Кара Хантер

Что скрывает правда

Посвящается Джудит, необыкновенной женщине

Cara Hunter

THE WHOLE TRUTH

(DI Adam Fawley series #5) © Shinleopard Ltd, 2021.

This edition is published by arrangement Johnson & Alcock Ltd.

and The Van Lear Agency

© Павлычева М.Л., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Ранее… в материалах о Фаули

Это пятая книга в серии о Фаули, так что, если вы читаете ее первой, вам пригодится краткое резюме об основных членах команды, чтобы вы могли сразу войти в курс дела. И начнем, естественно, с самого главного человека…

Среди других членов команды убойного отдела – Алан Чэллоу, Нина Мукерджи и Клайв Конвей, а также Колин Бодди, патологоанатом, и Брайан Гоу, профайлер.

Пролог

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

13:15

– Кому еще шампанского? Пап, ты как? Ты не за рулем, так что никаких отговорок.

Стивен Шелдон улыбается дочери, нависшей над ним сзади:

– Ну давай. В том, что я такой древний, есть один положительный момент: мне можно наплевать на чертовы правительственные правила употребления алкоголя.

Жена бросает на него строгий, но доброжелательный взгляд: оба знают, что он должен беречь свое здоровье, но сегодня его день рождения, и она дает ему некоторую поблажку.

Нелл Хенеган наклоняется и наполняет его бокал.

– Семьдесят, папа, это не старость. Во всяком случае, в наше время.

– Скажи это моим суставам, – со смешком говорит Стивен, пока Нелл обходит стол, подливая гостям.

Я нахожу под столом руку Алекс и чувствую через тонкую ткань платья ее вспотевшее бедро. Один бог знает, каково это – быть на тридцать пятой неделе беременности при такой жаре. Ее верхняя губа покрыта капельками пота, между бровями залегла крохотная морщинка, которая, вероятно, не видна остальным. Я был прав: для нее это стало тяжелым испытанием. Я говорил, что мы не обязаны ничего устраивать – никто от нее ничего не ждет, особенно по такой погоде, но Алекс настояла. Она сказала, что теперь наша очередь и что будет нечестно просить сестру взваливать на себя организацию праздника два года подряд. Только вот главная причина не в этом. Мы оба это знаем. По мере увеличения срока беременности мир Алекс сжимается: сейчас она практически не выходит из дома, а про двадцатимильную поездку до Эбингдона можно забыть. Я сказал Нелл, что Алекс переживает за ребенка, и та ответила, что тоже так чувствовала себя во время беременности и ничего противоестественного в переживаниях Алекс нет. И она права. Или была бы права, если б дело было только в этом.

…За пределами сада дети Нелл играют в футбол со своей собакой, по очереди забивая пенальти. Им одиннадцать и девять, ее детям. Сейчас Джейку было бы двенадцать. Уже не ребенок, но еще и не взрослый. Иногда, до того, как Алекс снова забеременела, я ловил себя на том, что фантазировал, как бы они общались: он и его двоюродные братья. Джейка никогда особо не интересовал спорт, но стал бы он играть с ними, если бы сейчас был здесь? Часть меня надеется, что играл бы – из вежливости, или чтобы угодить своей маме, или потому, что ему нравятся собаки. Но есть и другая часть меня, которой хочется, чтобы он был таким же угрюмым и упрямым, как все двенадцатилетние. Я на собственном горьком опыте убедился, что слишком легко превозносить ребенка, которого больше нет.

Мы переглядываемся с Одри Шелдон. Ее взгляд добр, мой слегка застенчив. Родители Алекс лучше прочих понимают, через что мы прошли, когда потеряли Джейка, но сочувствие Одри напоминает ее лимонный чизкейк – все замечательно, только я переел его. Я встаю и начинаю собирать тарелки. Джерри, муж Нелл, делает нерешительную попытку помочь, но я дружески хлопаю его по плечу и силой усаживаю на стул.

– Ты привез еду. Теперь моя очередь.

Алекс благодарно улыбается, когда я забираю ее десертную тарелку. В течение последних десяти минут ее отец мягко подтрунивает над ней, уговаривая есть побольше. Кое-что в родителях не умирает никогда. Моя мать делает то же самое. В течение следующих двадцати лет я буду делать то же самое. С Божьей помощью.

…На кухне Нелл закладывает посуду в посудомойку. Она делает это неправильно, но я преодолеваю желание вмешаться, так как знаю, что это взбесит ее. Алекс говорит, что с посудомоечными машинами та же история, что и с барбекю, – мужчины не могут удержаться от того, чтобы не ворваться в процесс. Нелл улыбается, когда видит меня. Она мне нравится, всегда нравилась. Такая же умная, как ее сестра, и такая же прямолинейная. Они хорошо живут, она и Джерри. Дом (особняк), катание на лыжах (Валь д’Изер[1]), собака (предположительно кокер, но если судить по размеру лап, то это как минимум четверть белого медведя). Он актуарий[2] (Джерри, а не собака), и, если честно, с динозавром гораздо интереснее, но я никогда никому об этом не говорил.

Нелл смотрит на меня, и я точно знаю, что означает этот взгляд. Она хочет «перемолвиться словечком». И сразу приступает к делу – такова уж Нелл. Как и ее сестра.

– Адам, я немного беспокоюсь за нее. Она неважно выглядит.

Делаю глубокий вздох:

– Я знаю, о чем ты. От этой чертовой жары только хуже. Но Алекс регулярно проходит обследования. Гораздо чаще, чем большинство женщин в ее положении.

Однако большинство женщин в ее положении не госпитализируют с высоким давлением, и от них не требуют, чтобы они соблюдали постельный режим.

Нелл берет кухонное полотенце и вытирает руки.

– Она почти ничего не ела.

– Я стараюсь, честное слово…

– И выглядит совершенно вымотанной.

Нелл хмуро смотрит на меня. Поскольку, что бы ни случилось, виноват я, ведь так? В саду Бен забивает гол и бежит, нарезая круги и размахивая над головой футболкой. Взгляд Нелл на секунду переключается на детей и снова замирает на мне.

Я делаю новую попытку:

– Она плохо спит – ты же знаешь, каково ей на последнем триместре. Она никак не может найти комфортную позу.

Нелл продолжает хмуриться. Никки вопит, что гол забит нечестно. Джерри встает и призывает своих сыновей играть правильно тем самым назидательным родительским тоном, который мы клянемся никогда не использовать. Это еще один аспект, присущий родителям, – кажется, он не исчезает никогда.

– Послушай, у меня напряженка с работой, но я изо всех сил стараюсь больше бывать дома, и еще к нам раз в неделю приходит домработница.

Нелл наблюдает за своими мальчишками:

– Мы тут с ней говорили. Алекс сказала, что ты перебрался в свободную комнату.

Я киваю:

– Чтобы не будить ее. Особенно если учесть, что теперь я встаю чертовски рано четыре дня в неделю ради проклятой тренажерки.

Она поворачивается ко мне:

– Курить все еще тянет?

Взгляд, сопровождающий этот вопрос, холодный, но не недобрый: Нелл тоже бывший курильщик. Она все знает о стратегии вытеснения никотина.

Пытаюсь улыбнуться, но улыбка получается кривой.

– Дико. Но у меня получается.

Она оглядывает меня с ног до головы:

– И ты немного подтянулся… Тебе идет.

– Ну, это можно считать чудом, если учесть, что я съедаю за час упаковку ментоловых «Поло».

Пауза, и она наконец улыбается. Но улыбка выходит жалкой.

– Просто береги мою сестру, ладно, Адам? Она в диком стрессе – ребенок слишком много значит для нее. Не знаю, что она будет делать, если…

– Послушай, Нелл, я бы никогда не допустил, чтобы с Алекс что-то случилось. Ни сейчас, ни вообще. Ведь ты знаешь это, да?

Нелл поднимает голову, потом кивает. Я жду. Я знаю, что именно она хочет сказать и почему ей так сложно это сделать.

– В газетах писали, – наконец говорит она. – Его выпускают, да? Гэвина Пэрри.

– Да, выпускают, – вынуждаю ее посмотреть на меня. – Но его выпускают временно, по специальному разрешению. Будут строгие ограничения. В том, куда он может пойти и с кем видеться.

Ее губы слегка кривятся.

– И у него будет что-то типа метки, верно? Они будут знать, где он, двадцать четыре часа в сутки?

– В большинстве своем они не настолько техничны. Пока. Метка привязана к адресу преступника. Если он выходит за переделы установленного радиуса, мониторинговая служба получает оповещение.

– И, как сказал Джерри, если он хотя бы приблизится сюда, его тут же запихнут в тюрьму, он и пикнуть не успеет. Верно?

Я глубоко вздыхаю:

– Верно.

– Тогда зачем бы ему так сильно рисковать? – Ей очень хочется, чтобы я согласился с ней, чтобы преуменьшил ее страхи. – Он же не дурак. Ему есть что терять. Многое.

– Верно.

Она вздыхает:

– Прости. Ты, наверное, думаешь, что я слишком бурно реагирую. Просто не могу не думать обо всех тех угрозах, что он произносил в суде…

Едва ли Нелл знает, как трудно быть тем, кого она хочет во мне видеть. Но я стараюсь.

– Он просто давал выход своей злобе. Так бывает постоянно. И я не считаю, что ты реагируешь слишком бурно. Семьи всегда беспокоятся, когда преступника выпускают. Другие жертвы будут переживать не меньше.

– У Алекс хотя бы есть ты, – говорит Нелл с несмелой улыбкой. – Ее личный охранник.

Я плохо представляю, как ответить на это, но, к счастью, надобность отвечать отпадает. Нелл ласково дотрагивается до моей руки, а потом забирает стопку тарелок.

– Давай-ка займемся делом, а то они будут гадать, почему мы тут застряли.

…Когда я иду в столовую, то спрашиваю себя, что бы она сказала, если б знала правду.

Гэвин Пэрри не дурак, в этом она права. И ему действительно есть что терять, причем многое – на этот счет она тоже права. Однако у него есть причина. Причина, ради которой – возможно – стоит пойти на риск.

Месть.

Потому что он не просто давал выход злости в тот день, в суде.

Он виновен. Он знает это, и я знаю. Но есть и еще кое-что, что знаем мы оба.

Гэвин Пэрри был осужден на основании лжи.

* * *

«Дейли-мейл»

21 декабря 1999 года

ПРИДОРОЖНЫЙ НАСИЛЬНИК ПОЛУЧАЕТ ПОЖИЗНЕННЫЙ СРОК

Судья назвал Гэвина Пэрри «порочным, нераскаявшимся извращенцем»

Автор: Джон Смитсон

Вчера хищник, которого окрестили Придорожным Насильником, после процесса, продолжавшегося девять недель в суде Олд-Бейли, был приговорен к пожизненному заключению. Судья Питер Хили объявил Пэрри «порочным, нераскаявшимся извращенцем» и посоветовал назначить ему наказание сроком минимум пятнадцать лет. После оглашения приговора в зале суда поднялся ропот; родственники Пэрри, находившиеся на местах для публики, высказывали оскорбления в адрес судьи и присяжных заседателей.

Пэрри до конца настаивал на том, что он невиновен в изнасиловании и попытке изнасилования семи молодых женщин в окрестностях Оксфорда, совершенных в промежуток времени с января по декабрь 1998 года. Дело основывалось на уликах, найденных в гараже Пэрри и связавших его с одной из жертв; по утверждениям Пэрри, эти улики были подброшены по наущению полиции долины Темзы. Когда его выводили из зала, он угрожал расправиться с полицейским, сыгравшим ключевую роль в его задержании, и выкрикивал, что «достанет его», что тот и его близкие «до конца жизни будут озираться в страхе». Означенный офицер, детектив-инспектор Адам Фаули, получил благодарность от главного констебля.

Выступая с заявлением после оглашения вердикта, старший суперинтендант полиции долины Темзы Майкл Освальд сказал, что убежден в том, что осужден был именно тот, кто совершил данные преступления, и подтвердил, что в ходе расследования, в котором были задействованы правоохранительные органы всего графства, не было выявлено ни одного другого подозреваемого. «Я горжусь работой, проделанной моей командой. Наши ребята приложили все силы к тому, чтобы найти виновного в этих гнусных преступлениях и передать его в руки правосудия, поэтому абсолютно недопустимо, чтобы им приходилось выслушивать подобные угрозы и оскорбления. Сотрудники полиции постоянно рискуют жизнью, защищая общество, и вы можете быть уверены в том, что мы предпримем все необходимые шаги для обеспечения безопасности их самих и их семей».

Выйдя из зала после оглашения приговора, Дженнифер Годдард, мать той из жертв, что покончила с собой после пережитого, в разговоре с журналистами сказала, что ничто не вернет ее дочь, но теперь она может надеяться, что ее дочь упокоится с миром: «Человек, разрушивший ее жизнь, наконец-то получил по заслугам и дорого заплатит за свои злодеяния».

* * *

В отделении полиции Сент-Олдейт сержант Пол Вудз проводит день в дежурке, и это его совсем не радует. В последнее время он несет службу на непыльном посту, но дежурный офицер из гражданских в отпуске, а у констебля, заменяющего ее, пищевое отравление, и Вудз вытянул короткую спичку. А вместе со спичкой – и дикое раздражение. Здесь чертовски жарко. По телевизору говорили, что сегодня температура может подняться до тридцати. До тридцати градусов! Проклятая невезуха, вот что это. Он уже открыл дверь на улицу, но оттуда в помещение затекают лишь выхлопные газы. И заходит больше людей. Добрая половина из них просто хочет немного отдохнуть от солнца – никогда еще стенд с листовками не вызывал столько интереса, это уж точно. Раньше кармашки заполняли раз в несколько недель, а сегодня вдруг закончились все листовки «Как защитить свой дом от воров» и «На что следует обратить внимание при покупках через интернет». Вот и сейчас у стенда топчется группка людей – наверняка туристы, и в основном китайцы.

Вудз поднимает взгляд на часы. Еще двадцать минут до того момента, когда он сможет сделать перерыв. Туристы у стенда с листовками оживленно переговариваются. Одна женщина указывает в сторону Вудза; похоже, она набирается храбрости, чтобы подойти и заговорить. Сержант выпрямляется и расправляет плечи, демонстрируя полноту власти. При шести футах[3] и двух дюймах[4] и при шестнадцати стоунах[5] он выглядит вполне авторитетно. Нет, он вовсе не намерен отбить у нее охоту к общению – просто знает, что на все эти вопросы почти всегда может ответить любая сносная карта. За последние годы ему до смерти надоело выступать в роли неофициального путеводителя.

Он спасен – так уж получилось – звонком. Именно в тот момент, когда китаянка начинает двигаться к его столу, звонит телефон. Это оператор с коммутатора, тоже гражданская, Марджори какая-то. Должно быть, она тоже вытащила короткую спичку.

– Сержант Вудз, примите звонок, пожалуйста. Я пробовала убойный отдел, но там никого. Это из Эдит Ланселев.

Вудз берет ручку и тут же раздражается: он никогда не знал, как правильно писать это чертово название. В какую голову забрела идиотская идея назвать колледж в честь кого-то, чье имя никто не может правильно написать?

– Ладно. Соединяй.

Он выставляет руку в сторону китайской туристки таким властным жестом, как будто на проводе сам главный констебль.

– Это сержант Вудз? Говорит Дженис Эпплби из колледжа Эдит Ланселев.

У нее такой тон, что собеседнику сразу хочется вытянуться в струнку.

– Чем я могу вам помочь, мисс Эпплби?

– С вами хочет побеседовать профессор Хилари Рейнольдс.

Она говорит так, будто даже самые мелкие сошки вроде Вудза наверняка слышали это имя. И Вудз, кстати, его слышал, но сейчас даже под дулом пистолета не вспомнил бы когда…

– Директор, – сухо говорит она, – если вы не забыли. Пожалуйста, оставайтесь на линии.

А вот это точно ставит в тупик. Директор, черт побери? Что такого важного у них случилось, если звонит сам директор? И вообще, что она делает на работе в выходной?

Линия со щелчком оживает.

– Сержант Вудз?

Он ожидал услышать женский голос, поэтому пропускает первые слова, пока соображает, что имя Хилари может носить и мужчина.

– Прошу прощения, сэр, вы могли бы повторить?

– Я сказал, что, боюсь, вынужден сообщить об инциденте, связанном со студентом колледжа.

Вудз прищуривается: слово «инцидент» может обозначать множество прегрешений – от тех, что со смертельным исходом, до самых обыденных.

– Какой конкретно инцидент, сэр?

В ответ раздается вздох культурного, хорошо образованного, но слегка возмущенного человека.

– Серьезный инцидент, сэр. Боюсь, это все, что я готов вам сообщить на данном этапе. Вы могли бы соединить меня с детективом-инспектором Фаули?

* * *

В Боарс-Хилл тоже жарко, однако здесь жара кажется терпимее. Без сомнения, этому способствует высота, но свою немалую лепту вносят тридцатифутовый плавательный бассейн и хорошо укомплектованный бар при нем. Бассейн и бар – обычное явление на высоте, только здесь они являют собой высоту иного рода. Зная адрес, не надо быть штатным сотрудником уголовного розыска, чтобы методом дедукции дойти до понимания того, что это за дом, однако Гарет Куинн все же был немало потрясен, когда увидел, что находится за коваными воротами, которые тихо распахиваются, чтобы пропустить его «Ауди», вымытую специально для этого случая. Добрый акр[6] лужаек (тоже приведенных в порядок специально для этого случая, только, по идее, он не должен об этом знать), партерный цветник, апельсиновые деревья и россыпь того, что риелторы, вероятно, называют «полезными надворными постройками», которые задвинуты вглубь, чтобы не служить фоном резному неопалладианскому[7] столбу и не нарушать перспективу «Такого Вида». К сожалению, от щетины строительных кранов никуда не деться, но во всех остальных аспектах шпили дремлют на мерцающей жаре так же, как когда их увидел Мэттью Арнольд[8].

…Когда Куинн познакомился с Мейзи, он не представлял, насколько круты ее родители. На первый взгляд она была одной из многих девчонок с «конским» хвостом и французским маникюром, с мягкой улыбкой и четким выговором. «Авокадо», вот как он их называет: спелые, податливые и зеленые. Хотя в данном случае не совсем зеленая, Мейз была готова лечь с ним в постель на первом же свидании, и за беспрецедентно долгий срок в почти десять дней, предшествовавший этому событию, он понял, что в ней есть гораздо больше, чем в ее однотипных предшественницах. Она заставляла его смеяться, умела слушать, однако не облегчала ему жизнь, и Куинн даже поймал себя на том, что вынужден четко формулировать, почему верит в то, чем занимается, причем некоторые аргументы удивили даже его. Еще он понял – и это тоже было беспрецедентным, – что она на самом деле нравится ему не только в постели, но и вне ее. Вот поэтому, даже несмотря на его чуть ли не аллергическую реакцию на идею познакомиться с родителями девушки, он не только приехал сюда, но и продолжает находиться здесь сверх того времени, после которого они с Мейзи договорились уехать. Говядина была на редкость вкусной, вино тоже, а Тед и Ирен Ингрэм оказались совсем не тем, что написано на этикетке. Да, у них много денег, однако они не стесняются это показывать. Мужчины целых полчаса обсуждали «медвежью западню» Брексита, прежде чем Ингрэм проговорился, на чьей он стороне, и после этого они бросились в объятия друг друга с облегчением угнетенных приверженцев. В Оксфорде, во всяком случае, таковыми совершенно точно являются сторонники «Выйти»[9], которые не решаются называть свое имя.

…В общем, Куинн вовсю наслаждается жизнью. К тому моменту, когда звонит телефон, хитрый чертенок у него в голове нашептывает, что Мейзи – единственный ребенок Ингрэмов и что если родственники неизбежны, то это двое не такой уж плохой вариант. На столе стоит бутылка «Сотерна» девяносто шестого года и коробка гаванских сигар, а сам он уже отдал Мейзи ключи от своей машины. Что, как ясно говорит выражение на ее лице, тоже беспрецедентно. Она смотрит на него, пока звонит мобильник: эта мелодия установлена для рабочих звонков.

Достав телефон, Куинн окидывает взглядом присутствующих и покаянно улыбается.

– Прошу прощения… они бы не звонили, если б это не было так важно.

Ингрэм отмахивается, принимая извинения:

– Конечно. Мейзи говорила, что такое бывает. Я все отлично понимаю. У тебя важная работа.

Ирен Ингрэм изящным жестом отодвигает стул. Мейзи тоже встает. Они принимаются убирать тарелки, а Куинн выходит в сад. Возможно, он делает это для того, чтобы поймать более сильный сигнал, но, с другой стороны, вероятно, он предпочел бы, чтобы отец Мейзи не слышал, как он разговаривает с коллегами, будучи в своем нынешнем звании.

– Детектив-констебль Куинн.

– Говорит Вудз.

Куинн слышит на заднем фоне звуки улицы – должно быть, Вудз стоит у стола дежурного. Он приносит формальные извинения за то, что испортил Куинну субботу, но по его тону ясно, что раз у него вообще нет выходных, так зачем выходные убойному отделу.

– Только что поступил звонок от директора Эдит Ланселев, просили соединить с Фаули.

– А чем им плох дежурный инспектор?

– Пытался выяснить. Не получилось. Сожалею.

– Ясно, значит…

Вудз перебивает его:

– Я уже звонил сержанту Гислингхэму, но мне сказали, что его не будет до среды…

Куинн игнорирует снайперский выстрел. Он уже привык ко всем не таким уж завуалированным укусам по поводу своего понижения в должности. Он мог бы добиться перевода, но, решив не делать этого, понял, что цена будет высоченной. Естественно, самые смелые остряки получали огромное удовольствие именно от этой фразы. Винить в случившемся он мог только самого себя: он допустил, чтобы его член управлял головой, и связался с подозреваемой. Ему еще повезло, что не уволили. Но он им покажет – и вернет свои нашивки. Это вопрос времени. В сущности – кто знает? – этот звонок может стать блестящей возможностью. Раз Гис в отъезде, у него есть отличный шанс показать класс.

– Не переживай, – беспечным тоном говорит он. – В чем дело? Что удалось узнать?

К тому моменту, когда Вудз заканчивает доклад, возможность выглядит не просто блестящей, а сияет, как бриллиант в двадцать четыре карата, только Теду Ингрэму знать об этом не надо. Для него это сверхважное мегасекретное дело об убийстве, требующее внимания перспективного офицера, предназначенного для великих свершений. Для человека, шепчет чертенок, которого Ингрэм с радостью примет в зятья. Куинн расправляет плечи, вскидывает голову и идет по траве к бассейну.

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

14:35

Я меньше всего ожидаю звонка от Куинна. Сегодня тот у родителей своей девушки – он долго распространялся о том, как ему это безразлично, однако мне это указало на обратное. Впрочем, в этом весь Куинн. Он замещает Гиса, пока тот в отъезде. На настоящий момент у нас ничего важного – во всяком случае, ничего такого, ради чего нужно звонить в выходные. Я даже думал, что Куинн будет рад шансу полетать в одиночку, хотя я ясно дал понять, что это просто неофициальная «замена», а не официальное «исполнение обязанностей».

Когда он звонит, мы все в столовой. День движется к сумеркам, хотя отец Алекс все еще весел – таким словоохотливым я не видел его много лет. Стивен мне всегда нравился. Это аномалия в отношениях с родней со стороны жены: они такого же возраста, что и твои родители, и может получиться, что ты будешь знать их почти столько же, сколько своих родителей, но, если тебе повезет – а мне повезло, – они прикроют тебе спину, однако не станут давить. Правда, они могут и не давить просто потому, что не знают, где расположены самые опасные кнопки.

Алекс бросает на меня тревожный взгляд, но ничего не говорит. Одну руку она положила на живот, а другой теребит салфетку. Она устала. Мне надо как-то половчее устроить так, чтобы гости поскорее разошлись.

Выйдя на патио, принимаю звонок:

– Куинн? В чем дело?

– Извините, что беспокою, босс. Я встречаюсь с Эв у Эдит Ланселев. У них инцидент с участием студента.

Я хмурюсь – я знаю, что сейчас Куинн сверхосторожен, чтобы не напортачить, но разве ради этого надо звонить мне? Однако вспоминаю, что большинство студентов уже разъехались на лето, так что едва ли это последствия шумной студенческой тусовки с переизбытком блевотины.

– Что у нас есть?

– Пока не знаю.

– Тогда зачем…

– Директор просил лично вас. Его зовут Хилари Рейнольдс. Ну, где-нибудь ёкнуло?

Ёкнуло, но отзвук давний. Конференция пару лет назад?

– Я поискал его в «Гугле», – говорит Куинн, – он какой-то крутой юрист по правам человека.

Я был прав – та самая конференция…

– Его только что назначили в ту парламентскую консультативную группу по пожизненному заключению. Ну, вы знаете, в ту группу, где сидит Боб О’Дуайер.

Этого достаточно: Роберт О’Дуайер – главный констебль. Но спасибо Куинну, что выяснил это, а не налетел на меня с новостью, как Одинокий рейнджер[10].

– Ясно. Мне нужно отвезти домой родственников жены. Я буду примерно через час.

* * *

Колледж Эдит Ланселев – ЭЛ для студентов – расположен на четырнадцати акрах парковой территории, простирающейся между улицами Банбери и Вудсток. Недалеко от центра города, если судить с точки зрения обычной географии, но по отношению к микровселенной, которой является Оксфордский университет, это, по сути, Монголия. Колледж формировался более тридцати лет, однако был основан как образовательное учреждение для молодых женщин в Викторианскую эпоху одной старой девой, которая просто не принимала «нет» в качестве ответа, и назван в честь патронессы стоявшего поблизости женского монастыря Годстоу. Патронесса жила в двенадцатом веке и была такой же энергичной и несговорчивой, как и викторианская старая дева. За более чем сто лет в ЭЛ накопился впечатляющий список выпускников, включающий несколько поколений женщин, которые обладали точно таким же упорством и стойкостью. Среди них была и мать детектива-констебля Асанти, но знать об этом Куинну было не положено. Сейчас эта дама управляет компанией из списка FTSE-100[11]; правда, количество выпускниц, занимающихся тем же самым, можно пересчитать по пальцам одной руки. Удаленность ЭЛ от центра города с его искушениями являлась преимуществом в глазах бескомпромиссной основательницы, в наши дни это недостаток. Когда в университете проводят дни открытых дверей, руководству колледжа приходится рисовать мелом стрелки на тротуаре, чтобы заманить старшеклассников так далеко на север. С другой стороны, у колледжа есть одно неоспоримое преимущество: здесь почти всегда можно припарковаться. Мейзи находит место прямо напротив проходной и выключает двигатель. Куинн несколько мгновений сидит неподвижно, глядя на ворота.

– Одна девочка с моего курса в Берли-Эбби училась здесь.

Куинн поворачивает голову:

– Да?

Мейзи кивает:

– Она говорила, что здесь все нормально, только не чувствуется, что это Оксфорд. В том смысле, что там парни и все такое, а здесь все как в школе-интернате для девочек.

Куинн опять смотрит на колледж. У главного входа стоит группа молодежи. Они держат в руках папки и бутылки с водой, на шеях у них висят карточки с именами, так что это наверняка ученики летней школы, а не студенты. В любом случае выглядят они радостными. Улыбаются, с уверенностью смотрят в будущее. Группа идеально сбалансирована по расе и полу. С ними получился бы отличный снимок для брошюры с рекламой колледжа.

– Мне подождать, когда приедут твои коллеги?

Куинн снова поворачивается к ней:

– Не, не надо. Эв живет всего в десяти минутах отсюда. Меня удивляет, что ее еще здесь нет. – Он открывает дверцу. – Увидимся в квартире. Если зависну тут надолго, я тебе позвоню.

– Ладно, до встречи.

Мейзи заводит двигатель и стартует, с визгом покрышек поворачивая на развязку. Куинн улыбается, несмотря на то что ему жаль драгоценные покрышки. У этой девчонки есть яйца: она водит почти так же быстро, как он.

…Он переходит дорогу, а на место, которое только что освободила Мейзи, заезжает «Мини» Эверетт. Куинн предполагал, что она пройдет пешком от своей квартиры в Саммертауне, но, вероятно, была не дома. Он редко видит ее в нерабочее время, поэтому ее наряд вызывает у него удивление. Чем бы там она ни занималась, для этого дела, похоже, требовалась юбка.

– Очень элегантно, – говорит Эверетт, подходя к нему и указывая на слаксы и розовую рубашку. – Надеюсь, ты произвел нужное впечатление.

Куинн мог бы и обидеться, однако решает улыбнуться.

– Убил наповал. Они уже едят у меня с руки.

Она поправляет ремешок сумки на плече:

– Так в чем тут дело?

– Какой-то «инцидент». Так как это работа не для экстренной помощи, я предполагаю, что никто не умер. Вудз говорит, что звонил сам директор. Отказался что-либо уточнять и твердил, что хочет говорить с Фаули.

– Значит, что-то серьезное.

Куинн кивает:

– Босс уже едет. Нам с тобой остается только гадать.

У Эв есть кое-какие предположения, но она решает пока попридержать их.

Куинн заходит в проходную, Эв ждет снаружи. Ему не надо, чтобы она держала его за руку, особенно если он позиционирует себя в качестве детектива-сержанта, замещающего высокое начальство. К этому моменту группа у ворот рассеялась и двор пуст. На тротуаре рассыпаны блестки и конфетти – остатки от выпускного. Эв чувствует жар асфальта через тонкие сандалии.

– В общем, так, – говорит Куинн, возвращаясь. – Они сказали, что кабинет Рейнольдса на втором этаже. Направо по коридору и вверх по лестнице. Нас встретит его личный помощник.

* * *

Внутри на удивление прохладно, но что-то в паркете и в звуке шагов наводит Эв на мысль о дезинфицирующем средстве и обязательных хоккейных клюшках. Коридор наверху намного просторнее, и в нем уже маячит личный помощник. Вид у нее слегка раздраженный. У Эв складывается впечатление, что эта женщина точно, до секунды, знает, за какое время они должны были пройти расстояние и что они безнадежно опаздывают.

– У профессора Рейнольдса важный звонок; присядьте, пожалуйста, он скоро освободится.

Личный помощник возвращается к своему письменному столу. Стулья для посетителей выглядят так же, как те, что стоят в ИВС, и это непривлекательное зрелище. Что до Куинна, то он, кажется, не может стоять спокойно – следующие пять минут разглядывает фотографии педсостава в рамках. Наконец на столе у личного помощника пищит интерком, и женщина встает.

– Прошу сюда.

…Кабинет производит впечатление – во всяком случае, своими размерами. Стеновые панели, окна, выходящие в сад, снова фотографии в рамках, на этот раз предыдущих директоров. Все они женщины. В отличие от человека, идущего им навстречу с протянутой рукой.

– Я Хилари Рейнольдс, а вы, должно быть, детектив-сержант Куинн?

Эв видит, как Куинн открывает рот, чтобы ответить, но Рейнольдс уже движется дальше.

– Детектив-констебль Эверетт? Прошу, присаживайтесь.

– Итак, – говорит Куинн после секундного молчания, – вы хотели нас видеть.

Рейнольдс хмурится:

– Вам не кажется, что нам стоило бы подождать детектива-инспектора Фаули?

Куинн едва заметно ерзает на стуле:

– Он сказал, чтобы начинали без него. Сегодня выходной; вы же сами знаете, какое сейчас движение, туристы…

Рейнольдс садится и складывает перед собой руки домиком.

– Вся ситуация чрезвычайно деликатная.

Куинн кивает:

– Мы понимаем, сэр, но пока не узнаем, в чем дело…

Эв косится на него, затем переводит взгляд на Рейнольдса.

– Если это поможет, я прошла обучение по борьбе с сексуальными преступлениями.

Рейнольдс поворачивается к ней. Ничего не говорит, но по его лицу она видит, что попала в цель.

Он откашливается:

– Да, детектив-констебль Эверетт, вы правильно угадали. Проблема действительно такого рода.

Эверетт достает свою записную книжку. Пусть Куинн играет роль взрослого дяди, но кто-то же должен выполнять тяжелую работу.

– Возможно, я смогу записать какие-то детали? Как я понимаю, никто не нуждается в срочной медицинской помощи?

Рейнольдс быстро и резко мотает головой.

– Нет, ничего такого.

Куинн на своем стуле сдвигается чуть-чуть вперед; он явно чувствует, что надо перехватить инициативу.

– Вам, как руководителю колледжа, была подана официальная жалоба?

Рейнольдс кивает:

– Соответствующее внутреннее разбирательство будет обязательно запущено, как того требуют университетские правила, но я решил, что обстоятельства дают право на немедленное обращение к гражданским властям.

Звучит так обтекаемо, будто эту фразу «копипейстнули» из учебника по политике равенства и разнообразия. Рейнольдс старается прикрыть свой зад, это точно.

– Ясно, – говорит Куинн. – Возможно, вы все же ознакомите нас с «проблемой» так, как понимаете ее вы. Вы сказали моему коллеге в Сент-Олдейте, что дело касается кого-то из ваших студентов, так?

Рейнольдс принимается теребить что-то на столе.

– Студента последнего курса. Он один из лучших. Был переведен сюда из Кардиффа в начале осеннего триместра. – Директор смотрит на Эв и указывает на ее записи. – Другими словами, в октябре.

«Вот уж спасибочки, – думает она. – И правда, откуда отребью вроде меня знать такое?»

– А кто еще причастен?

Рейнольдс мрачнеет:

– Боюсь, другая сторона – один из профессорско-преподавательского состава колледжа.

Это не вызывает удивления. У Эв точно нет, причем не только потому, что она проходила обучение по борьбе с сексуальными преступлениями.

– Ясно, – говорит Куинн, который вот-вот потеряет терпение, если они продолжат ходить вокруг да около. – Возможно, было бы проще, если б мы напрямую поговорили с причастными сторонами?

* * *

– Тебе подлить еще вина?

Эрика Сомер поднимает голову, щурясь на яркое солнце. Она сидит на террасе дома Джайлса Сомареса. Три рыбацких домика, прилепившись друг к другу, образуют длинное приземистое строение с побеленными стенами, отполированными каменными полами и окнами, выходящими на Саутгемптон-Уотер. В доме прохладно и легко дышится, но здесь, снаружи, солнце палит нещадно. Хорошо хоть, что поднялся легкий ветерок; в устье реки, среди танкеров, идущих к нефтеперерабатывающему заводу, под напором ветра клонятся четыре или пять маленьких яхточек. Сомер никогда не ходила под парусом и никогда не мечтала об этом, но у нее вдруг возникает настоятельное желание оказаться там, в открытом море, самой по себе. Чтобы не было никого, о ком стоило бы думать, кому надо было бы отвечать на вопросы. Просто быть в полной власти течения и яркого голубого воздуха. Это всего лишь мгновенный порыв, и вслед за ним приходит укол раскаяния. Она должна бы быть благодарной за то, что находится здесь – в этом замечательном доме, с Джайлсом, который вложил столько усилий в эти выходные и не портит их ей, каждые пять минут рассказывая о своих «подвигах», как это сделали бы другие парни. Он купил ее любимое вино, расставил цветы в спальне, повесил свежие полотенца в душе. День был прекрасный, а потом был замечательный обед. В буквальном смысле. Рассыпчатый белый сыр, золотистая, посыпанная розмарином и солью фокачча, спелый инжир, прошутто, кубики темно-оранжевого желе из айвы – стол просто просился на фото для #foodporn[12].

Эрика качает головой: ее бокал, в который Джайлс подлил вина более получаса назад, почти полон.

Он сдвигает очки на лоб, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Все в порядке?

Она быстро кивает, тянется за бокалом.

– Да, все отлично; просто чувствовала себя немного не в своей тарелке, вот и все.

Он садится рядом с ней:

– Мы не обязаны сегодня никуда идти, если тебе не хочется. Но в прошлый раз, когда мы были здесь, ты сказала…

– Нет, – перебивает Эрика. – Я хочу пойти. Пожалуйста, перестань суетиться.

Она отводит взгляд, смотрит на воду, на чаек, на качающиеся лодки. На что угодно, лишь бы не видеть боль и недоумение в его глазах.

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

15:17

Хилари Рейнольдс – не первое должностное лицо, с которым мне приходится сталкиваться по работе. Директора, ректоры, начальники… подчиненные им учреждения могут различаться, но они все приобрели идеальный лоск; ту самоуверенность, которая приходит с обедами за отдельным столом в студенческой столовой, с полностью укомплектованным штатом обслуги и с огромными возможностями поступать по-своему. Рейнольдс ничем не отличается; во всяком случае, на первый взгляд. Мне хватает мгновения, чтобы понять, как много тревоги скопилось в этом помещении. И кто ее излучает.

Он в дальнем углу, привалился к оконной скамье. Ему, вероятно, двадцать два – двадцать три года; бледная кожа, рыжеватые волосы, обесцвеченные на концах. На одном предплечье темная татуировка: что-то остроконечное и зловещее, как венецианская маска. Он выше меня и шире в плечах. У него фигура спортсмена; я бы сказал, что он играет в регби, если б меня спросили.

– Инспектор Фаули, – говорил Рейнольдс, легонько кашляя. – Я благодарен, что вы смогли присоединиться к нам. Это Калеб Морган. Он с математического факультета, работает над алгеброй линейно сжатых объектов для крупномасштабного машинного обучения.

Снисходительно и неинформативно; я вынужден отдать должное Рейнольдсу – что касается несущественной информации, у него это получилось мастерски.

Вероятно, Куинн чувствует мое раздражение, потому что быстро вступает в разговор:

– Поступило заявление о сексуальном насилии, босс.

Я удивленно смотрю на него. В какие игры он играет, черт побери? Это работа полиции сто один[13] – сначала собираются факты, и только потом начинается общение с преступником. Я имею в виду, все факты.

– Что тут происходит? Тебе не кажется, что следует сначала поговорить с жертвой?

Куинн краснеет:

– Кажется, он и есть жертва.

Я поворачиваюсь и смотрю на Моргана. Взгляд его бледно-голубых глаз прикован к моему лицу, и я чувствую, как тоже краснею. Приглядевшись, вижу багрово-красную отметину на его шее. И пусть это идет вразрез со всеми вызубренными правилами, со всем, что нам вдалбливают в последнее время, но я не могу не думать… этот парень ростом шесть футов и два дюйма, с мощной конституцией защитника наверняка мог бы и защитить себя…

– Итак, – говорит Рейнольдс, глядя сначала на Куинна, потом на меня, – теперь, когда мы все выяснили, вы, я полагаю, захотите побеседовать с профессором Фишер?

Эв бросает на меня быстрый взгляд:

– Профессор Фишер – руководитель мистера Моргана…

Рейнольдс обрывает ее.

– Я бы, конечно, предпочел, чтобы вы проводили беседу вне территории колледжа, особенно если учесть, что инцидент имел место не здесь. Профессор Фишер проживает по адресу Монмут-хаус, Сент-Люк-стрит, – говорит он, откидываясь на спинку кресла. – Сегодня суббота, так что вы наверняка застанете ее дома.

Ее?

Обидчик Моргана – женщина?

* * *

Алекс Фаули прощается со своей сестрой. На то, чтобы запихнуть в машину собаку и мальчишек – причем собаку запихивать было проще, – ушло полчаса. Джерри уже сидит за рулем, и ему не терпится выехать до того, как кто-то из сыновей решит в третий раз сбегать в туалет.

Нелл обнимает сестру и крепко прижимает к себе.

– Ты ведь скажешь, если тебе что-нибудь понадобится, да?

– Со мной все хорошо, честное слово. Адам просто прелесть.

Нелл отстраняется:

– Ты в том смысле, когда не рвется на работу в свой выходной?

– Он не виноват. Работа такая.

Нелл морщится:

– Ты мне не рассказывай… я знаю его почти столько же, сколько ты.

На улице раздается громкий стук – парочка скейтбордистов, пользуясь уклоном дороги, пытается на скорости опробовать какие-то трюки. Нелл видит, что сестра вздрагивает, но всячески хочет скрыть это.

– Это же просто мальчишки, которые слоняются без дела, а у тебя самая настоящая паранойя. Этот тип – Пэрри, – его просто не подпустят к тебе. Ты же знаешь это, правда?

Алекс выдавливает из себя улыбку:

– Это все нервы.

Из машины высовывается Джерри:

– Ты идешь?

Нелл быстрым движением сжимает руку сестры.

– Помни о том, что я сказала, ладно? Если тебе что-то понадобится – в смысле что угодно, – сразу звони мне.

Алекс кивает, и Нелл садится в машину. Алекс еще некоторое время стоит на месте, обхватив себя руками. Скейтбордисты продолжают кататься, делая флипы и спины[14] на спуске, но Алекс на них не смотрит. Она смотрит за них, сквозь них, на белый минивэн, припаркованный чуть дальше по улице. На водительском месте сидит мужчина в бейсболке, натянутой на глаза.

Не важно, сколько раз ей говорили, что Гэвин Пэрри окажется за много миль от нее, что его будут строго контролировать с помощью электронного браслета, она все равно видит его на каждом углу, в каждом минивэне, в каждом затененном и полуприкрытом лице.

Потому что он знает. И однажды – возможно, не сегодня, возможно, не на этой неделе, или не в этом месяце, или не в этом году, – но все равно однажды найдет ее и заставит заплатить за то, что она сделала.

На улице тридцатиградусная жара. Алекс вдруг зябко ежится, ее кожу покрывает холодный пот.

* * *

[АЙВИ ПЭРРИ]

«Привет, Гэв, это мама. Хотела, чтобы ты знал: я получила твое сообщение насчет слушаний. Мы тут все болеем за тебя, мальчик мой, а Джослин со своей командой изо всех сил старается помочь тебе. Увидимся на следующей неделе».

[ЗВУК ОКОНЧАНИЯ ТЕЛЕФОННОГО СОЕДИНЕНИЯ]

[ДЖОСЛИН]

Меня зовут Джослин Найсмит, и я тот самый человек, о котором идет речь в этой аудиозаписи. Голос, что вы слышали, принадлежит миссис Айви Пэрри. Айви семьдесят шесть лет, она живет в Ковентри, и вы только что слышали голосовое сообщение, оставленное ею своему сыну. Она не могла позвонить ему напрямую, потому что он находился в тюрьме, в «Уондзворте»[15], если быть точнее. Отбывал пожизненное заключение за преступление, которого, как он всегда утверждал, не совершал.

Аудиозапись была сделана в апреле две тысячи восемнадцатого года, незадолго до того, как Гэвин Пэрри предстал перед комиссией по условно-досрочному освобождению. Благодаря работе, проделанной моей командой, и при поддержке адвоката Гэвина долгая битва за справедливость была наконец-то выиграна, и в мае этого года он вновь оказался на свободе.

В этой серии подкастов рассказывается история Гэвина. Как он был осужден, что «Всей правде» удалось выяснить о том, как было проведено расследование, и почему мы считаем, что истинный преступник все еще на свободе.

Я Джослин Найсмит, и я являюсь сооснователем «Всей правды», некоммерческой организации, которая борется за предотвращение ошибок в судопроизводстве. Это «Восстановление справедливости, серия 3: Придорожный Насильник освобожден?».

Глава первая: Пролог

[МУЗЫКАЛЬНАЯ ТЕМА – КАВЕР-ВЕРСИЯ ААРОНА НЕВИЛЛА «Я ОБРЕТУ СВОБОДУ» (БОБ ДИЛАН)]

В одинокой толпе со мною стоит

Человек, что клянется, что он невиновен.

Я слышу, как он постоянно кричит,

Утверждая, что его осудили обманом.

Я вижу яркий свет,

Он льется с запада к востоку.

Еще чуть-чуть, еще чуть-чуть,

И я обрету свободу.

[ДЖОСЛИН]

Боб Дилан написал эту песню в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, в год рождения Гэвина Пэрри. Он был вторым из троих братьев Пэрри, между старшим Нилом и младшим Робертом (которого в семье звали Бобби). Его мать подрабатывала укладчицей товара в местном супермаркете, а отец, Вернон, работал на заводе на окраине Оксфорда, в Коули, – в те времена там находился автозавод «Бритиш Лейланд». Семья жила в маленьком блокированном таунхаусе рядом с Коули-роуд, и трое мальчишек ходили сначала в местную начальную школу, а потом в среднюю школу «Темпл-Грин».

Кен Уорин был классным руководителем Гэвина, когда мальчик поступил в «Темпл-Грин».

[КЕН УОРИНГ]

Он был немного сорвиголова, от этого никуда не деться. Постоянно участвовал в потасовках. Но я никогда не считал его плохим. У него были сложности с чтением, но, оглядываясь назад, подозреваю, что у него, возможно, была дислексия. Только тогда мы, естественно, не умели оценивать подобные вещи, да и помощи нам получить было неоткуда. Дети вроде него часто превращались в нарушителей дисциплины лишь потому, что у них были проблемы с успеваемостью. Зато он был очень рукастым, я это помню, – всегда получал хорошие оценки по труду, где работали с деревом и металлом. Я предполагал, что он пойдет по стопам отца и будет работать в автопроме. Ведь именно так и поступили большинство наших учеников.

[ДЖОСЛИН]

К тысяча девятьсот восемьдесят четвертому году семья переехала в Манчестер. Вернона Пэрри уволили из Коули, но ему удалось найти работу на заводе по сборке грузовых автомобилей на севере. Этот переезд произошел в неподходящее время для Гэвина, у которого, как мы слышали, были проблемы с учебой. Переход в новый класс стал для него слишком большим испытанием, и летом Гэвин бросил школу, не получив никакого образования.

