139.

368

Соловьев. Остатки язычества у якутов. Сборник газ. «Сибирь» 1876 г. Т. I. 414–415.

369

Припузов. 65.

370

Wrangel. Reise. II, 27.

371

Мордвинов. Инородцы, обитающие в Туруханском крае. Вестник И. Р. Г. О. № 2, 36.

372

Белявский. 113.

373

Gmelin. II. 183.

374

Хангалов. Новые материалы. 84–85.

375

Хангалов. Предания и поверья унгинских бурят. 24.

376

Gmelin. II. 360–363, 505.

377

Щукин. Якуты. 21.

378

Поездка в Якутск. Изд. Н. Щ. В. С-ский, Как и во что веруют якуты. 130.

379

Gmelin. II. 82.

380

Третьяков. 113.

381

Адриянов. Путешествие на Алтай и за Саяны. 184, 205.

382

Helmersen. 57.

383

Потанин. IV, 56.

384

В. С-ский. 134.

385

В. С-ский. 130–131.

386

Gmelin. II. 45–46.

387

Третьяков. 223–224.

388

Третьяков. 212.

389

Потанин. IV, 288–280.

390

Агапитов и Хангалов. 53–65.

391

Батаров. Бурятские поверья о бохолдоях и анахаях. Зап. В. С. О. И. Р. Г. О. по этнографии. II, вып. 2, 10.

392

Крашенинников. 11, 168–159.

393

Gmelin. II. 493–496.

394

Поездка в Якутск. 202.

395

В. С-ский. Как и во что веруют якуты. 134–135.

396

Кастрен. 297–298.

397

Затопляев. Некоторые поверья аларских бурят. Зап. В. С. О. И. Р. Г. О. II, в. 2, 1.

398

Gmelin. III. 72.

399

Хангалов. Новые материалы о шаманстве у бурят. 111.

400

В. С-ский. 128–129.

401

Третьяков. 209–210.

402

Gmelin. I, 278, 285.

403

Потанин. IV, 76.

404

Агапитов и Хангалов. 53.

405

Иславин. Самоеды. 109.

406

Аделунг. Обозрение путешественников по России. I, 135–136.

407

Certain notes unperfectly written by Richard Johnson. Hakluyt’s Collectiou A new ed. Vol. I. 317–318.

408

Castren. Reiseerinnerungen. 193–194.

409

Иславин. Самоеды. 112–113.

410

Castren. 102–193.

411

Иславин. 113.

412

Castren. Иславин. 109–110.

413

Castren. 191–192.

414

Castren. 194–198.

415

Иславин. 110.

416

Иславин. 111.

417

Лепехин. ІV, 266.

418

Лепехин. ІV, 262.

419

Лепехин. ІV, 261–265.

420

Максимов. 504–505.

421

Schefferus. Lapponia. 120–121.

422

Н. Харузин. О нойдах у древних и современных лопарей. Этногр. обозр. Кн. I, 63.

423

Klemm. Cultur-Geschichte. III, 76–77.

424

Харузин Н. О нойдах. 55–56.

425

Schefferus. Lapponia. 133.

426

Klemm. III, 90–95.

427

Klemm. III, 98–99.

428

Klemm. III, 83.

429

Schefferus. Lapponia. 122.

430

Харузин Н. О нойдах. 63–64.

431

Харузин Н. О нойдах. 72–73.

432

Klemm. III, 85.

433

Klemm. III, 77–78, 84.

434

Schefferus. 130–131.

435

Klemm. III, 99.

436

Schefferus. 109–110.

437

Klemm. III, 974–75, 84, 101.

438

Klemm. III, 85.

439

Харузин. О нойдах. 103.

440

Харузин Н. 60.

441

Харузин. О нойдах. 73–75.

442

Buch. Die Wotyäken. 126–127.

443

Богаевский. Очерки религиозных воззрений вотяков. Этнографическое обозрение. IV, 123–124.

444

Богаевский. Очерк быта сарапульских вотяков. Сборник материалов по этнографии, изд. при Дашковском этногр. музее. В. III, 28–20.

445

Богаевский. Очерки религиозных воззрений вотяков. 124.

446

Богаевский. Оч. религиозных представлений вотяков. 126–127.

447

Buch. 126.

448

Богаевский. Религиозные представления. 121.

449

Богаевский. Ib. 125, 127.

450

Buch. 127.

451

Богаевский. Религиозные представления вотяков. 124.

452

Нурминский. Очерк религиозных верований черемис. Правос. собес. Кн. XII, 273–274.

453

Рычков. Журнал, или Дневные записки. 86.

454

Смирнов. Черемисы.

455

Нурминский. 274.

456

Кроковский. Горные черемисы, Ж. М. вн. дел. Ч. 233–231.

457

Рычков. 85.

458

Золотницкий. Корневой чувашско-русский словарь. 165.

459

Золотницкий. 165.

460

Фукс Александра. Записки о чувашах и черемисах Казанской губернии. 98–99.

461

Магнитский. Материалы к объяснению старой чувашской веры. Казань, 12–16.

462

Сбоев. Чуваши. 36.

463

Фукс. 98.

464

Золотницкий. 168–169.

465

Pallas. Reise durch verschedene Provinzen des Russischen Reichs.

466

От epкliк хан, букв.: сильный хан. В уйгурских буддистских памятниках этим именем обозначается Яма (Yama), т. е. судья и владыка подземного царства, загробного мира. Нынешняя форма äpliк – монгольское искажение, усвоенное впоследствии и тюрками Сибири.

467

Персидское Khuda – Бог.

468

Aлтын kазыk – Полярная звезда.

469

Видимо, в физическом смысле, т. е. составляют отколовшуюся часть тела Ÿ1гäня, как это видно ниже в определении духа Jajaka, составляющего «долю Ÿ1гäня, долю солнца и луны».

470

Алтайцы говорят, что кäрäп (плоть) до настоящего времени сохранился на высокой горе Jaл-Мöнкÿ.

471

Паiрам – персидское баiрам – «праздник».

472

По мнению В. В. Радлова, термин кöрмöс образовался двояким образом: 1) от тюркского кöрмöс (кöрÿнмöс) – невидимка и 2) в виде искажения термина Ормузд, который в тюркско-манихейских памятниках обозначается словом Хормузда, Кормузда, каковой термин алтайцы по созвучию смешали со своим термином кöрмöс. Поэтому термин этот понимается в двух отличных значениях: в одном им обозначается понятие духа умершего, в другом – бога подземного мира, Эрлика.

473

Так называется и 7-й сын Ÿlгäня.

Content

Виктор Михайлович Михайловский
Шаманизм

Предисловие

I. Миросозерцание шаманистов

II. Шаманство у инородцев Сибири и Европейской России

Приложение

О духах и божествах

Мифы о сотворении земли и человека

О душах, духах умерших и шаманах

Иллюстрации

Примечания