Следующие два года он менял одну работу за другой: занимался уборкой офисов, водил мини-такси, иногда помогал своему брату Бобби, который к тому времени работал помощником штукатура. Запомните это – позже данный аспект будет очень важен.

Примерно в это время Гэвин познакомился с девушкой, которая впоследствии стала его женой. Сандре Пауэлл было шестнадцать, и на фотографиях в семейном альбоме мы видим типичного жизнерадостного подростка восьмидесятых: широкие плечи, увеличенные подплечниками, открытая улыбка и пышные волосы. На самом деле очень пышные.

[САНДРА]

Знаю-знаю, но в то время мы все делали «перманент». Мне его делала мама дома, на кухне.

[ШЕЛЕСТ ПЕРЕВОРАЧИВАЕМОЙ СТРАНИЦЫ]

Даже не помню, когда я в последний раз смотрела на них. И мне не верится, что я все это носила – взгляните на эти гамаши… о чем мы только думали?

[ДЖОСЛИН]

Это Сандра. Как вы можете определить по ее голосу, в ней еще что-то осталось от той веселой, дерзкой девчонки, хотя прошедшие годы принесли ей немало потерь. Сейчас она живет в Шотландии под своей девичьей фамилией (позже мы узнаем, почему она отказалась от фамилии мужа), однако продолжает поддерживать контакт с Гэвином и всегда твердо верила в его невиновность. Но мы забегаем вперед. Вернемся в восемьдесят шестой.

[САНДРА]

[ШЕЛЕСТ ПЕРЕВОРАЧИВАЕМОЙ СТРАНИЦЫ]

Ой, а вот эта мне ужасно нравится – на ней мы с Гэвом в Блэкбуле, – там мы провели пару недель после того, как начали встречаться.

[ДЖОСЛИН]

Это очаровательное фото, причем не только потому, что оба едят сахарную вату. С робкой улыбкой на лице и стрижкой маллет[16] Гэвин немного похож на Дэвида Кэссиди[17]. Сандра позирует перед фотоаппаратом и, хотя она на два года младше, выглядит более искушенной и кажется старше. По словам Сандры, эта фотография – точное отражение начала их взаимоотношений.

[САНДРА]

Гэвину потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к Манчестеру. Ведь в Коули остались все его друзья, и я думаю, он тосковал по ним. У него не ладились отношения с отцом, поэтому, мне кажется, он чувствовал себя одиноким. Знаю точно: я была его первой настоящей девушкой. В то время у него было мало уверенности в себе – он так долго не решался пригласить меня на свидание, что я стала думать, что неинтересна ему.

[ДЖОСЛИН]

Едва начавшись, их отношения стали развиваться очень быстро. Спустя три месяца Сандра была уже беременна, и к концу того года они стали родителями очаровательной девчушки по имени Дон.

[ДОН МАКЛИН]

Какие мои первые воспоминания о папе? Наверное, как он учит меня кататься на велосипеде; мне тогда было лет шесть.

[ДЖОСЛИН]

Это Дон. Сейчас она квалифицированный косметолог, замужем, имеет двоих детей и живет в Стерлинге.

[ДОН]

На день рождения мне подарили велосипед. Я помню, в тот день лило как из ведра – вы же знаете, что такое Манчестер, – но папа мок под дождем, пока я ездила туда-сюда. Правда, он не всегда был такой терпеливый. Помню, он ненавидел иметь дело с документами и заполнять всякие бланки – с местной управой, с соцслужбами или со школой общалась мама. Думаю, папа настороженно относился к людям из подобных организаций. Людям, облеченным властью. Он говорил, что они так и думают, как бы облапошить тебя. И давайте честно признаем, что ведь он был прав, не так ли?

[ДЖОСЛИН]

В следующие десять лет у Сандры и Гэвина родились двое детей. Сандра работала парикмахером, а Гэвин перебивался случайными заработками, так что с деньгами было туго и семья не могла прожить без социальных пособий. Через какое-то время все эти проблемы стали сказываться.

[ДОН]

Когда мне было лет одиннадцать, я уже понимала, что папа мучается. Возможно, это неправильное слово, но я знала, что он несчастлив. Кажется, папа постоянно злился, и, думаю, он уже пил и от этого злился еще больше. И еще он всегда был грустным. Помню, однажды я застала его в спальне в слезах. Тогда я впервые увидела, чтобы мужчина плакал, и это дико испугало меня. Это случилось вскоре после того, как все пошло наперекосяк.

[ДЖОСЛИН]

То было в тысяча девятьсот девяносто седьмом. В тот год второго мая в Манчестере, на Локхарт-авеню, произошло нападение на шестнадцатилетнюю девочку. Ее затащили в кусты, изнасиловали и так и бросили на обочине.

Через три дня, вечером, Сандре позвонили.

Звонил Гэвин. Он находился в штаб-квартире полиции Большого Манчестера. Он был арестован.

За изнасилование.

[НА ЗАДНЕМ ФОНЕ «Я БОРОЛСЯ С ЗАКОНОМ, И ЗАКОН ПОБЕДИЛ» – В ОРИГИНАЛЕ «КЛЭШ»]

Я Джослин Найсмит, и это «Восстановление справедливости». Слушайте другие подкасты «Всей правды» на «Спотифай» или на любых других сервисах.

[ПЛАВНОЕ ЗАТИХАНИЕ]

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

15:49

– Итак, предлагаю вам проехать с нами. Мы запишем беседу на видео и возьмем образцы, которые могут понадобиться прокурорской службе, если дело дойдет до суда.

Предложение исходит от Эв. И излагает она его чертовски здорово. Возможно, это специальная подготовка, однако ей удается оставаться абсолютно равнодушной к столь чудовищному повороту событий. В отличие от меня. Даже Куинн, кажется, смирился, хотя у него для этого было больше времени. Эв спокойно записывает детали для отчета о первоначальных следственных действиях и рассказывает Моргану, чего ожидать в Центре консультативной помощи изнасилованным и за какой помощью он может обратиться и какую поддержку получить. В конце всего этого, когда она говорит, что он, если пожелает, может заявить, чтобы в полиции в качестве контактного лица ему назначили офицера-мужчину, меня совсем не удивляют его слова о том, что он хочет иметь дело только с ней.

За последние полчаса я почти ничего не говорил, а к Рейнольдсу вообще не обращался и надеялся, что так будет и дальше. Но когда мы все встаем, он откашливается в своей характерной манере.

– Инспектор, вы могли бы ненадолго задержаться?

Эв бросает на меня вопросительный взгляд, я же просто киваю:

– Идите. Я позвоню позже, чтобы узнать новости.

Вероятно, Рейнольдс нажал на какие-то кнопки на своем письменном столе, потому что дверь открывается и появляется его личный помощник с подносом в руках. А может, она просто подслушивала наш разговор по интеркому, что, если честно, меня не удивило бы.

Куинн алчно смотрит на чай – нам не предложили даже воды, – но угощение не предназначено для таких, как он. Серебряный чайник с гербом колледжа, кувшинчик с молоком, сахарница с щипчиками, тарелочка с нарезанным лимоном. И только две чашки.

Когда дверь закрывается, Рейнольдс поворачивается ко мне.

– Есть одна причина, инспектор, почему я хотел бы поговорить с вами. Калеб Морган… все гораздо сложнее, чем может показаться.

Гораздо сложнее? Женщину-профессора обвиняют в сексуальном нападении на мужчину-студента. Гендерная политика, политика университета… На минном поле и то безопаснее, чем здесь. Что еще, черт побери, может тут быть?

Директор опять откашливается:

– Калеб пользуется фамилией своего отца, но его мать – это Петра Ньюсон. Полагаю, вы слышали о ней?

Конечно, я слышал о ней, черт побери. Ужасно воинственный местный депутат, чья программа длиннее, чем мой послужной список. Если Рейнольдс еще не позвонил Бобу О’Дуайеру, то эта проклятая Петра Ньюсон наверняка опередила его.

Я стараюсь говорить ровно:

– Как я понимаю, мисс Ньюсон уже оповещена о том, что случилось?

Рейнольдс медленно кивает:

– Да, думаю, Калеб уже позвонил ей. На эти выходные она уехала в Штаты, но должна вернуться в свой избирательный округ завтра.

Так что, если повезет, у нас будет двадцать четыре часа. Достаточно.

Я глубоко вздыхаю:

– Расскажите мне о профессоре Фишер.

Если Рейнольдс думает, что я меняю тему, он никак это не показывает – наклоняется вперед и принимается разливать чай.

– Марина – один из ведущих специалистов по искусственному интеллекту в нашей стране. Это не моя сфера, – говорит он с тем делано самоуничижительным взглядом, который присущ всем ученым, – но те, кто в курсе, рассказывают, что ее работа поистине новаторская. И излишне говорить, что в наши дни эта сфера находится под пристальным вниманием СМИ.

Говорить-то излишне, но он все равно сказал. Я вспоминаю о том, что несколько недель назад на «Радио четыре» была программа о машинном обучении. Радио бубнило на заднем фоне, пока я готовил, потом меня что-то отвлекло, и я не дослушал. Если мне не изменяет память, программу вела именно Марина Фишер. Би-би-си предпочла, чтобы подобную тему освещали женским голосом.

– Между нами, – Рейнольдс подает мне лимон, – к ней недавно обратились с предложением читать Рождественские лекции этого года в Королевской ассоциации[18].

Несмотря на все – несмотря на преступление, в котором ее только что обвинили, – он просто не может убрать самодовольство из своего тона. Что ясно дает мне понять, какую ценность, вероятно, эта женщина представляет для колледжа. ЭЛ далеко до таких заведений, как Байллиол или Мертон, но ни один из старых женских колледжей с ним не сравнится. У старых колледжей нет престижа, им не хватает привлекательности. А вот всемирно известный эксперт в такой сексуальной области, как ИИ, – это огромное преимущество. Однако чем больше триумф, тем шире потенциальная ловушка для слона: нет надобности рассказывать, каким лакомым кусочком эта история будет для СМИ.

Если выйдет наружу.

– Вчера вечером состоялся ужин по сбору средств. Его устраивали для самых важных университетских китайских спонсоров. Марина была основным докладчиком. Факультет планирует создать ведущий мировой исследовательский центр по ИИ и первым применить в нем междисциплинарные методологии.

Из уст Рейнольдса это начинает звучать как предложение на спонсорство, что он, вероятно, понимает, так как слегка краснеет и опять издает свой типичный кашель. Это начинает доставать.

– Все это высококонфиденциально, излишне говорить. Переговоры на очень деликатном этапе.

– Вы там были?

Рейнольдс коротко смеется:

– Нет, инспектор, я там не был. Но слышал, что Марина произвела фурор. Вице-канцлер[19] рассчитывал, что она поведет всех за собой, и, похоже, она более чем справилась. Уверен, нет надобности говорить вам, что на это поставлено очень многое.

Он явно собирается разъяснять мне все в подробностях. Но я понял. И колледж, и университет сделают все возможное и не допустят, чтобы эта женщина потерпела неудачу, тем самым утянув их за собой.

– Мистер Морган сказал, что инцидент произошел в доме профессора Фишер вчера вечером.

Рейнольдс вздергивает брови:

– Да… так он утверждает.

Я обращаю внимание на нюанс, с которым произнесено слово «утверждает», и спрашиваю себя, не пошла ли трещина по фасаду скрупулезной директорской объективности.

– А что Морган там делал? – Рейнольдс хмурится, и я использую свое преимущество. – Вы только что говорили, что профессор Фишер была на университетском ужине, поэтому, по всей видимости, домой она вернулась поздно. Так что я хочу спросить еще раз: что мистер Морган делал в ее доме в столь поздний час?

Рейнольдс хмурится еще сильнее:

– Боюсь, я не знаю. Вашим офицерам придется спросить об этом у мистера Моргана, но я не могу назвать ни одной причины, почему он оказался там.

– У профессора Фишер есть привычка приглашать студентов к себе домой?

– Сомневаюсь. Это строго запрещается политикой колледжа, о чем профессор Фишер прекрасно осведомлена. Мы делаем исключения для периодических общественных мероприятий, например на Рождество. Но коллегам категорически запрещено проводить встречи или занятия один на один на дому. Во всяком случае, в нынешние трудные времена, ради их собственной защиты.

Сейчас он выглядит обеспокоенным, как будто до него только что дошло, насколько сильно настораживает история Моргана.

– Кто еще живет в доме профессора Фишер? У нее есть семья?

Он ерзает в кресле, и я слышу скрип кожи.

– Нам, инспектор, необходимо тщательно заботиться о частной информации. Защищать данные и так далее. Вы, на вашей должности, и сами это прекрасно знаете. Однако всем известно, что Марина живет одна, с сыном.

– Сколько ему?

– Восемь, кажется. Может, уже девять…

Откидываюсь на спинку, чуть-чуть затягивая паузу.

– Вы дали детективу-констеблю Куинну адрес. Многие мечтают жить в этой части города.

Это преуменьшение. Георгианские таунхаусы. Золотистый камень, подъемные окна, балконы с коваными перилами – даже Певзнер[20] был под впечатлением. Во многих сейчас офисы или квартиры, но, судя по адресу, Марина Фишер владеет всеми тремя этажами. Лакомый кусок недвижимости.

Рейнольдс наливает себе чаю. И – что очевидно – тянет время.

– Бывший муж Марины был финансистом, – наконец говорит он, поднимая чашку. – После развода вернулся в Бостон. Думаю, она получила дом в результате раздела имущества. – Он смотрит на свои часы. – А сейчас прошу простить меня, но я пообещал жене, что уже час назад буду дома.

Ага, значит, тут есть нечто, что он обсуждать избегает, причем вовсе не из-за закона о защите персональных данных. Но я продолжаю играть в игру. Пока.

Дверь открывается, и на пороге появляется цербер в лице личного помощника. Она горит желанием вывести меня с территории.

– Надеюсь, я могу быть уверенным в том, что вы, инспектор, будете держать меня в курсе? – спрашивает Рейнольдс, когда я встаю. – Все это станет для нас испытанием, не говоря уже о том, что случившееся застало нас врасплох.

– Сделаю все возможное, сэр. Но, не сомневаюсь, вы понимаете, что я смогу рассказать вам не так уж много, – позволяю себе скупо улыбнуться. – Защита данных и все такое. Человек на вашей должности все это прекрасно знает.

* * *

Полиция долины Темзы

ОТЧЕТ О ПЕРВОНАЧАЛЬНЫХ СЛЕДСТВЕННЫХ ДЕЙСТВИЯХ

Изнасилование и преступления сексуального характера

* * *

Везти Моргана в Центр консультативной помощи изнасилованным на полицейской машине нельзя, так как это сдвинет с места мельницу слухов, поэтому Эв доезжает до Сент-Олдейта и берет машину уголовного розыска. Это всего лишь «Корса», кондиционер едва справляется, и поэтому тесный салон кажется еще более тесным. Эв неприятно от того, что огромный Морган втиснут на заднее сиденье; он так близко, что она затылком чувствует его дыхание.

Все по большей части молчат. За многие годы Эв уяснила, что в подобных обстоятельствах лучше говорить как можно меньше, даже если у подопечного болтливое настроение. Однако Морган не проявляет желания поговорить. Он просто невидяще таращится в окно на туристов, на семьи, на палатки с мороженым; молчаливый, погруженный в мысли. И выглядит совершенно опустошенным.

* * *

4:15 вечера, суббота

Это опять случилось. Только что. Он был там. Я была наверху, и, когда выглянула в окно, он был там, на улице. Слишком далеко, чтобы можно было разглядеть лицо. Проклятье, он всегда прячет свое лицо… Просто сидел за рулем. Никто так не делает, во всяком случае никто нормальный. Я тут же пошла вниз, но, когда вышла из дома, он уже уехал.

Я сказала себе, что все это фантазии. Что у меня паранойя, что я реагирую слишком бурно. Что всему этому наверняка есть логическое объяснение – просто какой-то тип без всяких задних мыслей проверяет свой телефон или изучает карту. Но я знаю, что видела.

Господи, даже я понимаю, что все это безумие. Записывая все это, я только так могу не сойти с ума. Я даже не могу поговорить с А., не говоря уже о ком-то еще. Люди тут же станут сочувствовать мне и скажут, что после случившегося мое состояние объяснимо, но я-то вижу, что у них в глазах. И в следующую нашу встречу они опять будут смотреть на меня тем же взглядом…

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

16:35

По дороге на Сент-Люк-стрит я позвонил Энтони Асанти. Он меня опередил, хотя ехать туда всего минут десять. Его новая квартира в полумиле отсюда. Больше никто из команды не может позволить себе жить в этом районе, но я думаю, всего можно добиться, когда твоя мать благодаря своей работе появляется на обложке «Форбс».

Я паркуюсь. Асанти на другой стороне улицы, стоит, привалившись к стене, и роется в телефоне. Он выбрал такую позицию, чтобы его не было видно из дома, но, если его все же кто-то заметит, на него не обратят особого внимания. В белой футболке и «рэй-банах»[21] его можно принять за кого угодно – туриста, аспиранта, цэрэушника.

Он не настолько глубоко погружен в телефон, как хочет показать: подскакивает к моей машине до того, как я открываю дверцу.

– Добрый день, сэр.

Интересно, переоделся ли он перед выходом – на улице такая жара, что я обливаюсь потом, но Асанти выглядит так, будто только что вышел из прохладного душа. На футболке все еще остались складки после глажки.

Он жестом указывает в сторону дома:

– С тех пор как я приехал, туда никто не входил и оттуда никто не выходил, но окна открыты, так что, думаю, внутри кто-то есть.

– Ты уже в курсе?

– Эверетт переслала мне на почту ОПСД[22]. Только там мало деталей.

– Они с Куинном сейчас везут Моргана в ЦКПИ, так что скоро информации будет больше.

Асанти кивает:

– Ну что, пойдем?

Мы звоним и ждем, потом опять звоним, и дверь наконец открывается, но открывает ее маленький мальчик. Очевидно, сын Марины Фишер. Ему лет восемь-девять. Он невысок для своего возраста. На нем красные шорты и футболка с Винни Пухом, у него мягкие светлые волосы, которые, на мой личный взгляд, нуждаются в стрижке. Он смотрит на нас.

– Кто вы?

Теперь я вижу в глубине коридора женщину. Она стройна и довольно красива, однако держится робко, как будто чужая здесь. Делает шаг, и я замечаю, что у нее в одной руке тряпка для пыли.

Я улыбаюсь мальчику и показываю удостоверение.

– Мы из полиции. И хотели бы переговорить с твоей мамой.

Он мотает головой излишне энергично, как это делают все маленькие дети.

– Ее нет дома.

– Понятно. А ты знаешь, когда она придет?

Он поворачивается к женщине, которая что-то набирает на своем телефоне, а потом протягивает аппарат мне. Это страница «Гугл-переводчика». Faculdade – это, вероятно, «колледж» по-португальски.

Я растягиваю губы в самой что ни на есть обыденной улыбке:

– В таком случае, думаю, она скоро придет. Вы не против, если мы пройдем и подождем… вас не затруднит?

Женщина колеблется, потом кивает, и мы вслед за ней и за мальчиком поднимаемся на второй этаж. Стены увешаны черно-белыми фотографиями в рамках. Они очень похожи на документальные снимки на Даунинг-стрит, 10, с целой вереницей премьер-министров, поднимающихся по лестнице. Только на этих фото один и тот же человек. Марина Фишер кричит о себе на каждом углу, она кричит о себе на весь мир. На двух портретах она в докторских мантиях (я предполагаю, что одна из них почетная, хотя что я об этом знаю), один сделан на фоне заставки программы «Ньюснайт», еще на одном она, кажется, выступает в клубе «Тед-толк», еще на одном – на сцене с вице-канцлером и Терезой Мей. С каждой новой фотографией ставки повышаются. Причем не только для Марины.

Гостиная находится в самой глубине дома. Высокие окна обрамлены длинными муслиновыми шторами, которые мягко колышутся в раскаленном воздухе. Паркетные полы, бархатные диваны глубокого охряного цвета, на одной из стен огромная картина с кружащимися карпами кои. Изображение почти абстрактное: мерцающие голубой и оранжевый, клубящиеся желтые тона. Вода буквально бурлит. В задней части комнаты окна выходят на маленький, но безукоризненный садик с элегантно расставленными терракотовыми горшками, в которых цветут кусты. У мальчика наверняка есть игровая, потому что в гостиной нет ни одной игрушки и царит идеальный порядок. Дом, по сути, олицетворяет собой спокойствие, изящество и порядок. И кричит о деньгах. Очень больших деньгах.

Тем временем Асанти продолжает таращиться на картину.

– Ален Хайдз, – говорит он, указывая на подпись. – Я знаю его. Ну, не то чтобы знаю, просто он есть у моих родителей. Они познакомились с ним на Мальорке, у него там студия в той же деревне.

Неожиданно на его лице появляется озадаченное выражение, и он отворачивается, как будто ляпнул что-то лишнее – возможно, о «той же» деревне, что подразумевает наличие в ней дачи его родителей. Подходит к столу под окном и просматривает стопку журналов. Я их тоже заметил. Принимая во внимание обстановку, можно предположить, что это «Дом и сад» или «Красивый дом», но у всех журналов темно-синие обложки и взрослые названия: «Журнал по изучению ИИ» и «Нейронное трансферное обучение для обработки естественного языка».

– Захватывающая тема, вам не кажется? Очевидно, «Ай-би-эм» считает, что к две тысячи двадцать третьему году они смогут воспроизвести полностью функционирующий человеческий мозг.

– Поверь мне, есть вещи, которые машины никогда не смогут сделать.

Он поднимает голову:

– Это вы так говорите, а технологии развиваются столь быстро, что, по всей видимости, скоро восемьдесят процентов офисной работы будет автоматизировано. Восемьдесят процентов! Не надо будет платить целой армии сотрудников, работающих двадцать четыре на семь, не будет никаких ошибок, никто не станет жаловаться кадровикам. А когда к этому добавится распознавание речи, зрительное восприятие, способность к принятию решений и планированию…

Я изгибаю бровь:

– Угу, верно.

– Нет, серьезно… знаю, все это выглядит тупейшей фантастикой, но машины, которые они разработали, сейчас на самом деле способны учиться… чем больше они делают что-то, тем лучше постигают суть. Дошло до того, что машины даже улучшают изначальные спецификации. Причем не только в очевидных областях, например в производстве… скоро ИИ произведет революцию в разработке новых лекарственных препаратов. А потом и в финансовых услугах, и в здравоохранении, и в образовании…

Тут вдруг до меня доходит, что Асанти читает мне короткую лекцию «ИИ для чайников», причем старается делать это не очень явно. Я не могу определить, благодарен ему или возмущен.

– Но не в работе полиции. Трудно представить, что в скором времени расследование убийства будут проводить роботы.

– Вот тут вы ошибаетесь… – Я бросаю на него сердитый взгляд, и он замолкает. – Извините, сэр. Я не хотел… просто я прочитал очень интересную статью о…

Но мне не суждено узнать о чем. Кто-то входит в дом.

* * *

Центр консультативной помощи изнасилованным расположен на тихой улочке за пределами города. Если не знать, какое учреждение здесь находится, ни за что не догадаешься. Центр не рекламирует себя, при нем есть обязательная парковка и вывеска с логотипом в виде дерева. Его вполне можно принять и за клинику общей практики, и за общественный центр, и за начальную школу. В той же степени это относится и к внутреннему убранству: там есть комната ожидания с креслами, кофе-автомат и игровая. А позади всего этого – коридор с закрытыми дверьми. Где и ведется настоящая работа.

Эв заранее позвонила практикующей медсестре и попросила их встретить. В приемном покое никого, кроме сестры, нет. Эв знакома с ней с обучающего курса, но обе стараются не переусердствовать в радушной встрече друг друга. Главные тут не они.

– Мистер Морган? – говорит медсестра, протягивая руку. – Меня зовут Эйлин Чэннон. Если у вас нет возражений, я осмотрю вас для судебно-медицинской экспертизы. Если вам будет комфортнее, могу пригласить медбрата, но, вероятно, в этом случае вам придется немного подождать, пока мы найдем кого-нибудь – сегодня же выходной.

Морган быстро качает головой:

– Я не хочу ждать.

– Хорошо. Вы хотели бы сначала поговорить с независимым консультантом по вопросам сексуального насилия?

Опять «нет».

– Замечательно. Знаю, как вам нелегко. Вы всегда можете принять другое решение, только известите об этом детектива-констебля Эверетт.

Чэннон профессионально улыбается. Такой улыбки достаточно для простого человеческого общения, и по ней никому не придет в голову решить, будто кому-то тут весело.

– Вам придется заполнить несколько анкет, – говорит она, протягивая планшет. – Сожалею, но без этого не обойтись. Это базовые вопросы, касающиеся вашей медицинской истории, и согласие на обследование. Я вернусь через несколько минут, так что располагайтесь.

Морган уходит в дальний угол комнаты ожидания и садится. На столе рядом с ним коробка с бумажными салфетками и стопка листовок с описанием болезней, передающихся половым путем, и консультационных услуг. Эв отворачивается, хватает Куинна за руку и тащит его к кофе-автомату.

– Прекрати таращиться, – шипит она. – Лучше от этого не будет.

Куинн краснеет:

– Извини. Я просто никогда раньше этим не занимался.

– Морган тоже. А если он справится, то справишься и ты.

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

16:56

Должно быть, сын сбежал вниз, чтобы встретить ее, – мы слышим, как Марина Фишер говорит с ним, поднимаясь по лестнице. Идеально поданный образ мамаши высшего среднего класса: говорит чуть громче, чем надобно, слушает вполуха. Ее тон убедителен, беззаботен. Беспечен.

– Мама, я хочу показать тебе свои рисунки.

– Замечательно, дорогой, какой ты у меня умница…

Шаги приближаются, твердые каблуки стучат по деревянным ступеням.

– Я хочу показать тебе сейчас! – Тон у него молящий, почти истерический. – Это важно!

– Солнышко… маме сначала нужно сделать кое-какие дела. Тобин, прекрати, я тебе не раз говорила, ты делаешь мне больно.

Они слышат, как он топает.

– Но это нечестно! Я хочу, чтобы ты говорила со мной! Не с ними!

Пауза.

– С кем, дорогой? О чем ты?

Она входит в гостиную, и выражение ее лица меняется.

– Кто вы такие, черт побери?

* * *

– Можете оставить одежду за ширмой. Детектив-констебль Эверетт потом ее соберет. На двери висит халат, и у нас есть футболки и спортивные брюки; вы сможете в них переодеться.

Эв гадает, как часто этому заведению требуется одежда размера XXL, но, в отличие от Куинна, вслух этого не говорит.

Голова Моргана опущена – он понурился, едва они вошли в кабинет. Избегая зрительного контакта, он может воображать, будто на самом деле ничего не происходит.

– Вы хотите, чтобы я разделся полностью? – спрашивает Морган, и яркий румянец заливает его щеки. – И белье снял?

– Боюсь, да, – коротко отвечает Чэннон. – На всякий случай мне нужно убедиться: вы не возражаете против того, что на период обследования детектив-констебль Эверетт будет оставаться в кабинете?

– Нет, пусть. Я хочу побыстрее со всем покончить.

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

16:56

Вид у профессора Фишер внушительный, даже в просторной комнате. Она не очень высокая, но у нее, без сомнения, величественная осанка, и она держится уверенно. В ней достаточно уверенности в себе, чтобы ходить на работу не только в мини-сарафане, но и в соломенной федоре[23] и в гладиаторских сандалиях до икр, от которых Алекс пришла бы в полный восторг. Это резкий контраст с тем решительным профессиональным образом с фотографий на лестнице, но, очевидно, вне публики Фишер предпочитает более легкий, не застегнутый на все пуговицы стиль. Рыжие пряди разбавляют светлую массу стрижки «боб», макияж безупречен даже на такой жаре. Причем настолько, что с того места, где я сижу, ей можно дать не более двадцати пяти.

В ее голосе слышится напряжение, и я считаю, что это объяснимо. Два незнакомца – мужчины – наедине с ее восьмилетним сыном и с уборщицей, которая не говорит по-английски. И мы не в форме.

Я встаю и иду к ней, протягивая удостоверение.

– Детектив-инспектор Адам Фаули. Это детектив-констебль Асанти.

Профессор кладет руку на голову сына, инстинктивно защищая его. Мальчик прячется за ней, прижимается к ее ноге и сует в рот большой палец.

– Та женщина, что работает у вас, она могла бы приглядеть за мальчиком, пока мы поговорим? Так было бы лучше.

Фишер секунду внимательно смотрит на меня, потом кивает.

– Тобин, – наклоняется она к сыну, – иди к Беатрис и попроси, чтобы налила тебе молока.

– Я не хочу молока. Я хочу фанту.

– Хорошо, пусть будет фанта. Но только один раз.

Мы все ждем, когда детские шаги удалятся к лестнице. Затем Марина Фишер поворачивается ко мне:

– А теперь прошу объяснить, что вы тут делаете.

– У нас к вам есть несколько вопросов. По поводу вчерашнего вечера.

Она выглядит озадаченной и растерянной, на ее ярко-красных губах витает призрак улыбки. Как будто все это какая-то ошибка. Как будто потом она будет оживленно рассказывать о ней своим друзьям за стаканчиком тамариндового джина.

– Все это похоже на плохое кино для подростков.

Но мы не смеемся.

* * *

– Вы не меняли одежду и также не мылись с того момента, когда произошел инцидент, так?

По сути, надобности спрашивать нет – в маленьком помещении воняет, и дело не только в жаре.

Морган кивает:

– Я хотел, но Фрейя – моя девушка – сказала, что не надо.

Эв настораживается: Морган впервые упоминает о том, что разговаривал с кем-то еще, кроме Рейнольдса. В подобных случаях любые факты, даже самые мелкие, могут быть очень важными.

– Ваша девушка абсолютно права. Как только мы здесь закончим, можете сходить в душ – он за соседней дверью. Сразу почувствуете себя лучше. Потом можете выпить чашечку чаю, а детектив-констебль Эверетт составит ваш доказательный отчет. Довольно забавный термин для заявления…

– Мы никуда не спешим, – добавляет Эв. – Главное, чтобы вы были готовы.

В комнате снова воцаряется тишина. Чэннон спокойно делает свое дело и тихо разъясняет свои действия, собирая и упаковывая мазки с тела Моргана. С лица, шеи, рук, груди, паха. По старым шрамам можно понять, что он занимался контактным спортом, и Чэннон тщательно отмечает их, однако ищет она шрамы незажившие. Царапины на шее, царапины помельче, в верхней части грудной клетки.

– Это моя команда, – говорит Морган, видя, что Эверетт разглядывает татуировку на предплечье. Смущенно трет руку. – «Скопы».

Чэннон просит его встать, Морган поворачивается вправо, влево, поднимает руки по ее просьбе, покорный, как маленький ребенок. Он старается не падать духом, и все чрезвычайно внимательны и сдержанны, но в то же время ясно, что все это ему чертовски неприятно.

Он на мгновение ловит взгляд Эв и делает кислую мину.

– Надо же, я раньше никогда не понимал, почему женщины так редко заявляют об изнасиловании…

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

17:04

– Марина Фишер, я вынужден арестовать вас по подозрению в сексуальном нападении. Вы не обязаны ничего говорить. Но это нанесет вред вашей защите, если при допросе вы утаите что-то, что потом поможет вам в суде. Все сказанное вами может рассматриваться как улика против вас.

Она мотает головой, пятится от меня.

– Сексуальное нападение? О чем вы говорите? – Ее голос дрожит, она натыкается на диван и тяжело садится. Когда снова заговаривает, ее дыхание становится прерывистым. – Кто… кто сказал…

– Насколько мне известно, вы знакомы со студентом по имени Калеб Морган?

Она хмурится:

– Калеб? Калеб сказал, что я изнасиловала его?

– Профессор Фишер, было бы полезно, если б этот разговор состоялся в Сент-Олдейте. Где его можно записать.

– В Сент-Олдейте… вы имеет в виду полицейский участок? – Глаза женщины расширяются, и впервые за все время ее охватывает страх.

Я киваю:

– Так будет лучше. Не для нас – для вас.

Она свешивает голову, стараясь овладеть собой, затем кивает:

– Мне нужно позвонить адвокату.

– Конечно. Вы сможете позвонить ему, когда мы приедем туда. Беатрис останется с ребенком или вы хотите, чтобы мы кому-нибудь позвонили?

Она молчит так долго, что я сомневаюсь, что был услышан.

– Профессор Фишер?

Марина поднимает голову, вид у нее испуганный.

– Что? А… да, я попрошу ее.

Асанти делает шаг к ней:

– И нам понадобится одежда, в которой вы были вчера. Полагаю, сегодня утром вы уже приняли душ?

Профессор пристально смотрит на него:

– Естественно, приняла…

Наверное, она сожалеет о резком ответе – ибо принимается кусать нижнюю губу.

– Извините, я не хотела… просто все это… – тяжело вздыхает. – Да, я приняла душ.

– Нам понадобится ваша одежда. Все, что было на вас вчера. В том числе и нижнее белье.

У нее расширяются глаза.

– Ну, боюсь, все это уже постирано… А мое платье в химчистке.

Я кошусь на Асанти. Тот изгибает бровь, но Марина опережает нас:

– Послушайте, я понимаю, что все это выглядит подозрительно, но я пролила вино на платье, ясно? Вот и все. И заехала в химчистку по пути в колледж. Так было удобнее. Если б я не сделала этого сразу, то забыла бы, а когда достала бы его из шкафа, чтобы надеть к следующей вечеринке, было бы уже поздно.

Возможно, все это так, а возможно, нет; но с этим придется ждать. Я не собираюсь вести разговор здесь.

– Итак, – говорю, – вы могли бы попросить Беатрис? И нашей команде криминалистов понадобится доступ в ваш дом, чтобы собрать данные для криминалистической экспертизы. Детектив-констебль Асанти останется здесь до их приезда.

Марина Фишер на мгновение впивается в меня взглядом и кивает:

– Ладно. Я поговорю с ней.

Кажется, она на грани истерики.

* * *

* * *

Химчистка находится на Вудсток-роуд, то есть действительно на пути от Сент-Люк-стрит до Эдит Ланселев. Однако в жаркий июльский день у богачей из Северного Оксфорда есть более интересные дела, чем грязное белье, поэтому Асанти совсем не удивлен тем, что в химчистке больше никого нет. Он даже подозревает, что паренек за прилавком надеялся слинять пораньше, если судить по агрессивному взгляду, которым он встречает визитера. Правда, тут же расцветает улыбкой, когда обнаруживает, что посетитель из полиции. Причем не просто из полиции, а из уголовного розыска. Это значительно лучше, чем грязные носки.

Асанти старается изо всех сил, чтобы возвыситься над обыденностью.

– Насколько мне известно, сегодня вы приняли в чистку вечернее платье. – Он сверяется со своим планшетом. – «Длинное красное атласное платье, лиф обшит пайетками, шифоновые рукава». Заказ был сделан на имя Марины Фишер.

Паренек пододвигает к себе регистрационную книгу и листает страницы.

– Да, – говорит он через секунду. – Похоже, вот оно.

– Могу я взглянуть? На платье?

Парень морщится и захлопывает книгу.

– Не-а, прости, старина.

Асанти хмурится; вероятно, чистят они здесь же, в воздухе витает запах химикатов.

– В каком смысле «нет»?

– Она заказала срочную обработку, вот так… а это всего два часа. Уже все почищено.

Асанти вздыхает. Все шансы на судебную экспертизу покоятся с миром. Иногда удача на твоей стороне, иногда – нет.

– И все же могу я его забрать?

Парень качает головой:

– Нет, извини, старина. Я уже все сказал.

Асанти скрежещет зубами:

– Почему, если вы закончили обработку? Послушай, если тебе нужны документы…

Парень ухмыляется:

– Нет, старина, дело не в этом. Платье почистили, да. Но оно не здесь. Машина забрала его час назад.

– Не догоняю.

– Чистим мы здесь, но мелкий ремонт – подол и все такое – делают в другом месте. Как указано в перечне работ, платье надо было починить.

Асанти прищуривается:

– О какой конкретно «починке» ты говоришь?

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

18:43

Я не присутствую, когда эксперт-криминалист берет пробы у Марины Фишер. Жду у кофе-автомата. В коридор выходит Нина Мукерджи. Она совсем не удивлена, когда видит меня.

– Ждешь новостей? – Взяв бумажный стаканчик, подставляет его под кран. – Мы взяли все обычные мазки, но единственное, что удалось разглядеть невооруженным взглядом, – это небольшой синяк на правом запястье.

Я хмурюсь – не помню, чтобы я его видел. А ведь у сарафана рукавов нет…

Но тут меня осеняет. У нее на одном запястье был тяжелый серебряный браслет. Достаточно широкий, чтобы закрыть любое повреждение. И надет он был на правую руку.

– Что она сказала на этот счет? О синяке?

– Утверждает, что, вероятно, нанес ребенок, но не может вспомнить, когда точно это случилось. Если хочешь знать мое мнение, синяк слишком велик для маленького ребенка, но доказать это мы не сможем.

– А он не мог появиться раньше вчерашнего дня?

– Невозможно сказать наверняка. Стоило бы просмотреть фотографии с ужина и проверить, есть ли там что-нибудь.

– Нашли что-нибудь для анализа ДНК?

Нина изгибает брови:

– Я бы не рассчитывала на это. Я взяла соскобы из-под ногтей, но сомневаюсь, что они что-то нам дадут. Однако ты сказал, что Морган не мылся, так что если на нем есть какие-нибудь отметины и они нанесены ею, тогда у нас отличный шанс доказать это.

– А как она вообще показалась тебе?

Мукерджи размышляет.

– На удивление хорошо владеет собой. Немного нервничала, когда вошла, да и от адвоката, что хлопотал над ней, как наседка, проку было мало, но как только мы приступили к делу, она тут же успокоилась.

– Как я понимаю, она ученый. Ну, из ученой среды.

– Забавно, но именно это она и сказала. Что окружающая среда действует на нее успокаивающе, так как это то, к чему она привыкла.

Мукерджи берет стаканчик:

– Одно точно: она владеет собой лучше, чем большинство в ее положении. Адвокат не мог дождаться, когда уберется из кабинета, а Фишер сочла нужным перед уходом поблагодарить меня. Она сказала, что у меня такая же работа, как у нее: добывать факты. И что факты докажут, что она говорит правду.

* * *

Когда Клайв Конвей приезжает к дому на Сент-Люк-стрит, дверь ему открывает полицейский констебль в форме.

– Привет, Путтергилл. Что, вчера тут кто-то отрывался? На ступеньках осколки стекла…

Вид у Путтергилла непонимающий, потом он высовывает голову наружу, чтобы взглянуть.

– Разве? Я ничего не вижу.

– Это проклятье криминалистов, – со вздохом говорит Конвей. – Каждый кусочек мусора кажется уликой. – В холле он ставит на пол свой чемоданчик и закрывает за собой дверь. – Значит, тебя сюда откомандировали, да?

Путтергилл усмехается:

– Я и так в наряде, а здесь чертовски приятнее, чем в отделении на Коули-роуд. Главное, не воняет капустой.

Коули сухо улыбается. Путтергилл всего полгода назад окончил полицейский колледж. Ничего, научится.

– Кто еще здесь?

Путтергилл кивает:

– Уборщица, смотрит за ребенком. Забавный засранец: взглянул на меня и дунул прочь со всех ног.

Лицо Конвея приобретает сардоническое выражение.

– В следующий раз не корчи рожи и не пугай детей.

Путтергилл смеется:

– Ничего, вот скоро он увидит тебя в скафандре для ядерной войны…

Криминалист чертыхается – в такую жару работать в герметичном комбинезоне!

– В общем, если ты не натолкнулся на труп в оранжерее, то я могу приступать. – Он открывает чемоданчик и надевает маску. – Чем быстрее начну, тем раньше получу пиво.

* * *

Видеозапись допроса Калеба Моргана, состоявшегося в Центре консультативной помощи изнасилованным «Хэум-Оак», Оксфорд

7 июля 2018 года, 6:15 вечера

Присутствуют: ДК В. Эверетт; при наблюдении из соседнего кабинета ДК Куинна

ВЭ: Итак, как я уже говорила, я намерена внести в протокол как можно больше деталей, чтобы у нас сложилась как можно более полная картина. Если получится этого избежать, мы не будем просить вас пройти через это снова, поэтому, пожалуйста, расскажите мне все, что можете вспомнить, ладно?

КМ: Ладно.

ВЭ: Хочу предупредить, что мы записываем наш разговор и, если дело дойдет до суда, эта запись будет представлена в качестве доказательства. Вам нужно еще что-либо пояснять касательно этого?

КМ: Нет, я понимаю. И я получил листовки и прочее.

ВЭ: Итак, я прошу вас начать с рассказа о том, как вы вчера вечером оказались в доме профессора Фишер.

КМ: Я сидел с ее ребенком. Она была на ужине, поэтому я сидел с Тобином.

ВЭ: Вы и раньше этим занимались?

КМ (кивает): Да, я часто это делал. Деньги студенту не помешают, а Тобин замечательный парнишка. У меня есть брат, он чуть старше него. Ну, по сути, единокровный брат, так что я привык общаться с мальчишками его возраста.

ВЭ: Это обычная практика, что преподаватели используют своих студентов в качестве нянек?

КМ (пожимает плечами): Я не знаю никого, кто этим занимался бы. Но в этом вся Марина – она не их тех, кто придерживается правил.

ВЭ: Значит, вот так вы ее называете?

КМ: Большинство старшекурсников называют своих руководителей по именам – в этом нет ничего особенного.

ВЭ: Как бы вы описали свои отношения?

КМ (поспешно): Это не отношения – ничего такого тут нет.

ВЭ: Я ни на что не намекала. Я просто пытаюсь нарисовать полную картину. Значит, вы не были просто преподаватель и студент? Так будет правильно? Если учесть, что она доверяет вам своего ребенка.

КМ: Наверное. На самом деле она феномен. В интеллектуальном плане, я имею в виду. Очень современная. Как я уже сказал, не придерживается правил, ну, в хорошем смысле. Нельзя же ничего не менять и работать по-старому – во всяком случае, в нашей области. Надо рисковать, бросать вызов статус-кво.

ВЭ: Похоже, вы восхищаетесь ею.

КМ (пожимает плечами): Любой, кто работает с ИИ, душу отдал бы за то, чтобы его руководителем была Марина. Я был счастлив до небес, когда узнал. Никогда не думал, что все так закончится.

ВЭ: Но до вчерашнего вечера между вами не было никаких эксцессов? Ваше общение было исключительно профессиональным?

КМ: (Кивает.)

ВЭ: Итак, расскажите мне, что произошло вчера вечером. В котором часу вы прибыли в Монмут-хаус?

КМ: В восемь, в восемь пятнадцать. Примерно в это время.

ВЭ: Вы провели вместе какое-то время?

КМ: Марина уже собиралась уходить, но перед ее уходом мы выпили по стаканчику – она сказала, что это ей нужно для храбрости. На карту было поставлено многое, поэтому, думаю, она немного дергалась.

ВЭ: Что вы пили?

КМ: Я – пиво. Она – белое вино.

ВЭ: В котором часу она вернулась?

КМ: Наверное, в четверть двенадцатого, может, минут в двадцать.

ВЭ: И вы были там, в доме?

КМ: На кухне. Внизу, на первом этаже.

ВЭ: Какая она была… в каком настроении?

КМ: Боже, да она летала. Все говорила и говорила – как все прошло, под каким впечатлением все были… Звучало так, будто она сразила всех наповал.

ВЭ: Она находилась под воздействием алкоголя?

КМ: Ну да… в том смысле, что это был ужин, поэтому она выпила немного. Совсем немного, если хотите знать мое мнение.

ВЭ: Что произошло дальше?

КМ: Она сказала, что надо отпраздновать, и полезла в холодильник за бутылкой шампанского. Попросила меня открыть ее.

ВЭ: И вы открыли?

КМ: Я начал говорить, что пить не буду и что мне надо домой, но она рассмеялась и сказала, что мне обязательно надо выпить. Я спросил, точно ли ей нужно, чтобы я открыл шампанское, ведь сейчас уже так поздно… кажется, я спрашивал, уверена ли она в том, что ей надо добавить – ведь она и так была под хмельком.

ВЭ: Но едва ли вы выразили свою мысль столь же многословно?

КМ: Да, но она же оставалась моим руководителем, так? Как бы то ни было, она сказала, что я должен выпить хотя бы один фужер, потому что она не может праздновать в одиночестве. Потом она сказала, что у нее с пробками беда, и попросила меня открыть бутылку, что я и сделал.

ВЭ: И что было дальше?

КМ: (Молчание.)

ВЭ: Мистер Морган?

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

19:24

Адвокат Фишер – грозный специалист по имени Ниам Кеннеди. Мне и раньше доводилось скрещивать с ней мечи. Стоит она недешево, это точно, особенно в вечер субботы. Премиум-сервис включает доставку полного комплекта одежды – сейчас Фишер как с витрины Кэт Кидстон: цветастое платье, хлопчатобумажный кардиган, балетки. Все это, без сомнения, тщательно подобрано Кеннеди, чтобы ее клиентка ничем не напоминала сексуальную хищницу. Даже волосы собраны в пучок, наверняка с той же целью. Результат – причудливый отзвук «Алисы в Стране чудес», и это уже начинает действовать мне на нервы. Однако в лице Фишер нет ничего детского. У нее ввалившиеся глаза, выглядит она затравленной. Алиса проснулась и обнаружила, что все это сон. С Фишер такое не случится.

Я сажусь рядом с Асанти, открываю папку и приступаю к обязательной процедуре заполнения анкеты, проставляя галочки. Кеннеди занимается тем же самым, проставляя галочки в списке требований ПАСЕ[24], причем прилагает все силы к тому, чтобы я это заметил. После всего этого мы можем начать.

Я откидываюсь на спинку стула:

– Итак, профессор, теперь вы можете изложить нам свою версию вчерашних событий.

Ответ звучит мгновенно – она ожидала этого:

– Калеб предложил посидеть с моим ребенком, пока я буду на ужине в Байллиоле.

– Предложил или вы его попросили?

Она моргает:

– Ладно, я попросила.

– Он и раньше сидел с вашим ребенком, да?

– Несколько раз.

Она старается не встречаться со мной взглядом: знает, что в этом вопросе идет по тонкому льду. Но у меня есть рыбка пожирнее, поэтому я не трачу время на мелкие нарушения правил колледжа.

– В котором часу вы вернулись с ужина?

Она пожимает плечами:

– В четверть двенадцатого… Примерно в это время.

– Вы пили?

А сейчас она смотрит на меня. На ее щеках два ярких пятна.

– Конечно, пила. Ужин был с восемью переменами. Все пили. Признаю, я выпила больше, чем обычно, но пьяной не была.

– Так что произошло, когда вы вернулись домой?

– Я прошла на кухню. Я слышала, что там Калеб. Он слушал музыку и работал на своем ноутбуке, сидя на кухне за столом. Мы немного поболтали.

– О его исследованиях?

– Нет, совсем нет…

Румянец на ее щеках становится ярче. Я чувствую, как рядом со мной ерзает Асанти. Кеннеди дотрагивается до руки Фишер.

– Все в порядке, можете рассказать.

– Послушайте, – говорит она, – он флиртовал со мной, понятно? Он часто это делает. Это ничего не значит.

– А вы флиртовали с ним? В том смысле, что он же привлекательный мужчина…

Она изумленно смотрит на меня:

– Инспектор, со мной флиртуют многие мужчины, да и женщины порой тоже. Преподаватели, студенты, административные работники университета; рисковые люди из этих трех категорий и рисковые люди вообще. Все это я не воспринимаю всерьез.

Я медленно киваю:

– Тогда что?

– Он сказал, что нам надо выпить. Чтобы отпраздновать мой так называемый «триумф». – В ее голосе звучит горечь.

– Так называемый? Я думал, вы заполучили жирного спонсора – разве это не повод для празднования? Благодаря Хилари Рейнольдсу у меня сложилось впечатление, что это был подвиг.

Она тихо вздыхает:

– Забавно, сейчас мне уже не кажется, что это был подвиг.

– Но ведь вчера казалось, так? До того, как все случилось?

Профессор откидывается на спинку:

– Именно он сказал, что нужно отпраздновать. Именно он достал шампанское из холодильника. Именно он открыл его. Ясно?

– Значит, вы вместе выпили. Всего по одному бокалу?

Она опять краснеет:

– Думаю, да.

– Думаете? Вы не помните?

– Я помню, что пролила вино – на платье. Помню, как он снова наполнил мой бокал.

Фишер смотрит на Кеннеди, потом на меня. Очевидно, тут есть нечто, что они обсуждали.

Она набирает в грудь побольше воздуха:

– После этого все как в тумане…

* * *

ВЭ: Мистер Морган?

КМ: (Вертит в пальцах бутылку с водой.)

ВЭ: Я понимаю, как тяжело…

КМ: Она стала приставать ко мне, ясно? Я отстранялся, уперся в прилавок, она подошла вплотную. Ну, прижалась ко мне всем телом. И стала спрашивать, нравится ли она мне.

ВЭ: А она нравится… нравилась?

КМ (краснеет): Вроде того. В смысле, она сильно старше меня, но она чертовски горячая штучка. Все старшекурсники так думают. И выглядела она потрясающе в том платье – любой решил бы, что она очень сексуальна…

ВЭ: Это не преступление, мистер Морган, – считать ее привлекательной.

КМ: Калеб. Зовите меня Калеб.

ВЭ: Так что было дальше?

КМ (глубоко вздыхает): Ну, к этому моменту она была здорово пьяна. Сбросила туфли и стояла покачиваясь, словно не могла сохранить равновесие. И язык у нее заплетался. Даже если б я хотел, в таком состоянии она ни на что не была способна.

ВЭ: Но вы могли бы… при других обстоятельствах? Если б считали, что она понимает, что делает?

КМ (пауза): В теории это возможно. Но только в теории – на практике это стало бы полным кошмаром. Для моих исследований, я имею в виду. Как бы то ни было, у меня есть девушка. Все это просто не стоило бы той колоссальной кучи дерьма, что свалилась бы на нас.

ВЭ: Что было дальше?

КМ: Она стала трогать меня – через одежду. Через шорты. Понимаете, она сказала, что это доказывает, что она нравится мне.

ВЭ (тихо): У вас была эрекция.

КМ (кивает): Но это не означает…

ВЭ: Калеб, это просто физиологическая реакция. Ее вы контролировать не можете. Это не означает, что в этом есть ваша вина. И это точно не означает, что на вас не нападали.

КМ: (Пауза.)

ВЭ: Мы можем продолжать?

КМ: (Отводит взгляд, кивает.)

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

19:47

– Вы говорите, что не помните, что было дальше?

Фишер качает головой.

Кеннеди подается вперед.

– Послушайте, что конкретно утверждает этот Калеб Морган?

– Он говорит, что профессор Фишер стала домогаться его и продолжила это делать, даже когда он ясно дал понять, что отказывается. Соитие не произошло, но она дотрагивалась до него в области паха.

Фишер мотает головой.

– Это какое-то дикое, чудовищное недоразумение. Невозможно… – Она опускает голову, подносит руку к губам, тяжело дышит. Затем поднимает голову. – С Калебом все в порядке? Я в том смысле, что это единственное объяснение… должно быть, у него случился срыв… – Ее голос дрожит. – Послушайте, в последнее время он живет в сильном напряжении. Его исследование…

– Хочу уточнить: значит, вы утверждаете, что не помните ни о каком физическом контакте с мистером Морганом?

– Да.

– А синяк у вас на запястье – как он появился?

Фишер дергает рукав, затем осознает, что делает, и кладет руки на стол.

– Как я уже сказала вашему криминалисту, его, вероятно, нанес мой сын. Дети на удивление сильны и не всегда отдают себе отчет в своих действиях.

Если она и понимает, сколько иронии в ее последнем замечании, то не подает виду.

– Что насчет утра?

Она хмурится:

– А что насчет утра?

– Вы проснулись в своей кровати?

– Естественно.

– Полностью одетой? В ночной одежде, в чем еще?

Фишер насмешливо изгибает бровь:

– Инспектор, я не пользуюсь тем, что вы так причудливо называете «ночной одеждой».

– Значит, вы были обнажены, но не помните, как добрались до кровати?

Она пожимает плечами:

– Мое платье висело на спинке стула, туфли стояли на полке. Все было так, как и должно быть. Если не считать того факта, что у меня раскалывалась голова и была дикая жажда, а завтрак для ребенка не был готов в срок. Только не говорите, что с вами такое не случается.

– И вас не беспокоит, что вы не можете вспомнить, чем закончился вечер? Такое раньше бывало?

Профессор тяжело вздыхает:

– Раз или два, к вашему сведению. Обычно после шампанского. Вчера мне следовало держаться подальше от «Болянже»[25].

Проклятье, а ловко она вывернулась…

– В таком случае, когда мы здесь закончим, я попрошу нашего офицера-криминалиста взять у вас анализ крови. Чтобы мы могли абсолютно точно установить, сколько алкоголя вы выпили.

Фишер смотрит на Кеннеди, та кивает:

– Они имеют право это сделать.

Асанти сдвигается на край стула.

– Что насчет платья?

Фишер хмурится:

– А что насчет платья?

– Почему вы ринулись сдавать его в чистку?

– Я же сказала вам. Я пролила на него вино. И не хотела вешать его в шкаф в таком виде. Боялась, что пятно останется, если не вывести его сразу.

– Но ведь дело было не только в чистке? Вы попросили сделать мелкий ремонт.

По лицу Кеннеди пробегает тень, и она не успевает скрыть это; для нее это новость.

Я открываю картонную папку и достаю лист бумаги. Это отсканированная копия страницы из книги учета в химчистке.

– «Отремонтировать разорванный вырез и пришить оторвавшиеся пайетки (пакет с пайетками предоставлен клиентом)».

Закрываю папку и смотрю на Марину.

– Профессор Фишер, что произошло? Как случилось, что на таком строгом и солидном приеме вы повредили столь дорогое платье?

– Я не помню.

– А может, вы повредили его не на приеме? Может, после приема, когда вернулись домой?

Фишер открывает и закрывает рот.

– Я же сказала вам, – после паузы говорит она, – я не помню.

* * *

ВЭ: Итак, она стала дотрагиваться до вас. Что было дальше?

КМ: Мне удалось отстраниться, и я повернулся, чтобы вылить шампанское в мойку. Я практически не пил его.

ВЭ: А сколько выпила она?

КМ: Думаю, к этому моменту она пила второй бокал.

ВЭ: Что потом?

КМ: Я стоял у мойки и почувствовал, как она прижимается ко мне сзади. Она обхватила меня руками и стала тянуть руки к моим шортам. Ну, понимаете ли, засовывала их внутрь… пыталась добраться… гм… до моего пениса.

ВЭ: Что вы сделали?

КМ: Я повернулся и вытащил ее руки. Сказал, что не хочу этим заниматься… что и она не хочет этим заниматься. Она сказала, что я веду себя нелепо… Что мы оба этого хотим. Я спросил, а как же Фрейя, и она просто засмеялась. Сказала что-то типа того, что зачем пить просекко, когда есть нечто получше. Потом обхватила рукой мою голову и стала тянуть ее вниз… ну, чтобы поцеловать.

ВЭ: А вы пытались ее остановить?

КМ (краснеет): Я схватил ее за запястья… пытался остановить, оттолкнуть. В одной руке она держала бокал, и вино вылилось. Можно сказать, произошла потасовка. (Пауза.) Наверное, тогда она и оцарапала меня… в тот момент я ничего не заметил. Сомневаюсь, что она сделала это намеренно – она все еще тянула меня к себе, ее рука была у меня на затылке, и вот тогда случайно поцарапала. (Глубоко вздыхает.) Послушайте, в конечном итоге я оттолкнул ее, хотя и не горжусь этим.

ВЭ: Насколько сильно вы ее толкнули?

КМ (снова вздыхает): Достаточно сильно. Правда, не в полную силу – я понимал, что надо быть осторожным: она была пьяна, а я значительно сильнее нее. Но я просто не знал, что делать, она не воспринимала мои «нет».

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

19:53

– Профессор Фишер, вы готовы отвечать на дальнейшие вопросы?

Кеннеди многозначительно изгибает бровь.

– Позиция моей клиентки абсолютно ясна. Все эти утверждения являются ложными, надуманными и, весьма вероятно, злонамеренными. Никакого инцидента не было, что означает по определению, что вы не найдете доказательств, подтверждающих его.

– Как ваш клиент может быть в чем-то уверена, если она утверждает, что не помнит ничего после того момента, когда было открыто шампанское?

Фишер начинает отвечать, но Кеннеди опережает ее:

– Потому что она профессионал. Потому что поведение такого рода абсолютно не в ее характере, что, я уверена, с радостью подтвердят вам ее коллеги. Как я сказала, если вы найдете какие-то доказательства тому, что какой-либо инцидент имел место, дайте нам обязательно знать. Но поверьте мне, вы ничего не найдете.

– А какой мотив может быть у мистера Моргана, чтобы делать ложные утверждения? У него есть что терять, а пользы никакой.

Адвокат изгибает бровь:

– Вот об этом, инспектор, вам придется спросить у него.

* * *

[26]

129 комментариев

* * *

Клайв Конвей покончил с обследованием дома на Сент-Люк-стрит. Делать ему там было особо нечего. Два бокала из-под шампанского уже были вымыты и высушены, а так как очевидные признаки борьбы отсутствовали, он не представлял, что еще уголовный розыск рассчитывал найти. Он заканчивает фотографировать, напоминает себе, что нужно забрать пустую бутылку из мусорного ведра, и убирает бокалы в пакеты.

И уже собирается уходить, когда звонит его телефон.

– Конвей? Это Энтони Асанти. Мы допрашиваем Марину Фишер, и тут кое-что всплыло.

– Да?

– У нее с собой нет мобильника. Она думала, что взяла его, но в сумке его нет. Она думает, что он либо в ее кабинете в Эдит Ланселев, либо дома. Можешь поискать?

Конвей оглядывает кухню:

– Внизу ничего нет, придется посмотреть наверху.

– Огромное спасибо. И забери ее ноут, если найдешь, – учитывая, каким деликатным будет дело, Фаули хочет, чтобы мы проверили ее телефон. Ну, чтобы обезопасить себя.

– Ладно, я дам знать, если найду.

Клайв упаковывает свои вещи, идет в гостиную и оглядывается. Видит подключенный к зарядке мобильник на журнальном столике. Он укладывает его в прозрачный пакет и прячет в свой чемодан. И, только выпрямившись, замечает, что все это время в комнате находится мальчик, который сидит за низеньким столиком под окном. Он так увлечен своим делом, что, кажется, не подозревает о том, что в комнате есть еще кто-то.

Конвей подходит к нему. Мальчик трудится над большой картиной по номерам – это, похоже, огромное, сложное изображение святого Георгия и дракона. Если б этим занимался один из детей Конвея, карандашная штриховка везде вылезала бы за границы, а у этого ребенка явно больше терпения, и он лучше владеет своей рукой, чем все трое отпрысков Клайва, вместе взятые.

– У тебя великолепно получается, – бодро говорит Конвей. – Тебе, наверное, помогает то, что у тебя есть так много цветов…

У его детей тоже есть набор Caran d’Ache, но он не знал, что они бывают в три яруса глубиной. Здесь, наверное, больше сотни карандашей. Клайв несколько минут стоит рядом и наблюдает, как мальчик, закончив с каким-то цветом, аккуратно кладет карандаш на то же место в наборе. На столике царит порядок, спектр, в котором разложены карандаши в коробке, не нарушен, и тишину в комнате нарушает мерное «чирк, чирк, чирк» по бумаге.

* * *

* * *

Конвей закрывает входную дверь и слышит, как щелкает замок. Монмут-хаус стоит на углу, поэтому у Марины Фишер, в отличие от ее соседей, есть боковой вход в дом и ей не надо решать неразрешимую проблему, с которой сталкиваются все владельцы блокированных георгианских домов от Бата до Блумсбери: что делать с чертовым мусорным баком. Баки Фишер прямо у боковой калитки, аккуратно спрятаны под специально построенным навесом, увитым клематисом. Конвей открывает один и, как ожидал, на самом верху находит бутылку из-под шампанского. Он убирает ее в пакет и уже собирается опустить крышку, когда обращает внимание на то, что лежит под бутылкой. Слегка хмурится, секунду сомневается, а затем лезет в свой чемодан за еще одним пакетом.

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

20:15

– Понимаю, сейчас поздно и жарко, сегодня суббота, и все вы предпочли бы вести допрос за стаканом холодного пива, но я просто хочу собрать первые впечатления, пока они свежие.

Я оглядываю их. Эв, Куинна, Асанти.

– Итак, кому из них вы верите? Предупреждаю, вопрос без подвоха.

– Если б вы потребовали ставить на кого-то из них, я поставила бы на Моргана, – говорит Эверетт. – Он ответил на все вопросы, поддерживал зрительный контакт. Даже признался, что она нравилась ему, что, как он наверняка знает, только усложняет дело. Но ему задавались вопросы, и он давал честные ответы.

Я поворачиваюсь к Куинну:

– Ну а ты что?

Он пожимает плечами:

– Не могу понять, что Морган вообще здесь делает. Ничего же, по сути, не случилось. Зачем устраивать это дерьмовое шоу? И одновременно рисковать своей карьерой? Он не дурак и наверняка понимает, что вероятность обвинительного приговора сто процентов.

Эв смотрит на него:

– Ты тоже сказал бы, что «ничего же по сути не случилось», если б все поменялось местами? Если б на их месте был мужчина-преподаватель и женщина-студентка? Нет, естественно, не сказал бы.

– Я знаю, что мы все это знаем, – ровным голосом говорит Асанти, переводя взгляд с одного на другого, – но сексуальное нападение никак не связано с сексом. Тут все дело во власти. А в этих отношениях власть у Фишер. Если б она злоупотребляла этой властью каким-нибудь другим способом – я имею в виду, академически, – тогда у Моргана было бы полное право подать жалобу. Почему здесь должно быть по-другому?

Куинн качает головой:

– Он все равно сильно рискует…

– А что насчет нее? – перебивает его Эв. – Зачем домогаться студента, когда знаешь, что он может пойти к руководству колледжа и пожаловаться? Вот это точно риск.

– В том-то и суть, – говорю я. – Оба они рискуют. Морган сам так сказал на допросе. Он сказал, что любой, кто работает в этой области, должен быть готов к риску, иначе они никуда не продвинутся.

Эв хмурится:

– Что, по-вашему, они стоят друг друга? Вы это хотите сказать?

– Я говорю, что перед нами два человека, которые, вероятно, в отличие от большинства, готовы играть по высоким ставкам.

Наступает пауза. Они плохо представляют, что нам это дает. Если честно, я тоже.

– Я вообще не знаю, при чем тут уголовный розыск, – бормочет Куинн. – И тем более вся экспертная команда.

Куинн в своем духе, но на этот раз я ему сочувствую. Будь у меня выбор, я бы не привлек всю команду, однако мы не можем отвертеться под предлогом более срочного дела, и – что еще важнее – я предвижу, что рано или поздно главный констебль начнет «проявлять интерес», или «просто проверять», или делать нечто, что его личный помощник обзовет каким-нибудь обтекаемым термином. Как выразился бы мой первый инспектор, «это всего лишь предложение, но не будем забывать, кто его делает».

– Есть кое-что насчет Фишер, – наконец говорит Асанти. – Я еще не понял, но тут точно что-то не так. Весь этот бред насчет того, что она не может вспомнить, – уж больно все удачно, если хотите знать мое мнение.

– С другой стороны, – говорю я, – почему Морган не упомянул о порванном платье? Он честно признал, что была физическая потасовка, – почему не признать, что во время нее было порвано платье?

Эв пожимает плечами:

– Может, он этого не понял? Может, он просто не помнит?

Куинн пренебрежительно хмыкает и смотрит в сторону.

– Ага, вот именно. Он ничего не помнит, она ничего не помнит… Он сказал, она сказала… Все это чушь, от начала и до конца.

Я вижу, что Эв собирается возразить, и решаю вмешаться:

– Ладно, на сегодня для всех нас хватит. Но детектив-констебль Куинн прав насчет одного: так уж получается, что Королевская прокурорская служба никогда не согласится работать с этим. Если мы получим ДНК с тела Моргана, вот это будет совсем другая история. А пока, нравится нам это или нет, мы не можем игнорировать тот факт, кем является его мать. Ни в малейшей степени. К тому же я сомневаюсь, что она нам это позволит. Помните те дебаты о сексуальном насилии, что состоялись пару месяцев назад? Она тоже там участвовала, хотя жертвой был не ее сын.

Куинн тяжело вздыхает:

– Только этого нам не хватает. Чтобы нас со всей высоты облил дерьмом высокопоставленный политик.

– Точно, – говорю я. Потому что подобное отношение никуда не приведет ни нас, ни Куинна. – Так что не доставим ей такого удовольствия. Экспертиза будет готова через пару дней, и это если нам повезет. А пока надо подтвердить показания Моргана у его девушки и поговорить с коллегами Фишер. Здесь и там, где она работала раньше. Я хочу знать, был ли хоть малейший намек на нечто подобное. И проверьте, кто из этих людей был приглашен на ужин в Байллиол, – давайте посмотрим, сможем ли мы выяснить, были ли какие-нибудь признаки ущерба, когда она уходила, в каком состоянии была она сама или ее платье.

– Только нам надо быть очень осторожными, – говорит Асанти. – Заявления подобного рода разрушат ее карьеру. И если выяснится, что она этого не делала…

– Вот именно. Действуем чрезвычайно осмотрительно. Я хочу слушать, что крутится на мельнице слухов, а не запускать ее.

Я встаю. Асанти что-то пишет. Эв собирает свои вещи. Куинн чем-то взволнован.

– Я поручу детективу-констеблю Бакстеру поработать с телефоном Фишер и еще узнаю, сможет ли Брайан Гоу просмотреть запись ее допроса. Если Асанти прав и здесь действительно что-то есть, он наверняка это увидит. Он наш шанс. Что до остального, детектив-констебль Куинн, ты продолжаешь замещать должность детектива-сержанта. Работай.

Куинн поднимает голову:

– Да, босс.

Мои слова воодушевляют его.

* * *

Сумерки – самое обманчивое время дня. В небе еще есть воспоминания о свете, а внизу, на земле, темно. Никто так и не заметил мужчину, припарковавшегося у тротуара, даже любопытный старикан, который только что прошел мимо со своей собакой. А что ему было замечать? Мужчина уже долго не двигается – не читает газету, не включает радио, не достает упаковку ментоловых конфеток. Машина погружена в тишину, да и он тоже. Ничего не делает. Только наблюдает.

Несколько мгновений спустя открывается дверь напротив, и по дорожке к решетчатой калитке быстро идет женщина. Она поднимает крышку одного из мусорных баков и бросает в него черный пластиковый пакет, потом оглядывает улицу. Сейчас она смотрит прямехонько на мужчину, и тот сползает по сиденью вниз, хотя и знает, что она не может разглядеть его лицо – слишком темно, слишком далеко.

Когда мужчина подтягивается обратно, то видит двух женщин, идущих по тротуару ему навстречу. Они оживленно болтают и толкают перед собой коляски с малышами. За ними плетется мальчишка-подросток, у него рыжие волосы и большие очки. Мужчина хмурится. Мамаши слишком рассеянны, слишком измотаны, чтобы что-нибудь замечать, тем более человека, спокойно сидящего в машине. А вот дети другие. Им на все плевать. Они просто заглядывают внутрь.

Женщины приближаются к машине, и он слышит обрывки разговора.

– Думаю, ты должна сказать им…

– Но ты же знаешь, что это за место…

– Когда я заговорила об этом с Пиппой, она сказала то же самое…

Женщины проходят дальше, мальчишка же мешкает, и мужчина видит почему. Он останавливается у каждой машины, смотрит на марку и что-то отмечает в маленьком красном блокноте. Мужчина прищуривается. Вот невезуха – наткнуться на единственного мальчишку на планете, которому хочется стать чертовым копом, когда вырастет…

Пока что мальчишка достаточно далеко, чтобы можно было прочитать номер. Слишком темно. Женщина стоит у своей калитки и внимательно смотрит, пытаясь разглядеть своего пацана.

Мужчина тихо чертыхается и заводит двигатель.

* * *

Когда Ниам Кеннеди останавливается напротив Монмут-хауса, на фасаде дома нет ни единого огонька.

– Должно быть, Беатрис в кухне, – говорит Фишер, глядя на окна. – Бедняжка, я не думала, что все так затянется…

– Подобные вещи всегда тянутся бесконечно. Послушай моего совета: выпей полный стакан вина, прими горячую ванну, а потом ложись в кровать.

– Так и сделаю. Мне нужно проводить больше времени с Тобином. Одному богу известно, что он думает.

– Дети устойчивее, чем ты думаешь. Он станет брать пример с тебя. Пока ты говоришь с ним спокойно, с ним все будет хорошо. – Адвокат пожимает Фишер руку. – Не переживай, Марина. Знаю, сейчас ты подавлена. Но ты сильная. Если б ты была из тех, кого эта ситуация легко сломила, ты никогда не поднялась бы так высоко.

Фишер коротко кивает, вылезает из машины и, не оглядываясь, переходит дорогу. Она гордо держит голову, пока ищет ключи и отпирает дверь, – но как только машина отъезжает, она сникает и с трудом переступает через порог.

Секунду стоит в прихожей, привыкая к темноте. На нижней ступеньке видит светлое пятно, которое бросается к ней. На бледном лице темными провалами выделяются глаза.

– Мама, где ты была? Ты обещала посмотреть мои рисунки. Я так долго ждал тебя… Где ты была?

* * *

«Вот сейчас, когда я ходила к бакам, он был там. Опять. Стоял у тротуара, причем намеренно встал достаточно далеко, чтобы я не могла рассмотреть его – хорошо рассмотреть. Потом мимо прошли две женщины с колясками; думаю, они спугнули его, потому что, как только они приблизились, он тут же уехал.

Но это был он. Я точно это знаю.

Он был там».

* * *

Адам Фаули

7 июля 2018 года

21:53

Когда я добираюсь до дома, сгущаются сумерки. Cвет горит только на кухне, и это знак того, что в холодильнике есть салат – на тот случай, если мне захочется поесть. Я наливаю себе бокал мерло и крадусь наверх. Дверь в детскую открыта. Раньше это была комната Джейка. Пару месяцев назад мы потратили все выходные, чтобы тщательно упаковать его вещи. Мы это не обсуждали – надобности не было. Просто знали, что время пришло. И сейчас в комнате все новое. Обои, мебель, постельное белье, шторы; детская одежда, все еще в упаковке, сложено стопками, над кроваткой даже висит мобиль. В воздухе витает запах краски. Желтой. Все в белых и желтых тонах – ни намека на голубой или розовый. Алекс уже давно знает пол нашего ребенка, но ни разу не проговорилась. Внизу, на холодильнике, висит список имен, в нем как мужские, так и женские. Список пополняется, какие-то имена вычеркиваются, против каких-то стоит знак вопроса. Кажется, мы наконец-то сошлись на Лили-Роуз для девочки, а вот с именем для мальчика у нас затык. В буквальном смысле: ей нравится Стивен, в честь ее отца, но я ненавижу имя Стив; мне нравится Гейбриел, но она не выносит имя Гейб. Тупик.

…Тихо прохожу по коридору, на дюйм открываю дверь нашей спальни и на мгновение замираю, вслушиваясь в ночь.

Снаружи доносится отдаленный вой сирен, шум проезжающих по улице машин, последние ноты песни черного дрозда.

Но здесь, в комнате, моя жена тихо стонет, не просыпаясь, тревожные сны не дают ей покоя.

* * *

На следующее утро, ровно в девять, Энтони Асанти сидит у окна в эркере своей квартиры и разговаривает с матерью по телефону. Он опустил жалюзи, чтобы солнце не слепило, но припекает уже довольно сильно, чтобы и дальше сидеть здесь. «Окно в эркере», вероятно, наводит вас на мысль о квартире в одном из классических викторианских домов в Оксфорде – четыре этажа, красный кирпич и камень, – но вы сильно ошибаетесь. Это окно прямоугольное и выступает из стены, как наполовину открытая дверь, а квартира – в изящном бело-деревянном дуплексе. Гостям с трудом верится, что такой дом существует в этом городе, тем более близко к центру. Правда, «гости» пока что понятие условное, так как Асанти живет здесь всего несколько недель. Но даже если б он жил дольше, все равно предпочитал бы держать свое личное пространство в тайне. Хотя понимает, что должен сделать исключение для родителей. Переложив телефон к другому уху, Асанти листает страницы на планшете. Он мастер многозадачности; правда, разговор с матерью не требует особых мозговых усилий. Сейчас она что-то говорит о том, чтобы вытащить его на обед в следующие выходные. Что-то о том, что вчера в ее колледже был прием в честь бывших выпускников.

– Не беспокойся, – быстро добавляет мама, прежде чем он успевает ответить, – мы переночуем там.

Асанти прилагает все силы, чтобы в его голосе не звучало облегчение. Он любит родителей и – что бывает реже – восхищается ими, но ему совсем не хочется, чтобы они ночевали в его квартире. Если б мать настаивала, пришлось бы сказать, что он так и не купил гостевую кровать (что было бы правдой), однако он благодарен матери, причем не в первый раз, за ее способность самостоятельно разбираться со всеми этими проблемами.

– Здесь, в общежитии для старшекурсников, полно свободных комнат. Пусть в ЭЛ нет горгулий и мальчиков, зато всегда много места.

– Как насчет «Окуня»? Пообедаем там? Папе он всегда нравился.

– Великолепно. Хотя было бы лучше, если б мы заранее сделали бронь – в такую погоду здесь не протолкнуться. Особенно в выходной.

– Ладно, я это решу. Предоставь это мне.

– Энтони, нам не терпится посмотреть твою новую квартиру. Ты точно не хочешь, чтобы мы тебе что-нибудь отдали? У нас полно свободной мебели, чердак просто ломится…

Асанти улыбается. Все, что подходит для родительского таунхауса с оштукатуренным фасадом в Холланд-Парке, не подойдет для его квартиры.

– Мам, все в порядке, мне действительно ничего не нужно.

Он заканчивает разговор и идет в кухню, где всего в нескольких футах за окном возвышается, как утес, замковая насыпь. На дорожке соседский черно-белый кот охотится за мышью. У кота один глаз и роскошные усы, отчего он похож на бравого пирата. Холм был одной из главных причин, почему Асанти купил эту квартиру. Одних привлекли бы бары и кофейни ставшего шикарным районом тюремного квартала, до которого всего несколько сот ярдов[27]; других – пять минут ходьбы до станции. Но Асанти нравится абсолютная невероятность насыпи, этого рукотворного холма тысячелетней давности, расположенного в самом сердце города. Ему нравится и старая пивоварня, и переоборудованная солодовня; ему нравятся звучные названия – Райская улица, Дрожащий мост, Говяжий переулок. Здесь была больница для лошадей в девятнадцатом веке, а в двадцатом – мармеладная фабрика. Этот район еще не так хорошо известен; он эклектичный и неожиданный, как и сам Асанти.

Он наливает себе стакан воды и чуть шире открывает кухонное окно. Летом во дворе замка ставят шекспировские спектакли, и ему виден край сцены и ступеньки, на которых сидят зрители. Асанти побывал на паре постановок, в том числе и на «Генрихе V». То, что в ней занято всего четыре актера, звучало не очень заманчиво, но спектакль оказался чудесным. По вечерам, когда все вокруг затихает, а деревья на холме подсвечиваются прожекторами, ему нравится сидеть на балконе и слушать спектакли. Вот вчера давали «Тита Андроника»[28]. Пьеса не из тех, которые он знает, но школьникам явно нравилось. Каннибализм, месть и сексуальное насилие – что тут может не нравиться, когда тебе пятнадцать…

* * *

Эв навещает отца. Он уже пару месяцев живет в доме престарелых, и ему понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к месту и тем более смириться с ним. Она согласилась на это почти с той же неохотой, что и он, но после падения, закончившегося сломанным бедром, поняла, что выбора нет. Так сказал врач, так сказал управляющий дома, даже Фаули так сказал. Однако от их слов ей не легче видеть укоризненный взгляд отца или выслушивать его полные душевной боли жалобы.

С тех пор она ездит туда каждые выходные, но сегодня впервые не включено отопление. Все сохранившие способность передвигаться обитатели в саду – там Эв еще не была, и он оказался гораздо приятнее, чем она ожидала. Клумбы с розами, ноготками, петуниями – цветами, на которых выросло поколение отца. Естественно, он находит множество поводов для критики («этот садовник – полный недотепа, с помощью «Фэйри» тлю не победить»). Зато его щеки слегка порозовели, когда Эв усаживала его в кресло. Потом был чай и недопеченное печенье с изюмом, просмотр дневных программ по телевизору с деморализующей рекламой похорон, и средств для фиксации протезов, и лечения «чувствительного мочевого пузыря», этого эвфемизма десятилетия. Эв с неприятным осадком осознает, что подобного рода реклама недавно стала появляться на ее страничке в «Фейсбуке»[29] – интересно, эти люди знают, сколько ей лет? В половине одиннадцатого она понимает, что с нее достаточно, и решает, что заработала чашку хорошего кофе в тишине и покое собственной гостиной. Она встает, оправдываясь тем, что нужно покормить Гектора, но отец тут же громко рявкает, что единственная дочь «больше заботится о своем чертовом коте, чем обо мне». Пара посетителей недовольно смотрят ей вслед, когда она уходит, но один сочувственным взглядом как бы говорит: «Не переживай, я проходил через такое же».

В вестибюле Эв убыстряет шаг, устремляясь к двери, и тут слышит, как кто-то окликает ее:

– Мисс Эверетт?

Она оборачивается. Это Элейн Бейлис, менеджер. У Эв падает сердце. Кофе откладывается еще на полчаса. В лучшем случае.

– Я сразу подумала, что это вы. Мы могли бы поговорить? – Вероятно, Бейлис увидела выражение Эв, потому что ее лицо становится жестким. – Не беспокойтесь, надолго я вас не задержу.

Едва ли Бейлис значительно старше Эв, но сочетание унылого гардероба и профессиональных лицемерных манер превращает ее в пожилую женщину лет пятидесяти пяти.

Она приглашает Эв в кабинет и закрывает за собой дверь. Эв садится на неудобный пластиковый стул.

– Я вот что хотела сказать, – начинает Бейлис, усаживаясь на свое место и тщательно расправляя юбку – ее мамаша могла бы гордиться дочерью, – мы действительно очень рады, что ваш отец обосновался у нас.

Эв гадает, говорит ли она от имени всего персонала или же по-королевски именует себя «мы».

– Но?..

Бейлис хмурится:

– Прошу прощения?

– Ваши слова звучат так, будто за ними последует «но». – Эв улыбается. – Или, возможно, все дело в том, что я слишком давно допрашиваю подозреваемых.

Бейлис явно ошарашена, пусть и на секунду. Все бывает в первый раз, думает Эв.

– Я просто имела в виду, что это всегда облегчение – для всех, – когда подопечный начинает чувствовать себя как дома.

Эв ждет. Что-то наверняка последует. Никаких вопросов. Как она сказала, она уже очень долго играет в игру с допросами.

Бейлис вздыхает.

– Знаю, мы говорили об этом раньше, до того как ваш отец стал одним из нас. – Из ее уст это звучит так, будто речь идет о вступлении в масонский орден. – Но чувствую, что нужно повторить еще раз. «Мидоухолл» – это дом престарелых, а не частная лечебница. У нас нет специальных ресурсов…

– Для альцгеймеров.

– Да, для альцгеймеров.

– Врач говорит, что стадия ранняя. Ему прописали препараты…

– Знаю, и мы заботимся о том, чтобы он их принимал. Но это все, что в наших силах. – Последнюю фразу менеджер произносит с нажимом. – У нас нет персонала для круглосуточного ухода. Мы не смогли бы справиться…

– Если бы наступило ухудшение… да, знаю. Вы говорили мне.

Бейлис долго и внимательно смотрит на нее.

– Это не вопрос «если», мисс Эверетт. В конечном итоге всегда выигрывает болезнь.

У Эв неожиданно к горлу подступает комок.

– Знаю, – говорит она после секундной паузы, голос выдает ее. – Я это знаю, просто хочу… я хочу, чтобы он как можно дольше жил в нормальном месте. Там, где он чувствует себя максимально как дома.

Бейлис кивает:

– И именно это мы и обеспечим. Но лишь на тот период, пока такое возможно. Я просто хотела прояснить этот момент.

Эверетт встает – если бы Бейлис на самом деле была подозреваемой, Эв нашла бы точный и хлесткий ответ, идеальный набор слов, чтобы восстановить баланс сил между ними, однако что-то в этом кабинете «глушит» ее мозги.

– Извините, – бормочет она, – мне надо идти.

* * *

Найти главу университетского отделения информатики было легко, а вот убедить его встретиться с ними в выходные оказалось довольно сложно. Но вот он открывает дверь своего дома на Эбингдон-роуд; мужчина демонстративно одет в шлепанцы и в алый с бирюзовым халат.

– Вы же не мунисты[30], так? – весело спрашивает он. – Однажды ко мне постучался человек в таком же наряде; он был именно от них. Спрашивал, хочу ли я спастись.

Куинн делает шаг вперед, показывает свое удостоверение:

– Исполняющий обязанности детектива-сержанта Гарет Куинн. Это детектив-констебль Асанти. Спасибо, профессор Сэндфорд, что выделили время, чтобы увидеться с нами.

Сэндфорд отступает назад и жестом приглашает их войти.

– Я на кухне. В задней части.

Это викторианский двухквартирный особняк, но, в отличие от многих людей, живущих в таких домах, Сэндфорд не сносил стены в комнатах первого этажа, поэтому здесь складывается ощущение, будто находишься в железнодорожном вагоне, где двери открываются в коридор, в который почти не поступает свет. Из-за этого, а также из-за обоев с плотным рисунком и стопок газет и журналов помещение кажется более тесным, чем есть на самом деле. Кухня находится в современной пристройке; правда, понятие «современная» относительно. Восьмидесятых годов, скорее всего. Оставшаяся часть сада вымощена плиткой, на ней стоит пластиковый стол со стульями. Неухоженные кусты помидоров чахнут у забора в текстильном мешке с субстратом. Не заглядывает богиня чистоты и уюта и на кухню, там грязь и беспорядок; единственный предмет, которому меньше тридцати лет, – кофемашина «Неспрессо». Все остальное – антиквариат восемьдесят пятого года: подставка для кружек, одинаковые банки для кофе и чая, эмалированный тостер в углу – наверняка из той эпохи, а не стильная репродукция. На барной стойке дымится кружка с кофе и стоит тарелка с только что намазанным маслом тостом. Сэндфорд не предлагает им ни кофе, ни тосты. Он просто вытаскивает табурет из-под стойки и жестом велит сделать то же самое.

– Наверное, дело серьезное, ребята, если вы в воскресенье, в такую рань разоделись в пух и прах.

Куинн достает свой планшет:

– Мы наводим справки в отношении профессора Фишер.

Сэндфорд изгибает бровь. Его губы силятся сложиться в полуулыбку.

– Марины? Ну-ну… Кто бы мог подумать, а?

– В настоящее время, сэр, дело является конфиденциальным. И очень важно, чтобы оно оставалось таковым в дальнейшем. Уверен, вы понимаете.

Сэндфорд делает вид, будто застегивает «молнию» на губах.

– Будьте уверены, мой рот на замке. – Он тянется за своим тостом и щедро накладывает на него черничный джем. У Асанти урчит в желудке. – Тогда приступайте, – говорит Сэндфорд с полным ртом. – Что вы хотите знать?

– Какие отношения у профессора Фишер с ее студентами? – спрашивает Куинн.

Сэндфорд медленно кивает, жуя.

– Она очень популярна. И этому способствует то, что она медиазвезда – рассыпает вокруг себя звездную пыль… О да, у нее даже есть свита.

– Что насчет коллег? – спрашивает Асанти. – У них она вызывает такое же восхищение?

Сэндфорд размышляет:

– Скажем так, здесь больше нюансов. Никто не оспаривает ее техническую компетентность, но это же Оксфорд. Совершенство просто приводит вас на первую базу[31].

– Что они думают о ее общественном статусе? – продолжает Асанти. – Он воспринимается как положительное качество?

Сэндфорд прищуривается:

– Ну, «официальная» линия состоит в том, что иметь в штате такую женщину, как Марина, – сплошной плюс. И если это помогает привлекать к предмету девушек, еще лучше. Рост показателей приема женщин до сих пор остается Священным Граалем на всех ЕНТММ-факультетах[32].

Куинн изгибает бровь:

– А «неофициальная» линия?

Сэндфорд откладывает тост и вытирает руки бумажным полотенцем.

– Есть такие, кто считает ее слишком яркой, а ее довольно… скажем так… идиосинкразический[33] стиль одежды лишь добавляет масла в огонь. Ей, по всей видимости, на это плевать, но в этом вся Марина.

– По моему опыту, – осторожно говорит Асанти, – в академической жизни много соперничества…

Сэндфорд уже смеется:

– Господи, устами младенца… Самый обычный оксфордский факультет, детектив-констебль, это очень маленький пруд, переполненный пираньями размером с лося. И тот факт, что эти пираньи редки, делает их самку еще более смертоносной.

Асанти и Куинн переглядываются.

Сэндфорд встает и идет к кофемашине.

– Можно сказать, что самыми ярыми недоброжелателями Марины почти наверняка движет зависть и почти всегда ими являются другие женщины. Известно, что одна из них назвала ее «тем видом марин, где лучший вариант – широкий причал».

Он устремляет на них тяжелый взгляд, поворачивается к панели управления и включает машину. Кухня наполняется глухим бульканьем. Куинн многозначительно таращится на пустые кружки, но на Сэндфорда это не действует. Он забирает свой кофе и снова садится за стойку.

Асанти глубоко вздыхает: наступает точка невозврата. Впредь им придется рассчитывать только на то, что Сэндфорд будет держать рот на замке, однако его манеры едва ли внушают уверенность в этом.

– Известно ли вам о каких-либо заявлениях на профессора Фишер? В связи с ее преподавательской деятельностью?

Сэндфорд явно заинтригован.

– Какого рода «заявления»? – Он смотрит на них, и по мере того как длится молчание, к его удивленному взгляду добавляется отвисшая челюсть. Наконец до него доходит. – Чтоб мне провалиться… Вы наверняка шутите, да?

– Пожалуйста, просто ответьте на вопрос.

Сэндфорд слегка откидывается:

– Ну, если вы имеете в виду то, что я думаю, то вся эта идея абсурдна. Насколько я знаю, у Марины нет недостатка в мужском обществе, а если и есть, то не настолько же она глупа.

Асанти спокойно делает записи, стараясь представить, что это самое обычное дело, однако у него нет уверенности в том, что получилось создать видимость этого.

– Мне известно, что в пятницу вечером состоялся ужин для сбора средств, – говорит Куинн. – В Байллиоле. Вы там были?

Сэндфорд кивает:

– Естественно. И если вы собираетесь спрашивать меня о Марине, то она великолепно справилась со своей задачей. Важные шишки буквально ели у нее с руки, особенно наши китайские друзья. Они не могли наглядеться на нее. А то платье – как в тот раз сказали про Николь Кидман? – «самая настоящая театральная «Виагра». Кто-то слышал, как во время десерта вице-канцлер пробормотал, что следовало бы попросить двойную порцию.

– Полагаю, такого рода успех не сильно способствовал любви со стороны ее женщин-коллег.

Сэндфорд сухо улыбается:

– Несомненно. Но так уж получилось, что она там была единственной женщиной.

Асанти медленно кивает. Легко представить, какой это был выброс адреналина. Вероятно, Фишер чувствовала себя непобедимой. Достаточно ли непобедимой – и достаточно ли подстегнутой алкоголем, – чтобы решить, что она может просить о чем угодно и рассчитывать это получить?

Он откашливается:

– Профессор Фишер призналась нам, что пила алкоголь за ужином.

– Мы все пили.

– Кто-нибудь делал фотографии?

Сэндфорд на секунду хмурится:

– Думаю, да. У меня с собой телефона не было, но вчера в факультетской группе «Ватсапа» кто-то выложил пару снимков.

– Вы есть в этой группе?

Сэндфорд кивает:

– В наказание за мои грехи… Как я понимаю, вы хотите посмотреть?

– Если вы не возражаете, сэр.

Сэндфорд шарит под воскресными газетами и вытаскивает телефон.

– Вот. Ничего особенного там нет.

– Ваша группа называется «Гласные»? – хмурясь, спрашивает Куинн.

На лице Сэндфорда появляется самодовольное выражение.

– Искусственный и экспериментальный интеллект, Оксфордский университет. ИЭИОУ.

– Здо́рово.

Сэндфорд продолжает ухмыляться:

– Спасибо. Я тоже так думаю.

Куинн смотрит в телефон. Там пара формальных фотографий, сделанных до того, как все сели за стол: выстроившиеся в линию мужчины в смокингах и Фишер посередине, в алом платье напоминающая тропическое насекомое на фоне монотонного черного и белого. Она повернулась к камере в три четверти, одно плечо опущено, как будто она не раз позировала для фото и знает, как это делать. На следующих снимках люди с бокалами портвейна. Среди них четко видна Марина, беседующая с двумя мужчинами средних лет. Ее щеки покрывает легкий румянец, и, судя по лицам собеседников, оба очарованы ею, хотя трудно определить, что именно так действует на них – глубокий вырез с ложбинкой или тема беседы. Куинн передвигается на следующую фотографию и показывает ее Асанти с многозначительным видом. Объектив поймал Фишер, когда она жестикулировала: правая рука поднята, рукав соскользнул к плечу. Браслета на ней нет, и на запястье отсутствуют какие-либо пятна.

– Вы могли бы переслать это фото мне, сэр? – спрашивает Асанти, передавая свою визитку через стойку.

Сэндфорд пожимает плечами:

– Конечно, без проблем, как говорят мои американские кузены.

Куинн встает:

– Если у вас больше нет информации, которую нам следовало бы знать, тогда, думаю, это все. Не будем мешать вам завтракать. – «И купим себе что-нибудь на завтрак. Спасибо, черт побери, что не угостили».

Сэндфорд провожает их по коридору до двери:

– Есть одна вещь…

– Да? – говорит Куинн, поворачиваясь к нему.

– Кто подал это «заявление» против Марины? Кажется, вы не говорили.

– Да, – отвечает Куинн, – мы не говорили.

…Они идут по Эбингдон-роуд к Сент-Олдейту, и Асанти спрашивает у Куинна:

– Какова вероятность, что все это до конца дня уже будет в группе в «Ватсапе»?

– Два к одному.

* * *

Обычно в воскресенье Клайва Конвея силком на работу не затащить, но в деле Фишер что-то не так, поэтому, как только его жена устраивается в саду со своим братом и семьей Клайва, он проскальзывает наверх, в кабинет, и подключается к серверу полиции долины Темзы. Смотрит на экран, потом откидывается на спинку и принимается медленно раскачиваться в кресле.

По идее, он должен бы быть доволен собой, поскольку его догадка подтвердилась. Но все не так просто. Просто вообще бывает редко. Потому что если ясно, что именно он нашел, всякие «почему» и «каким образом» требуют объяснений.

Жена зовет его у подножия лестницы, спрашивает, куда он делся, и напоминает, что пора разжигать огонь для барбекю.

Клайв наклоняется вперед, хватает трубку стационарного телефона и набирает номер.

* * *

Швейцар просматривает список:

– Корнуоллис-билдинг. Вверх по улице, поверните направо. Номер шесть.

Фрейя Хьюз живет на территории одного из специализированных колледжей для выпускников. Колледж был основан век назад и размещается в разбросанных по территории викторианских зданиях, позади которых, в саду, была специально построена столовая. Эверетт здесь раньше не бывала, но место кажется ей милым. Хотя она догадывается, что более заносчивые американские абитуриенты отвергнут это учебное заведение как «не Оксфорд».

Комната Хьюз на верхнем этаже современной пристройки позади главного здания. Помещение выглядит потрепанным, бетон в разводах и пятнах, в двойных окнах не хватает стекол. Забавно, что современные университетские здания никак не уживаются со старыми. Что до похожей на армадилла металлической конструкции на Вудсток-роуд…

– Да?

Девушка, открывшая дверь, маленькая и светловолосая. У нее бледная кожа, что, должно быть, доставляет много хлопот при жаре, и такие бледные ресницы, что их почти не видно. Держась за ручку, она открывает дверь лишь настолько, насколько это необходимо. Вид у нее не враждебный, но взгляд настороженный.

Эверетт протягивает вперед удостоверение:

– Детектив-констебль Верити Эверетт. Я здесь по поводу Калеба Моргана.

– А, да. Калеб. Конечно. Проходите.

У нее великолепный вид из окна на заднюю часть одного из викторианских зданий, перед которым обустроена аккуратная мощеная площадка с деревянными скамейками, кустами и каменным барбекю. В самой комнате потолки могли бы быть повыше, зато к ней примыкает ванная, а на полу лежит вполне приличный ковер. «Довольно миленько», как и все в этом колледже. Вероятно, им следовало бы сделать это своим девизом. На латыни, естественно.

Эверетт садится за письменный стол, а Хьюз пристраивается на приоконной скамье. На столе лежит мобильный телефон, но, как только девушка видит, что Эверетт поглядывает на него, быстро встает и забирает его.

Эверетт достает записную книжку:

– Калеб ваш молодой человек, верно?

Хьюз кивает.

– Как давно вы вместе?

– Примерно девять месяцев.

Эв записывает.

– Насколько я знаю, он пришел к вам в пятницу вечером… чтобы рассказать о случившемся?

Еще один кивок.

– Он не собирался ничего с этим делать, но я сказала, что так неправильно. Что ей не следовало так себя вести.

– «Она» – это профессор Фишер?

– Она позволяет себе лишнее. Не только в том, чтобы сидеть с ее ребенком. И в другом тоже. Она считает, что ей это сойдет с рук, потому что она занимает высокое положение. Потому что она женщина и привлекает к себе много внимания.

– Вы знакомы с профессором Фишер? Как я понимаю, вы работаете над другой темой? Английский, да?

Девушка хлопает глазами:

– Да. И нет, я с ней незнакома. Но я ее видела, естественно. В колледже. Трудно не увидеть.

Сами слова подразумевают горечь, но тон у Хьюз на удивление бесстрастный, а тело не выдает никаких эмоций. Она просто сидит на скамье, сложив руки на коленях.

– В пятницу вечером, когда вы виделись с Калебом, что он вам сказал?

– Он сказал, что она приставала к нему. Что он ответил «нет», а она не обратила на это внимания.

– Вы не знаете, рассказывал ли он об этом кому-то еще?

Она ерзает:

– Он рассказал матери.

Эв записывает:

– Он сделал это при вас, когда был здесь?

Она кивает:

– Я настояла. И она согласилась со мной – все это так оставлять нельзя.

Эв секунду внимательно смотрит на нее. Трудно поверить, чтобы этой девицей двигало что-то еще, кроме зависти к Фишер: к ее положению, к ее известности, к ее абсолютной власти. Можно добавить сюда щедрую порцию ревности и всего прочего.

Однако это не означает, что она говорит неправду.

* * *

На пути из Саутгемптона есть точка, на которой Сомер начинает чувствовать себя почти дома. Подъем над Риджуэйской дорогой, легкое изменение в ландшафте, которое обозначает плавный спуск к Оксфорду. С тех пор как Сомер стала встречаться с Джайлсом, она десятки раз ездила этим маршрутом, и этот момент, как и пейзаж, всегда разделял два направления. Назад, к тоске по нему; и вперед, к работе и всему, что есть ценного в ее собственной жизни. Сегодня впервые она смотрит только в одном направлении. Она не собирается думать о том, что осталось позади.

Проезжая съезд на Комптон и Ист-Айли, Сомер чуть крепче сжимает руль и давит на педаль газа.

* * *

* * *

Адам Фаули

8 июля 2018 года

10:20

Алекс все еще спала, когда я уезжал в тренажерку, и я решил ее не будить. Важнее, чтобы она больше отдыхала, чем чтобы я демонстрировал свою заботу приготовлением завтрака. Но на пути из тренажерки я все же покупаю два капучино и парочку круассанов с миндалем в ее любимой кофейне. Хотя потом выясняется, что я зря потерял время.

Первое, что я замечаю, когда открываю дверь, – запах кофе; второе – звук голосов. Причем не по радио. Кто-то пришел.

Я бросаю ключи на столик в прихожей, а сумку на пол и иду в заднюю часть дома. Алекс, одетая в мою старую футболку, сидит за кухонным столом. Она без косметики, ее волосы собраны в пучок, перед ней стоит миска с детской кашей, которая в последнее время превратилась в ее любимое блюдо. Я подшучиваю над ней из-за этой каши; она же лукаво смотрит на меня и говорит, что я должен благодарить свою счастливую звезду за то, что это блюдо такое диетическое (и ведь в ее словах есть резон: с Джейком была копченая рыба).

Напротив нее, обхватив руками мою кружку с надписью «Мистер Совершенство» (да, это шутка), сидит женщина. Я видел ее раньше. Эмма, фамилию не помню. Много лет назад она училась в том же колледже, что и Алекс, а вот подобрать слово, чтобы описать их отношения сейчас, трудно: они не подруги, но и не просто знакомые. Эмма работает в службе опеки и усыновления при муниципалитете. В прошлом году, когда строители нашли травмированную молодую женщину с полуторагодовалым малышом в одном из запертых подвалов, именно Эмма организовала, чтобы мы с Алекс приютили малыша на несколько недель[34]. Чтобы вы не думали, что я действительно мистер Совершенство, должен сказать, что это было вопреки моему желанию и, подозреваю, вопреки желанию Эммы, только мы это никогда не обсуждали. Идея принадлежала Алекс, а она настойчива и умеет быть убедительной. Если вы слышали о той истории с маленьким мальчиком и вам интересно, что с ним случилось, знайте: с Брэндоном все хорошо. Он под долгосрочной опекой в одной семье, и приемные родители надеются усыновить его. Меня это дело больше не касается, но я слежу за новостями. Не должен, но слежу.

– Адам, помнишь Эмму?

Мы немного неловко улыбаемся друг другу. Я вдруг соображаю, что не принял душ после тренировки, и даже моя собственная жена не согласилась бы в настоящий момент обниматься со мной. Поэтому просто стою, стараясь не выглядеть болваном.

– Здравствуйте.

Улыбка Эммы не добирается до ее глаз. У нее длинные светлые, с клубничным отливом волосы, в ушах серебряные серьги-кольца, и она постоянно теребит их. Кажется, насколько я помню, раньше у нее волосы были темнее, но прошло много времени. Я могу ошибаться.

– Эмма заглянула, чтобы принести подарок для малыша, – говорит Алекс, поднимаясь со стула.

Теперь мне виден белый плюшевый медвежонок, который сидит на столе рядом с ней. У него на шее красный галстук, и вид умилительный, как и у всех плюшевых игрушек.

– Мы тут разговорились, пытались наверстать упущенное…

Я пячусь прочь из кухни и машу в сторону лестницы.

– Здорово… класс. Очень рад. Я в душ. А вы общайтесь.

* * *

– Черт побери, – говорит Бакстер, откидываясь на спинку кресла, снимая наушники и оглядывая членов команды. – Думаю, что вам всем надо послушать это.

Куинн и Асанти только что вернулись со встречи с Сэндфордом – Куинн еще вешает свою куртку, – но они оба знают Бакстера, и если тот говорит, что что-то есть, значит, есть что-то важное.

– Что у тебя там?

– Недавно мне был звонок от Клайва Конвея. Он получил результат по отпечаткам в доме Фишер. На бокалах из-под шампанского ничего, как и ожидалось, зато есть отпечатки на бутылке. Фишер и Моргана.

Куинн хмурится:

– Но ведь оба говорили, что именно Морган открыл бутылку, ведь так? И что нам это дает?

Бакстер качает головой:

– Дело не только в этом. Когда Конвей выудил бутылку из мусорного бака, там была целая гора битого стекла, причем лежала она на самом верху, так что выбросили ее недавно.

– И?.. – спрашивает Эв с заинтересованным видом.

– А то, что была еще одна бутылка с вином, с просекко, как сказал Конвей. И на ней тоже есть отпечатки. Два разных набора. Один Моргана, а вот другой не идентифицирован. Зато одно мы знаем наверняка: эти отпечатки точно не принадлежат Марине Фишер.

Куинн все еще хмурится:

– И?.. Я что-то упускаю?

Оказывает, Бакстер еще не закончил.

– Конвей собрал эти осколки главным образом потому, что помнил, что, когда он приехал к дому Фишер, на ступеньках крыльца было битое стекло. Точно такое же, как в баке. Вариантов, как оно попало туда, не так уж много, верно? Во всяком случае, в этой части города. Так что если исключить неуклюжего водителя из супермаркета…

Эв бросает на него сдержанный взгляд:

– Как же, большой шанс. Поверь мне, список покупок Марины Фишер в супермаркете «Окадо» ни под каким видом не включает просекко. Сомневаюсь, что она позволила бы принести его в дом.

Бакстер изгибает брови.

– Мы мыслим в одном ключе. Поэтому я решил кое-что проверить. – Он подается вперед и тянется к клавиатуре. – Как выяснилось, в вечер званого ужина некая женщина по имени Пэт Харт позвонила в службу «сто один» в начале десятого. Она ехала в бар «Плейхаус» на встречу с подругой.

Он увеличивает громкость и нажимает кнопку.

Вызывающий абонент: Здравствуйте. Я звоню, чтобы сообщить, что на Сент-Люк-стрит что-то происходит.

Диспетчер: Какого рода инцидент?

Вызывающий абонент: Там мужчина и блондинка спорят посреди улицы. Я только что проехала мимо них в такси, и они едва не дрались. Мне показалось, что женщина сильно выпивши – у нее в руке была бутылка, и она размахивала ею.

Диспетчер: Вы заметили какие-либо признаки физического насилия?

Вызывающий абонент: Я мало что разглядела, когда проезжала мимо, но точно видела, как он толкнул ее. Довольно сильно, а ведь он крупный парень.

(Шум на заднем плане.)

Подождите минутку… я вылезла из такси и иду назад. Кажется, я услышала звон разбитого стекла.

Диспетчер: Я вызову офицера, чтобы он…

Вызывающий абонент: Нет, подождите… их уже тут нет.

Диспетчер: Они зашли в какой-то дом?

Вызывающий абонент: Не знаю… не вижу. Они были вот здесь, на углу, а сейчас их тут нет, и я не заметила, куда они ушли. Извините, я не хотела отрывать вас от дел.

Диспетчер: Все в порядке. Мы здесь именно ради таких случаев. Пожалуйста, подождите на линии, я сейчас все запишу.

Бакстер нажимает паузу, и слышно, как все хором выдыхают. Потому что даже если вызывающий абонент и не назвала точный адрес, все знают, о ком она говорила.

О Калебе Моргане и Фрейе Хьюз.

Эв оглядывает всех широко открытыми глазами:

– Я была у нее меньше часа назад, спрашивала о том вечере, и она ни слова не сказала об этом.

– Дело-то не только в этом, – тихо говорит Асанти. – То, что описала звонившая, – то, что он толкал ее, что Фрейя была пьяной, – все это Морган описал как случившееся с Мариной Фишер чуть меньше чем через два часа.

Куинн кивает:

– Так что получается, что либо он в тот вечер толкал двух разных женщин…

– Не исключено, – говорит Эв. – Как ни грустно.

– …либо он манипулирует воспоминаниями, – заканчивает Асанти. – Использует подробности реального инцидента для создания другого, ложного. – Он смотрит на коллег. – Ведь все знают ответ на вопрос: какой лучший способ избежать наказания за ложь? Завернуть ее в правду.

* * *

Адам Фаули

8 июля 2018 года

13:45

– Что ты будешь есть?

В конечном итоге Эмма пробыла в гостях еще два часа. Не знаю, о чем они говорили, но, судя по тому, что я слышал, разговор был оживленным. Правда, я был в саду и слышал не все. Но достаточно, чтобы не вломиться на кухню в поисках еды. Так что сейчас я на грани гипогликемии.

– Есть немного холодной курицы, – говорит Алекс, заглядывая в холодильник. – И эти авокадо надо бы съесть.

Если честно, сейчас я отдал бы правую руку за пирог и жареную картошку.

– У Эммы все в порядке? – спрашиваю главным образом из вежливости, однако Алекс внимательно смотрит на меня и тяжело вздыхает.

– У нее сейчас трудные времена.

Я хмурюсь, пытаясь кое-что вспомнить.

– Разве у нее не появился новый парень? Или я все выдумываю?

Алекс достает из холодильника майонез и лезет в ящик за ложкой.

– У нее действительно были отношения. В прошлом. В последний раз, когда мы с ней виделись, она была настроена очень оптимистично, но, похоже, сейчас от них и следа не осталось. Ей всегда не везло в этом плане.

Я издаю звуки, которые, как я надеюсь, Алекс примет за сочувствие.

– И я знаю, что она тоже очень хочет ребенка.

Больше она ничего не говорит. В этом нет надобности. Эмма и Алекс одногодки. Для Эммы уже наступил одиннадцатый час[35], как и для нас. Только у нас случилось чудо.

Я подхожу к жене и обнимаю ее. Она вздрагивает, и я тут же начинаю ругать себя за то, что напугал ее, однако Алекс берет мою руку и укладывает ее к себе на живот и улыбается мне.

– Вот так мы обнимаемся втроем.

* * *

– Калеб?

На линии треск и помехи, но он узнает голос.

– Привет, мам.

– Я просто хотела заехать… узнать, как ты.

Он хмурится; на линии задержка. Задержка на международной линии, хотя, по идее, ее не должно быть.

– Мне казалось, ты сегодня должна вернуться, разве нет?

Вздох. Или, возможно, какая-то помеха.

– Прости, дорогой, тут возникли дела… Я смогу увидеться с сенатором не раньше пятницы. Зато я закончила с другими встречами, так что у меня сейчас перерыв и необходимости рваться домой нет.

Теперь его очередь вздыхать. Калеб недотягивает до тех, к кому применима «необходимость».

– Ты говорил со своим отцом?

Он закатывает глаза:

– Нет. Они все еще в Сиднее. И ты это знаешь.

– Не надо говорить таким тоном. Во всяком случае, я пытаюсь что-то делать. Без сомнения, он слишком занят своей ролью крутого папаши, чтобы выделить время для своего первенца.

Калеб прикусывает язык. Его мать отсутствует так же, как и отец, только расстояния разные. Но он по опыту знает, что смысла напоминать об этом нет.

– А теперь о деле. Я поговорила с Мередит – рассказала ей все, – и они собираются звонить тебе, понятно?

Он чувствует себя полным дерьмом, потому что она впервые действительно что-то сделала.

– Спасибо, мам. Я ценю.

– Все ради тебя, дорогой, – говорит она, подпуская в голос интонации опаленного огнем мученика. – Ты будешь в хороших руках – у Мередит большой опыт в таких делах. Так что делай все, что она скажет, ладно? И не позволяй себя запугивать. Уж больно много жертв идет на попятный, потому что полиция и прокуратура вынуждают их к этому, превращая весь процесс в ужасное испытание.

Он спокойно улыбается:

– Мам, не переживай за меня. У меня все под контролем.

* * *

Враждебный настрой Фрейи Хьюз ощущается еще до того, как она полностью открывает дверь.

– Что надо? Я уже рассказала вам все.

Эв тяжело вздыхает:

– Нет, не рассказали, и вы знаете это. Так что позвольте мне войти. Или вы предпочли бы беседовать в Сент-Олдейте? Меня устраивают оба варианта.

У Хьюз на мгновение расширяются глаза, затем она выпускает ручку двери.

Эв вслед за ней проходит внутрь, и Хьюз поворачивается к ней со сложенными на груди руками.

– Когда была здесь в прошлый раз, я спрашивала о Марине Фишер, и вы сказали: «Я с ней незнакома».

Фрейя хмурится.

– Но ведь вы знакомы, верно? Вы точно знаете, где она живет. Вас видели там в пятницу вечером.

Вид у Хьюз настороженный; она плохо представляет, сколько знает Эв.

– И?..

– Вы об этом ничего не сказали. Почему?

Хьюз пожимает плечами:

– Потому что это вас не касалось. Не касается и сейчас.

– О, думаю, очень касается, не так ли? Ваш приятель выдвигает обвинения в нападении, а вы умалчиваете о том, что были там за два часа до случившегося, ссорились на улице.

– Это была не ссора…

– Называйте это как хотите, но одной представительнице общественности это происшествие показалось достаточно серьезным, чтобы она позвонила в полицию.

Хьюз отворачивается:

– Я просто была раздражена, вот и все. Предполагалось, что в тот вечер мы с Калебом куда-нибудь пойдем, но он в последнюю минуту все отменил, чтобы посидеть с ее чертовым ребенком.

– И в вас проснулась ревность.

– Да, я приревновала, – ледяным тоном говорит Хьюз. – Теперь вы довольны?

– Значит, вы заявились с бутылкой вина, решив, что сможете побыть вместе? Как я понимаю, он не ожидал вашего появления.

Она еще больше мрачнеет:

– Я хотела сделать сюрприз, но не получилось.

– Он не впустил вас в дом.

В лице Хьюз мелькает злоба.

– Он сказал, что работает. Что он не хочет, чтобы его беспокоили. Даже я.

– Особенно если учесть, что вы были довольно сильно пьяны.

Молчание. Хьюз тяжело опускается на приоконную скамью.

– Ладно. Я выпила с друзьями, прежде чем двигаться туда. Но пьяной я не была.

– Однако он все равно не захотел впускать вас в дом.

Она отводит взгляд.

– Он сказал, что я могу разбудить Тобина. Что Марине это не понравится. – Имя Фишер она произносит с ядовитым сарказмом.

– И оттолкнул вас. Сильно, судя по тому, что заявила звонившая.

Фрейя прищуривается и внезапно настораживается.

– Она ошибается. Он не прикасался ко мне.

– Звонившая уверена в этом. А у нее не было причин лгать.

«А вот у тебя были». Невысказанные слова эхом разносятся по комнате.

– Как я и сказала, ничего не было.

Эв мысленно вздыхает. Сколько раз она слышала такое от женщин! Которые якобы «упали с лестницы», «ударились об косяк»…

– Вы ведь знаете, что это может квалифицироваться как нападение, не так ли? Когда вас толкают вот таким образом.

– Ой, я вас умоляю!..

– Я серьезно. Вы умны, образованны и обеспеченны, но это не означает, что вы не можете стать жертвой. Каждый может столкнуться с бытовым насилием. И часто оно начинается вот с такого – с вещей, которые кажутся тривиальными, а потом случается следующий раз и следующий…

– Вы совсем тупая? Не будет никакого следующего раза, потому что не было первого.

Эв делает записи, причем неспешно.

– Итак, вы разбили бутылку, которую принесли с собой, и ушли.

Взгляд Хьюз мечется в сторону, однако она молчит. Во всяком случае, отрицать это она не может.

– А потом, уже позже в тот же вечер, он вдруг оказывается на пороге вашей комнаты и рассказывает о том, что на него напали. Та самая женщина, к которой вы месяцами ревновали его и в чей дом вас не впустили всего за пару часов до этого. Что вы почувствовали?

Хьюз краснеет:

– Все было не так.

– А как?

– Ему нужно было с кем-то поговорить – он плохо соображал.

– И вы посоветовали ему заявить на нее?

– Естественно. Она пыталась напасть на него. У него были царапины – выглядел он ужасно. Разве полиция не твердит постоянно, что люди должны писать заявления – слишком многим насильникам все сходит с рук только потому, что о таких преступлениях не сообщают? Почему с мужчиной все должно быть по-другому?

Эв кивает:

– Да, вы правы, мы так говорим. Но ложные обвинения наносят такой же ущерб, как и отсутствие заявления, а может, даже больший. Поэтому я спрашиваю прямо: вы подбили его преувеличить то, что случилось, или каким-то образом сфальсифицировать события?

– Нет.

– Даже несмотря на то, что она монополизировала вашего приятеля? Даже несмотря на то, что вы были обозлены, как вы сами признались?

– Нет, я не подбивала. Я сказала, чтобы он ехал в колледж и рассказал правду. – Она стойко выдерживает взгляд Эв. – Как я это делаю сейчас. – Фрейя сползает с приоконной скамьи и встает. – И прошу вас немедленно уйти. Мне больше нечего вам сказать.

* * *

Адам Фаули

9 июля 2018 года

8:45

На следующее утро, когда я добираюсь до отдела, Куинн уже заполняет информационную доску. Увеличенные фото Калеба Моргана и Фрейи Хьюз – похоже, их взяли со студенческих билетов; четыре или пять снимков с ужина в Байллиоле, причем пара из них немного расфокусированы. Думаю, к концу приема расфокусированными стали большинство участников. Рядом с одной из фотографий Куинн прилепляет к доске стикер со стрелкой, указывающей на нее. В частности, на запястье Марины Фишер.

Я стою перед доской; Куинн подходит ко мне и останавливается сзади:

– Как я понимаю, вы прослушали звонок на «сто один»?

Я киваю; вчера днем он переслал мне запись по электронной почте.

– И что, будем говорить с Морганом?

Я качаю головой:

– Не вижу особого смысла – Хьюз отказывается подтвердить то, что говорила звонившая, и наверняка уже сообщила ему, что к ней приходила Эв. Он выдаст нам точно такую же историю.

– Только это кое-что меняет, верно? В плане обвинений. Допустим, все мы согласны в том, что Хьюз несет чушь и он действительно толкнул ее. Но должны ли мы верить в то, что он поступил так дважды за один вечер?

Я пожимаю плечами:

– Мы не можем доказать, что он этого не делал. Возможно, Морган постоянно так поступает с женщинами. И если он действительно толкнул Хьюз, это не означает, что Фишер не нападала на него. Но ты прав в одном: мы не можем позволить себе опираться в этом деле исключительно на слова Моргана. Не могли раньше, не можем и сейчас. Итак, что у нас есть?

– Немного. Вчера вечером мне удалось поговорить с несколькими из прежних коллег Фишер из Имперского колледжа. Мужчины отзывались о ней только положительно: они считают, что она отлично справлялась с работой, внесла струю свежего воздуха, в котором так нуждался факультет, и прочая, прочая, прочая. Ни один не поверил в историю с нападением – основной довод состоял в том, что Фишер могла бы трахнуть любого парня, который ей понравится, так что зачем ей было утруждать себя попытками залезть в штаны к Моргану? Я, естественно, перефразирую.

Я уже устал считать, сколько раз за много лет слышал такое от сексуальных хищников: «Я могу заполучить любую женщину, какую захочу, – мне не надо никого насиловать». Это никогда не помогало им слезть с крючка и не должно стать выходным билетом на свободу для Фишер. Или я наивен? Закон слеп или должен быть слеп, однако сексуальная политика не симметрична. Допускаю, что она просто не может быть таковой, как бы мы ни старались выровнять весы. Помните старую песню Джо Джексона? «Правильно это или неправильно, у девочек все по-другому…»

– А что женщины, с которыми она работала?

Куинн морщится:

– Их было всего две. Одна из них сказала, что воспринимала бы Фишер гораздо серьезнее, если б та не одевалась как проститутка.

Еще один комментарий по поводу ее нарядов. Могу лишь предположить, что она делает это намеренно, чтобы добиться реакции. Неужели ей действительно плевать на то, что реакция может оказаться противоречивой?

– Поверьте мне, – говорит Куинн, – «Поклонники Марины Фишер» – это последний оставшийся в стране мужской клуб.

Я поворачиваюсь и оглядываю комнату. Бакстер, Асанти, Эв и входящая в дверь Сомер. Она немного взволнована из-за того, что едва не опоздала, ее лицо покрывает загар после проведенных на солнце выходных. Солнцем она напиталась вдоволь, однако отдохнувшей не выглядит. Она выглядит напряженной.

– Рад тебя видеть, детектив-констебль Сомер. Ты уже успела войти в курс дела?

– Да, сэр. Детектив-констебль Эверетт переслала мне документы вчера вечером.

Мой телефон подает сигнал. Брайан Гоу в приемной.

– Итак, всем внимание! Пока мы ждем результаты ДНК-анализа, давайте посмотрим, можно ли продвинуться в цифровом поле. Пусть я повторяюсь, но мать Калеба Моргана раньше или позже влезет в это дело. Я ставлю на раньше. Так что сделайте мне одолжение и подкрепляйте информацию документами, хорошо?

* * *

* * *

Сев за свой стол, Эндрю Бакстер закатывает рукава. Во всех смыслах. Сейчас не так жарко, как в выходные, но кабинет не проветривается, а скрипучий вентилятор просто гоняет горячий воздух. Эндрю со щелчком открывает банку «Ред булла» и принимается за телефон Марины Фишер.

* * *

Адам Фаули

9 июля 2018 года

9:34

В кремовом пиджаке и слаксах, видеть которые мне раньше не доводилось, Брайан Гоу выглядит раздражающе свежим. У него новые очки и – что еще больше удивляет – вполне приличная стрижка. Мы работаем вместе более пяти лет, однако его личная жизнь остается для меня загадкой. Я всегда предполагал, что у него есть масса интересных дурацких хобби, которые не оставляют ему времени для отношений, но его сегодняшний вид говорит о том, что, возможно, я ошибаюсь. Кто знает, возможно, где-то на самом деле есть женщина, которой удалось пробудить в «одержимом математикой шибанутом реконструкторе Гражданской войны» желание послать эсэмэску «Давай увидимся».

– Интересно, – говорит он, поднимая взгляд. – Вряд ли это обычное дело, да?

Я недовольно морщусь:

– Это хождение по проволоке над чертовым минным полем. Мать Моргана – Петра Ньюсон.

Его глаза расширяются.

– О… Ясно. Черт.

Я мрачно смеюсь:

– Ага, правильно говоришь.

– Значит, ты хочешь, чтобы я пересмотрел допросы?

Я открываю свой ноутбук:

– В частности, Фишер. Асанти считает, что что-то не так. Говорит, что язык ее тела совсем неправильный. Но мы можем строить самые разные предположения. Я же сказал – минное поле.

– Да, но у Асанти светлая голова… Ну что, посмотрим?

* * *

– Даже не знаю. Ты выглядишь немного… не в себе.

Они в женском туалете на первом этаже. Сомер стоит, прислонившись к раковинам, а Эверетт у окна. Она наблюдает за подругой и пытается решить, надо ли волноваться. С тех пор как Сомер стала встречаться с Джайлсом Сомаресом, она вроде бы стала больше радоваться. Эв виделась с ним всего раз, но он показался ей слишком хорошим, чтобы это было правдой, особенно после той опрометчивой интрижки с бесспорно привлекательным, однако абсолютно не подходящим ей Гаретом Куинном. Сомарес работает в той же сфере, так что понимает, насколько велико давление; правда, служит он в других силовых структурах, где, по мнению Эв, гораздо безопаснее (сама она не пробовала). Джайлс красивый, внимательный, надежный, веселый. Разве такой может не понравиться? Единственным облачком на чистейшем горизонте был грядущий приезд его двух дочерей-подростков из Канады на трехнедельные каникулы. Эв знает, что Сомер боялась встречи с ними и не проявляла особого энтузиазма по поводу поездки в Саутгемптон в эти выходные. Так в чем же дело?

– Если речь о девочках, то все вполне объяснимо…

Сомер качает головой:

– Они ни при чем. Мне предложили работу. В Хэмпшире. Джайлс считает, что я должна согласиться.

– Какую работу? – оживляется Эв.

– В отделе по борьбе с бытовым насилием. Вслух они об этом говорить не могут, но Джайлс знает, что им хотелось бы назначить женщину, а среди своих у них мало подходящих кандидатур. И если я соглашусь, они позаботятся о том, чтобы я побыстрее сдала сержантский экзамен.

– Судя по тому, что ты рассказываешь, только сумасшедший не согласится. А что ты при этом теряешь?

Сомер отводит взгляд.

– Не знаю. Для меня это огромное потрясение. Мне придется переезжать… искать жилье…

Эв хмурится:

– Но ты же будешь жить у Джайлса, верно? Разве не ради этого все затевалось?

Сомер пожимает плечами:

– Не знаю. О работе он говорил много, а вот о совместном проживании не упоминал.

– Ну, может, потому, что ему кажется, что в этом нет надобности? – Эв делает шаг вперед. – Послушай, тебе надо взвесить кучу «за» и «против». В уголовном розыске ты работаешь недолго, потом есть вы с Джайлсом, приезд девочек… Было бы странно, если б ты не задавалась вопросом, а действительно ли переезд и полная смена жизненного уклада – такая хорошая идея. Но поживи с этой идеей немного – ведь надобности сразу принимать решение нет, верно?

Сомер вздыхает:

– Да. Время есть.

– Вот и хорошо. А пока сосредоточься на приезде девочек. Это более чем серьезно.

Сомер улыбается:

– Прости… ты права. Это великолепный шанс. Я, наверное, слишком много думаю об этом, как обычно. Со мной все в порядке. Честное слово.

Эв сжимает ее руку:

– Ну, ты знаешь, где меня найти, если тебе надо будет поговорить. В любое время, ладно?

После ее ухода Сомер поворачивается и долго смотрит на свое отражение. Женщина в зеркале совсем не похожа на человека, стоящего на пороге нового и увлекательного этапа жизни. И хорошо она не выглядит. Она выглядит совсем не хорошо.

* * *

Адам Фаули

9 июля 2018 года

10:57

Я подаюсь вперед и нажимаю на «паузу». Видео замирает. Марина Фишер и ее адвокат, а напротив них я. Асанти в кадре нет. Кеннеди что-то говорит; руки Марины спокойно сложены перед ней на столе.

– Ну, что ты думаешь?

Гоу откидывается на спинку:

– Захватывающе. Фишер – произведение искусства.

Я изгибаю бровь.

– Можно и так сказать.

– А ее наряд… образ маленькой потерявшейся девочки… она всегда носит такое?

Я коротко смеюсь:

– Гм, нет. Одна из бывших коллег сказала, что она одевается как девушка по вызову.

Он вылупляет на меня глаза:

– Ого… Вернее, мяу.

– Именно так.

– Как я понимаю, временами это вносит в жизнь колледжа определенную порцию разногласий.

– И совсем не облегчает дело.

– И ты хочешь понять, говорит ли она правду?

– Ну так что?

Он смотрит на меня, прищурившись:

– Не совсем.

* * *

* * *

Адам Фаули

9 июля 2018 года

11:20

Гоу проматывает запись обратно, снова запускает ее, но теперь в замедленном виде, звук выключен. Я смотрю, кадр за кадром. Фишер поддерживает зрительный контакт, ее руки спокойно лежат перед ней. Она не ерзает, не стучит ногой по полу. Ее тело под контролем, движения минимальны.

– А, это, – говорит Гоу, – где ты спросил ее, как порвалось платье. Смотри, как она отвечает.

На экране я вижу, что Фишер делает паузу, потом произносит: «Не помню». И это все. Гоу нажимает на «стоп», проматывает назад и снова запускает видео, замедляя его еще больше.

– Ты это увидел?

– А что я должен увидеть?

– Перед тем как она говорит, есть крохотный кивок – почти незаметный, но он есть. Ее слова говорят об одном, а тело – о другом. В общем, ее умение владеть собой производит впечатление, но такие вот микрожесты, они не поддаются контролю сознания. Даже если это сознание оксфордского профессора.

– Значит, ты думаешь, что она помнит, как порвалось платье, и не хочет нам об этом рассказывать?

– Ну да, таково мое предположение.

– Но когда она говорит, что не помнит ни о каком физическом контакте с Морганом, это правда?

– Да, – медленно произносит Гоу, однако потом хмурится. Хмурюсь и я. Здесь что-то не стыкуется.

Он колеблется, затем подается вперед:

– А у тебя, случайно, нет записи с Морганом?

* * *

* * *

Адам Фаули 9 июля 2018 года 11:52

Я вставляю диск, и мы смотрим. Гоу проматывает назад и запускает заново, жмет на паузу, откидывается на спинку и устремляет на меня вопросительный взгляд. И теперь я понимаю, что надо искать, теперь я сам это вижу. Марина Фишер не единственная, кто не открывает всей правды. В тот вечер было нечто, в чем Калеб Морган тоже не хочет признаваться. Ни мне, ни своей девушке, ни, наверное, самому себе.

И мне надо выяснить, что это такое.

Стук в дверь.

Куинн.

– Извиняюсь, что отрываю, босс, но там, внизу, какие-то люди хотят видеть вас.

Я хмурюсь:

– Ты можешь сам разобраться с ними?

Он качает головой:

– Пытался. Отказываются.

Он протягивает мне пару визиток. Из плотной фактурной бумаги, с самоуверенным элегантным логотипом. Адвокатская контора из Сити. Настолько престижная, что даже я слышал о ней. И эти люди – партнеры из фирмы. Я ожидал кого-нибудь из оксфордских высококлассных адвокатов, но Петра Ньюсон сразу вызвала спецназ.

– Ладно, – говорю я, – проводи их в переговорную на втором этаже, хорошо?

Он изгибает бровь:

– Вы хотите усадить их на дешевые стулья?

Я бросаю на него многозначительный взгляд:

– Нам не надо, чтобы им было комфортно, правда ведь?

* * *

– Есть что-нибудь интересное?

Бакстер поднимает голову. Позади него стоит Сомер и заглядывает через его плечо.

Он жестом указывает на телефон:

– Эв была права насчет просекко. Марина Фишер закупает вино коробками у «Братьев Берри энд Радд». Еще она как минимум штуку в месяц тратит на одежду, а в «Твиттере» у нее более десяти тысяч подписчиков. Как тебе такое на закуску?

Сомер кивает:

– Меня это не удивляет. Ничего из этого. – Она с рассеянным видом теребит прядь волос.

– Если не считать этого, – говорит Бакстер, – много мне найти не удалось. Хотя, насколько я вижу, до этой истории между Морганом и Фишер ничего не было.

Сомер проходит вперед и встает перед ним.

– Что это меняет?

Стиснув кулаки, она смотрит на него, и он хлопает глазами: что с ней такое, черт побери? Она на себя не похожа.

– Просто…

– Ты считаешь, если у тебя отношения с кем-то, ты не можешь сказать «нет»? Так?

Теперь Бакстер краснеет; краем глаза он видит Асанти, который до этого момента что-то печатал, а теперь замер. И смотрит на них. В комнате воцаряется тишина.

– Естественно, нет. Но это может многое изменить – в суде, и ты знаешь это… вспомни, что случилось с тем делом в полиции Большого Лондона…

– Я в это не верю, – говорит Сомер, резко поворачиваясь и направляясь к двери. – Я не верю в это, черт побери.

Бакстер удивленно смотрит ей вслед, затем переводит взгляд на Асанти:

– Я что-то упустил?

Тот пожимает плечами:

– Понятия не имею.

* * *

Адам Фаули

9 июля 2018 года

12:18

Женщина в платье на заказ, мужчина в белой рубашке с расстегнутым воротом и облегающем костюме темно-синего цвета, который в последнее время, кажется, стал писком моды. Они встают, когда я вхожу, и мы обмениваемся рукопожатием.

– Мередит Мелия, – говорит женщина, когда я занимаю свое место, – а это мой коллега Патрик Данн. Мы представляем Калеба Моргана.

– Спасибо за информацию, но я не понимаю, зачем вы здесь. Мистер Морган является жертвой предполагаемого преступления, он не нуждается в представительстве.

Она улыбается:

– Уверена, вы высоко оцените тот факт, что семья мистера Моргана решила позаботиться о том, чтобы он получал всяческую поддержку и самые квалифицированные советы.

– Ему была предложена помощь независимого консультанта по вопросам сексуального насилия, и для контактов с ним назначен специальный офицер. Вся команда усиленно работает в его интересах. Сомневаюсь, что мистер Морган нуждается в какой-либо еще поддержке, предоставленной его семьей.

Еще одна улыбка.

– Все не так просто, не правда ли, инспектор? Это очень необычная ситуация. Проблема сложная и чрезвычайно деликатная. Семья крайне озабочена тем, чтобы защитить личную жизнь мистера Моргана.

– Можете быть уверены, мы оказываем мистеру Моргану то же уважение и уделяем ему такое же внимание, что и любому, кто оказался в его положении, будь то мужчина или женщина, невзирая на то, к какой «семье» он принадлежит.

Адвокаты переглядываются:

– Вы могли бы ознакомить нас с доказательствами, которые вы собрали к настоящему моменту?

– Нет.

– Вы отказываетесь?

Я распрямляю плечи:

– Я не обязан делать это. И если в ходе расследования возникнет ситуация, когда я захочу провести такой разговор, я буду говорить с мистером Морганом. Захочет ли он, чтобы в тот момент кто-то из вас находился в помещении, зависит исключительно от него.

Женщина хмурится:

– Нас заверили в вашем сотрудничестве…

– Серьезно? И кто же?

Она открывает рот, собираясь ответить, и тут я слышу, как откашливается Данн.

– Все мы на одной стороне, инспектор. Я понимаю, что вам не нравится, когда на вашей лужайке появляется группа чужих танков, но мы здесь не для того, чтобы ставить подножки, путаться у вас под ногами или просто усложнять вам жизнь. Мы же считаем – и надеемся, что вы согласитесь, – что политика полного и открытого взаимодействия могла бы свести к минимуму возможность появления в СМИ какой-либо неблагоприятной информации и сделала бы более вероятным благополучный исход.

Меня так и подмывает спросить, придерживается ли их клиент той самой «политики полного и открытого взаимодействия». Сейчас я не стал бы делать на это ставку.

Данн смотрит на женщину.

– Думаю, в настоящий момент нашим лучшим решением будет позволить детективу-инспектору Фаули вернуться к его работе. У нас появится достаточно времени для более содержательного разговора, когда поступят результаты анализа ДНК.

Я провожаю их до стола дежурного и стою там, наблюдая, как они выходят на улицу. Упоминание о ДНК не было случайным замечанием или удачной догадкой. Это было послание, причем совсем не скрытое: у них есть связи в определенных кругах и они собираются ими воспользоваться. Они дают мне выбор: я могу пойти по трудному или по легкому пути, но если я знаю, что для меня хорошо, то заткнусь и буду играть по правилам.

Сейчас они садятся в машину, черный «мерс» с тонированными стеклами, который стоит у желтой линии. Когда он втискивается в поток автобусов и мотоциклов, я вдруг вижу на противоположной стороне улицы одного человека. И узнаю его.

Я колеблюсь, гадая, совпадение ли это. Но вы же знаете, что я думаю насчет совпадений. Когда наши взгляды встречаются, я понимаю, что не ошибся.

Нам приходится ждать, когда проедет автобус. Несколько мгновений спустя мы стоим друг перед другом на забитом пешеходами тротуаре.

– Привет, Адам, – говорит она.

* * *

Алекс Фаули достигла того этапа беременности, когда ребенок становится гораздо активнее матери. Теперь она постоянно чувствует себя уставшей, причем не только от жары. Когда Адам на работе, она бо́льшую часть дня проводит в кровати, с опущенными жалюзи. У нее не хватает сил даже для того, чтобы читать, чтобы воткнуть наушники в уши или включить телевизор, который бормотал бы на заднем фоне, как радио.

Алекс наливает себе стакан ледяной воды и бредет в гостиную. Сегодня никто не припарковался у тротуара. Во всяком случае, из незнакомых. Там только внедорожник Хэмилтонов и серый «Фиат Уно», принадлежащий женщине, имени которой Алекс не знает и которая живет чуть дальше по улице. Белого минивэна нет. Или она так считает. Хотя вряд ли он настолько глуп, чтобы пользоваться машиной, которую она наверняка будет высматривать. На его месте она арендовала бы машину. Нашла бы что-нибудь невзрачное и неприметное. И каждый раз брала бы новую, чтобы уж наверняка. Этот человек не дурак; раз он пользуется белым минивэном, значит, делает это намеренно. Потому что хочет, чтобы она знала: он здесь. Чтобы напугать ее… специально напугать ее…

Сердце учащает ритм, ребенок беспокойно крутится. Алекс медленно садится, желая, чтобы пульс замедлился. Адам постоянно спрашивает, все ли в порядке – видела ли она снова тот минивэн, – и она продолжает с улыбкой отвечать «нет». Она не хочет, чтобы он волновался… или начал думать, что она сходит с ума. Потому что все это бессмыслица, и Алекс это знает; Гэвин Пэрри за много миль отсюда, на нем электронная метка, его контролируют, отслеживают соблюдение комендантского часа. Однако ее страх никуда не девается.

Алекс гладит себя по животу, и ребенок успокаивается.

– Не волнуйся, солнышко, – шепчет она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Ты в безопасности. Папа не допустит, чтобы кто-то причинил нам вред. Мы с тобой – его мир.

* * *

Адам Фаули

9 июля 2018 года

14:25

Рейнольдс сможет увидеться со мной только после двух. Личный помощник сообщает, что он «на обеде» и чтобы я «шел к нему на квартиру». Нет сомнения: они не хотят, чтобы такие, как я, оскверняли их освященный газон. Время есть, и я решаю идти пешком. Вверх по Сент-Олдейтс и через Корнмаркет.

Солнце подсвечивает их всех – свидетелей Иеговы, хор адвентистов седьмого дня, местный исламский центр и информационный киоск, сообщающий мне о том, что «слово о кресте – это глупость для тех, кто ходит в церковь». Хотя если вспомнить о температуре воздуха, здесь лучше подошли бы слова «жариться в церкви». И все это как попало перемешано с офисами МФО, ларьком, продающим солнцезащитные очки и диванные подушки со смайликами, и рыжеволосым уличным музыкантом, который постоянно играет здесь на волынке. (Напротив него стоит грозного вида маленькая пожилая дама с завязанным по углам носовым платком на голове и плакатом, призывающим «ВОССТАНОВИТЬ ВАЛ АДРИАНА»[36]. В этом весь Оксфорд – с этакой сумасшедшинкой.) Улицы забиты туристическими группами, так что идти приходится медленно, хотя большинство туристов ухитряются оставаться в одежде. В отличие от местных, которые из кожи вон лезут, лишь бы попасть в очередной раунд Великого британского раздевания. Если б существовал закон против отвисших мужских сисек, мне потребовалось бы подкрепление.

Когда я дохожу до жилого комплекса, швейцар у калитки приглашает меня в сад. Который, естественно, прекрасен – пол-акра тщательно ухоженных зеленых лужаек, клумб с жимолостью и розами. Двое мужчин поливают их и удаляют отмершие ветки. Нет надобности говорить, что эти ребята рубашек не снимают. Как и Рейнольдс, который сидит под зонтиком весь в белом льне. Перед ним мозаичный стол, а на столе стоит раскрытый ноутбук. Он жестом указывает мне на соседний стул.

– Присаживайтесь, инспектор. Я сейчас закончу. Угощайтесь лимонадом. Его готовит моя жена – старый семейный рецепт.

Вынуждать меня наблюдать, как он разбирает электронную почту, – довольно низкопробный прием, которым часто пользуются власть имущие, однако лимонад неплох, поэтому я любуюсь пейзажем. Где-то рядом играют на пианино. Моцарт. Тоже неплохо.

– Итак, – говорит Рейнольдс какое-то время спустя, снимая очки и слегка отодвигая ноутбук. Правда, он его не закрывает – я обращаю на это внимание. – Чем могу помочь?

– Мы добились определенных успехов в нашем расследовании, сэр, но мне не помешала бы дополнительная информация. Чтобы составить полное представление о Моргане и Фишер.

Он тянется за очками:

– Не под протокол, вы хотите сказать.

– Я не журналист – мы не работаем по их правилам. Не могу гарантировать, что что-то из рассказанного вами не станет достоянием гласности, но, если такое случится, виновные будут наказаны. Офицеры полиции временами бывают упрямы, как быки, но мы стараемся не пускать их в посудную лавку.

Он улыбается, немного неловко – очевидно, не знает, как реагировать. Потом его улыбка гаснет.

– Так что вы хотите знать?

– Давайте начнем с Марины Фишер. Ситуация с ее бывшим мужем кажется мне немного странной.

Он хмурится.

– Почему? Они поженились, развелись, он вернулся в Бостон. Их развод был куда более пристойным, чем многие их тех, очевидцем которых мне пришлось стать.

– Но это моя точка зрения. Джоэл Джонсон вернулся в США. Сколько лет было Тобину, когда они разошлись? Год? Еще меньше? Однако же Джонсон с радостью уехал от него, зная, что практически не будет видеться с сыном. Вам не кажется это странным?

Рейнольдс устремляет на меня тяжелый взгляд:

– Нет, не кажется. Тобин Фишер – не сын Джоэла Джонсона.

Вот оно что…

– По сути, он и стал причиной развода.

– У Фишер была связь на стороне?

Рейнольдс делает глоток лимонада и ставит стакан на стол.

– Думаю, точнее было бы сказать «свидание на одну ночь».

– Она уверена, что ребенок не от Джонсона?

– В тот период он бо́льшую часть времени находился в США. В любом случае Джонсон – афроамериканец.

Рейнольдс смотрит на меня так, будто мы на семинаре и он только что поймал меня на том, что я плохо подготовился. И он прав – как это ни противно, но он прав: я должен был выяснить это. Я должен был найти Джонсона.

– В тот период Фишер работала в Эдит Ланселев?

Он кивает.

– Второй или третий год. Но я знал ее до того. Она пришла в колледж во многом благодаря мне. Именно я убедил ее уйти из Имперского колледжа. И на это ушло немало сил, уверяю вас.

Если б я напрямую спросил у него, как глубоко он увяз во всем этом, я не смог бы получить более четкий ответ. Он увяз глубоко. По уши.

– Я знаю, что вы думаете, – говорит Рейнольдс. – И ответ «нет».

– Что нет?

– Нет, я не отец Тобина. У меня с Мариной никогда не было отношений такого рода.

Я сажусь поудобнее:

– А вы знаете, кто отец?

Он качает головой:

– Как я сказал, она описала все как свидание на одну ночь. Вполне возможно, она даже не сообщала ему о появлении Тобина.

– И она сохранила беременность, хотя знала, что это может разрушить брак?

Рейнольдс пожимает плечами:

– Она хотела детей, а Джоэл нет. А если учесть ее возраст…

Он разводит руками, как будто остальное и так понятно. И все действительно понятно. Особенно мне.

– После этого у нее были отношения?

Он задумывается:

– Один или два раза. Но прежде чем вы спросите, я хочу заверить вас, что все они соответствовали возрасту.

– То есть с мужчинами за сорок.

– Да, или старше. За все годы, что я знаю Марину, я никогда не видел, чтобы она интересовалась студентами или мужчинами младше нее. Эта история… все это абсолютно не в ее характере.

Я замечаю его напряжение. И двигаюсь дальше:

– Что насчет Калеба Моргана? Эта «история» тоже не в его характере?

Рейнольдс складывает руки на коленях:

– Я знаю его не так давно – ведь он учится у нас меньше года. Но он во всех отношениях честный, трудолюбивый и – я все же рискну употребить это впавшее в немилость слово – достойный молодой человек.

– Тогда, если б я сообщил вам – чисто теоретически, – что он ссорился со своей девушкой в вечер заявленного нападения, что он, возможно, даже толкнул ее, что бы вы сказали?

Рейнольдс прищуривается.

– Я бы сказал, что в это трудно поверить. – Он колеблется. – И ведь это не «теоретически», да?

Я позволяю паузе затянуться и вижу, как его беспокойство растет.

Он тянется за кувшином и наполняет свой стакан.

– Не завидую я вам, инспектор, – расследовать такое дело. Мы все тут в Зазеркалье; все это абсолютно нелогично.

И опять же, это Оксфорд как-никак. Что касается Зазеркалья, то город написал об этом книгу[37].

* * *

* * *

Алекс Фаули проверяет свой телефон. От Адама опять ничего. Она знает, что он оставляет свой телефон в шкафчике, когда занимается в тренажерном зале, и что он предупреждал, что после тренировки может куда-нибудь зайти, однако прошел уже час с того времени, когда он обещал быть дома.

Она берет свой планшет, открывает страничку и нажимает кнопку воспроизведения. Даже хорошо, что Адама нет, потому что он разозлился бы на нее, если б узнал. Когда до них дошла весть, что организация «Вся правда» собирается сделать подкаст о деле Пэрри, он взял с нее слово, что она не будет слушать. Сказал, что этим людям нужны броские заголовки, что, под каким бы углом они ни рассматривали историю, раскапывая прошлое Пэрри, ничего не изменится и поэтому незачем мучить себя, снова и снова проходя через все это. Ей это только навредит, навредит и ребенку. И ведь он прав, конечно, он прав, но она не может удержаться. Потому что знает, что грядет: каков бы ни был их план, каким бы ни был их «угол», им все равно придется говорить о ней – о ней и Адаме.

А что, если они не просто копаются в прошлом? Что, если они уже что-то раскопали?

Что, если они знают, что она сделала?

Что тогда?

* * *

Во вторник Куинн первым приходит в отдел. Почти как в былые времена, когда он был настоящим детективом-сержантом, а не грел место Гиса. Раньше он начинал готовиться к утренней оперативке, собирал электронные письма, отправленные на адрес уголовного розыска. Он проводит быстрый осмотр (находит запасной маркер, включает вентилятор – хотя пользы от него никакой), затем садится впереди и открывает планшет. Следующим прибывает Бакстер. Он уже обливается по́том и ругается себе под нос из-за парковки. Оглядывается и хмурится.

– Эв еще нет?

Куинн качает головой:

– Пока не видел. Асанти, думаю, где-то здесь. Посмотри у кофе-автомата.

– Чертовски жарко для кофе, – бурчит Бакстер, но все равно идет в указанном направлении.

Когда он возвращается, Эв уже сидит за столом и достает свой блокнот. Бакстер идет прямиком к ней.

– Доброе утро, – бодро говорит она, затем слегка хмурится. – Ты в порядке?

Бакстер придвигается к ней еще ближе и, похоже, собирается ответить, но вдруг что-то заставляет его передумать, и он устремляет взгляд куда-то в сторону.

Куинн поворачивается, желая посмотреть: это «что-то» – Сомер, которая входит в комнату. Он размышляет. Вчера он учуял кое-какие подводные течения по поводу коллеги, однако никто ничего не говорил. А сейчас Сомер выглядит более озабоченной, чем обычно, тут нет сомнений. Она сидит с опущенной головой, таращится в бумаги, избегает разговоров. Это на нее не похоже. Куинн видит, что Эв встает, подходит к Сомер и что-то говорит тихим голосом. В ответ получает лишь короткий кивок.

Им приходится еще четверть часа ждать Фаули – не в его духе задерживаться, – и к тому моменту, когда тот входит в комнату, молчание становится гнетущим. Но инспектор либо не замечает этого, либо сегодня утром у него настроение не для шуток. Он отодвигает свой стул и кивает Куинну.

– Итак, – говорит тот, переключаясь в режим детектива-сержанта. – Мы получили результаты анализа крови Фишер и ее токсикологический анализ. Кровь подтверждает, что она пила…

Фаули смотрит на свой телефон.

– Что не является для нас великим открытием, если учесть, что она сама нам об этом сказала.

Куинн продолжает:

– Уровень алкоголя в крови был чуть выше, чем предельно допустимая концентрация при вождении, но не настолько высокий, чтобы вызвать потерю сознания. Однако, в соответствии с токсикологическим анализом, она принимает успокоительные. – Он опускает взгляд в планшет. – Нечто под названием «Флюоксетин». Это, по сути, то же, что «Прозак». Дозировка довольно низкая, но он может вызвать головокружение, если принимать его с алкоголем.

Кто-то поднимает голову.

– Но не потерю сознания?

Куинн качает головой:

– Обычно нет, но ни один врач не будет утверждать это на суде и исключать на сто процентов. Во всяком случае, по словам Чэллоу.

– Что насчет ДНК?

Куинн прокручивает экран:

– Э, а вот тут есть кое-что интересное. ДНК Фишер точно присутствовала на руках и предплечьях Моргана. Адвокат Фишер наверняка будет утверждать, что она могла попасть туда от случайного контакта или просто из дома, однако ей будет довольно трудно объяснить, почему ДНК Фишер оказалась на лице Моргана и даже на его причинных местах. – Он с ухмылкой оглядывает всех. – Уж там-то они не могли появиться, когда он передавал ей бокал шардоне, верно?

Бакстер усмехается, а вот Фаули хмурится.

– Уточни «причинные» места.

Куинн слегка краснеет:

– Прошу прощения… в основном внизу, в его паху. Там, где сверху должны быть его трусы, так что никак…

– Но не на пенисе?

Куинн мотает головой:

– Нет, просто в той области.

– А царапины?

– Они тоже объясняются ее действиями.

Эв кивает:

– Все это в полной мере совпадает с тем, что он рассказал нам.

Фаули переводит на нее взгляд:

– Думаю, все мы знаем, на чьей ты стороне.

У Эв расширяются глаза.

– Я не имела в виду…

Фаули поворачивается к Куинну:

– А Фишер?

– На ее теле и под ногтями нет ничего, но если учесть, что она приняла душ, нам нет смысла брать это в расчет. – Он замолкает и морщится. – Послушайте, я понимаю, что анализ ДНК подкрепляет версию Моргана о случившемся, но он также согласуется с той возней, что была между ними. Он говорит, что попросил ее прекратить, только мы никогда не сможем это доказать. Единственные, кто знает правду, – это они сами.

– Вернее, один из них, – говорит Бакстер, складывая руки на груди. – Фишер ничего не помнит. Якобы.

Фаули откладывает мобильник, вздыхает.

– Ладно. То, что у нас нет достаточных улик, чтобы двигаться дальше, не помешает людям ожидать от нас продвижения вперед. Или списать промедление на нашу предвзятость, некомпетентность или ненадлежащее влияние. – Он встает, убирает телефон в куртку. – Сегодня днем я договорился о встрече со специалистом прокурорской службы по делам об изнасиловании. Если они скажут, что надо продолжать, мы продолжим; если нет, мы с чистой совестью отбросим это дело, прикрыв себе спину.

– Вы отбросите это дело, только когда я вам скажу. И не раньше.

Все резко оборачиваются. В дверях стоит суперинтендант Харрисон.

– А пока, может, кто-нибудь объяснит мне, как получилось, что информация о деле заполонила весь интернет? – Он буквально пульсирует от ярости.

Молчание. Тишина такая, что даже дыхания не слышно. Фаули твердо встречает его взгляд.

– Я не знал, что…

– Напрягите мозги, инспектор, – говорит Харрисон, проходит вперед и швыряет в лицо Фаули лист бумаги. – Взгляните на все это – «Твиттер», «Фейсбук»… В пресс-службе рвут и мечут… Адвокаты Фишер уже оборвали мне телефон, ПГК[38] требует чью-то голову, чтобы насадить ее на пику…

И это будет не голова Харрисона. Что абсолютно ясно.

– Уверяю вас, сэр, – снова говорит Фаули, – никто из членов моей команды не общался с прессой.

Потому что оно того не стоит. Потому что после общения на голову свалится вот такое дерьмо, и все это знают.

Но Харрисон не слушает.

– Не уверяйте меня, Фаули. Если ваши этого не делали, тогда выясните кто. И побыстрее. Иначе вам придется самому тащить свою жалкую задницу к ПГК и объясняться. – Он гневно оглядывает остальных. – А пока я предлагаю всем приступить к работе, черт побери.

Он еще раз пронзает Фаули взглядом и быстрым шагом выходит из комнаты, прихватывая с собой весь кислород.

* * *

Отправлено: Вторник 10/07/2018, 10:35

Важность: высокая

От кого: InspKarlJacobs@BritishTransport.police.uk

Кому: CID@ThamesValley.police.uk

Тема: ИЗВЕЩЕНИЕ ОБ ИНЦИДЕНТЕ СО СМЕРТЕЛЬНЫМ ИСХОДОМ: МОСТ УОЛТОН-УЭЛЛ

Сегодня, 10/07/18, примерно в 1:25 ночи бригада инженеров-путейцев «Нетуорк рейл», работавшая на путях к северу от Оксфордского вокзала, заметила подозрительную активность на вышеуказанном мосту. По пути должен был пройти товарный состав, однако работники смогли дозвониться до машиниста и в последний момент остановить поезд. Человек, обнаруженный под мостом, уже скончался. При нем не было документов или других предметов, по которым его можно было бы идентифицировать. Первоначальный версией было самоубийство, но эксперт, работавший на месте происшествия, обнаружил повреждения, которые не соответствуют смерти, последовавшей в результате падения с высоты. В связи с этим я срочно связался с полицейским судмедэкспертом.

Вести дело будет К. Р. Бодди при участии одного из моих офицеров.

Карл Джейкобс,

инспектор, транспортная полиция Великобритании, Оксфордшир,

железнодорожный вокзал Оксфорда, Парк-Энд-стрит, Оксфорд, ОХ1 – 1HN

* * *

Бакстер принимается искать сплетни в «Твиттере», но не слишком поспешно: на том основании, что они и так обязательно до него дойдут. К тому же он по опыту знает, что лучше изображать деятельность, чем получить по голове.

Он сам с собой заключил пари о том, что и часа не пройдет, как Фаули заявится доставать его, однако через полчаса, подняв голову от компьютера, видит перед собой инспектора. Тот выглядит встревоженным, встревоженным сильнее, чем обычно, даже сильнее, чем взбешенный суперинтендант.

– Есть прогресс?

Бакстер садится прямо:

– Ну, кажется, у меня получилось выяснить, с какого аккаунта все началось. Имя Фишер не упоминается, но если человек в курсе всей этой истории, то чертовски ясно, кто имеется в виду.

Фаули обходит стол, встает за Бакстером и наклоняется к экрану.

– Покажи.

Звонит телефон, и трубку берет Куинн.

– Уголовный розыск. – Он несколько мгновений слушает, потом говорит: – Ясно, назовите еще раз этот адрес… дом шестьдесят два «а», Шривенхэм-Клоуз, Хедингтон. Хорошо. Мы отправим нашего сотрудника.

Он кладет трубку, встает и берет куртку со спинки стула.

– Эв, думаю, ты мне понадобишься.

Она поднимает голову:

– Проблемы?

– Поступило заявление о пропавшей женщине. Сегодня не явилась на работу и не отвечает на телефонные звонки. Коллеги съездили к ней и обнаружили, что входная дверь открыта, а внутри никого. Звонили сотрудники – если учесть, что ее не видели и с ней не разговаривали более двенадцати часов, они не хотят рисковать. Хотят, чтобы посмотрел кто-нибудь из наших.

* * *

[Архивная запись вступительной речи Тони Блэра, вечер после выборов 1997 года. Затихает и переходит во «Все может быть только лучше» – D: REAM]

[МУЗЫКА СТИХАЕТ]

[ДЖОСЛИН]

Для всей страны, возможно, и стало лучше, но для некоторых 2 мая 1997 года стало худшим днем.

Во-первых, для девушки по имени Паула. Тот вечер она провела в отделении экстренной медпомощи в Королевском лазарете Манчестера после того, как на нее напали и подвергли сексуальному насилию.

И для Гэвина Пэрри. Тот вечер дал толчок череде событий, которые в конечном итоге закончились его арестом, осуждением на восемнадцать лет тюремного заключения за изнасилование и попытку изнасилования семи молодых женщин на территории Оксфорда.

Так как же жестокое происшествие в Манчестере связано с серией нападений, произошедших почти год спустя и на расстоянии почти в двести миль?

Я Джослин Найсмит, и я являюсь сооснователем «Всей правды», некоммерческой организации, которая борется за предотвращение ошибок в судопроизводстве. Это «Восстановление справедливости, серия 3: Придорожный Насильник освобожден?».

Глава вторая: Паула

[МУЗЫКАЛЬНАЯ ТЕМА – КАВЕР-ВЕРСИЯ ААРОНА НЕВИЛЛА «Я ОБРЕТУ СВОБОДУ»]

[ДЖОСЛИН]

Мы зовем эту девушку Паулой, но это не настоящее имя. Ее дело так и не дошло до суда, и ее личные данные всегда находились под защитой, однако, даже если мы и не можем назвать ее имя, мы смогли по кусочкам собрать историю ее жизни, основываясь на рассказах тех, кто ее знает.

Паула с шести лет находится под наблюдением системы здравоохранения. Ее мать была наркоманкой, своего отца девушка никогда не знала. Как и Гэвин Пэрри, она бросила школу и к шестнадцати годам зарабатывала себе на пропитание, оказывая сексуальные услуги. Ничто из этого, естественно, не оправдывает того, что с ней случилось, однако объясняет, что она делала в известном всем районе «красных фонарей» в такой поздний час.

Паулу изнасиловал не клиент, не насиловал ее и никто из бродящих по ночам тусовщиков. Она никогда раньше не встречалась с нападавшим. Однако она видела его. В какой-то момент ее попросили опознать его. И среди выстроившихся перед ней мужчин был Гэвин Пэрри.

Однако я забегаю вперед. Мы знаем, почему Паула в ту ночь оказалась на Локхарт-авеню. А что насчет Гэвина – был ли он там, и если был, то что делал?

Ответ, естественно, прост.

Секс.

К началу 1997 года отношения между Гэвином и его женой Сандрой стали рушиться.

[САНДРА]

Мы, кажется, только и делали, что ссорились. Из-за детей, из-за дома, денег. Особенно из-за денег. У обоих его братьев была приличная профессия, а он продолжал перебиваться случайными заработками и иногда обращался к ним в поисках подработки. Думаю, он считал это унизительным, особенно просить у Бобби, который был младшим. В конце он почти все время проводил, сидя на диване, смотрел телевизор и пил сидр. А после этого исчезал на всю ночь и заявлялся домой, злющий как черт, утром, когда я собирала детей в школу.

[ДЖОСЛИН]

Едва ли такой образ жизни можно назвать здоровым. Должно быть, именно в тот период у Гэвина стал развиваться диабет первого типа, хотя официальный диагноз появится только через несколько лет. Уточнение: это еще один из тех кажущихся незначительных фактов, которые впоследствии станут очень важными.

Но вернемся в 1997 год. Проблема была не только со здоровьем Гэвина.

[САНДРА]

Дошло до того, что наши отношения стали сказываться на детях – они ходили вокруг него на цыпочках, а у Стейси начались проблемы в школе. Вот тогда я поняла, что надо что-то делать. Ведь это несправедливо по отношению к ним – о себе я не говорю. Однако хочу, чтобы это было занесено в протокол: он никогда не бил меня. Да, он часто злился, впадал в ярость, но все это было направлено на него самого. Он считал, что потерпел неудачу. Как муж, как отец.

[ДЖОСЛИН]

Сандра не хочет, чтобы ее расспрашивали об этом в прямом эфире, но из беседы с ней ясно, что их брак потерпел крушение не только в этом аспекте. Физическая сторона отношений тоже разладилась, особенно после рождения третьего ребенка, Райана, в 1995 году. Вскоре после этого Гэвин стал обращаться к проституткам для удовлетворения сексуальных потребностей.

Это стало еще один примером невезения Гэвина, когда он выбрал второе мая для своей первой вылазки в манчестерский район «красных фонарей». В то время он ездил на белом минивэне – еще одной подачке от младшего брата Бобби. Некоторые девушки, работавшие на той улице, вспомнили, что видели машину.

Это Лекси. Это не настоящее ее имя. Она проработала на Локхарт-авеню десять лет. Она знала Паулу и помнит, как та выглядела.

[ЛЕКСИ]

Она была милой девочкой. Маленькой и тоненькой. Девочки постарше опекали ее. Думаю, они боялись, что она своим юным видом привлечет извращенцев. Однако Паула не была такой хрупкой, какой казалась, только иногда выглядела немного туповатой. Ну, наивной, понимаете? А это чертовски вредно для такой работы. Нужно уметь распознавать всяких чудаков. Тех, кто просто хочет сделать тебе больно. У нее это плохо получалось.

[ДЖОСЛИН]

Пусть Паула и была немного наивной, только жертвой она стала не из-за этого. Она не пошла с не тем клиентом, потому что на нее напал не клиент. Нападавший набросился на нее сзади, затащил в кусты и связал ей руки кабельной стяжкой, а потом стал насиловать ее.

Если все это звучит для вас знакомо, вы правы: все это стало отличительными чертами того хищника, которого СМИ впоследствии окрестили Придорожным Насильником.

Однако все это случится через много месяцев в будущем. В 1997-м же полиции было известно только то, что Паула подверглась жестокому нападению. И им предстояла тяжелая битва за то, чтобы выяснить, кто это сделал, – ведь не было ни ДНК-анализа, ни судебной экспертизы. И все же в их распоряжении была одна улика.

Паула видела того, кто это совершил. Всего одно мгновение, когда он вскочил на ноги и убежал в ночь. Однако она успела разглядеть его лицо.

Поэтому полиции оставалось только найти его. Они знали, что, как только он предстанет на опознание, ему уже будет не отвертеться. Все просто, правда?

Нет, неправда.

[ДЕСМОНД УАЙТ]

Впервые я увидел Гэвина в ИВС в отделе полиции на Нортхэмптон-роуд.

[ДЖОСЛИН]

Это Дес Уайт. В то время он был адвокатом Гэвина. Вернее, он был адвокатом, назначаемым государством. Просто он оказался первым в списке в ту ночь, когда арестовали Гэвина.

[ДЕСМОНД]

После нападения полиция провела крупную операцию на Локхарт-авеню. В большинстве своем девушки всячески сотрудничали. Как-никак они не хотели, чтобы еще кто-то из них подвергся нападению этого сексуального хищника.

[ДЖОСЛИН]

Так уж вышло, что никто из девушек не видел того, что произошло с Паулой, хотя одна из них видела, как бежал мужчина в темном худи с капюшоном примерно в то время, когда произошло нападение. Но от этого пользы было мало. Полиции нужно было что-то посущественнее. И через пару дней они это получили.

Камера видеонаблюдения засняла белый минивэн, на большой скорости выезжавший из района. Это был минивэн Гэвина, в то время зарегистрированный на его брата Бобби. У полиции не ушло много сил на то, чтобы определить, кто именно сидел за рулем в ту ночь.

Вооружившись госномером автомобиля, они принялись по кусочкам восстанавливать передвижения Гэвина в часы, предшествующие нападению. Они не только смогли установить его нахождение на месте происшествия, но и заполучили видеозапись того, как он ранее в тот вечер заправлял машину на АЗС, расположенной в двух милях от места происшествия.

На нем было темное худи с капюшоном.

[ДЕСМОНД]

Все это, естественно, было косвенно и ничего не доказывало. Но этого оказалось достаточно для ареста и для того, чтобы провести опознание.

[ДЖОСЛИН]

Гэвина привезли в отдел на Нортхэмптон-роуд и допрашивали его несколько часов. Во время допроса он упорно отказывался отвечать на вопросы. Но полиции было на это плевать. Они продолжали считать, что поймали того самого преступника. Им всего-то и нужно было, чтобы Паула опознала его, тогда дело можно было бы закрывать.

На опознании Гэвин стоял под номером три. Он хорошо это помнит, потому что всегда считал, что три – его счастливое число. Возможно, он был прав: когда Паулу спросили, узнает ли она кого-нибудь из этих мужчин, она ответила сразу и без колебаний.

Нет.

[ДЕСМОНД]

На этом все должно было закончиться. Но ситуация не всегда поворачивается так, как должно, особенно когда в дело вступает система уголовного правосудия. Полиция не поверила в то, что Паула не узнала его, – кое-кто из офицеров открыто высказывал предположение, что ее запугали, что Гэвин каким-то образом добрался до нее и вынудил держать язык за зубами.

А на следующий день у полиции появилась еще одна видеозапись с уличных камер, на ней Гэвин находился поблизости от квартиры Паулы утром того дня, когда его арестовали. Они заявили, что он выяснил, где она живет, и проследил за ней до дома, но, к счастью, мы смогли объяснить, зачем он оказался в том районе, – в полумиле от дома Паулы находился Центр занятости. За все это время показания Паулы не менялись – ей никто не угрожал, она никого не узнала исключительно по той причине, что они схватили не того человека. В конечном итоге у полиции не осталось выбора. Им пришлось отпустить Гэвина.

[ДЖОСЛИН]

И на этом действительно все закончилось. Во всяком случае, так считал Гэвин.

Через несколько месяцев они с Сандрой разошлись и Гэвин вернулся в Коули. К тому времени оба его брата перебрались в Оксфорд, так что переезд Гэвина имел смысл даже несмотря на то, что теперь у него не было возможности часто видеться с детьми, которых он любил. Он нашел квартиру, начал встречаться с девушкой, попытался начать жизнь сначала. Будущее выглядело значительно лучше, чем раньше.

А потом двадцать седьмого января девяносто восьмого года произошло нападение на двадцатитрехлетнюю молодую женщину по имени Эрин Поуп, которая шла домой с работы. Ей связали руки кабельными стяжками, на голову надели пластиковый мешок. Час спустя ее нашли всю избитую, без нижнего белья и с вырванным клоком волос.

Придорожный Насильник опять объявился.

[НА ЗАДНЕМ ФОНЕ «СЕКСУАЛЬНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ 1984» – ЮРИТМИКС]

Я Джослин Найсмит, и это «Восстановление справедливости». Слушайте этот и другие подкасты «Всей правды» на «Спотифай» или на любых других сервисах.

[ПЛАВНОЕ ЗАТИХАНИЕ]

* * *

Когда они подъезжают, на крыльце стоит полицейский констебль в форме. Один из новобранцев на Коули-роуд; Куинн смутно помнит, как раз или два видел его.

– Исполняющий обязанности детектива-сержанта Куинн. Что у нас тут?

Констебль вытягивается и становится чуть выше.

– Я прибыл на адрес в одиннадцать ноль шесть, сэр, по заявлению мисс Элизабет Монро. Она беспокоилась о состоянии проживающей, так как не смогла связаться с ней с раннего утра после того, как та не пришла на работу. Я обнаружил, что дверь открыта, признаки взлома отсутствуют, в помещении пусто. Сэр.

Куинн сухо улыбается:

– Как твоя фамилия?

Он краснеет:

– Уэбстер, сэр.

– Послушай, Уэбстер, не надо со мной говорить в манере электронных весов. Обычная речь вполне подойдет, даже в присутствии офицеров из убойного отдела.

– Да, сэр.

Куинн прямиком направляется в квартиру, а Эв улыбается Уэбстеру, проходя мимо.

– И нет надобности обращаться к нему «сэр». – Она понижает голос до шепота и подмигивает: – Мало ли что он там подумает…

Это маленькая квартирка на первом этаже перестроенного дома тридцатых годов, имеющего общую стену с соседним. Кухня, гостиная, спальня, душевая без окна. Все помещения тщательно убраны, как будто хозяйка ожидала гостей: друзей, родителей, потенциальных покупателей. Если здесь произошло ограбление, то кто-то приложил огромные усилия, чтобы убрать следы. Эв достает перчатки из кармана и берет сумку, лежащую на журнальном столике.

– Кошелек, бумажник и ключи, – говорит она через минуту. – А вот телефона нет.

Куинн медленно обходит комнату. Поднимает вещи, кладет их обратно.

– Совсем не «девчачья», правда?

Эв косится на него:

– Я сделаю вид, что не слышала этого.

Однако она знает, что он имеет в виду. Здесь есть книги и странный журнал, спонсорские рассылки от «Барнадо»[39] и «Спасите детей», благотворительный конверт от ЮНИСЕФ[40], но нет всяких безделушек, нет украшений; практически нет ничего личного. Даже фотографий.

Куинн останавливается и упирает руки в бока.

– Здесь только одна зубная щетка, так что могу спорить, что она жила одна, но это единственная информация, что я собрал здесь. Похоже, это квартира для краткосрочной аренды.

– Есть вот это, – говорит Эв, кивая на экземпляр «Женского бега» на столе. – И еще три пары кроссовок в холле. Так что нам известно, чем она занималась в свободное время.

– Возможно, что-то случилось на пробежке?

– Ее ограбили и украли ключи?

Эв продолжает хмуриться:

– А потом грабитель вернулся сюда, решил ничего не трогать и положил ключи в сумку? И вообще, как он узнал, где она живет?

Куинн медленно кивает:

– Верно. Не складывается.

– Совсем не складывается. – Эв ставит сумку на столик. – Куинн, что-то здесь не так. Я это точно знаю.

* * *

* * *

– Значит, вы плохо ее знаете?

Мужчина пожимает плечами и мотает головой, хотя Эверетт не уверена, в чем состоит его ответ: то ли он действительно плохо знает ее, то ли не понял вопрос. Маленькая девочка, цепляющаяся за его ногу, что-то лепечет себе под нос на языке, очень похожем на польский.

– Ладно, – говорит Эв, протягивая ему визитку. – Позвоните нам, если что-нибудь вспомните.

Она возвращается на улицу и движется к следующему дому. Куинна она видит впереди через две двери, и, когда он оборачивается, Эв ловит его взгляд и пожимает плечами. Тот качает головой: кажется, он не сильно продвинулся.

На этот раз дверь открывает женщина. Невысокая – не выше пяти футов – и в ярко-желтом сари.

Эв улыбается:

– Извините, что беспокою вас. Я детектив-констебль Эверетт, полиция долины Темзы. Мы наводим справки по поводу женщины, которая живет в доме шестьдесят два «а». Вы знакомы с ней?

Женщина складывает вместе ладони:

– Конечно. Очень милая дама. Надеюсь, с ней все в порядке? Ничего плохого не случилось?

Эв пытается сохранить бодрый вид:

– Ее нет дома со вчерашнего вечера. Мы хотим установить ее местонахождение. В настоящий момент у нас нет оснований подозревать, что с ней случилась какая-то неприятность.

Лицо женщины становится обеспокоенным.

– Понятно.

– Вы, случайно, не видели ее вчера вечером, миссис?..

– Сингх. Я миссис Сингх.

– Так что, вы видели ее вчера вечером?

Она медленно кивает:

– Да, видела. Там еще был мужчина. У ее двери.

Сердцебиение Эв учащается. Она достает из кармана блокнот.

– И в котором часу это было?

– Должно быть, около девяти. Я готовила, и в дверь позвонил один из этих людей. Ну, из тех, кто продает всякие вещи.

Ноттингемский чепмен[41], думает Эв.

– Вы могли бы описать этого мужчину – я имею в виду того, что был у дома шестьдесят два «а»?

У нее виноватый вид.

– Извините, я не обратила на него внимания. Я была занята тем, чтобы побыстрее прогнать продавца. Мой муж не любит этих людей. Я хотела, чтобы он ушел до того, как Раджеш вернется домой.

Эв тоже недолюбливает чепменов. Их отсутствие – одно из неожиданных преимуществ жизни в квартире на втором этаже, когда есть домофон и нет выхода на улицу.

– Мужчина у дома шестьдесят два «а» – он был высоким? Молодым? Белым?

Женщина кивает.

– Да, белым. И с темными волосами. Довольно высокий, но мне все кажутся высокими. – Она улыбается, потом смотрит на Куинна у соседнего дома. – Наверное, он немного походил на вашего приятеля. Но я видела его только со спины. Думаю, я его не узна́ю.

– Во что он был одет, вы не помните?

– О, помню. В шорты. В шорты и футболку. Белую. И в кроссовки. Такие, которые для бега, понимаете?

– Вы помните, какого цвета были шорты?

Миссис Сингх слегка морщится:

– М-да, не очень… Может, черные? Простите, но я не уверена.

– Как вам показалось, они общались дружески?

– О да. Я уверена, они хорошо знают друг друга. Она же впустила его.

– Она его впустила?

Женщина кивает:

– Да-да. Я видела, как он зашел внутрь.

Эв лихорадочно пишет в блокноте.

– Вы видели, как он уходил?

– Нет. Я готовила, потом домой пришел Раджеш, и началась сплошная суета. Мужья – вы же знаете, каково это… – Она заговорщически улыбается, Эв пытает ответить ей такой же улыбкой, но улыбка получается фальшивой – ведь она никогда не была замужем.

– А после этого вы что-нибудь видели или слышали? Ссору, отъезжающую машину – что-нибудь вроде этого?

Миссис Сингх качает головой.

– Нет, – говорит она. – Но на улице была машина, которой я раньше не видела. Позже, когда я отодвинула штору, ее уже не было.

– А в какое примерно?..

– Время? В десять тридцать. Я всегда ложусь спать в одно и то же время.

Эв кивает:

– А что за машина была? Понимаю, вопрос трудный, но если б вы вспомнили…

Женщина с улыбкой качает головой:

– Я вообще не разбираюсь в машинах. Она была темной. Синей или серой… Что-то вроде этого. Самая обычная машина.

– Обычная?

– Ну, не огромная, не похожа на армейскую.

– А, понятно. Седан. Не внедорожник.

Женщина поднимает вверх палец.

– Именно! Именно такая. Вот что я имела в виду.

…Пару минут спустя, когда Куинн присоединяется к Эв, та все еще делает записи.

– Похоже, тебе повезло больше, чем мне.

Эв поднимает голову:

– Вчера вечером в доме шестьдесят два «а» был мужчина. Примерно в девять. Темноволосый, довольно высокий, ездит на машине темного цвета.

Куинн охает:

– Вот это да! Это кое-что меняет.

Лицо Эв мрачно.

– Куинн, это не было случайностью, и все произошло не во время пробежки. Она впустила этого хищника.

* * *

– Итак, Бакстер, ты приступишь к изучению ее соцсетей. Эв, на тебе родители. Сомер, я хочу, чтобы ты встретилась с ее коллегами, особенно с теми, кто вызвал полицию.

Вернувшись в Сент-Олдейт, Куинн полон энергии. Вот это ему больше по душе. Настоящая полицейская работа. Он не отметает в сторону дело о нападении – ну, не совсем, но вся эта сфера – самый настоящий медвежий капкан, черт побери, и, что бы ты ни делал, все неправильно. Куинну нравится, когда у преступления четкие очертания. Без скрытых ловушек, без того, что потом вернется к тебе и цапнет за задницу. И это шанс на самом деле чего-то добиться. Так что если ему удастся покончить со всем до возвращения Гиса…

Однако час спустя от приподнятого настроения практически не остается следа.

– Ее нет в «Фейсбуке»? Да ладно тебе, Бакстер, в «Фейсбуке» есть все.

– Нет, – упрямо говорит Бакстер, – не все. И этой женщины тоже нет. Есть аккаунт в «Инстаграме», но мне кажется, что она создала его только для того, чтобы постить фото с пробежек, а после нескольких снимков у нее вообще пропал интерес к нему. В «Твиттере» ее тоже нет, а в «ЛинкдИн» все только по работе. Кто бы ни был тот тип, которого она вчера впустила в дом, у тебя мало шансов найти его в соцсетях.

Куинн хмурится:

– Ладно-ладно, но продолжай искать, хорошо? Она живет одна, так что, могу поспорить, она есть на «Тиндере» или где-нибудь еще в том же роде.

Бакстер громко вздыхает, но не спорит.

– Итак, – говорит Куинн, – что насчет остального? Эв, что с мобильником?

– Вчера вечером сигнал был в последний раз зарегистрирован в ее квартире в девять сорок семь. С тех пор ничего.

– Родителей нашли?

Она кивает:

– Да, они мало что могут добавить. Они не знают, был ли у нее парень, и не могут ничего рассказать о ее друзьях-мужчинах. У меня сложилось впечатление, что они вообще ничего не знали о ее жизни.

– Когда они в последний раз общались с ней?

Эв листает свои записи:

– Две недели с хвостиком назад. Это был день рождения отца. Но она только позвонила, не приезжала. Они живут в Борнмуте, так что, думаю, путешествие до них было бы долгим. Я бы не согласилась провести два часа за рулем при такой погоде.

Куинн хмурится:

– Мне казалось, у нее нет машины?

– Да, – говорит она. – Машины у нее нет. Извини… это была фигура речи.

– Так, а где Сомер? – спрашивает Куинн, оглядываясь. – Кажется, она должна была поговорить с сотрудниками. Где она?

– А, – быстро говорит Эв, – она, наверное, выскочила за кофе. Скоро вернется.

* * *

– Тебя ищет Куинн. Хочет знать, почему ты до сих пор не уехала.

Сомер поднимает голову. Она стоит, опершись на раковину.

– Что с тобой? – спрашивает Эв. – Ты вся зеленая. Тебя тошнило?

Сомер делает глубокий вздох:

– Должно быть, съела что-то не то.

Такое, конечно, возможно, но Эв на мякине не проведешь. И если она права, это объяснило бы очень многое. Но она не собирается ничего выпытывать; если Сомер захочет и если будет готова, то сама расскажет.

– Не волнуйся, – говорит она, дотрагиваясь до руки подруги. – Я отправлю вместо тебя Асанти. Не торопись.

Сомер кивает. Она сомневается, что у нее хватит сил заговорить.

Слышит, как Эв идет к двери, как дверь открывается. Потом пауза.

– Может, стоит сходить к врачу? Ну, так, на всякий случай.

Сомер снова кивает. Через несколько мгновений дверь хлопает, и она остается одна. Медленно поднимает голову и смотрит в зеркало. В беспощадном свете ее лицо кажется зеленоватым. Эв права. Она пытается делать вид, будто ничего не происходит, но в глубине души знает, что больше тянуть нельзя.

Ей надо знать.

А потом… М-да. Потом…

* * *

– Не так плохо, как могло бы быть, – говорит Бодди, натягивая перчатки. – Когда я вижу в сводке «несчастный случай на железной дороге», то обычно предполагаю, что мне понадобится дуршлаг.

Два техника из экспертно-криминалистического отдела переглядываются. Мрачный юмор Колина Бодди уже стал легендой; они даже создали в «Инстаграме» аккаунт «Подслушано в морге» (хотя пока ни у кого не хватило смелости рассказать ему об этом).

– Каковы исходные данные? – спрашивает он, обходя стол.

Женское тело обнажено, кожа стала восковой, на спине и ягодицах видны трупные пятна. На теле есть ссадины, порезы, поверхностные царапины, в длинные светлые волосы набилась грязь, но увечье – во всяком случае, на первый взгляд – на удивление легкое.

Констебль транспортной полиции Великобритании поднимает взгляд.

– Работавшая бригада нашла ее на путях под мостом Уолтон-Уэлл. Они решили, что она спрыгнула.

Бодди смотрит на него:

– Они видели, как она спрыгнула?

Офицер кивает:

– Они видели, как кто-то падал. Отлично видели. Через две минуты должен был пройти товарняк на тринадцать вагонов. Если бы бригады там не было…

Бодди кивает:

– Эх, бедняга…

Он наклоняется чуть ниже, смотрит в запачканные кровью ноздри и задумчиво произносит:

– Ладно, посмотрим, что она готова нам рассказать…

* * *

Консультационный кабинет находится в викторианском здании рядом с Иффли-роуд. Слова «Общество прихода Иффли» выгравированы на камне над главным входом, однако, согласно более броской современной вывеске у края тротуара, сейчас в здании обитает не только команда совета по опеке и усыновлению, но и общественный центр «Самаритяне» и обеденное братство «Серебряные нити».

У Асанти хватило ума заранее позвонить и назначить встречу, и все же он десять минут топчется в зоне ожидания. В углу стоит коробка с игрушками, на стене висит доска с приколотыми к ней листовкой «Эвакуация на случай пожара», свидетельством о страховании гражданской ответственности и написанным от руки объявлением от аниматора игровой зоны: «Просьба после собраний составлять стулья друг на друга, чтобы уборщики могли выполнять свою работу».

Наконец его провожают в комнату, которая выглядит так, как если бы в поисковой строке «Гугла» набрали «офис». Дешевая мебель, усталый цветок в горшке, окно с видом на забитую парковку. Из-за невзрачного серого письменного стола встает женщина в светло-зеленом с фиолетовым летнем платье. Она очень привлекательна; ей чуть за тридцать, каштановые волосы собраны заколкой, благодаря очкам в массивной оправе она напоминает секретаршу из пятидесятых. Надо отдать ей должное, вид у нее уверенный. Как у человека, который знает, чем он занимается.

– Я Бет Монро. Я знакома с некоторыми из Сент-Олдейта, но с вами, кажется, мы не встречались?

Асанти улыбается, но не очень широко.

– Я работаю здесь не так долго. Перевели из Лондона несколько месяцев назад.

– Серьезно? – говорит она, жестом предлагая ему сесть. – И откуда?

– Из Брикстона.

Женщина кивает, на этот раз довольно оживленно.

– Я когда-то работала в театре «Голубой слон». Давным-давно.

Они улыбаются; у них есть нечто общее. А потом улыбки гаснут.

– Мы все в полном ошеломлении. Это ужасно… от одной мысли, что с ней что-то случилось…

– Как я понимаю, именно вы ходили к ней сегодня утром?

Монро складывает руки перед собой:

– Это было так не похоже на нее… Не пришла и не позвонила. Даже не вспомню, когда она брала больничный.

– Значит, в последний раз вы видели ее вчера?

Женщина кивает:

– Все верно. Она все еще была здесь в шесть, когда я уходила.

– Какой она вам показалась?

– Нормальной. Ну, немного озабоченной, но ничего необычного. Нас всего пятеро, и мы всегда завалены работой. Ищем детям новые семьи… это такая важная работа, и она относится к ней очень серьезно… – Бет замолкает, закусывает губу. – До сих пор не могу поверить…

– Мы считаем, что вчера вечером мисс Смит впустила в квартиру мужчину, которого она знает…

Ее глаза расширяются.

– О боже. Вы думаете… вы думаете, что этот человек похитил ее?

– Мы еще на самом раннем этапе расследования, – говорит Асанти, плавно переключаясь на тривиального полицейского. – Нам просто нужно поговорить с ним. Он довольно высокий, темноволосый. У вас нет никаких ассоциаций? Возможно, с коллегой?

Монро хмурится:

– Нет. Единственный мужчина среди нас – это Эд, он пять футов и шесть дюймов и лысый, как коленка.

– А среди друзей, приятелей? Кто-нибудь подходит под это описание?

Она качает головой:

– Я мало что знаю о ее личной жизни. Она была не из тех, кто любит потрепаться у кофе-автомата.

– Вы не устраивали мероприятия, на которые сотрудникам предлагалось приходить с партнером?

Бет грустно улыбается:

– Мы собираемся только на Рождество, и приглашаются только сотрудники. Но даже в этом случае нашего бюджета хватает на теплую каву[42] и сосиски в тесте.

Асанти делает записи.

– А есть еще кто-нибудь из сотрудников, кто знал бы о ней больше?

Монро качает головой:

– Вряд ли. Наверное, здесь, в офисе, она дружила только со мной. Как я сказала, она была замкнутой. Но я могу дать вам контакты сотрудников, если вы хотите поговорить с ними.

Асанти чуть-чуть сдвигается вперед на стуле:

– А если кто из посторонних? Есть ли кто-нибудь, с кем мисс Смит пересекалась по ходу работы… кто-нибудь, затаивший на нее злобу?

– Вы имеете в виду кого-то из клиентов? – ошеломленно спрашивает она.

– Но ведь такое возможно, правда? Вы сами сказали: то, чем вы занимаетесь, меняет жизнь. Что для некоторых это последний шанс… единственный способ иметь ребенка.

– Большинство наших клиентов именно в таком положении. Это очень печально.

– Конечно. И люди, оказавшиеся в такой ситуации, могут впасть в отчаяние – совершить такое, о чем никогда бы не подумали при других обстоятельствах.

– Констебль, мы гарантируем нашим клиентам полную конфиденциальность.

– Знаю. И понимаю почему.

– Я очень хочу помочь, поверьте, но вы поставили меня в сложное положение. Не специально, конечно… Поэтому мне нужно обсудить это со своими коллегами, и только тогда мы сможем решить, как быть дальше.

Асанти умеет распознавать, когда звучит сигнал отправления. Он встает, и она обходит стол, чтобы пожать ему руку. Ее зеленые глаза ярко блестят, а лицо остается озабоченным.

– Так вы свяжетесь со мной?

Монро кивает:

– Как только смогу. Я отлично понимаю, что дело срочное, не сомневайтесь.

За пределами кабинета в помещение входит группа мамочек с малышками; судя по запаху, у «Серебряных нитей» на обед рыба.

На пути к выходу Асанти бросает пятерку в ящик для пожертвований.

* * *

Телефонный разговор с Колином Бодди, патологоанатомом

10 июля 2018 года, 12:50

Вызывающий абонент: детектив-констебль Г. Куинн

КБ: А, Куинн… Похоже, пока Гислингхэма нет, в тебя летят все стрелы.

ГК: За грехи мои тяжкие. Что у вас?

КБ: Смерть на железнодорожных путях прошлым вечером. У тебя это никак не отзывается?

ГК: Да, я видел сводку. Самоубийство, верно?

КБ: Неверно. Да, у нее сломана шея, но скончалась она не от этого – по той простой причине, что уже была мертва…

ГК: Ясно…

КБ: …как минимум два часа. Я бы определил время смерти между девятью и одиннадцатью. Боюсь, высокие ночные температуры не дают возможности определить это точнее.

ГК: Подождите, я записываю…

КБ: Однако тот, кто сделал это, явно хотел, чтобы мы считали это самоубийством. И у него, наверное, все получилось бы… если бы бригада не заметила ее, для вскрытия ничего не осталось бы. Я вынужден отдать ему должное: если хочешь уничтожить улики, более надежного способа, чем пятнадцатитонный локомотив, не найти.

ГК: Так что стало причиной смерти?

КБ: Удушение. Вокруг носа кровоподтеки, но волокон в дыхательных путях нет, так что, думаю, он сделал это голыми руками. Я взял несколько проб на тот случай, если придется делать анализ ДНК, но руки потирать рано – готов спорить, он был в перчатках.

ГК: Вы говорите «он»…

КБ: Почти наверняка.

ГК: Только потому, что так обычно бывает?

КБ: Нет, потому что есть доказательства сексуального нападения. Спермы нет, но есть обширные кровоподтеки в области бедер и гениталий, и у меня сильное подозрение, что лобковые волосы принадлежат не ей.

ГК: Черт.

БК: И для протокола: ни на запястьях, ни где-то еще никаких следов того, что ее связывали, нет.

(Глухой шум на заднем фоне.)

Все верно. Думаю, это все. Закончу с формальностями и перешлю тебе. Транспортная полиция спихнет это на тебя. Теперь это дело полиции долины Темзы.

* * *

Едва Эверетт возвращается в отдел, Куинн тут же подходит к ней. Ей достаточно одного взгляда, чтобы понять: что-то случилось.

– Что? Что на этот раз?

– Колин Бодди только что прислал мне вот это.

Он протягивает ей свой телефон. Ей очень не хочется, чтобы это было правдой, но на фото нет никакой ошибки – волосы, лицо…

– Это она, да?

Эверетт сглатывает.

– Да. – У нее перехватывает дыхание. – Это она.

* * *

Когда Куинн просовывает голову в приоткрытую дверь кабинета Фаули, детектив-инспектор стоит у окна и смотрит на улицу. Куинн уже и не помнит, когда тот в последний раз так стоял.

Он откашливается:

– Извиняюсь, что беспокою, но мне только что звонил Колин Бодди. Вчера вечером на железнодорожных путях под мостом Уолтон-Уэлл найден труп. Первая версия была о самоубийстве, но потом выяснилось, что ее задушили.

Ответа нет.

– Босс?

Детектив-инспектор вздрагивает и поворачивается.

– Прости… что ты сказал?

– Вчера вечером обнаружен труп на железнодорожных путях. Было похоже на самоубийство, но полицейский судмедэксперт утверждает, что это убийство.

– Они уверены?

Куинн кивает:

– И есть доказательства, что удушению предшествовало сексуальное насилие.

– Личность установили?

– В том-то и дело. Мы уже начали искать ее. Помните, сегодня утром было заявление о пропавшей женщине? Бодди прислал фото. Нужно, чтобы кто-то официально ее опознал, но это точно она.

– Ясно, – отрывисто произносит Фаули. – Как ее зовут?

* * *

Рабочий день констебля Уэбстера подходит к концу. То, что начиналось как рутинное наблюдение за домом, превратилось в полноценную охрану самого настоящего места преступления. Здесь уже работают криминалисты, перед домом стоит пара патрульных машин, и только-только подъехал автобус «Скай ньюс». При такой ситуации и он попадет в телик. Констебль достает из кармана телефон и тайком пишет сообщение матери. Пусть будет готова, от этого вреда нет.

…Клайв Конвей постепенно обследует гостиную. Он уже уложил в пакет сумочку и снял отпечатки с дверных ручек и прочих поверхностей. Десять минут спустя, когда в дверном проеме появляется Нина Мукерджи, он берет образцы ковра.

– Удача улыбнулась? – спрашивает Нина.

– Ничего очевидного. Я собрал несколько волосков с дивана, но они также могут принадлежать жертве. Кто-то сильно потрудился, чтобы все выглядело так, будто здесь нечего искать.

– В убойном отделе сказали, что в тот вечер она впустила в квартиру мужчину.

Конвей поднимает голову:

– Это не означает, что преступление совершилось здесь. Он вполне мог увезти ее куда-то еще. Особенно если она знала его.

– Верно, но здесь он все же побывал, так? Пусть и всего несколько минут. Наверняка где-то есть ДНК, как бы осторожен он ни был.

– О, он был очень осторожен, это точно, – мрачно говорит Конвей.

Нина оглядывается:

– Я закончила с ванной, так что если тебе нужна помощь…

– Я тут тоже почти закончил, но ты могла бы заняться мешком от пылесоса? Не могу поверить, что он, с таким усердием подчищая за собой, не воспользовался бы пылесосом.

* * *

[Архивная запись речи Майкла Освальда, полиция долины Темзы, 7 сентября 1998 года]

[ДЖОСЛИН]

Это старший суперинтендант Майкл Освальд; он выступает на пресс-конференции в понедельник, 7 сентября 1998 года. В предшествующую выступлению пятницу, ночью, Придорожный Насильник напал на третью молодую женщину.

За изнасилованием Эрин Поуп, случившимся в январе того года, почти ровно через два месяца последовало новое, не менее жестокое нападение в Ботли, к западу от Оксфорда.

Тот же самый хищник нанес новый удар.

Я Джослин Найсмит, и я являюсь сооснователем «Всей правды», некоммерческой организации, которая борется за предотвращение ошибок в судопроизводстве. Это «Восстановление справедливости, серия 3: Придорожный Насильник освобожден?».

Глава третья: Хищник

[МУЗЫКАЛЬНАЯ ТЕМА – КАВЕР-ВЕРСИЯ ААРОНА НЕВИЛЛА «Я ОБРЕТУ СВОБОДУ»]

[ДЖОСЛИН]

Вторая жертва насильника, 19-летняя студентка биологического факультета Джоди Хьюитт, была избита так сильно, что провела десять дней в больнице. В то время Джоди училась на втором курсе колледжа Уайкхем, и спустя несколько недель после изнасилования по городу поползли слухи о том, что объявился серийный сексуальный маньяк. Началась паника, поступили призывы увеличить количество полицейских на улицах по ночам.

А после этого – ничего. Дни стали длиннее, студенты разъехались на летние каникулы, и, хотя полиция не сильно продвинулась в расследовании двух первых нападений, новые, во всяком случае, не случались.

И так было до вечера пятницы 4 сентября. Выпив с друзьями, 24-летняя юрист-стажер возвращалась домой. Она шла по тихой оксфордской улочке, была уже всего в нескольких сотнях ярдов от своей квартиры, когда на нее напали. Ее не изнасиловали, но лишь потому, что какой-то мужчина увидел, что происходит, и пришел ей на помощь.

[РОЗИ МЭБИН]

Его звали Джеральд Батлер, он отставной солдат и работал вышибалой в одном из ночных клубов города.

[ДЖОСЛИН]

Это Рози Мэбин. Она делала репортаж о Придорожном Насильнике для «Оксфорд мейл» и присутствовала на суде над Гэвином Пэрри в Олд-Бейли.

[РОЗИ]

Батлер сказал присяжным, что увидел лежащую лицом вниз на тротуаре молодую женщину. У нее на голове был пластиковый пакет. Верхом на ней сидел мужчина и пытался кабельными стяжками связать ей руки. Нападавший был тощим, ростом примерно пять футов восемь дюймов, на нем было темное худи с капюшоном.

[ДЖОСЛИН]

Нет надобности говорить, что в те времена не было соцсетей, поэтому на то, чтобы новость о новом нападении распространилась, ушло несколько дней, а не минут. Однако полиция долины Темзы уже знала, что их худшие страхи стали явью: bête noire[43] вернулся. И они созвали ту пресс-конференцию, так как понимали: надо что-то делать, чтобы развеять страхи.

Естественно, была и другая причина.

Нужно было предупредить женщин.

[РОЗИ]

По сути, это я придумала прозвище Придорожному Насильнику. В паре СМИ его называли Оксфордским Насильником, но после той пресс-конференции я написала большую статью для первой полосы, в которой и назвала его Придорожным Насильником. С тех пор так и повелось.

[ДЖОСЛИН]

И вы видите почему. Это прозвище отражает весь ужас перед хищником, который открыто набрасывался на своих жертв прямо на улицах, по которым девушки ходили каждый день, и всего в нескольких ярдах от пешеходов. Эти жертвы были обычными девушками, занимались обычными делами. Именно эта обычность пугает больше всего. Ведь если это случилось с ними, то может случиться и с кем угодно. Неудивительно, что люди испугались, неудивительно, что молодые женщины Оксфорда перестали появляться на улицах без сопровождения, тем более после наступления темноты.

Что до расследования, полиция практически никуда не продвинулась. Конечно, в те времена наука о ДНК не была такой передовой, как сейчас, – до так называемого метода «тач-ДНК»[44] было еще очень далеко. Однако это все равно не имело значения, потому что – как впоследствии подтвердил суд – Придорожный Насильник нигде не оставил свою ДНК. Ни волоска, ни чешуйки кожи, ни семени – судебная экспертиза не проводилась (факт, который препятствовал попыткам снова открыть дело, в том числе и нашим).

Другой проблемой для полиции стало то, что, в отличие от Паулы из Манчестера, никто из оксфордских жертв не видел лица нападавшего. Полиция предполагала – не без основания, – что насильник использовал пластиковые пакеты именно по этой причине: напрочь исключить возможность опознания. Не было тогда и видеонаблюдения. В конце девяностых только на некоторых зданиях имелись камеры, так что неудивительно, что видеозаписей с мест преступления не было. Конечно, это могло быть просто невезением или совпадением, однако некоторые офицеры, занимавшиеся делом, стали задаваться вопросом, а нет ли в этом чего-то большего.

[МИСТЕР ИКС]

С течением времени вы бы обязательно заметили, что возникает закономерность.

[ДЖОСЛИН]

Это слова одного из детективов, работавших над делом. Мы изменили его голос, чтобы он остался неузнанным.

[МИСТЕР ИКС]

Каждый раз повторялся не только СД[45]. Пластиковый пакет, кабельные стяжки, волосы, сбор трофеев, например украшений или нижнего белья… Со временем мы пришли к убеждению, что этот человек также очень тщательно выбирает место нападения. Все они происходили на тех участках улиц, где не было камер контроля скорости или видеонаблюдения, где к тротуару примыкали плотные заросли кустов, где окна близлежащих домов выходили на противоположную сторону. Все это навело нас на мысль, что хищник заранее проводит тщательную рекогносцировку.

[ДЖОСЛИН]

Офицеры полиции долины Темзы опрашивали людей, которые жили или работали в том районе, но ничего существенного так и не узнали. У них не было ни улик, ни зацепок. Однако со временем появилась новая версия.

[МИСТЕР ИКС]

Один из детективов-сержантов, работавших над делом, первым предположил, что насильник не только заранее изучал места своих будущих преступлений, но и преследовал своих жертв.

[ДЖОСЛИН]

Звали того сержанта Адам Фаули. Его значимый вклад в расследование состоял не только в этом. По сути, своей работой по делу он заслужил благодарность от старшего констебля, что ускорило его повышение до детектива-инспектора. Потому что именно Адам Фаули помог собрать улики, которые способствовали осуждению Гэвина Пэрри.

Так что можно с полным основанием утверждать, что это дело изменило жизнь Адама Фаули. Причем не только в профессиональном плане.

В сентябре 2000-го, меньше чем через год после того, как Гэвин Пэрри был признан виновным и приговорен к пожизненному заключение в Олд-Бейли, Адам Фаули женился на женщине по имени Александра Шелдон.

Она была юристом и всю жизнь прожила в Оксфорде. Еще она была третьей жертвой Придорожного Насильника.

[НА ЗАДНЕМ ФОНЕ «ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ СПАСЕНИЕ» – «РОЛЛИНГ СТОУНЗ»]

Я Джослин Найсмит, и это «Восстановление справедливости». Слушайте этот и другие подкасты «Всей правды» на «Спотифай» или на любых других сервисах.

[ПЛАВНОЕ ЗАТИХАНИЕ]

* * *

Алекс Фаули нажимает «стоп» и отталкивает от себя планшет. У нее дрожат руки.

Она знала, что так будет, – запасалась выдержкой, готовясь услышать то, что они скажут, но одно дело знать, а другое – услышать.

Алекс накрывает руками живот, чтобы унять дрожь; кожа, защищающая ее ребенка, теплая, а у нее ледяные пальцы.

Ей надо поговорить с Адамом.

Она молилась о том, чтобы разговора можно было избежать, ибо не хотела, чтобы он знал, что она слушает такое. Однако сейчас… сейчас у нее нет выбора.

* * *

Вернувшись в Сент-Олдейт, Сомер чувствует себя так, будто ее отодвинули в сторону. Однако винить ей некого. С того момента, как пришла новость от Бодди, вся команда как бы переполнилась адреналином; она же не находит в себе сил выбраться из подавленного состояния, стряхнуть апатию. Она напоминает себе какую-нибудь героиню рекламы, которая неподвижно сидит посреди офиса, а вокруг нее снуют сотрудники. С такими отщепенцами из ролика всегда что-то не так – простуда, головная боль, ОРВИ, – но ничего серьезного. И их болезни всегда легко вылечиваются. Сомер вздыхает. Дело не в том, что ей безразлично, что случилось с женщиной на железнодорожных путях; просто у нее не хватает сил, чтобы заняться этим делом. За утро она ничего не достигла, а сейчас у нее быстро заканчиваются мелкие поручения, за выполнение которых никто никогда не скажет спасибо. Которые не требовали сосредоточенности и отвлекали от всяких размышлений.

Сомер встает и идет к Бакстеру. Тот сидит, уставившись в компьютер, и голубоватый свет экрана падает на его лицо. Рядом с ковриком для мышки валяются три обертки от шоколадок. Эти обертки – отличный индикатор стресса, на него можно положиться.

– Помощь нужна?

Он бросает на нее быстрый взгляд и хмурится.

– Проклятье, такое с тобой впервые… Ты в порядке?

«Не боишься, что объяснять придется долго?»

– Эй, не смотри в зубы дареному коню, вот и все.

Бакстер изгибает бровь:

– Ну, если ты уверена, можешь посмотреть тот аккаунт в «Твиттере», который так взбесил супера. Тот, в котором разоблачают Марину Фишер. Я уже заглянул в него, но все ответы не читал.

– Ладно. Перешли мне подробности.

Он поворачивается к своему монитору и стучит по клавиатуре.

– Валяй!

Сомер открывает то, что он прислал.

– Вот этот? Это точно имя пользователя?

Бакстер опять поднимает взгляд и хмурится.

– Да. А что? Для меня оно ничего не значит.

– Да, – тихо, словно обращаясь к самой себе, говорит она. – Но оно все равно кое-что значит.

* * *

На звонок отвечает Эв:

– Асанти! Тебя, третья линия.

Он сразу узнает голос:

– Мисс Монро, чем могу помочь?

Короткая пауза.

– То, что вы говорили раньше, когда были здесь…

Асанти тянется за ручкой:

– Да?

– Вы спрашивали, мог ли быть мотив у кого-нибудь из наших клиентов… не затаил ли кто-нибудь обиду. Я поговорила с коллегами, и, хотя это противоречит нашим профессиональным правилам, мы решили, что обстоятельства требуют исключения.

Она замолкает, переводит дух. Асанти ничего не говорит. Он знает цену молчанию.

– Есть такие. Пара, которую она рассматривала как потенциальных усыновителей. К сожалению, оказалось, что они не подходят.

– Понятно.

– Им за сорок. Вероятно, это был их последний шанс. Мужчина… он очень разозлился. Кричал, угрожал…

Асанти хмурится:

– Физической расправой?

– О нет, – быстро отвечает она. – Ничего такого. Он сказал, что у него есть «связи», которые погубят ее карьеру, – в общем, все в таком роде. Было очень неприятно. Мы даже собирались звонить в полицию.

Асанти достает свой блокнот:

– Вы можете сказать, почему им отказали?

– Им не отказали – их сочли неподходящими. И нет, остальную информацию я раскрывать не намерена.

– Но нам будет очень сложно…

– Это было всего две или три недели назад, – перебивает она. – Неужели вы собираетесь разговаривать со всеми клиентами, которые приходили к ней в последнее время?

А она проницательна, эта женщина.

– Справедливо. Давайте оставим этот вопрос. Вы можете дать мне адрес?

Он начинает записывать, но неожиданно для себя спотыкается об индекс и обуздывает свою предвзятость. Потому что это не Коули, или Блэкберд-Лейс, или Литтлмо – это престижный район.

– Спасибо. Сделаю все возможное, чтобы не выдать вас.

Она вздыхает:

– Меня все равно грызет совесть. Но я не простила бы себе, если б выяснилось, что это он, а я скрыла…

– Я дам вам знать, как идут дела.

– Лучше не надо, – говорит она. И после паузы добавляет: – Но все равно заглядывайте, если окажетесь на Иффли-роуд.

Когда Асанти кладет трубку, он улыбается.

* * *

– Итак, – говорит Бакстер, откидываясь на спинку и глядя на Куинна, – я просмотрел все записи с камер вокруг моста Уолтон-Уэлл, но там ни черта нет.

Куинн хмурится:

– Просто не верится… ну должно же быть хоть что-то…

Бакстер морщится:

– Нет. Ближайшие камеры на Уолтон-стрит. Он запросто мог попасть на мост, а потом уйти с него, минуя эти камеры.

Куинн продолжает хмуриться:

– Ты полностью уверен, что на самом мосту нет камер?

Бакстер тяжело вздыхает:

– Видишь ли, я знаю свое дело.

– Что насчет Шривенхэм-Клоуз?

Бакстер качает головой:

– Ближайшая запись – со съезда на кольцевую. Я бросил считать темные седаны, когда перевалил за шестьдесят. Не зная фирму и модель, мы утонем до того, как начнем. И это если допустить, что он ехал в этом направлении. А поехать он мог куда угодно.

– Да-да, – бормочет Куинн. – Нет смысла даже браться за это.

* * *

– Мистер Клиланд?

– Да, что вам надо?

Мужчина на крыльце одет в белые, сшитые на заказ шорты и ярко-розовую полосатую рубашку навыпуск. Позади него виднеется здание, вычурное, тщательно ухоженное и по размеру больше, чем необходимо. Если б проводился конкурс «Самый любящий владелец», этот тип точно вышел бы победителем.

Асанти протягивает удостоверение.

– Детектив-констебль Энтони Асанти, – говорит он с произношением лучшего ученика частной школы. Он считает, что здесь, в престижном районе ОХ2, это помогает.

Мужчина хмурится.

– И что? – Он бросает взгляд на подъездную дорожку и с облегчением видит, что «Рейнджровер» стоит на месте. – В чем дело?

– Могу я войти? Вопрос непростой.

Мужчина колеблется, оглядывая Асанти с ног до головы, но потом решает, что безопаснее впустить его. Вероятно, играет свою роль галстук от «Барбери».

Гостиная напоминает Асанти дом родителей в Холланд-Парке. Дорогая мебель, старинные гравюры в рамках, книги для журнального столика[46]. Но в доме родителей присутствует легкость, естественность, здесь же этого не чувствуется. Асанти оглядывается, пытаясь понять почему. Возможно, из-за того, что здесь слишком много графинов (кажется, три? или пять? кому нужно пять?), или из-за того, что на гравюрах люди кого-то убивают; а может, из-за того, что вокруг слишком прибрано, слишком правильно расставлено. Ему трудно представить ребенка в этой комнате. В саду под зонтиком сидит женщина – без сомнения, Клиланд называет это место террасой.

– Это ваша жена?

Клиланд опять хмурится:

– Да, а что?

– Она могла бы присоединиться к нам? Мне не пришлось бы повторять все дважды.

Клиланд хмурится еще сильнее, но ничего не говорит и подходит к французскому окну.

– Марианна… зайди, пожалуйста.

На женщине белый халат, накинутый поверх бирюзового бикини. У нее такой же процветающий вид, и она тоже хорошо сохранилась. Только она тощая как жердь, и Асанти за ее макияжем и ужасно дорогой стрижкой с мелированием чувствует горечь.

Клиланд стоит в центре комнаты, заполняя собой пространство. Его руки в карманах.

– Так в чем дело? – говорит он.

– Как я понимаю, вы являетесь клиентом службы по усыновлению при местном совете?

Глаза женщины расширяются, она бросает быстрый взгляд на мужа.

– Это конфиденциальная информация, – говорит он. – И вас это не касается, черт побери.

– Могу вас заверить, мистер Клиланд, что мне неизвестна ни суть вашего заявления, ни ваши обстоятельства. Мне просто известно, что вы недавно наведывались к ним.

Марианна Клиланд подается вперед; она сама нерешительность.

– Если речь о…

– Позволь, я сам разберусь, – говорит Клиланд. Он чуть-чуть вздергивает подбородок. – Да, мы были там пару недель назад. Вся эта процедура – дерьмовое шоу. А ведь можно было подумать, что они нуждаются в таких людях, как мы, ведь так?

Асанти удается сохранить нейтральное выражение лица.

– В каких именно людях, сэр?

Клиланд обводит комнату рукой:

– Ну, взгляните. Какой ребенок в здравом уме не захотел бы получить то, что мы можем ему предложить?

Асанти в качестве ответа достает свой блокнот:

– Как я понимаю, вас принимала мисс Смит, верно?

Клиланд не скрывает раздражения:

– Зачем спрашивать, когда вы и так знаете ответ?

– Мне просто нужно все уточнить, сэр. Так это была мисс Смит?

– Она была нашим куратором, – говорит женщина. – Она очень милая…

– Полная некомпетентность, как и остальные! – рявкает Клиланд. – Послушайте, что случилось? Поступила какая-то жалоба?

Асанти качает головой:

– Нет, сэр. Мисс Смит не подавала жалобу…

– Тогда…

– Мисс Смит была убита.

Женщина тихо вскрикивает, и в то же мгновение ее взгляд мечется к мужу.

Клиланд таращится на Асанти, лицо у него пунцовое.

– Если вы, черт побери, предполагаете…

– Я ничего не предполагаю. Я задаю вопросы. Именно это и происходит при расследовании убийства.

Слово падает как зажигательный снаряд.

– Послушайте. Я не знаю, что случилось с этой женщиной, но мы не имеем к этому никакого отношения. Такие люди, как мы… мы не убиваем всех направо и налево. Даже когда… – Клиланд замолкает, отводит взгляд, сжимает губы.

– Даже когда? – ровным голосом произносит Асанти.

Клиланд вздыхает.

– Ладно, очевидно, вы знаете, что мы обменялись парой ласковых. Ведь вы поэтому здесь, верно? В общем, да, мы поругались. Я без проблем признаю это. Она сказала, что нас отклонили. Что мы не, – он пальцами изображает кавычки, – подходим. Вероятно, мы не удовлетворяли всем требованиям «либералов с кровоточащим сердцем»[47]. Слишком богатые, слишком аристократичные, слишком, черт побери, белые. – Он берет себя в руки, краснеет, потом проводит пальцами по волосам. – Я расстроился, понимаете? Разозлился. Так было бы с любым на моем месте.

Очень может быть, думает Асанти, но не все отреагировали бы так же.

– Вы виделись или контактировали с мисс Смит после той встречи?

Клиланд краснеет сильнее:

– Ну, может, я написал ей по электронке… под влиянием момента. Вы же понимаете, каково это…

– То есть да?

Клиланд кивает.

– Вы приезжали к ней в офис? Пытались поговорить с ней?

– Нет. Точно нет.

– Я переговорил кое с кем из коллег мисс Смит, и они сказали, что вас видели у офиса через несколько дней после встречи. – Асанти проглядывает свои записи. – Примерно в пять вечера двадцать пятого июня, если быть точным.

Клиланд хлопает глазами:

– Я заходил в магазин. Там недалеко есть отличный винный магазин.

– Значит, это можно подтвердить? В магазине?

– Нет. Я ничего не купил. Во всяком случае, в тот раз.

Асанти делает запись, и делает неторопливо.

– Значит, вы не надеялись увидеться с мисс Смит? Не пытались перехватить ее, когда она выходила из офиса в конце рабочего дня?

– Точно нет.

– Может, вы решили, что будет удобнее проследить за ней до ее дома? И попробовать убедить ее изменить мнение?

– Нет, – твердо говорит он. – Между прочим, я не имею ни малейшего представления о том, где она живет.

Женщина сдвигается на край стула:

– Как бы то ни было, Хью никогда бы…

– Я же сказал, – говорит Клиланд, не глядя на нее, – дай мне самому разобраться.

– Мистер Клиланд, где вы были вчера вечером?

Клиланд открывает рот и захлопывает его.

– Вчера вечером?

Асанти кивает, его ручка зависает над блокнотом.

Клиланд чешет затылок. Не смотрит в глаза.

– Я пошел на пробежку.

– Все верно, – говорит его жена. – Ты уехал на машине.

Асанти хмурится:

– Кажется, вы сказали, что пошли на пробежку.

– Так и есть, – говорит Клиланд. – Я бегаю в Шотовере.

Асанти записывает, на его лице задумчивое выражение. До Шотовера отсюда пять-шесть миль. Выбор довольно странный, если учесть, что у Клиланда под боком Университетский парк и что едва ли он осилил бы нечто более сложное, чем спокойная трасса в парке. Но, вероятно, близость трассы для бега тут ни при чем: от зоны отдыха Шотовер всего десять минут езды до дома Смит в Шривенхэм-Клоуз. А Клиланд утверждает, будто не знает ее адреса.

И тот мужчина у ее двери был одет в одежду для бега.

* * *

Дверь кабинета Фаули закрыта, и Куинн только спустя минуту вспоминает, что сегодня приехали люди из прокуратуры. По делу Фишер. Хотя сейчас эта новость кажется устаревшей.

Юрист из прокуратуры – женщина. За пятьдесят, коренастая. Короткие волосы с проседью, очки. Выглядит она так, будто пленных не берет. И покарает любого за неуважение к ней.

– Извините, что побеспокоил. У нас сейчас будет короткое совещание по Смит. Родители официально опознали ее, и, похоже, у нас есть подозреваемый – один тип, с которым она поскандалила на работе. Она отклонила его и жену как потенциальных усыновителей, и он, скажем так, воспринял это не очень хорошо. Немножко переборщил, если вы понимаете, к чему я клоню.

Женщина поднимает голову и вздыхает.

Фаули кивает.

– Отлично, молодцы.

Куинн выжидает секунду, затем машет в сторону коридора:

– Вы точно не хотите?..

Фаули качает головой:

– Кажется, ты со всем справляешься. Держи меня в курсе.

* * *

* * *

– Итак, у нас есть надежные доказательства того, что двадцать пятого июня Клиланд был у ее офиса, а мужчина, стоявший на ее крыльце в вечер ее исчезновения, был одет в форму для бега.

Куинн стоит у доски и быстро пишет. Он поворачивается:

– Что еще?

– Служба усыновления не дает номера телефонов и адреса сотрудников, – говорит Асанти, – поэтому, если Клиланд действительно оказался там в тот вечер, он выяснил, где она живет, каким-то другим образом.

Куинн размышляет:

– Списки избирателей?

Бакстер поднимает голову, несколько раз ударяет по клавиатуре и морщится.

– Ну да, она там есть, но лишь как «Э. Смит». А таких там с десяток.

Куинн размышляет:

– Он мог проследить за ней до дома. Когда его видели – в конце рабочего дня, да?

– Да-а, – неуверенно тянет Асанти, – но соседка Смит сказала, что та впустила мужчину в дом. Думаете, она пригласила бы Клиланда? Она знала, что он собой представляет, – угрожал ей, слал гневные письма по электронной почте…

Бакстер пожимает плечами:

– Может, он сказал, что хочет прийти и извиниться? Такие типы, как он, они умеют быть любезными…

– Я все равно сомневаюсь, что она впустила бы его, – твердо говорит Сомер. – Я бы, черт побери, даже дверь не открыла.

– Но ведь это не невозможно, правда? – настаивает Бакстер. – Предположим, он убедил ее, что пришел с миром. Она предлагает ему выпить, они садятся и беседуют, но потом она говорит что-то такое, что бесит его, – например, что не готова изменить свое решение. Он в ярости – он крупный парень, а в ней едва наберется десять стоунов…

Куинн кивает:

– Да, такое можно представить. Я даже вижу, как он убивает ее. Но изнасилование? Это уже слишком.

Бакстер хмурится. Но Куинн прав. Не стыкуется.

– С другой стороны, – говорит Куинн, – я запросто могу представить, как он потом запаниковал и попытался выдать все за самоубийство. – Он возвращается к доске и стучит по карте. – Мост Уолтон-Уэлл находится практически на прямой линии от квартиры Смит до огромного особняка Клиланда на Лечлейд-роуд.

– Можно проверить по системе автоматического распознавания номерных знаков, – говорит Бакстер и опять тянется к своей клавиатуре. – Во всяком случае, сейчас мы знаем, что искать. Едва ли «Рейнджровер» скрывается под чужой маркой.

– Проверь, есть ли у Клиландов вторая машина, – говорит Асанти. – Соседка сказала, что видела обычную темную машину, а не большую яркую махину.

Эв встает и подходит к доске. Там висит фото Клиланда, взятое с сайта его компании. Он в костюме с галстуком, выглядит массивным и уверенным в себе. Она поворачивается.

– Помните, миссис Сингх сказала, что тот тип на крыльце немного походил на Куинна? Ну а у Клиланда ничего общего с Куинном нет.

Куинн иронично усмехается:

– Я принимаю это как комплимент.

Сомер смотрит на Асанти:

– Но Клиланд примерно такого же роста, верно?

Асанти кивает:

– Очень близко. Только он как минимум на стоун тяжелее.

Сомер хмурится:

– Ну, на мой взгляд, все эти излишки веса собрались у Клиланда на пузе. А миссис Сингх видела его со спины.

Они смотрят на фотографию. Молчание затягивается, и в конечном итоге Бакстер первым озвучивает то, что все думают:

– Это вполне мог быть он.

– Ладно, – говорит Куинн, и на его губах зарождается улыбка. – Давайте доставим его сюда.

* * *

Комната Калеба Моргана расположена на нижнем этаже одного из немногих домов в Северном Оксфорде, разделенных на студенческие квартиры. Эв не ожидала, что район такой приятный, но потом она вспоминает, кто мать Калеба. Зато оказанный ей прием в полной мере соответствует ее ожиданиям.

– Ой, шли бы вы отсюда, а? – говорит Морган, пытаясь закрыть дверь. – Фрейя рассказывала, как вы изводили ее, выставляя меня домашним насильником… Мне нечего сказать вам.

Эверетт делает шаг вперед:

– Калеб, вы только вредите себе. Мы же знаем, что это были вы.

– Что? В чем вы меня обвиняете? – язвительно говорит он. – В том, что я устроил геноцид в Руанде? Или напал на башни-близнецы? Нет, погодите – в убийстве Кеннеди! Точно, ведь это я был вторым стрелявшим!

Она на это никак не реагирует.

– Я насчет того поста в «Твиттере».

– Какого поста?

– Вы отлично знаете какого. О Марине.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Калеб, вы не единственный, кто разбирается в ИИ. Мы отследили тот пост до изначального аккаунта. Этот аккаунт был создан в тот же день. Под ником «ДжозефЭндрюз2018».

Он изо всех сил старается смотреть на нее пустым взглядом.

– Мне это ничего не говорит.

Эв изгибает бровь:

– Ну да, ведь этот маленький трюк устроили не вы, верно? Это дело рук Фрейи.

В его глазах мелькает искра, он отводит взгляд.

– Она ведь изучает английский? «Джозеф Эндрюз» – роман восемнадцатого века о сексуальном хищнике. Только на этот раз все наоборот. Теперь женщина, наделенная властью, охотится на молодого мужчину. Как у вас с Мариной. – Она презрительно смотрит на него. – Готова поспорить, вы думали, что у нас не хватит мозгов все это вычислить, да? Вам не повезло, мои коллеги тоже изучали английский.

Калеб отвечает ей таким же взглядом. Презрением за презрение.

– Ну, уж если полиция долины Темзы занимается такими расследованиями…

– Дело не только в имени. Тот, кто создал аккаунт, отлично знал, что делает, – он знал, как спрятаться от радаров. – Она пожимает плечами. – Ведь это же пустяк, верно? Для таких, как вы.

Он фыркает:

– Послушайте, вы… вы серьезно думаете, что мне хочется, чтобы люди знали, что она сделала со мной?

– Нет, я так не думаю. Как вы знаете, ваше имя не упоминалось – ни в посте, ни в репостах, нигде. Но любой, у кого есть хоть капля мозгов, за пять минут расщелкает все эти закодированные ссылки на женщину – члена преподавательского состава университета.

– И что вы с этим сделаете? Если вы ищете утечку, то наиболее вероятен кто-то из вашего чертова убойного отдела…

Позади него, где-то в квартире, слышится глухой звук. Это всего лишь скрип, но уже ясно, что он не один. Фрейя. С ним Фрейя.

Морган начинает закрывать дверь:

– Если вам больше нечего сказать мне, обращайтесь к моим адвокатам. И чтобы у вас не было иллюзий – если мое имя всплывет сейчас или когда-то в будущем, вам точно не избежать общения с ними.

* * *

– Уберите от меня свои грязные лапы… как вы смеете… вам не поздоровится… мои адвокаты вам устроят…

Никто и не ожидал, что доставка Клиланда в отдел пройдет без эксцессов, однако дело принимает неприятнейший оборот, когда он отказывается идти добровольно и им приходится арестовывать его. На его крыльце начинается некрасивая потасовка, за которой с ликованием и недоверием наблюдает группа студентов из колледжа, расположенного дальше по улице. Все заканчивается тем, что Асанти получает локтем в лицо.

– Хорошо, что мы приехали всей командой, – говорит Куинн, когда Бакстер грубо тащит Клиланда по подъездной аллее. Кто-то из студентов снимает происходящее, Клиланд выкрикивает угрозы. Наконец его запихивают в машину. – Но зато есть и положительные моменты. Теперь не будет проблем со снятием его отпечатков и взятием ДНК для анализа. – Он машет двумя пакетами с шортами и замызганной белой футболкой. – Или с его грязным бельем.

– Это верно, – говорит Асанти, потирая челюсть. – С другой стороны, голову даю на отсечение: его адвокат еще устроит нам.

* * *

«Оксфорд мейл» онлайн

Вторник, 10 июля 2018 года, обновлено в 15:45

Срочно: Женщины Хедингтона опасаются за свою безопасность

Автор Ричард Йейтс

Друзья и соседи крайне обеспокоены пропажей женщины в Хедингтоне. В понедельник она ушла с работы, и больше ее никто не видел. Обитатели Шривенхэм-Клоуз сообщают, что офицеры отдела уголовных расследований полиции долины Темзы провели подомовой опрос. Прибытие команды криминалистов только усилило опасения в том, что жизнь женщины, имя которой не названо, находится под угрозой.

Информация дополняется, все подробности будут опубликованы.

Вы живете в Шривенхэм-Клоуз? У вас есть какая-то информация о происшествии? Пишите на электронную почту по адресу: richard.yates@ ox-mailnews.co.uk

* * *

– Поосторожнее, сэр.

Унизительные процедуры снятия отпечатков и взятия проб для анализа ДНК не улучшили настроение Хью Клиланда. Но сержант Вудз и не таких видал, ему доводилось иметь дело с буйными пьяницами, так что мужчине в малиновых брюках с ним не сладить. Клиланд продолжает орать и пихаться, когда Вудз запирает дверь камеры и поворачивается к Куинну.

– Скоро ему надоест. Позвони мне, когда захочешь вызвать его на допрос.

Куинн улыбается:

– Я не спешу. К тому же его юрист в опере, так что заглянет он к нам не скоро.

В камере происходит новая ковровая бомбардировка.

Улыбка Куинна ширится.

– Как бы то ни было, думаю, наш друг обойдется без «охлаждения», правда?

– Я ничего не знаю насчет «охлаждения», – мрачно говорит Вудз. – Во всяком случае, в этих камерах.

* * *

Адам Фаули

10 июля 2018 года

17:09

Я собираюсь обсудить ситуацию с Куинном, когда меня вызывают. Харрисон. Наверняка опять по мою душу в связи с делом Моргана. Собираю документы и иду в его кабинет. Жара весь день не спадает. Воздух в чертовом здании неподвижен, а от ковра пахнет так, будто его подожгли.

– А, Адам, – говорит он, когда я открываю дверь. – Рад, что поймал вас. Садитесь.

Вид у него нерадостный. Но он никогда не выглядит радостным.

Я кладу перед собой папку, открываю ее и беру свои записи.

– Сегодня я встречался со специалистом из королевской прокурорской службы. Этот специалист работает с изнасилованиями и серьезными сексуальными преступлениями. Мы обсудили дело, и, на ее взгляд…

Он хмурится:

– Какое?

– Нападение на Калеба Моргана, сэр. Вы дали ясно понять, чтобы оно было у нас в приоритете…

Он таращится на меня:

– У нас на руках погибшая женщина. Думаю, это более срочно, вам не кажется?

– Опросы ищут полным ходом, сэр. У детектива-констебля Куинна уже есть возможный подозреваемый, и я свяжусь с ним, как только эта встреча закончится…

Он хмурится:

– Детектив-инспектор Фаули, я хочу знать одно: почему вы не проинформировали никого, и в первую очередь меня, о том, что у вас были отношения с жертвой?

Я изумленно смотрю на него:

– Прошу прощения?

– Не злите меня, Адам. У меня не то настроение.

– Честное слово, сэр, я не знаю, о чем вы говорите.

Он прищуривается:

– По информации детектива-констебля Куинна, женщина была опознана сегодня днем примерно в час дня, и он сообщил об этом лично вам в час пятнадцать.

Я не понимаю, куда это все ведет, но все это мне не нравится.

– Да, сэр, но я…

Харрисон откидывается на спинку кресла:

– Как фамилия жертвы?

Моя очередь хмуриться.

– Эмма Смит.

– И вы продолжаете утверждать, что незнакомы с ней? – Он настолько ошеломлен, что у него даже приоткрывается рот.

– Да, потому что я действительно с ней незнаком…

– В таком случае, вероятно, вы объясните мне, что делали в ее квартире.

Теперь я таращусь на него:

– Какого?..

– Там есть отпечатки, – говорит Харрисон. – В квартире Смит. Ваши отпечатки.

И тут до меня доходит. Наконец, но слишком поздно.

Я сглатываю:

– Если только…

Он изгибает бровь, с сарказмом:

– Если только?

– Если только это не подруга моей жены… – Я замолкаю.

Боже.

– Серьезно, сэр. Я просто не уловил связи. К тому же я не заходил в оперативный штаб и не видел ее фотографию, поэтому я…

– Она подруга вашей жены и вы не узнали ее по фамилии?

Его скептицизм безжалостен.

Я чувствую, что краснею.

– Ну, я знал, что подругу моей жены зовут Эммой, но едва ли я когда-либо слышал ее фамилию. – Я выпрямляю спину. – Сэр, я представляю, как это выглядит, но она была подругой Алекс, а не моей. Они вместе учились в университете и встречаются несколько раз в год. А я видел ее и того реже.

Однако его это не убеждает.

– Разве не Эмма Смит в прошлом году оформляла для вас краткосрочную передачу ребенка на воспитание? Ту, что я подписывал?

Я сглатываю:

– Да, сэр, но всеми бумагами занималась Алекс – я практически в этом не участвовал. Как я уже сказал, сэр, я и Эмма Смит не были друзьями – мы были едва знакомы.

– Вы так утверждаете, – говорит он, – однако все же были у нее в квартире.

Я чувствую, как краска заливает все лицо:

– Это я могу объяснить.

– Очень на это надеюсь, черт побери, потому что в настоящий момент…

– Я действительно был там – в квартире. Но по ее просьбе. Она пришла ко мне в отдел. Хотела о чем-то поговорить.

Он опять хмурится:

– А зачем надо было идти в квартиру? Неужели нельзя было решить все в отделе?

– Именно это я ей и сказал, – поспешно отвечаю я. – И попытался убедить ее в этом, однако она хотела, чтобы все было конфиденциально.

– И когда это было?

Черт.

Черт, черт, черт.

– Вчера, сэр.

– Вчера? Вы были у нее на квартире вчера?

Я пытаюсь поймать его взгляд, но у меня это не получается.

– Да, сэр.

Он глубоко вздыхает. Потом еще раз.

– Значит, вы пошли к ней на квартиру. В котором часу?

– Около девяти. Она попросила, чтобы я зашел после работы.

Харрисон открывает рот, собираясь что-то сказать, но я опережаю его:

– Она считала, что ее кто-то преследует. Пару раз видела, как в темноте кто-то болтался напротив ее дома без явной причины. Как минимум один раз видела машину…

Харрисон смотрит на меня.

– Я провел опрос в обычной форме, сэр. Спрашивал о бывших приятелях, коллегах, интересовался, есть ли такие, у кого могла быть цель угрожать ей или напугать ее. Она никого не вспомнила. Я знал – от жены, – что недавно у нее были отношения, однако она сказала, что они закончились, и не по ее инициативе. В общем, я сказал, что всего этого недостаточно, чтобы начать официальное расследование, и что ей следует вести дневник, а если она увидит подозрительную личность, пусть попробует сфотографировать ее и позвонит в «три девятки». После этого я ушел. Очевидно, оглядываясь назад, я должен был что-то предпринять… и очень сожалею о том, что ничего не сделал. Понимаю, со стороны все это выглядит нелицеприятно, но ничто не указывало на то, что она находится в опасности… – Лихорадочно пытаясь реабилитировать себя, я быстро соображаю. – Однако, судя по тому, что рассказал об этом Клиланде детектив-констебль Куинн, он самый вероятный кандидат…

И все же мне не удается перетащить Харрисона на свою сторону. Не знаю почему. Я чувствую, как усиливается его раздражение и сколько сил он прилагает, чтобы держать его в узде.

– Итак, жертва, найденная на путях, того же возраста, что и подруга вашей жены, у нее волосы того же цвета, у нее такое же имя, однако за все время – сколько, за четыре часа? – вам в голову не пришло, что это может быть один и тот же человек?

Я сглатываю:

– Как я уже сказал, сэр…

Но он не слушает.

– Ваша команда полдня работала над тем, чтобы найти мужчину, которого Эмма Смит вчера вечером впустила в свою квартиру – вы, кстати, подходите под описание, – а у вас даже мысли не промелькнуло, что это может быть чем-то большим, чем простое совпадение?

Я из тех, кто не верит в совпадения, и ожидаю, что он сейчас напомнит мне о…

– Сколько раз я слышал от вас…

Я перебиваю его:

– Прошу прощения, сэр. Начальные опросы проводил детектив-констебль Куинн, а я бо́льшую часть дня провел с сотрудниками прокуратуры. У меня не было времени вникнуть в детали. Но сейчас я понимаю…

Однако надобность терпеть этот поток дерьма отпадает. Позади меня открывается дверь. Я не ожидал, что кто-то придет, а вот Харрисон явно ожидал. Он поднимает голову и подает знак. Я оборачиваюсь.

Детектив-инспектор Рут Галлахер. Из тяжких преступлений.

Она коротко кивает мне, ее лицо бесстрастно.

– Детектив-инспектор Фаули.

Детектив-инспектор Фаули. Не Адам, хотя мы три месяца назад вместе работали над делом о похищении Фейт Эпплфорд. Даже я тогда решил, что работа сблизила нас достаточно, чтобы мы стали друзьями.

– Рут. – Я слышу, как дрожит мой голос.

Галлахер садится на свободный стул. Харрисон жестом указывает на нее – очевидно, теперь ее выход. Мое сердце колотится о ребра, как птица – о прутья клетки.

– Я только что беседовала с родителями мисс Смит, сэр. Они ничего не знают о предполагаемом преследователе.

«Предполагаемом». Черт.

Я пытаюсь заставить ее взглянуть на меня.

– Должно быть, им как минимум за семьдесят – вероятно, она не хотела беспокоить их…

Она упорно смотрит вперед:

– Похоже, вне работы у мисс Смит было не много друзей, и я в настоящий момент составляю список.

Что значит «составляет список»? Это не ее дело…

– Первой в списке значится миссис Александра Фаули. Я намерена как можно скорее опросить ее.

Подождите-ка… она собирается говорить с моей женой?

– Возможно, Рут, детектив-инспектор Фаули мог бы помочь вам в этом, – говорит Харрисон, не отрывая от меня взгляда. – Как-никак, я уверен, что миссис Фаули уже известно о случившемся, если вспомнить, что мисс Смит обращалась к ее мужу за советом.

Так вот куда они ведут…

Я набираю в грудь побольше воздуха:

– Я не обсуждал это со своей женой.

Харрисон хмурится, хочет что-то сказать, но я не даю ему такой возможности:

– Ей осталось несколько недель до родов, и один раз ее уже госпитализировали из-за стресса. Я не хотел рисковать, опасаясь, что нечто подобное повторится, если я расскажу, что в нашем районе появился преследователь.

Она и без этого сильно напугана. Только это я не говорю.

– Эмма – мисс Смит – тоже не хотела, чтобы Алекс переживала. Поэтому она пришла ко мне в отдел, а не домой. Она так и сказала – по сути, именно этой фразой.

Взгляд Харрисона говорит: «Это только твои слова». Я заранее мог бы такое предположить – ведь я сам довольно часто смотрю так на подозреваемых.

Галлахер ерзает на стуле. Озадачена? Ей неловко? Кто знает… Я бы предпочел думать, что она, по крайней мере, все понимает насчет Алекс – у нее самой есть дети. Правда, я основываюсь на своем опыте общения с ней, когда мы были на одной стороне. Сейчас у меня такое ощущение, что ситуация кардинально изменилась.

Харрисон продолжает наблюдать за мной:

– Куда вы пошли?

Тон у него спокойный, почти сочувственный. Но меня не обманешь.

– Куда я пошел где?

– В квартире Смит? Куда вы пошли? На кухню, в гостиную, в спальню?

Я открыто принимаю его взгляд:

– В гостиную, сэр. Больше никуда.

– И вы находились там – сколько, час? Или больше? – Это уже Галлахер.

– Меньше. Максимум тридцать минут.

– Но вы что-то пили за это время, ведь так?

Это не вопрос. Ну конечно же, бокалы.

– Я выпил бокал вина. Я был на машине. Если честно, я вообще не хотел пить, но потом решил не расстраивать ее. Она была немного не в себе.

Галлахер и Харрисон переглядываются.

– Ну, думаю, пока это все, – говорит Харрисон. – Дело передается в отдел тяжких. Лучше поздно, чем никогда.

Это предназначено мне: если б он знал, что я знаком с Эммой, он никогда не отдал бы дело мне.

Харрисон ерзает в кресле, и кожа скрипит под его весом.

– Для сотрудников линия будет такая: передача дела является чисто процедурным вопросом, а не следствием поведения детектива-инспектора Фаули в последние двенадцать часов.

– Спасибо, сэр.

Он хмурится:

– Вам так легко не спрыгнуть. Отнюдь. Но в настоящий момент наша задача состоит в том, чтобы раскрыть убийство и сохранить доверие общественности.

Он откидывается на спинку и, обращаясь к Галлахер, многозначительно заявляет:

– Приступайте, Рут.

* * *

Допрос Хью Клиланда в отделении полиции Сент-Олдейт, Оксфорд

10 июля 2018 года, 6:15 вечера

Присутствуют: ДК Г. Куинн, ДК Э. Асанти, П. Брунсвик (адвокат)

ГК: Хочу напомнить вам, мистер Клиланд, что вы находитесь под арестом. Нужно ли вам, чтобы я еще раз напомнил вам об осторожности в своих формулировках?

ХК: Я смотрю телевизор. Я не полный идиот, черт побери.

ГК: Я принимаю ваши слова за «нет». Итак, вчерашний вечер. Расскажите нам еще раз, как вы его провели.

ХК (указывает на Асанти): Я ему уже рассказывал. Мне нечего добавить.

ГК: Теперь под протокол. Надеюсь, вас это не затруднит.

ХК: Я поехал на пробежку в Шотовер.

ГК: Вы проехали шесть миль, хотя могли пробежать по улице до парка.

ХК: Нет такого закона, который запрещает ездить куда-то, чтобы потренироваться. Во всяком случае, я о таком не знаю.

ГК: На чем вы поехали? На «Рейнджровере»?

ХК (пауза): Нет.

ГК: О? А почему?

ХК: В последний раз, когда я ездил на нем туда, какой-то малолетний придурок поцарапал его ключом.

ГК: Ну и ну, беда какая…

ХК: Ваш сарказм неуместен, констебль.

ГК: Итак, не на «Рейнджровере». А на чем?

ХК: На машине жены.

ЭА: А какая у нее машина?

ХК: «Хонда Сивик».

ЭА: Цвет?

ХК: Черная.

ЭА: Госномер?

ХК. (пауза): Не знаю. Навскидку так не скажу. Я редко езжу на ней.

ПБ: Уверен, мы найдем эти сведения, если потребуется.

ГК: Так вы ездили на этой машине вчера вечером?

ХК: Как я сказал…

ГК: Да, я знаю, что вы сказали.

ЭА: Соседка Эммы Смит вчера вечером, примерно в девять часов, видела темный седан, припаркованный у ее дома. Раньше эту машину она не замечала.

ХК: Ну, то точно не моя.

ГК: То есть вы не ездили к мисс Смит? Может, вы думали, что вам удастся убедить ее передумать? И в конечном итоге передать вам ребенка?

ХК: а) Я не стал бы унижаться и ходить с протянутой рукой к какой-то фифе из местного совета, которая все равно ответила бы «нет», и б) даже если б я захотел пойти к ней, я все равно не знал ее чертов адрес. Врубаетесь?

ЭА: Вы запросто могли бы проследить за ней от работы до дома. Вас видели на Иффли-роуд…

ХК: Когда я вино покупал…

ГК: Кажется, вы говорили, что ничего не купили?

ХК: Я понимаю, к чему вы ведете…

ГК: Так в какое время вы вышли из дома на вашу пробежку?

ХК: Примерно в восемь тридцать. Плюс-минус.

ЭА: Во что вы были одеты?

ХК: А во что, по-вашему, я мог быть одет? В футболку, шорты, кроссовки.

ЭА: В то, что мы изъяли у вас дома? Белую футболку, черные шорты и кроссовки «Найк»?

ХК: Я уже все вам сказал.

ГК: Как долго вы бегали?

ХК: Не знаю. Минут двадцать, может.

ГК: Уж больно далеко вы ехали ради такой короткой пробежки – полчаса туда, полчаса обратно…

ХК: Вас так волнует, сколько топлива я потратил?

ГК: Значит, по расчетам, вы вернулись домой примерно в десять.

ХК: Что-то вроде того.

ГК: Ваша жена подтвердит это, да?

ХК: А куда ей деваться.

ЭА: Вы видели кого-нибудь во время пробежки, разговаривали с кем-нибудь?

ХК: Я бегал, а не тусовался в клубе для встреч, черт побери.

Допрос прерывает появление детектива-сержанта Дэвида Кинга и детектива-констебля Саймона Фэрроу.

ДК: Остановите запись, допрос приостановлен.

ГК: В чем дело?

ДК: Мистер Клиланд возвращается в КПЗ, где он будет находиться, пока идет расследование, и ожидать результатов судебно-медицинской экспертизы.

ХК: Что, всю ночь? В камере? Как вы можете…

ДК: Мы можем, и вы скоро об этом узнаете.

ГК: Кто-нибудь объяснит мне, что происходит, черт побери?

ДК (улыбается): Боюсь, вам это не по рангу, детектив-констебль Куинн.

* * *

Отправлено: Вторник 10/07/2018, 19:05

Важность: Высокая

От кого: DIAdamFawley@ThamesValley.police.uk

Кому: CID@ThamesValley.police.uk, AlanChallowCSI@

ThamesValley.police.uk, Colin.Boddie@ouh.nhs.uk

Копия: DIRuthGallagher@ThamesValley.police.uk

Тема: Дело № 75983/02 Смит Э.

Настоящим письмом уведомляю вас о том, что это дело в срочном порядке передается команде детектива-инспектора Галлахер.

До моего сведения было доведено, что мисс Смит являлась подругой моей жены, в связи с чем я не вправе руководить расследованием.

Для справки: я знал мисс Смит только как Эмму. Я виделся с ней очень редко, обычно у себя дома и один раз в ее квартире. Детектив-инспектор Галлахер в полной мере осведомлена об обстоятельствах.

Уверен, вы окажете команде детектива-инспектора Галлахер всемерную поддержку.

А. Дж. Ф.

Адам Фаули

Детектив-инспектор, отдел уголовных расследований, полиция долины Темзы

Отдел полиции Сент-Олдейт, Оксфорд, OX1 1SZ

* * *

Адам Фаули

10 июля 2018 года

20:49

На часах почти девять, когда я добираюсь до дома. Чувствую себя дерьмово, но будет еще хуже. Алекс открывает дверь и встречает меня до того, как я успеваю выключить двигатель. Даже в теплом свете фонаря над дверью видно, как она бледна.

– Слава богу, ты дома, – выдыхает она, когда я обнимаю ее за плечи.

– Как ты? Что-то случилось? Ты опять видела тот минивэн?

– Нет. Не сегодня.

Она знает, что именно это я и хочу услышать; что не означает, что это правда.

Алекс пытается отшутиться:

– Ты же сам сказал, что на нем электронная метка. Я просто все выдумываю. Излишне бурно реагирую. Вини во всем гормоны.

– Ты бы мне рассказала, ведь так? Если бы что-то увидела? Если бы кто-то болтался поблизости?

Она хмурится, гадая, с чего бы это.

– Конечно.

Я иду вслед за ней на кухню и тяжело сажусь за стол. Алекс суетится; это не в ее характере.

– Между прочим, – говорит она, заглядывая в холодильник, – я хотела обсудить с тобой… – Она выпрямляется и видит мое лицо. – В чем дело?

Она знает… конечно, знает. Ведь мы давно женаты.

Я глубоко вздыхаю:

– Ты сегодня видела местные новости?

Она с грустным смешком качает головой.

– Я никогда их не смотрю. Каждый раз, когда я вижу что-то ужасное, я начинаю думать, что ты в гуще всего этого.

Я притягиваю ее к себе:

– На этот раз, боюсь, все именно так.

Чувствую, как она напрягается.

– В каком смысле?

– Вчера вечером на железнодорожных путях было обнаружено тело. Под мостом Уолтон-Уэлл. Я только что выяснил, кто это.

– В каком смысле тело… ты о чем?

– Сожалею, Алекс. Это была Эмма.

Она не отрываясь смотрит на меня, потом покачивается, и я обхватываю ее, чтобы она не упала.

– Сядь, пожалуйста. Ты побелела как полотно.

Алекс опирается на спинку стула и начинает садиться. Движения у нее такие, будто ее мучает сильная боль.

– Эмма? – тихо произносит она. – Нет, нет, не может быть… я только что говорила с ней…

Я видел такое множество раз. «Но я виделся с ними на прошлой неделе». Или в прошлом месяце, или вчера. Утверждают, что цикл скорби начинается с отрицания, но по моему опыту – с растерянности и недоверия.

– Сожалею. Приходили ее родители. Это точно она.

Она хмурится:

– Ты, кажется, сказал, что на железнодорожных путях? Какого черта она там делала?..

– Алекс…

– Это несчастный случай?

Затянувшееся молчание говорит за меня.

– Нет. Это не было несчастным случаем.

– О господи, ты хочешь сказать, что она покончила с собой? – Она охает, но явно не от шока, и прижимает руку к боку.

– Алекс, что там?

Я вскакиваю, но она отталкивает меня, отпихивает мою руку.

– Это просто ложные схватки. Они у меня весь день.

– Что ты хотела со мной обсудить?

Она качает головой, пытается улыбнуться, но дыхание у нее поверхностное и учащенное, а верхняя губа вся в бисеринках пота.

– Алекс… ты же на тридцать пятой неделе… – Она снова прижимает руку к боку, и я беру ключи от машины. – Я везу тебя в Рэдклифф[48].

– Нет-нет. – Она вцепляется мне в руку. – Пожалуйста, Адам… ты же знаешь, как сильно я ненавижу это место. И уже все проходит, честное слово.

Она медленно втягивает в себя воздух и выдыхает. Проходит минута, и ее хватка постепенно ослабевает, а на губах появляется робкая улыбка.

– Видишь? Я же говорила.

Я откладываю ключи:

– Ладно, но тогда тебе нужно лечь…

– Конечно… что насчет Эммы…

Я качаю головой. Ей придется узнать правду – Рут Галлахер обязательно заедет, и я хочу подготовить Алекс. Но не сейчас. Не сегодня.

– Поговорим об этом утром. Сейчас тебе надо отдохнуть. Такое у меня условие, если ты не хочешь ехать в Рэдклифф.

Алекс опускает голову. У нее дрожат губы.

– Господи, – шепчет она, – бедная Эмма… бедная, бедная Эм, – поднимает взгляд, смотрит на меня, в ее глазах стоит слезы. – Девяносто второй… Это когда мы познакомились. В девяносто втором. Черт побери, двадцать шесть лет. Как это случилось? Ну, я знаю, что в последнее время она была сильно расстроена, но…

Я могу кое-что рассказать. Например, что я точно знаю, чем именно была расстроена Эмма. Например, что я был у нее и пытался помочь…

Однако я ничего не рассказываю. Может, и зря. Может, вы на моем месте рассказали бы. Но вы не на моем месте, а я не рассказываю. Мне следовало раньше рассказать ей, что я был у Эммы. Вчера, когда вернулся домой. Даже несмотря на то, что она была уставшей и собиралась ложиться спать. Или сегодня утром, перед уходом на работу. Я же пытался защитить ее, прятал ее в кокон, оберегал ее и нашего малыша. Теперь уже поздно. Если я расскажу ей сейчас, она решит, что мне есть что скрывать. И вы не стали бы винить ее за это, правда? Потому что вы сами так думаете. Вы гадаете, почему узнали об этом только сейчас… почему я не рассказывал об этом раньше.

Так что позвольте мне внести полную ясность: пусть вы не знали, пусть я вам не рассказал… но там, в квартире, вчера, с Эммой… у нас ничего не было.

Слышите меня?

Ничего, черт побери, не было.

* * *

На этот раз Куинн не единственный, кто приходит рано. Без пяти восемь, когда он толкает дверь в кабинет, и в помещении уже слышен гул голосов.

– Пришло электронное сообщение, – сухо говорит Эверетт.

Куинн что-то ворчит себе под нос и идет к своему столу. Но Эв не сдается. Она идет за ним.

– Свалилось как снег на голову… ты обсудил это с Галлахер? Фаули тебе что-нибудь говорил? Ну, до того?

Куинн качает головой. Ему хватает и того, что Кинг выставил его полным идиотом перед Клиландом. А сейчас он сильно зол на Фаули.

– Это уже превращается в привычку, – говорит Бакстер из другого конца комнаты. Он сидит, откинувшись на спинку стула, и вертит в руках стакан с фраппучино.

Эв хмурится:

– Что превращается?

– То, что Галлахер подчищает за Фаули.

Сомер непонимающе смотрит на него:

– Что ты этим хочешь сказать?

Бакстер пожимает плечами:

– Ну, так было с делом Эпплфорд, разве нет?..

Эв качает головой:

– Ну не надо, тогда все было по-другому…

– Нет, – резко говорит Сомер. – Давай все же выслушаем его точку зрения.

Бакстер поднимает вверх руки:

– Все в порядке. Я просто сказал.

Сомер собирается ответить, но Эв останавливает ее взглядом. А взгляд говорит: «Оставь».

Куинн принимается разгружать свою объемную сумку. Он купил ее в «Джекилле и Хайде»[49]. Это самое близкое, что он смог найти, к той сумке, что носит Асанти. Такое, чтобы не выглядело, будто он копирует коллегу. Хотя на самом деле копирует.

– Если хотите знать мое мнение, – говорит он, – все эти рассказы про то, что Фаули не знал, кто такая Смит, полная чепуха.

Эв поворачивается к нему:

– Почему ты так говоришь?

Куинн достает из сумки планшет и кладет его на стол.

– Ну, для начала то, что он не знал ее фамилии, – это чушь собачья.

Сомер хмурится:

– Почему? Готова поспорить, что ты не знаешь фамилию своей девушки.

– Здесь совсем другое, и ты знаешь это. Я встречаюсь с ней всего несколько недель, а Фаули знал эту женщину много лет.

Сомер отворачивается, ее лицо мрачно.

– Ты злишься, потому у тебя отобрали крупное дело.

Куинн непрошибаем:

– Ничего я не злюсь. Потому что дело не в этом. Совсем не в этом. От всей этой истории очень дурно пахнет.

– Да? – Это Эв. – А ты не хочешь пояснить свою мысль?

Куинн поворачивается к ней:

– Именно я принял телефонный звонок, когда заявили о пропаже Смит.

– И?..

– И я помню, как несколько раз повторил адрес.

Однако Сомер не отступает:

– И что из этого?

– А то, что Фаули слышал его. В тот момент он был здесь, в этой комнате.

Он смотрит на Бакстера, и тот кивает:

– Он прав. Фаули был здесь.

Куинн вздергивает подбородок – его правота доказана.

– Как ты объяснишь это, даже если опустить историю с фамилией?

– Между прочим, я тоже здесь была, – говорит Сомер. – Насколько я помню, Фаули просматривал аккаунт Джозефа Эндрюза в «Твиттере», когда поступил звонок. – Она переводит взгляд на Бакстера. – Верно?

Тот колеблется, потом кивает. Ситуация принимает неприятный оборот.

– Так что вполне возможно, – продолжает Сомер, – что Фаули не слышал, что говорил Куинн. Вот ты помнишь, как он называл адрес?

Бакстер таращится на нее:

– Я?

– Да, ты. Помнишь, как Куинн называл этот адрес?

– Не уверен…

Она машет на него рукой:

– Вот видите.

– Справедливости ради, – быстро говорит Асанти, – адрес скорее заметил бы тот, кто его знает. Как когда кто-нибудь произносит чье-то имя. Человек сразу вычленяет его.

– Верно, – соглашается Куинн. – А он точно знал этот адрес, потому что был там… он сам так сказал…

– Но в рассылке не говорится когда, ведь так? – говорит Сомер. – Может, он был там несколько недель назад или даже месяцев…

Куинн вскидывает руки и отворачивается.

– Пусть так. К черту все это. Если ты считаешь нужным принять его сторону, вперед. Но попомни мои слова: все это попахивает гнилью.

Он принимается перебирать бумаги на своем столе, бормоча «критические дни». Сомер слишком далеко от него, чтобы услышать, однако когда он поднимает голову, то натыкается на гневный взгляд Эв.

Бакстер прячется за своим монитором; Асанти уже жалеет, что ввязался.

В комнате повисает тишина, но это тишина раскола. Через пятнадцать минут, когда дверь открывается и заходит Рут Галлахер, напряжение не спадает. Рут знает эту команду – она работала с ней всего несколько месяцев назад – и сразу понимает, что есть проблема. Щеки Сомер в красных пятнах, Куинн весь ощетинился, она уже видела этот взгляд, говорящий: «Не надо на меня наезжать». Только обычно он появляется у ее пятнадцатилетнего сына.

– Всем доброе утро, – говорит она, оглядываясь. – Уверена, вы видели письмо детектива-инспектора Фаули и знаете, что дело по убийству Смит переходит в отдел тяжких преступлений.

Никакого ответа. Все молча смотрят на нее.

Она предпринимает новую попытку:

– Моя команда организует помещение под штаб в соседнем кабинете. При условии, конечно, что нам удастся запустить информационные технологии.

Глупая шутка, но обычно такие шутки помогают сломать лед. Только не в этот раз. Часть этих людей уже вернулась к своим компьютерам.

Дверь снова открывается, Галлахер оборачивает и испытывает облегчение.

– А вот и ты… Это детектив-констебль Фэрроу, и, если вы передадите ему все, что у вас есть по Хью Клиланду, будет здорово.

Куинн поднимает вверх стопку бумаг, вынуждая Фэрроу идти за ними через всю комнату. Что касается манипулирования и стремления поставить противника в неловкое положение, то сделано это прямолинейно, однако Галлахер не собирается заострять на этом внимания.

Асанти поднимает голову:

– Я уже все вам отправил.

– Спасибо, детектив-констебль Асанти. Что еще?

Поднимает голову Бакстер:

– Я как раз собираюсь проследить «Хонду» жены Клиланда по системе распознавания номерных знаков. Когда у меня будет номер, я вам его отправлю.

Фэрроу ждет посреди комнаты, но, кажется, больше никто ничего ему не передаст. Эв видит, как он на мгновение подходит к столу Сомер, но, поскольку та не замечает его, вынужден двигаться дальше.

* * *

…Когда Нина Мукерджи возвращается от кулера, ее ждет электронное письмо из лаборатории. С результатами экспертизы по делу Смит. Быстро, думает она, ставя стакан на стол и садясь. Распечатывает приложение – когда дело касается технических вопросов, она предпочитает бумажный вариант – и принимается читать.

Десять минут спустя Нина все еще сидит за своим столом. Ее брови сведены на переносице, а к стакану с водой она так и не притронулась.

Нина медленно встает и идет в кабинет Алана Чэллоу. Он уже десять лет занимает это помещение, но его стол выглядит так, будто рабочее место за ним не закреплено. На нем нет ни фотографий, ни канцелярских мелочей, ни даже уставшей монстеры. Алан стучит по клавиатуре, его взгляд устремлен в экран.

Он поднимает голову, но всего на мгновение, потом указывает на свободный стул.

– Я получила результаты по квартире Смит.

– Да? – Он все еще сосредоточен на экране.

Нина кладет перед ним лист бумаги. Чэллоу берет его, читает, смотрит на нее, потом снова читает. Затем выпрямляется и откидывает на спинку.

– Черт…

– И что нам теперь делать?

Он отшвыривает листок:

– Только одно.

* * *

Адам Фаули

11 июля 2018 года

9:42

Я должен был уехать на работу еще час назад. Но сначала я дал поспать Алекс, а потом позвонила патронажная сестра и сказала, что опаздывает. В итоге она приехала гораздо позже, чем я рассчитывал. Я сидел и выслушивал стандартные советы, читал стандартные листовки, отвечал на стандартные вопросы… Потребовалась вся моя сила воли, чтобы не смотреть на часы. Было бы гораздо проще сказать ей, что мы все это знаем, что проходили через все это раньше, однако сделать это не так-то легко. Для нас. Да, у нас был ребенок, а теперь его нет. Потому что наш ребенок отобрал у себя свою жизнь, и патронажная сестра знает об этом. Поэтому я сижу и слушаю, нахожу правильные слова – я же не могу допустить, чтобы она подумала, что у меня есть более интересные, более срочные, более неотложные дела.

Наконец сестра собирает свои записи, свой раздаточный материал, складывает все это в сумку с эмблемой маркетплейса «Этси», и я провожаю ее до двери. У двери она поворачивается ко мне:

– Мистер Фаули, есть ли нечто, чего ваша жена мне не рассказала?

Я не ожидал от нее такой прямолинейности. Или такой проницательности.

Она слегка прищуривается:

– Я ведь права, да?

Я колеблюсь, потом киваю:

– Да, правы. Но это никак не связано с ребенком.

Она внимательно смотрит на меня:

– Сейчас, мистер Фаули, при такой истории болезни, с ребенком связано все.

– Хорошо, я понял. Просто Алекс только что узнала печальную новость. Погибла ее подруга. Она очень расстроена.

– О боже, какой ужас… Это был несчастный случай?

Я качаю головой:

– Нет. Сначала мы думали, что это самоубийство, но потом нам пришлось приступить к расследованию убийства.

Сестра обращает внимание на мое «нам».

– Ах да, вспомнила. Вы же офицер полиции.

– Сегодня с Алекс будут беседовать мои коллеги. Понимаю, ничего хорошего в этом нет, но избежать этого невозможно. Алекс одна из последних общалась с ней.

Сестра медленно кивает:

– Ясно.

– Вот поэтому Алекс расстроена – мы как раз говорили об этом перед вашим приходом. Я рассказал ей новость вчера вечером, и у нее появился этот страх…

Еще один кивок.

– Понимаю. Для нее, наверное, это огромное огорчение. Но спасибо вам – вы помогли мне составить более полную картину. – Она дотрагивается до моей руки. – Если я могу чем-то помочь, позвоните мне, – с этими словами выходит за дверь и спускается с крыльца.

Я смотрю ей вслед, затем, почти автоматически, оглядываю улицу. Машины, люди; люди в машинах; люди сами по себе. Я возвращаюсь в дом и беру ключи от машины.

Это правда – все то, что я сказал патронажной сестре. Алекс знает, как погибла Эмма.

Но я так и не рассказал, что побывал у нее в квартире.

* * *

Саймон Фэрроу колеблется, прежде чем постучать в дверь кабинета Дэйва Кинга. Он всегда колеблется, прежде чем стучать в кабинет Кинга. Кинг – хороший детектив-сержант, тут нет сомнений, – жесткий, бескомпромиссный, с отличными результатами, даже несмотря на то, что ему приходится из кожи вон лезть, чтобы добиться их. Одно точно: никто не мог бы обвинить его в том, что он всеобщий любимчик. Кинг умеет управлять людьми, поэтому его команда вынуждена трудиться изо всех сил, что делает жизнь временами взрывоопасной и еще более изнурительной. Фэрроу слышит, как по другую сторону двери говорят по телефону. Он не слышит, что говорит Кинг, но о чем бы ни был разговор, голос у того напряженный.

Фэрроу набирает в грудь побольше воздуха, стучит и открывает дверь.

Кинг стоит и убирает телефон в карман.

– Простите, что беспокою, босс, но вы просили меня проверить по системе контроля номерных знаков машину Клиландов. Она подпадает под описание, данное соседкой Смит, так что это вполне может быть та машина, что она видела…

Однако Кинг взмахом руки заставляет его замолчать:

– Не забивай себе голову этой чепухой. Мне только что звонили из экспертизы. Я еду к Галлахер. Это бомба.

* * *

Адам Фаули

11 июля 2018 года

9:59

Когда трель дверного звонка разносится по дому во второй раз, я решаю, что это почтальон. Но это не почтальон.

– Кажется, ты говорила, что сначала позвонишь мне?

Рут Галлахер нерешительно топчется на крыльце:

– Я…

Я выхожу и закрываю за собой дверь.

– Послушай, это может подождать? У меня пока не было возможности поговорить с Алекс. Вчера она сильно разнервничалась…

– Сожалею. Как она?

– В порядке. Надеюсь, ты понимаешь, почему я не хотел расстраивать ее еще сильнее. Так что можешь поговорить с ней позже? В конце концов, тебе от нее нужна только общая информация.

Она колеблется:

– Так уж получается…

Я понимаю, что она не одна. Мужчина с темно-русыми волосами и бородкой уже запер свою машину и идет по дорожке к нам. Если б я не был знаком с ним, то все равно догадался бы, что он из отдела уголовных расследований: мы те самые идиоты, которые носят куртки в жару.

Я хмурюсь:

– Ты привезла с собой Кинга? Неужели для разговора нужно два человека?

Галлахер краснеет – чуть-чуть.

– Прости. У нас иные цели. Мне действительно нужно поговорить с твоей женой, но я здесь не для этого.

Кинг присоединяется к нам на крыльце и надменно кивает. Он мне всегда не нравился, и это чувство явно взаимно. Когда-то, много лет назад, он был одним из моих детективов-констеблей. Но именно когда-то. Скажем так: мне не пришлись по душе его методы. И когда в моей команде освободилось место детектива-сержанта, я отдал его Джиллу Мерфи. Думаю, Кинг до сих пор мне этого не простил.

Я обращаюсь к Галлахер:

– Не понимаю…

– Адам, мы здесь не из-за Алекс. Мы здесь из-за тебя.

Она начинает меня раздражать. Я резко распахиваю дверь и делаю шаг к порогу.

– Ты хочешь еще раз помучить меня? Ладно. Проходи. И давайте закончим с этим поскорее.

Она качает головой:

– Прости. Здесь мы этого сделать не сможем

– Вы забираете меня? Серьезно? Господи, Рут…

Я слышу, как сверху меня окликает Алекс, спрашивает, кто пришел.

Я подхожу к подножию лестницы:

– Это почтальон, можешь не спускаться.

Возвращаюсь к Галлахер и понижаю голос:

– Послушай, я же сказал, что вчера вечером Алекс перенервничала. Я уже думал, что придется везти ее в Рэдклифф. Дай мне успокоить ее, и я сам приеду. Максимум через полчаса, разницы это не сделает…

Я вижу, как Кинг хочет возразить, но Галлахер опережает его:

– Адам Фаули, вы арестованы по подозрению в изнасиловании и убийстве Эммы Смит.

У меня отвисает челюсть. Я изумленно таращусь на нее.

– Нет… это безумие. Неужели ты думаешь…

Галлахер вперивает в меня ледяной взгляд:

– То, что я думаю, отношения к делу не имеет. Мне известно только одно: имеющиеся у нас на руках улики не оставляют нам выбора. Я вынуждена арестовать вас.

У меня по спине течет пот, я пытаюсь выудить из всего этого какой-то смысл… выявить хоть какие-то свои преимущества… но мозг пребывает в ступоре. А голос Галлахер все звучит и звучит:

– Вы не обязаны ничего говорить, но нанесете вред своей защите, если не упомянете на допросе то, на что позже будете ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано в качестве доказательства.

Слова застревают у меня в горле.

– Я должен предупредить жену.

* * *

* * *

Адам Фаули

11 июля 2018 года

10:04

– Алекс.

Она лежит на нашей кровати, окно открыто, шторы практически не шевелятся.

Наверное, что-то прозвучало в моем голосе, потому что Алекс открывает глаза и садится.

– В чем дело? С тобой все в порядке?

Я делаю шаг вперед:

– Послушай, это может показаться безумием – это и есть безумие, – но внизу меня ждет Рут Галлахер.

Алекс хмурится:

– Рут? Но зачем…

– Они арестовали меня.

– В каком смысле арестовали? За что?

– За убийство.

У нее расширяются глаза.

– Они думают, ты кого-то убил? Но…

– Не кого-то. Эмму. Они думают, что я убил Эмму.

– Не верю.

Голос у нее тихий и слабый.

Снаружи раздается шум, и дверь открывается. Кинг, в своем проклятом модном костюме, выглядит ужасно бодрым. Таким я еще его не видел. И когда он смотрит на мою жену, беременную, ранимую, красивую, на его лице появляется мерзкая усмешка. Мне приходится прилагать много-много сил, чтобы не врезать кулаком по его роже.

Я быстро прохожу вперед и опускаюсь на колени рядом с Алекс.

– Ты должна верить мне – я этого не делал.

Я слышу, как позади меня Кинг издает звуки, выражая свое нетерпение, но продолжаю держать Алекс за руки, заставляю ее посмотреть на меня. Потому что сейчас самый важный момент. Момент, когда она принимает решение. Она юрист; она замужем за следователем. Она знает, что людей не арестовывают по пустой прихоти, особенно офицеров полиции.

– Послушай, – торопливо говорю я, понижая голос, – я виделся с Эммой…

Она хмурится:

– Что? Когда?

Я сглатываю.

– В тот вечер. – Она открывает рот, собираясь что-то сказать, но я не даю ей такой возможности. Еще не время. – Она просила у меня совета, вот и все. Она думала, что ее кто-то преследует. Вероятно, поэтому они и решили… в квартире есть моя ДНК…

Кинг кладет руку мне на плечо:

– Хватит. Пора ехать.

Я сбрасываю его руку.

– Скоро сюда придут с обыском. Не впадай в панику. Это обычное дело. Просто дай им делать свою работу. Но я хочу, чтобы ты, после того как они закончат, поехала к своей сестре…

– Нет, – твердо говорит Алекс. – Я хочу быть здесь… ради тебя…

Я мотаю головой:

– Это ничего не изменит, они все равно не позволят тебе увидеться со мной. Ситуация и так непростая – я не хочу беспокоиться еще и за тебя. Я хочу знать, что ты в безопасности, понимаешь? Ты поедешь к ней? Ради меня?

Алекс кусает губу, потом кивает.

– Я позвоню как только смогу и сообщу, куда меня отвезли.

Потому что точно не отвезут в Сент-Олдейт, это я знаю наверняка.

Алекс опять кивает. Ее глаза наполняются слезами. Я нежно глажу ее по щеке, потом по животу, но так, чтобы этот ублюдок не видел. А затем встаю и говорю:

– Кинг, поехали.

* * *

В отделе уголовных расследований все еще царит атмосфера вселенского холода, и, когда Эв выходит за кофе, ей приходится сделать над собой усилие, чтобы уйти с солнечного света и вернуться в жаркие и душные помещения Сент-Олдейта. Однако ей хватает одного взгляда, чтобы понять: что-то изменилось. Когда она уходила, все решительно таращились в свои мониторы, делая вид, будто заняты, и избегая смотреть друг на друга. Сейчас же все не так. В комнате стоит тишина, но это тишина после падения метеорита. Тишина пережитой катастрофы.

– В чем дело? Что случилось?

Сомер поднимает голову. Ее лицо бледно.

– Фаули арестовали.

– Что?

Эв затаивает дыхание, ожидая, что кто-нибудь рассмеется и скажет, что это шутка – «Ха, а ты купилась!» – но видит лишь бесстрастный взгляд Асанти, мрачное лицо Бакстера…

– Господи… за что?

– За убийство, – тихо говорит Сомер. – За убийство Эммы Смит.

Эв переводит взгляд на Куинна. На Куинна, который говорил, что это дело плохо пахнет, который говорил, что Фаули есть что скрывать. Тот пожимает плечами, но молчит. Похоже, на этот раз он не считает нужным повторять сказанное.

– Боже, – выдыхает Эв, – но тогда…

Она не успевает закончить. Позади нее открывается дверь, и, обернувшись, она видит Гислингхэма. На его лице загар и широченная радостная улыбка.

В следующее мгновение он ошеломленно оглядывает всех:

– Господи… кто-то умер?

* * *

Адам Фаули

11 июля 2018 года

11:35

Они выбрали отдел Ньюбери. Достаточно близко в целях удобства и достаточно далеко, чтобы исключить вероятность, что кто-то узнает меня. А вероятность, если честно, мала: я уже и не вспомню, когда в последний раз был здесь. Обычно мы стараемся соблюдать определенную осторожность при работе с коллегами-офицерами, однако Кинг, должно быть, раструбил о нашем приезде – мне с трудом верится, что в жаркий летний день в отделе всегда так много народу. Я то и дело наталкиваюсь на «случайные» взгляды, когда мы проходим мимо, при этом Кинг держит меня за плечо, чтобы никто не усомнился в том, кто из нас двоих тут главный. Мы останавливаемся у стола дежурного, и в помещении поднимается тихий гул. Меня не удивляет, что здесь толпы любопытных: арестованный детектив-инспектор гораздо интереснее какого-то ДТП со смертельным исходом.

Дежурный сержант играет на публику, составляя протокол о задержании с таким видом, будто впервые столкнулся с этим процессом. Он поднимает голову:

– Нужно сдать мобильный телефон.

– Только после того, как я позвоню жене.

– С него ты звонить не будешь, приятель. Он перешел в собственность полиции.

– Я обещал, что сообщу, где я. Она беременна, ей совсем не нужно…

Дежурный изгибает бровь. В его взгляде то, что он с радостью произнес бы вслух: «Ну и кто в этом виноват?»

Он протягивает руку. Я достаю телефон из куртки, кладу его на стол и толкаю.

До меня начинает доходить, как много сил я трачу зря. На жизнь, на движения, на свой чертов мобильник. В настоящий момент я даже пописать не могу без разрешения. Человек на своей работе привыкает все контролировать, и чем выше он поднялся, тем ему хуже. Он теряет способность подчиняться – если таковая у него была. Мне в голову вдруг приходит мысль, что я превратился в ходячее клише. Получаю дозу собственного лекарства, смотрю на мир по другую сторону забора, бегу милю в чужой шкуре. Только проблема в том, что эта шкура – тюремная роба.

…Когда я поворачиваюсь, рожа Кинга оказывается в трех дюймах от меня. Он улыбается. Я даже вижу его зубы.

* * *

– Миссис Фаули?

Мужчина протягивает удостоверение. Алекс не узнает его. Он точно не из коллег Адама. Он тощ, неуверен в себе, слегка смущен.

– Детектив-констебль Фэрроу, – говорит мужчина, протягивая удостоверение еще чуть-чуть вперед. – Мы можем войти?

На улице припаркован минивэн.

Белый.

Алекс ощущает приступ холодного страха. Только на этот раз страх другой.

На этот раз она знает, кто внутри.

* * *

Допрос Адама Фаули в отделении полиции долины Темзы, Милл-лейн, Ньюбери

11 июля 2018 года, 12:30 дня

Присутствуют детектив-инспектор Р. Галлахер, детектив-сержант Д. Кинг, миссис П. Макхью (адвокат)

РГ: Время начала допроса 12:30. Присутствуют детектив-инспектор Рут Галлахер, детектив-сержант Дэвид Кинг, детектив-инспектор Адам Фаули. Детектив-инспектор Фаули предупрежден, его сопровождает адвокат миссис Пенелопа Макхью. Думаю, мы начнем с того, что вы расскажете нам о событиях вечера понедельника 9 июля 2018 года. Ранее вы признались, что ездили на квартиру Эммы Смит. В котором часу это было?

АФ: Примерно в девять вечера.

РГ: Как я понимаю, до этого вы находились в тренажерном зале?

АФ: Да, в Хедингтоне, в «Оздоровлении и отдыхе». Кажется, я уехал оттуда в восемь сорок пять. Уверен, вы сможете это подтвердить.

РГ: Перед отъездом из тренажерного зала вы переоделись?

АФ: Нет, я опаздывал, поэтому сразу поехал к мисс Смит.

РГ: Значит, вы были одеты?..

АФ: В футболку и шорты. И в кроссовки.

РГ: Какого цвета футболку?

АФ: Белую.

РГ: Ясно. И вы продолжаете утверждать, что приехали в Шривенхэм-Клоуз по просьбе мисс Смит?

АФ: Я не «продолжаю утверждать» – все было именно так. Я виделся с ней в Сент-Олдейте в тот же день, и она попросила меня приехать.

ПМ: Предполагаю, что местонахождение будет подтверждено камерами видеонаблюдения.

РГ: Конечно, мы их просмотрим. Встреча в Сент-Олдейте была случайной? Она просто оказалась рядом?

АФ: Нет, Эмма специально приехала ко мне с Иффли-роуд во время обеденного перерыва. Она хотела моего совета. Сказала, что много времени это не займет, поэтому я предложил заехать к ней по пути домой.

ДК: Она сказала, о чем хочет поговорить?

АФ: Нет. Как я объяснял раньше, к тому моменту я виделся с мисс Смит всего несколько раз. Я не знал, какие у нее проблемы, до того вечера, когда приехал к ней на квартиру.

РГ: Итак, вы приехали примерно в девять вечера. Как долго вы пробыли у нее?

АФ: Около получаса.

ДК: Что произошло в течение этих тридцати минут?

АФ: Повторяю то, что говорил раньше: мы обсуждали преследователя…

ДК: Больше ничего?

АФ: Ничего.

ДК: Даже на другие темы не говорили? О вашей жене? Ведь они подруги, не так ли?

АФ: Когда я приехал, мисс Смит справилась о здоровье моей жены, и все. Но я приехал не ради этого.

РГ: Как происходил разговор?

АФ: Она подробно рассказала, что происходило – конкретные инциденты, – с датами и временем.

ДК: Она вела записи?

АФ: По сути, да. Только это больше походило на дневник. Едва ли она обрадовалась бы, если б кто-то прочитал его.

РГ: Для протокола: в квартире мисс Смит такой дневник найден не был.

АФ: Ну а в тот вечер он был – лежал на журнальном столике.

ДК: Когда она перечисляла даты… вы делали записи?

АФ: Нет. Когда я достал свою записную книжку, она занервничала и попросила меня ничего не записывать. Она была не готова официально подавать заявление.

ДК: У нас есть только ваши утверждения.

АФ: Как я сказал, она не хотела обострять ситуацию…

ДК: А как я сказал, у нас есть только ваши утверждения. Потому что больше никто не знает об этом вашем предполагаемом «преследователе».

АФ: Мне нечего на это ответить. Я знаю только то, что она сказала мне. И как нам удалось выяснить, некто Хью Клиланд поссорился с ней и вполне мог преследовать ее.

РГ: Опять для протокола: отпечатки пальцев Хью Клиланда в квартире мисс Смит обнаружены не были.

ПМ: Что насчет его ДНК?

РГ: У него были взяты образцы. Мы ждем результатов.

ПМ: У него есть алиби на тот вечер?

РГ: Данные проверяются. Это все, что я могу сказать на данном этапе.

ДК (к Фаули): Итак, если мисс Смит считала, что Клиланд преследует ее, почему она не сообщила об этом своему начальству? Своим коллегам?

АФ: Она сказала, что никогда не видела мужчину в лицо. Вероятно, она боялась обвинять Клиланда, не имея доказательств, что это именно он.

ДК: Что насчет ее семьи и друзей? Уж им-то она должна была рассказать.

АФ: У меня сложилось впечатление, что она очень закрытый человек…

ДК: Закрытый или нет, я считаю это странным. Очень странным. Особенно если учесть, что у мисс Смит, по словам ее родителей, уже был подобный опыт несколько лет назад.

АФ: Мне она об этом не рассказывала.

ДК: Человек, прошедший через такой опыт, вряд ли держал бы все это в себе, если б думал, что все повторяется снова.

АФ: Как уже пояснил, я не в том положении, чтобы строить догадки насчет поведения мисс Смит. Она была подругой моей жены. Я практически не знал ее.

ДК: Вы знали ее достаточно хорошо, чтобы пить с ней.

АФ: Она предложила мне бокал вина. Мне показалось невежливым отказываться.

ДК: Сколько она выпила?

АФ: В моем присутствии только один бокал.

ДК: Полицейский судмедэксперт предположил, что она выпила гораздо больше этого.

ПМ: У нас нет способа точно определить, когда мисс Смит употребила весь алкоголь, обнаруженный при вскрытии. Детектив-инспектор Фаули может комментировать только то, что произошло в его присутствии.

ДК: Значит, она выпила немного, была сильно расстроена – и что дальше? Вы обняли ее за плечи?

АФ: Нет.

ДК: Стали утешать?

АФ: Нет.

ДК: Как-никак она пережила расставание, она такая ранимая…

АФ: Нет.

ДК: Ведь она привлекательная женщина, а ваша жена беременна; легко увидеть, как одно вытекает из другого…

АФ: Всего этого не было. И мне очень не нравится упоминание моей жены.

ДК: Возможно, мисс Смит с самого начала была согласна – возможно, именно поэтому вы решили, что она не против. Возможно, именно она все инициировала – вероятно, вы много лет нравились ей, кто знает… Только потом она вдруг меняет свое мнение, пытается оттолкнуть вас…

АФ: (Качает головой.)

ДК: И вот она сопротивляется, начинает кричать…

АФ: Нет. Нет, нет, нет…

ДК: Вы рукой закрываете ей рот – делаете все, чтобы заткнуть ее…

АФ: Я не прикасался к ней, и она была жива, когда я уехал.

ДК: Вы не убивали ее…

АФ: Нет.

ДК: Вы не насиловали ее…

АФ: Нет.

ДК: У вас не было секса по взаимному согласию…

АФ: Нет. Категорически нет.

РГ (передвигает через стол лист бумаги): Это копия отчета судмедэкспертов, который мы получили сегодня утром. Лаборатории удалось выделить некоторое количество мужской ДНК по делу Смит. И это ДНК не Хью Клиланда.

ПМ: Но вы, кажется, говорили, что все еще ждете результаты анализа ДНК?

РГ: Да, мы ждем анализа его ДНК. А это не его. Мы знаем это достоверно, потому что эта ДНК идеально совпадает с другим образцом. В частности, с образцом, хранящимся в целях отсеивания в национальной базе данных полиции.

АФ: Я был в квартире. Естественно, там есть моя ДНК.

РГ: Я говорю не о том, что было найдено в квартире. Я говорю о том, что было найдено на теле.

АФ: Что?

РГ: Все очень просто. Ваша ДНК была найдена на теле Эммы Смит. Возможно, у вас получится объяснить это нам.

АФ: Это наверняка ошибка. (Пауза.) Я могу объяснить это только тем, что произошел случайный контакт – вероятно, наши руки соприкоснулись, когда она передавала мне бокал.

РГ: Вы утверждаете, что так все и происходило?

АФ: Нет, я утверждаю, что так могло случиться. Если честно, я не могу вспомнить никакого другого контакта.

РГ: Ваша ДНК, детектив-инспектор Фаули, была найдена не в одном месте, не только на ее руках. Она была обнаружена по всему ее телу.

АФ: Нет. Категорически нет. Такого просто не могло быть.

ДК: В том числе – что является самым важным фактом – в области ее гениталий.

РГ: Кроме того, при посмертном обследовании этой зоны был обнаружен лобковый волос. Волос, который не принадлежит жертве. Это мужской волос. И он принадлежит вам.

* * *

Алекс Фаули сидит в саду, делая вид, что читает, но на самом деле слушает, как оперативная команда передвигается по ее дому. Тихие голоса, шаги. Она запрещает себе думать о любопытных соседях, милых старушках и старичках, которые «просто хотят одолжить у вас соли» ради того, чтобы поглазеть.

Единственный, кто ей знаком, это Алан Чэллоу – они встречались на вечеринке в Сент-Олдейте, – однако сегодня его здесь нет. Возможно, он постеснялся приходить. Она бы на его месте постеснялась. Главная здесь – женщина-азиатка. Она спокойна, проводит обыск профессионально и основательно, но за этой маской, в глубине ее темных глаз, есть нечто, чего Алекс видеть совсем не хочется. В настоящий момент ей не вынести чьего-то сочувствия.

Задняя дверь открывается, и к ней через сад идет тощий детектив-констебль. Ему не помешало бы постричься. Каждый раз, когда он откидывает с лица волосы, Алекс вынуждена прикусывать язык.

– Миссис Фаули?

Она поднимает голову.

– Извините, что беспокою, но можно задать вам несколько вопросов?

Она внимательно смотрит на него, поставленной козырьком ладонью закрываясь от слепящего солнца.

– О чем?

– Мне просто нужны кое-какие факты. В котором часу ваш муж вернулся в понедельник вечером, ну и все в таком роде…

Ей хочется послать его подальше, предложить ему не лезть не в свое дело, однако она не так глупа. Она знает, что так сделает только хуже. И есть еще кое-что, чего она не сможет вынести: чтобы ее увезли в Сент-Олдейт. Чтобы ее усадили на заднее сиденье полицейской машины, где она будет обливаться потом, где на нее будут таращиться.

– Думаю, – устало говорит Алекс, – вам стоит принести для себя стул.

* * *

[МУЗЫКАЛЬНАЯ ТЕМА – КАВЕР-ВЕРСИЯ ААРОНА НЕВИЛЛА «Я ОБРЕТУ СВОБОДУ»]

[ДЖОСЛИН]

Я Джослин Найсмит, и я являюсь сооснователем «Всей правды», некоммерческой организации, которая борется за предотвращение ошибок в судопроизводстве. Это «Восстановление справедливости, серия 3: Придорожный Насильник освобожден?».

Глава четвертая: Штукатурка

Вам может показаться, что «Штукатурка» – странное название для эпизода. Но в том, что касается Гэвина Пэрри, оно, как это ни ужасно, вполне подходит.

Прежде чем мы двинемся дальше, я должна предупредить вас, что этот эпизод содержит детали, которые могут огорчить некоторых слушателей.

В предыдущем эпизоде мы узнали о том, как Александра Шелдон, третья жертва Придорожного Насильника, вышла замуж за одного из следователей, ведших это дело, за детектива-сержанта – сейчас он детектив-инспектор – Адама Фаули. На наш взгляд, это, пожалуй, единственный наиболее важный фактор, который нужно учитывать при оценке предполагаемой вины Гэвина Пэрри.

Но я опять забегаю вперед. Сначала нам нужно немного вернуться назад.

Вечером 16 октября 1998 года Луиза Джилкрайст шла домой с работы в приемной у одного врача в Каттеслоу, когда ее неожиданно затащили в кусты и жестоко изнасиловали. Чуть меньше месяца спустя было совершено нападение на пятую жертву, девятнадцатилетнюю акушерку-стажера, которая возвращалась домой из больницы имени Джона Рэдклиффа в Оксфорде. Она получила ужасные травмы. Интервалы между нападениями становились все меньше, а насилие – все ожесточеннее. Угроза нападения Придорожного Насильника росла.

[ЭЛИСОН ДОННЕЛЛИ]

Ну, я слышала о Придорожном Насильнике – все слышали. Но это было в Оксфорде. До Эбингдона далеко. Кто мог подумать, что это случится с нами…

[ДЖОСЛИН]

Это Элисон Доннелли. Она единственная из выживших жертв готова публично рассказывать о выпавших на ее долю тяжелых испытаниях. В то время ей был всего двадцать один год.

[ЭЛИСОН]

Я шла домой по Ларборо-драйв и была уже в нескольких шагах от своей квартиры. Весь день шел дождь, поэтому в канавах было полно воды, и, когда я остановилась, собираясь перейти дорогу, мимо проехал грузовик, да так близко к тротуару, что окатил меня водой с ног до головы. Думаю, это отвлекло мое внимание. Вот тогда все и случилось.

[ДЖОСЛИН]

Элисон не слышала, как сзади к ней подошел мужчина. Этот мужчина накинул ей на голову пластиковый пакет и потащил с тротуара в кусты.

[ЭЛИСОН]

Я пыталась сопротивляться, но ничего не видела – пакет прилип к лицу. Потом я почувствовала, как он тащит меня через кусты. После этого он закинул меня в кузов минивэна. Там на полу было что-то похожее на пластик. Я в жизни так не пугалась. Я думала, он убьет меня.

[ДЖОСЛИН]

Теперь мы знаем, что нападавший увез Элисон за десять миль, на автостоянку возле кольцевой Оксфорда.

[ЭЛИСОН]

Он вытащил меня из минивэна и поволок куда-то – я ощутила асфальт под ногами. Потом повалил меня на спину, сорвал с меня нижнее белье и изнасиловал. Я почувствовала, как он встал, а потом услышала, как удаляются его шаги. Я лежала там затаив дыхание и молилась, чтобы он не вернулся.

[ДЖОСЛИН]

Но эти молитвы не были услышаны.

[ЭЛИСОН]

Через несколько минут опять раздались его шаги, они приближались, а потом он схватил меня и бросил лицом на асфальт. Это было так больно – я никогда раньше не занималась сексом таким образом. Сейчас этот мужчина казался другим – более грубым. Жестоким. Должно быть, он понимал, какую боль причиняет мне, но его это не заботило. Я подумала, что он наказывает меня за то, что в первый раз все так быстро закончилось. Одной рукой он прижимал меня за шею, вдавливая в асфальт, я даже не могла дышать. Когда я попыталась сопротивляться, он стал бить меня головой о землю. И на этот раз все продолжалось долго.

[ДЖОСЛИН]

Элисон получила перелом черепа и потеряла зрение в одном глазу. Травмы у нее были ужасные.

[ЭЛИСОН]

Наверное, в какой-то момент я потеряла сознание, потому что, когда пришла в себя, вокруг были полицейские мигалки и стояла машина «Скорой».

[ДЖОСЛИН]

Элисон доставили в больницу Рэдклиффа, где ей сделали срочную операцию. Прошло пять недель, прежде чем ее состояние улучшилось настолько, что она смогла вернуться домой. Впереди ее ждало пять месяцев реабилитации. Однако на этот раз полиции долины Темзы повезло. В подошве обуви Элисон застряло нечто, что могло попасть туда только из кузова минивэна.

Эта субстанция называется гипс. Основа штукатурки. Для полиции это стало первой реальной уликой. И оказалось, что критически важной уликой.

Но это было не единственным прорывом в расследовании. Одна из соседок Элисон по квартире вспомнила, что за несколько дней до нападения не раз видела белый минивэн, припаркованный на улице. То было первым указанием на то, что версия детектива-сержанта Адама Фаули верна: насильник действительно выслеживает свои жертвы.

Расследование сильно продвинулось вперед, однако это не помогло спасти Люси Хендерсон, ставшую седьмой, и последней, жертвой. 12 декабря на нее напали, когда она шла домой с работы, затащили в минивэн и увезли на заброшенную стройку, где жестоко изнасиловали. И снова на подошве ее обуви был обнаружен гипс.

[ЭЛИСОН]

После того, что случилось с Люси, полиция спросила меня, согласна ли я сняться в реконструкции событий, чтобы потом показать ее по «Криминальному дозору». И я сказала «да», потому что очень хотела помочь. Но это было ужасно – я как будто снова пережила все.

[ДЖОСЛИН]

Как потом сказал судья, Элисон проявила удивительную отвагу и стойкость перед лицом такого страшного нападения. Сейчас, двадцать лет спустя, она нашла новое призвание и работает в качестве консультанта, помогая другим жертвам сексуального насилия. Так что во всей этой жуткой истории есть хоть какой-то положительный момент.

Однако, как это ни печально, такое нельзя сказать про других жертв Придорожного Насильника.

В Рождественский сочельник 1998 года Дженнифер Годдард, мать пятой жертвы, вернулась домой и обнаружила, что у ее дочери передозировка. Рядом с кроватью была записка со словами, что она очень сожалеет, но не может жить дальше. Ей было всего девятнадцать.

Придорожный Насильник забрал первую жизнь.

[НА ЗАДНЕМ ФОНЕ «СЛЕЗЫ В РАЮ» – ЭРИК КЛЭПТОН]

Я Джослин Найсмит, и это «Восстановление справедливости». Можете слушать этот и другие подкасты «Всей правды» на «Спотифай» или в любом другом месте, где вы их найдете.

[ПЛАВНОЕ ЗАТИХАНИЕ]

* * *

РГ: Допрос возобновлен в 13:10. Присутствуют те же.

ДК: Давайте вернемся к экспертизе, ладно? Потому что, если честно, у меня не получается найти какое-либо объяснение. Если не считать того, которое очевидно.

АФ: Наверняка здесь произошла ошибка…

ДК: Ошибка? Серьезно? Сколько раз за долгие годы я слышал от подозреваемых эту фразу: «Это не я, меня там не было…» Вы можете придумать что-нибудь получше?

АФ: Послушайте, если б у меня с ней был секс, вы обнаружили бы сперму, а не просто лобковый волос.

ДК: Вы могли пользоваться презервативом.

АФ: Может, это у вас, Кинг, такая семейная жизнь, что вы носите с собой презервативы на всякий случай, но я – нет, уверяю вас.

ДК (подается вперед): Объясните. Наличие. Волоса.

АФ (пауза): У меня нет объяснения.

ДК (откидывается на спинку): О, думаю, есть. Вам так не кажется?

* * *

– Черт побери, мне все еще не верится, – говорит Гислингхэм.

Уже девятый час вечера, но никто не занимается своей работой. Пиджаки сняты, галстуки распущены, в автомате в коридоре уже закончились банки с холодными напитками. Кто-то предложил переместиться в паб, но ни у кого, кажется, не хватает силы воли, чтобы заставить себя встать и уйти.

– Еще раз: что сказала Галлахер?

– Я это узнал не от нее, – говорит Куинн. – А от Фэрроу. По его словам, решающий фактор – это ДНК, но, когда я надавил на него, он обрушился на меня с заявлением, что не всем положено это знать. Хотя он все же не утерпел и проговорился, что даже Фаули не удастся выпутаться из этого.

– Черт, – говорит Гислингхэм. Ему все еще не верится, что прямо после отпуска в Коста-Браве он окунулся во все это.

– Хотите, я поговорю с Клайвом Конвеем? – спрашивает Бакстер. – У него передо мной один должок. Или три.

Но Гис качает головой:

– Лучше не надо. Не хочу, чтобы ты вляпался в дерьмо. Его и так достаточно.

– Как бы то ни было, – с безнадежностью говорит Эв, – что это изменит? Мы ничего не можем сделать.

Гис собирается что-то ответить, но закрывает рот. Потому что в дверях стоит человек, его крупная фигура перегораживает проем.

Харрисон.

Гис вытягивается в струнку:

– Добрый день, сэр.

– А, детектив-сержант Гислингхэм… Рад, что вы вернулись. Последние несколько дней нам вас не хватало.

Куинн ощетинивается, но не слишком сильно, чтобы не привлечь внимание Харрисона.

Суперинтендант проходит на середину комнаты. Он умеет управлять пространством.

– Как я понимаю, вы уже слышали печальную весть о детективе-инспекторе Фаули. Естественно, я не собираюсь обсуждать это дело или в подробностях рассказывать об уликах против него. Это было бы неуместно и преждевременно. Скажу же я вот что: полагаясь на вас как на команду, я рассчитываю, что вы продемонстрируете самые высокие стандарты профессионализма. Это дело не ваше, и вы ни при каких условиях не должны вмешиваться в расследование или препятствовать работе команды детектива-инспектора Галлахер. – Он медленно обводит взглядом всех, каждого по очереди. – И во избежание каких-либо сомнений: это недвусмысленно включает любые контакты с прессой. Никаких «шепотков», никаких «источников, близких к расследованию» – я ясно выразился? Нет надобности говорить, что никаких официальных комментариев не будет до тех пор, пока детективу-инспектору Фаули не будет предъявлено обвинение.

Гислингхэм не единственный морщится при этих словах: это одна из фраз Фаули.

Харрисон откашливается:

– Плохо, что наш подозреваемый – детектив-инспектор из полиции долины Темзы; будет в десять раз хуже, если этот факт вылезет наружу.

Он снова оглядывает всех. Слышно бормотание «да, сэр», «конечно, сэр».

– У вас и так полно работы. Для начала, дело Фишер – или оно как-то ускользнуло от вашего внимания?

Куинн поднимает голову:

– Я думал, мы ждем отмашки от прокурорской службы…

Харрисон смотрит на него, затем демонстративно переводит взгляд на Гислингхэма:

– Оставляю все это вам, детектив-сержант.

* * *

ДК: Давайте вернемся к преследователю.

АФ: Я уже все объяснил.

ДК: Не мне. Мне вы не объясняли.

АФ (пауза, затем медленно): Я расспросил ее о подробностях инцидента, а потом начал обсуждать вероятных подозреваемых. Всех, кто мог иметь что-то против нее, – коллег или бывших приятелей…

ДК: И что она сказала?

АФ: Она была в растерянности. Она не имела представления, кто это может быть.

ДК: Значит, Клиланда она особо не упоминала?

АФ (пауза): Нет.

ДК: Что насчет ее недавнего парня – что она сказала о нем?

АФ: Что она давно с ним не встречается. Что отношения были несерьезными и что именно он их закончил. У него не было причин преследовать ее.

ДК: Она так и сказала – что тот мужчина бросил ее?

АФ: Не «бросил», нет…

ДК: Но это было его решение – закончить.

АФ: Да. Именно так.

ДК: Видите ли, в этом-то и проблема. В этом бывшем парне.

АФ: Почему? Ведь тут все абсолютно просто.

ДК (качает головой): Боюсь, непросто. Совсем непросто. Потому что не было никакого бывшего.

АФ: Не улавливаю.

ДК: У Эммы Смит не было никакого парня. Ни тогда, ни вообще. Потому что Эмма Смит была нетрадиционной ориентации.

АФ (молчание): Нет… вы что-то не так поняли…

ДК: Все так. Скажу вам так: ориентация у нее была нетрадиционная, но открыто она об этом не извещала. И встречалась с женщиной по имени Аманда Хаскелл – та пришла к нам, как только увидела новости. Мы нашли электронную переписку между ними. Так что никакой ошибки нет. (Откидывается на спинку стула.) И все, что вы сказали, – все это ложь. Вся эта чушь насчет бывшего парня…

АФ: Нет… точно нет… все это она сама говорила…

РГ: Признаться, мне тоже трудно поверить в ваши слова.

АФ: Возможно, она имела в виду… послушайте, мне на ум приходит только одно: она подразумевала партнершу, а я предположил…

ДК: Вы этого не говорили. По сути, вы ни разу не произнесли слово «партнер». Ни разу за весь разговор. Я внимательно следил.

АФ: Как я сказал, я, вероятно, предположил… в том смысле, что моя жена даже не догадывалась, что Эмма нетрадиционной ориентации… я бы запомнил это…

ДК: Касательно вашей жены. Давайте еще раз пройдемся по тому вечеру. Что вы делали после того, как покинули квартиру Эммы Смит?

АФ: Я сразу поехал домой. Я вернулся примерно в девять сорок пять. Моя жена уже ложилась спать. Я приготовил ей чашку чая.

ДК: А что вы делали потом?

АФ: Выпил бокал вина…

ДК: Еще один бокал вина…

АФ: Потом посмотрел телевизор.

РГ: Какую программу?

АФ: Не знаю. Что-то американское.

ДК: А в кровать отправились в котором часу?

АФ: Вероятно, около одиннадцати. Точно не помню.

ДК: Ваша жена может это подтвердить?

АФ (Молчание.)

РГ: Детектив-инспектор Фаули, это же такой простой вопрос.

АФ: (молчание): Нет, не может.

ДК: Вы не разбудили ее, когда легли в кровать? Вот я всегда бужу – моя жена постоянно ворчит на меня по этому поводу.

АФ: (Молчание.)

ДК: А, извините, дружище, я забыл. Вы же спите в разных комнатах, да?

АФ: Какого черта…

ДК: Какой облом, один-одинешенек… И давно так? Три месяца? Четыре? Наверное, чертовски надоело. Если вы понимаете, что я имею в виду.

АФ: Вы могли узнать об этом только в одном случае – если уже беседовали с моей женой…

ДК: Ну, вы сами знаете, каково это. Никаких секретов в расследовании убийства, дружище.

АФ: Я вам не «дружище».

ПМ: Это было совершенно неуместно, детектив-сержант. Детектив-инспектор Фаули вправе рассчитывать на учтивое отношение, как и любой подозреваемый. Возможно, даже на более уважительное.

РГ: Я прошу прощения за любое неуважение, проявленное со стороны детектива-сержанта Кинга… (смотрит на него) это было непреднамеренно.

ПМ: Спасибо…

РГ: Но то, что в версии событий вашего клиента присутствует множество нестыковок, остается фактом. Нестыковок и несоответствий. Как он сам отлично знает, полиция, сталкиваясь с такими нестыковками и несоответствиями, не имеет иного выбора, кроме как провести тщательное расследование. Как это ни неприятно в данном случае. Думаю, сейчас самое время сделать перерыв. Допрос возобновится в четырнадцать пятнадцать.

* * *

Нина Мукерджи поднимает взгляд. За личным помощником Алана Чэллоу следует мужчина, которого она никогда раньше не видела.

– Кто это? – спрашивает она Конвея.

Тот поднимает голову и морщится.

– Дэйв Кинг. Детектив-сержант из тяжких.

Она хмурится; она служит в полиции долины Темзы уже полтора года, но сталкивается с ним впервые.

– Новенький?

Конвей качает головой:

– Не, он здесь много лет. Просто не жалует нас. Обычно посылает кого-нибудь из своих рабов.

Нина внимательно смотрит на Кинга. Тот великолепно подошел бы на роль «громилы-полицейского», вот уж точно. А еще он составил бы отличную конкуренцию Гарету Куинну на модном фронте. Розовая рубашка, приталенный пиджак, обязательная бородка. Он похож на персонажа из психологического триллера, который показывают по субботам: этакий улыбающийся миляга, у которого внешне все хорошо, хотя на самом деле это не так.

Конвей опять морщится:

– К гадалке не ходи – он по делу Фаули.

Оно и понятно. Пусть судебно-медицинская экспертиза и не стоит драгоценного времени Кинга, зато прищучить детектива-инспектора – совсем другое дело.

Личный помощник Чэллоу подходит к ним.

– О, черт, – бормочет Конвей. – Опускаю перископ.

Нина против воли улыбается, но ее улыбка исчезает, когда личный помощник останавливается у ее стола:

– Алан просит вас поприсутствовать при этом.

Выбора у нее особого нет. Конвей усмехается, а она собирает бумаги и идет за личным помощником в кабинет Чэллоу. Кинг уже обслужен: кофе, бутылка воды, планшет. Он и Куинн, похоже, были разделены при рождении. Он сидит, откинувшись на спинку, щиколотка одной ноги вальяжно лежит на колене другой. На нем нет носков. За тридцать секунд, что Нина находится с ним в одном помещении, он уже бесит ее.

– Это детектив-сержант Кинг, – говорит Чэллоу. – Он жаждет получить что-нибудь полезное по дому Фаули.

– Команда, которая делала обыск, только что вернулась…

– Ну да, – говорит Кинг, внимательно глядя на нее, – только это никогда не останавливало знающих криминалистов, с которыми я когда-либо работал. У вас наверняка что-то есть.

Нина бросает на него красноречивый взгляд и открывает папку.

– Одежда, в которой детектив-инспектор Фаули был в ночь убийства, уже постирана, так что там найти что-нибудь полезное не удалось. Команда изъяла кроссовки, но, если учесть способ, которым было совершено убийство, сомневаюсь, что мы найдем на них кровь или другие физиологические жидкости. Хотя мы, естественно, проверим. – Она откидывается на спинку. – В остальном в доме ничего ценного найдено не было. Сожалею.

– И презервативов не было?

– Нет.

– Как я понимаю, они проверили спортивную сумку?

Нина готова испепелить его взглядом:

– Да, забавно, что это пришло им в голову.

Кинг хмурится:

– Что насчет «Мондео»?

Она делает глубокий вздох, считает до десяти.

– Ничего.

– Они проверили багажник?

«О боже, чтоб ты провалился», – думает Нина.

– Да. И нет – там не было ничего. Ни жидкостей, ни волос. Мы собрали образцы для анализа ДНК на всякий случай, но сомнительно, что найдем что-то. И предвосхищу ваш вопрос: машину не мыли и не чистили в последнее время. Короче, там нет ничего, что указывало бы на то, что детектив-инспектор Фаули перевозил тело.

Кинг одаривает ее сардонической усмешкой:

– Ну, думаю, если б кто-нибудь и сообразил, что нужно защитить багажник пленкой, то это действующий офицер полиции.

– Это при условии, – тихо говорит Чэллоу, – что тело вообще там было.

Улыбка перерастает в мрачный смешок.

– Это точно.

* * *

Когда Фрейя отпирает дверь, Калеб не двигается с места. Он продолжает сидеть на приоконной скамье и тупо таращиться в сад так же, как час назад, когда она уходила.

– Я принесла тунца и кукурузу. Твое любимое.

Это звучит фальшиво, и она это знает. Ей просто нужно нарушить молчание.

Фрейя подходит к окну, но Калеб не поворачивается; кажется, он даже не осознает, что она рядом.

– Калеб, – уже громче говорит Фрейя.

Он наконец поворачивается и смотрит на нее.

– Прости, малышка. Я был далеко отсюда.

Она садится рядом с ним и обнимает его за плечи.

– Все будет хорошо, малыш. Честное слово.

Он кивает, но не смотрит на нее. Фрейя чувствует, как напряжено его тело.

* * *

Гислингхэм откладывает телефон:

– Звонила юрист из прокурорской службы. Очевидно, она сказала Фаули, что все еще есть некоторые вопросы по делу Фишер, которые ей хотелось бы решить, прежде чем она примет окончательное решение, продолжать ли его.

– Пустая трата времени, черт побери, – бормочет Куинн.

У остальных членов команды настроение не лучше.

– Ладно вам, ребята, – говорит Гис, пытаясь придать своему голосу некоторую бодрость. – Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее закончим. Итак… на чем мы остановились?

Бакстер бросает взгляд на Куинна, но тот слишком взбешен, чтобы отвечать.

Бакстер набирает в грудь побольше воздуха:

– В общем, в заявлениях были некоторые несоответствия. Особенно у Фишер. Она утверждает, что не знает, как порвалось ее платье, но Брайан Гоу считает, что она лжет, хотя, когда Фишер говорит, что не может вспомнить ни о каком контакте с Морганом, она говорит правду. – Он пожимает плечами. – Как на это ни посмотри, все странно. Что такого особенного в этом платье, чтобы лгать ради него?

– Хороший вопрос, – говорит Гис. – Давайте вызовем ее сюда и спросим.

* * *

Настрой в отделе тяжких преступлений значительно более воодушевленный, чем у соседей. Изнасилование и убийство с детективом-инспектором в центре – и на меньшем строились целые карьеры. Однако у Саймона Фэрроу нет никаких иллюзий по поводу собственного места в пищевой цепочке. Он занимает должность детектива-констебля недолго – меньше года, – поэтому склоняется к тому, что все взвалят на него. Нет, он не жалуется. Он всегда хотел быть детективом, еще с детства, когда получил всего Шерлока Холмса на Рождество. Его мать любит объяснять его решение тем, что он рос по соседству с инспектором Морсом[50] – «мы же тоже живем в Оксфорде», – однако ему хотя бы удалось убедить ее в том, чтобы не щеголять этим перед его девушками. Хотя трудно разглядеть, как Джон Тоу[51] мирится со всем дерьмом, которое сейчас потихоньку взваливают на Саймона. После онлайн-обращений и объявления, вывешенного на мосту Уолтон-Уэлл, их просто завалили звонками, но разбираться с ними – хуже дела нет. Они поделили звонки между собой, так как процесс позволяет немного очистить мозг, и сейчас его очередь. Хотя, как говорит его бабушка, они служат тем, кто стоит и ждет[52]. Или, в данном случае, тем, кто сидит и отсеивает.

Он собирается сходить за кофе, когда его через кабинет окликает один из детективов-сержантов:

– Эй, Фэрроу, сегодня у тебя счастливый день. Только что звонил Кинг. Ты нужен ему в Ньюбери. Мигом.

* * *

ДК: Допрос возобновляется в шестнадцать десять. Сейчас вместо детектива-инспектора Галлахер присутствует детектив-сержант Саймон Фэрроу. Итак, приступим? Я выслушал все, что вы сказали, Фаули, и кое в чем есть определенный смысл. Без сомнения, что-то из этого можно подтвердить. Однако нам никуда не деться от факта, что сейчас все указывает на один и тот же вывод: между вами и Эммой Смит произошел некий сексуальный акт, и в итоге она умерла…

АФ: Нет, этого не было.

ДК: Вы запаниковали… ваша карьера, ваш брак, вся ваша чертова жизнь полетит к чертям собачьим, если все это вылезет наружу. Поэтому вы завернули тело – в пленку или еще во что-то…

АФ: (Качает головой.)

ДК: И загрузили в багажник своей машины. Темно-синего «Форда Мондео».

АФ (категорически): Нет.

ДК: Машину видели. Вас видели. Соседи опознали машину, похожую на вашу, и мужчину, одетого точно так же, как вы, у квартиры Эммы Смит вечером девятого июля.

АФ: Сколько раз вам повторять – я был там. Естественно, они видели меня…

ДК: А потом вы поехали домой к жене, как будто ничего не случилось. Она вспомнила, как вы пару минут поболтали на кухне, как вы приготовили ей чашку чаю. Зато она не знает, что все это время мертвое тело ее давней подруги лежало в багажнике вашей машины…

АФ: Безумие какое-то…

ДК: Вы выпили бокал вина, посмотрели телик, а позже, когда убедились, что вокруг никого нет, выскользнули из дома и поехали к мосту Уолтон-Уэлл. Вы знали, что нужно избавиться от тела, причем побыстрее. А где это сделать проще всего, как не на железнодорожных путях – товарняк быстро уничтожит все улики, даже если допустить, что кто-то займется расследованием. Если повезет, смерть спишут на самоубийство, и на этом все закончится. Но вы не могли рисковать, спускаясь к путям, ведь вас могли увидеть, поэтому просто перекинули тело через парапет. Только на следующий день вы поняли, как катастрофически лоханулись.

ПМ: Для протокола: мой клиент категорически отрицает эти нелепые утверждения все до единого.

ДК: Вы выбросили то, во что ее завернули, где-то по дороге домой и, вероятно, так же поступили с телефоном Смит. Только не забывайте: канал-то всего в нескольких ярдах от моста…

ПМ: Очень остроумная история, детектив-сержант, но если смотреть с практической стороны, то мне трудно поверить, что мой клиент мог проехать расстояние от Райзингхерста до моста Уолтон-Уэлл – сколько там, пять или шесть миль? – не попав ни под одну камеру контроля скорости или видеонаблюдения.

ДК (передает ей лист бумаги): Вообще-то, как видите, это вполне осуществимо. Любой имеющий карты «Гугл» смог бы проделать этот путь. Я уже не говорю о полицейском офицере ранга детектива-инспектора Фаули и его опыте.

АФ (сглатывая): Что насчет камер видеонаблюдения на мосту?

ДК: Здесь вопросы задаю я. Не вы.

* * *

Это первый раз, когда Гислингхэм видит Марину Фишер вживую, хотя он видел ее фотографии и получил взвешенную и объективную оценку от Гарета Куинна в характерном для того стиле («немного пожившая, но определенно сногсшибательная»). Однако когда она переступает порог, Гис видит, что имел в виду Куинн. В Фишер действительно что-то есть, даже несмотря на отнюдь не идеальные обстоятельства, в которых она оказалась. Он уже слышал о ее экстравагантном наряде, но сейчас у него не вызывает удивления, что она явилась в платье до колен и синего цвета. По сути, если б он ничего не знал, то с трудом понял бы, кто из двоих клиент, а кто адвокат.

Куинн закрывает за ними дверь, и они садятся – женщины с одной стороны, мужчины с другой.

– Профессор Фишер, мы еще не встречались. Я детектив-сержант Крис Гислингхэм, и в настоящий момент расследованием руковожу я.

– А где же детектив-инспектор Фаули? – тут же задает вопрос адвокат. – Мне казалось, это его дело?

– Детектива-инспектора Фаули вызвали по другим делам. Но, уверяю вас, я полностью в курсе.

Он смотрит на Куинна, который начинает делать записи.

– Итак, – говорит Гислингхэм, – прежде чем мы начнем, мне нужно убедиться, что вам напомнили о том, что вы все еще находитесь под предостережением[53]. Мы попросили вас приехать, чтобы поговорить об инциденте с вашим платьем.

Фишер бросает быстрый взгляд на адвоката.

– Но я уже сказала вам, что не помню, как оно порвалось.

– Я обязан сообщить вам, что ваш допрос просмотрел профайлер, специалист по языку тела. И он абсолютно уверен, что на самом деле вы знаете, как порвалось платье. У нас есть только одно объяснение, почему вы солгали: потому что это случилось во время сексуального нападения на Калеба Моргана. Нападения, про которое вы продолжаете утверждать, что его не было.

Наступает молчание. Фишер ерзает на стуле.

– Ладно, – наконец говорит она. – Вы правы. Думаю, я знаю, как порвалось платье, – глубоко вздыхает, тянется за водой. – Утром, когда я встала, я не сразу заметила, что оно порвано, – я спешила выпить чашку чая и принять аспирин. Но когда зашла в комнату Тобина, он на полу играл с пайетками – красными пайетками. Он сказал, что они понадобились ему, чтобы приклеить к рисунку.

– Вы хотите сказать, что платье порвал ваш сын… чтобы добыть пайетки?

Марина слегка краснеет:

– Да, пока я была внизу. Думаю, так.

– А он делал что-нибудь подобное раньше?

Румянец на ее щеках становится ярче.

– Ему нравится все блестящее. Вероятно, он не понимал, как трудно будет их оторвать. – Она пожимает плечами. – Как я сказала раньше, дети не всегда умеют рассчитывать свою силу.

– Вы расспрашивали его об этом?

Фишер отводит взгляд, кивает.

– И что он сказал?

Она опускает взгляд.

– Он это отрицал. Сказал, что никогда не прикасался к платью. Что нашел пайетки на полу в кухне.

– Но вы не поверили ему.

Марина все еще не смотрит на них.

– На кухонном полу не было никаких пайеток.

– А после этого вы спрашивали его?

Она пожимает плечами.

– Он продолжает отрицать, – переводит взгляд с одного офицера на другого. – Ладно вам, он не первый ребенок, который врет, потому что нашкодил.

Гис медленно кивает – он отец двухлетнего малыша, он знает.

Но Куинн не унимается:

– Так почему вы не рассказали нам об этом в самом начале?

Фишер смотрит на него, потом отводит взгляд.

– Это личное.

Она замыкается. На ее лицо опускается ледяная завеса.

* * *

– Спасибо за помощь, Брайан, – говорит Галлахер. – Мне просто нужна была еще одна пара глаз. Неофициально.

Гоу отворачивается от экрана и смотрит на нее.

– Без проблем. Мне и так сегодня надо было в Кидлингтон.

Он поворачивается к экрану, нажимает на паузу. Его лоб пересекает морщина.

– Ну? – спрашивает Галлахер. Она стоит, сложив руки на груди, и нервничает.

Гоу опускает очки на переносицу:

– Такое впервые. Просматривать все это, чтобы решить, лжет ли офицер полиции…

– Он подозреваемый. От других ничем не отличается.

Гоу пристально смотрит на нее, затем ударяет по экрану планшета.

– Ну, лжет? – снова, на этот раз нетерпеливо, спрашивает она. – Лжет?

Гоу поднимает на нее взгляд:

– Я здесь ничего не вижу. Я возьму запись с собой и еще раз просмотрю ее, но здесь нет ничего, что указывало бы на нестыковки. Он под очень сильным напряжением, что неудивительно, но, когда утверждает, что не совершал преступление, в его словах и языке тела отсутствует какое-либо расхождение. Напрочь.

– Дэйв Кинг наверняка сказал бы, что если кто и знает, как это делать, то точно Адам Фаули.

Гоу изгибает бровь:

– Никаких сомнений.

Галлахер понимает намек:

– Послушай, я знаю, что Кинг бывает немного… бестактным… но он хороший коп. У него великолепная интуиция.

Гоу снова что-то пишет:

– Ну, если ты так говоришь…

* * *

– Итак, профессор Фишер, для полной ясности и для протокола: вы сейчас меняете свои показания, утверждая, что действительно знаете, как было повреждено ваше платье.

Фишер шумно вздыхает:

– Да.

Куинн кивает:

– А что насчет предыдущего вечера, с Морганом? Есть ли что-нибудь, о чем вы нам не рассказали?

– Сержант, мы вполне обойдемся без сарказма, – говорит адвокат.

– Ответ на ваш вопрос «нет», – говорит Фишер. – Я помню не больше того, о чем рассказывала вам раньше.

– Серьезно? – говорит Куинн, открыто усмехаясь.

Марина вперивает в него взгляд:

– Серьезно.

Она вздыхает и смотрит в сторону, и Гис вдруг понимает, что женщина смаргивает слезы.

Адвокат обеспокоенно смотрит на нее и передает ей стакан воды. Затем обращается к Гису:

– Послушайте, сержант, все это тяжелейшее испытание для Марины… она совсем не спит… у ее сына кошмары…

– Не совсем понимаю, что вы хотите, чтобы я сделал.

– Я прошу вас, чтобы вы закрыли это нелепое дело. Вся эта история абсурдна. Эта политкорректность превратилась в сплошной психоз.

Гис открывает рот, собираясь ответить, но оказывается, что адвокат не закончила.

– Я в том смысле, что взгляните на нее. Вы серьезно думаете, что она могла совершить сексуальное нападение на игрока в регби шести футов ростом против его воли? – Она смотрит на Гиса, потом на Куинна. – Ну, верите?

* * *

Маленьких детей можно редко увидеть в отделе полиции, поэтому вечером, когда Сомер, купив себе перекус на ужин, возвращается обратно, ей трудно не заметить Тобина Фишера, который спокойно сидит на стуле у входа. Она оглядывается по сторонам, обеспокоенная тем, что с ним никого нет, но потом замечает у автомата с напитками женщину-констебля – та как раз достает из лотка банку фанты.

Сомер секунду размышляет, затем делает шаг к мальчику. У него на коленях раскраска по номерам. Несмотря на то что она загораживает ему свет, что люди ходят туда-сюда, что постоянно звонят телефоны, он не поднимает головы. Сомер садится рядом с ним:

– Тобин, что ты рисуешь?

* * *

Куинн и Гис наблюдают, как Фишер и Кеннеди в сопровождении полицейского констебля в форме выходят из кабинета. Адвокат обнимает Фишер за плечи, а та едва не спотыкается.

– Неужели и Калеб Морган настолько убедителен? – спрашивает Гис.

Куинн поворачивается к нему:

– То есть?

– Ну, просто. На мой взгляд, Фишер совершенно искренна. Когда она брала стакан с водой, у нее дрожали руки.

– В ее интересах быть убедительной. И не забывай, она часто выступает по телику. Эта женщина – актриса. Она отлично знает, как манипулировать толпой.

* * *

Женщина-констебль возвращается от автомата и протягивает банку Тобину. Он берет ее, но не смотрит на женщину и не благодарит ее. Сомер над головой мальчика переглядывается с офицером, и та пожимает плечами, очевидно совсем неудивленная. Сомер тоже не удивлена; она задается вопросом, нет ли у Тобина аутизма. Сомнений в том, что он умен, нет, однако в социальном плане мальчик практически не взаимодействует с людьми. Может ли быть, что такой информированный человек, как Марина Фишер, не заметила, что происходит с ее ребенком?

Тобин продолжает рисовать, тщательно и сосредоточенно, с головой погрузившись в свое занятие. Он последовательно закрашивает зоны одного цвета; рядом с ним на стуле в порядке радуги лежат карандаши, кончики остро заточены и выровнены по одной линии.

– Можно посмотреть?

Шуршание карандаша по бумаге прекращается. Мальчик не поднимает головы, но через секунду кладет карандаш на правильное место в ряду и передает ей раскраску.

Сомер смотрит на рисунок, затем резко выдыхает, неожиданно сообразив, что это такое.

* * *

– Что случилось? – спрашивает Эв.

Сомер стоит у доски и смотрит на фотографии по делу Моргана. Кухня Марины Фишер, порванное вечернее платье, пустая бутылка из-под шампанского, снимки Калеба, сделанные в Центре консультативной помощи изнасилованным.

Эв встает и подходит к ней, и Сомер наконец замечает ее присутствие.

– Прости, – говорит она, – я тебя не заметила.

– Что у тебя там?

Сомер опять поворачивается к доске:

– Я только что видела Тобина Фишера. Он сидел внизу и ждал, пока допросят его мать. У него с собой была раскраска – одно из тех «образовательных» пособий, которые покупают для своих детей мамаши вроде Фишер. Иллюстрации из Шекспира, из греческих мифов – все в таком роде.

– Ну, ясно, – медленно говорит Эв, не понимая, к чему та ведет. – А суть-то в чем?

– Суть в том, что до этого Тобин последовательно раскрашивал рисунки от начала. Однако тот, которым он сейчас занимался, почти в конце. А до него – пустые рисунки. Наверняка он намеренно выбрал этот.

– И что?

– А вот что. На рисунке, которым он сейчас занимается, Георгий и дракон. В руководстве к раскраске говорится, что дракона нужно раскрашивать в различные оттенки зеленого, но Тобин полностью это игнорирует. С другими картинками он ничего не игнорировал. Я проверяла.

Эв хмурится:

– Так каким цветом он раскрашивал дракона?

– Красным, – отвечает Сомер. – Одним оттенком красного. – Она морщится. – И это кое-что мне напомнило.

Она указывает на одну из фотографий на доске. На ней Морган снят сзади. Видна его голова, спина, шея и татуировка на левом плече.

Красный дракон.

* * *

Дежурный надзиратель со щелчком распахивает дверь и отходит в сторонку, чтобы пропустить адвоката.

– Дайте мне знать, когда закончите.

Пенелопа Макхью кивает:

– Спасибо.

Она ждет, когда сержант выйдет в коридор, и только после этого проходит в камеру.

Ее клиент сидит на узкой койке, подперев голову руками. Тост и каша на подносе стоят нетронутыми. У клиента под мышками огромные влажные пятна. Это не должно бы удивлять ее; она уже давно делает свою работу, у нее в клиентах бывали подозреваемые в убийствах. Однако ей никогда не доводилось иметь дело с действующим детективом-инспектором.

Она старается пореже вдыхать горячий воздух, пропитанный запахами пота, мочи и отчаяния.

– Между прочим, мы могли бы встретиться в комнате для консультаций.

Он поднимает голову:

– Я обойдусь без того, чтобы еще раз пройти наверх дорогой стыда.

Это ужасно – то, как быстро человеческое существо разваливается на куски. Она знает этого мужчину – знает много лет, – но сейчас видит перед собой призрак его прежнего. Не осталось ничего: ни спокойной властности, ни ощущения скрытой силы, которую жестко держат под контролем. Он выглядит опустошенным, измученным, в морщинки вокруг его глаз въелась паранойя…

– Мне нужно поговорить с тобой.

Даже его голос стал слабее.

Макхью делает шаг вперед:

– Ладно. Давай.

– Я много думал… вся эта история… ДНК, машина, сперма… в этом нет никакого смысла.

Она язвительно усмехается:

– Сколько раз я это слышала.

– У меня этому есть только одно объяснение. Есть только один вариант, при котором все складывается в четкую картину.

Она хмурится. Он говорит слишком быстро, его глаза слишком широко раскрыты. Если б она не знала его, то подумала бы, что он не в себе. Или под кайфом.

– Улики… все было спланировано. Меня подставили.

Слова падают, как капли свинца. Виновные – все они так говорят. А ей очень не хочется, чтобы этот человек оказался среди них.

Вероятно, он что-то увидел в ее лице, потому что встает и подходит к ней. Она вынуждена прилагать все силы, чтобы не попятиться.

– Послушай, я понимаю, как все это звучит, – за двадцать лет я сам наслушался всего такого от зэков. Ведь ты думаешь, что я либо виновен, либо не в себе, верно? А вероятнее, что и то и другое. И несу полную чушь, как какой-то маньяк…

Она что-то бормочет, но он останавливает ее:

– Просто выслушай меня, пожалуйста. Я думал и думал над этим, уж больно все связно… уж больно, не знаю, гладко… – Он смотрит на нее, и у него взгляд напуганного маленького ребенка. – Ты понимаешь, к чему я веду?

Она хмурится:

– Наверное. Ты говоришь, что все слишком логично, чтобы это было простым совпадением?

В его глазах загорается огонек.

– Именно. Потому что все идеально складывается в четкую картину. Улики так здорово подкрепляют друг друга, что их стоило бы завернуть в подарочную бумагу. Но реальное, непреднамеренное преступление – оно не такое. В нем все сумбурно и случайно, и преступник всегда в чем-то прокалывается. А в моей ситуации все слишком идеально. – Он замолкает, переводит дух. – Все это спланировано. Это единственная версия, в которой есть смысл.

Пенелопа Макхью не так в этом уверена. Есть как минимум еще одно объяснение. Он сам об этом сказал. У этого человека двадцатилетний опыт, он отлично разбирается в способах убийства и местах преступления. Если кто и смог бы устроить так, чтобы убийство сошло ему с рук, так только он.

– И человек, который все это устроил, – говорит он так, будто торопится, будто у него не хватает времени, – он умен. Очень умен. Он знает все о полицейских процедурах, и у него огромнейший зуб на меня, настолько большой, что он был готов убить, лишь бы отомстить.

Он смотрит на нее так, будто все настолько очевидно, что она давно уже должна была бы понять.

– Я знаю, кто это сделал. И ты знаешь.

* * *

В десяти милях от ИВС, в Эбингдоне, Алекс Фаули сидит, откинувшись на подушки, в гостевой спальне в доме сестры. Трудно быть невидимой на восьмом месяце беременности, но она старается изо всех сил. Не занимает слишком много места в переполненной гостиной. За столом пресекает все разговоры о себе самой и о том, как она переживает за Адама. Не торчит подолгу в ванной, когда Джерри собирается на работу. Вот и сейчас, когда Нелл в саду с детьми – они не в школе в связи с очередным академическим днем[54], – она сидит в своей комнате, так как сказала, что устала и хочет поспать. Наверху, с задернутыми шторами, прохладнее, но все равно слишком жарко для нее. Алекс слышит голоса, доносящиеся снизу. Они стараются говорить потише, так как думают, что она спит. Обычные мелкие мальчишеские перепалки, лай собаки. Вот Нелл пытается помирить их. Обычный шум счастливой семьи. Сейчас, когда она знает, где Адам и почему он там, этого шума достаточно, чтобы разбить ей сердце.

Алекс смотрит на часы – наконец-то время пришло. Ее пульс учащается, когда она берет свой планшет и надевает наушники.

* * *

[МУЗЫКАЛЬНАЯ ТЕМА – КАВЕР-ВЕРСИЯ ААРОНА НЕВИЛЛА «Я ОБРЕТУ СВОБОДУ»]

[ДЖОСЛИН]

Как мы слышали в последнем эпизоде, 12 декабря 1998 года на Люси Хендерсон было совершено нападение, когда она возвращалась домой с работы. Ее бросили в кузов минивэна, привезли в заброшенную промзону и жестоко изнасиловали. И снова на ее обуви были найдены следы штукатурки, и снова нападавший не оставил свою ДНК. Люси было двадцать три года, она училась на старшем курсе колледжа Марчмейн. Она была последней из известных нам жертв Придорожного Насильника.

Только тогда об этом никто не знал. Прошло немало времени, однако очевидного прогресса в поимке нападавшего не было, и паника в обществе достигла апогея. В парламент посыпались вопросы, и на главного констебля полиции долины Темзы стали давить, чтобы он уволился.

А потом наконец произошел тот самый прорыв, которого все ждали. 3 января 1999 года полиция произвела арест.

Они схватили того, кого так хотели поймать.

Я Джослин Найсмит, и я являюсь сооснователем «Всей правды», некоммерческой организации, которая борется за предотвращение ошибок в судопроизводстве. Это «Восстановление справедливости, серия 3: Придорожный Насильник освобожден?».

Глава пятая: Преследование

[«ЖЕРТВА ОБСТОЯТЕЛЬСТВ» – ДЖОАН ДЖЕТТ]

[ДЖОСЛИН]

Возможно, история ареста Гэвина Пэрри – самый странный и самый тревожный аспект всего этого дела. В то утро Александра Шелдон, третья жертва Придорожного Насильника, заправляла свою машину на АЗС у кольцевой Оксфорда. Она стояла в очереди на оплату, когда кое-что заметила – нечто, что вызвало у нее бурную реакцию и наполнило ужасом. Нечто, что она не увидела и не услышала, а унюхала.

То был четкий, узнаваемый запах – позже, в суде, она описала его как «сладкий, как у перезрелого фрукта». Раньше она сталкивалась с этим запахом только однажды. 4 сентября 1998 года. В вечер, когда на нее напали.

Доктор Анисур Малик – признанный эксперт в этой области – оценил данную улику в деле Пэрри для расследования «Всей правды».

[ДОКТОР АНИСУР МАЛИК]

Обонятельные раздражители очень мощны, так как они обходят таламус[55] и соединяются непосредственно с передним мозгом. Таким образом, они проявляют свою повышенную способность инициировать отзыв.

[ДЖОСЛИН]

Другими словами, запахи не обрабатываются сознательной частью нашего мышления – вот поэтому их влияние так сильно и незамедлительно. Но именно поэтому нам нужно быть очень осторожными, рассматривая подобный вид воспоминания как надежную улику.

Так откуда шел тот отчетливый запах? Помните, как в эпизоде 2 мы рассказывали, что у Гэвина Пэрри развился диабет? Немногие знают о том, что если этот тип диабета не лечить должным образом, это может привести к тому, что от человека при дыхании будет исходить специфический запах. Такой же, как от перезревшего фрукта…

Ко времени той встречи на заправке новая, многообещающая жизнь Гэвина в Коули уже рушилась. Девушка бросила его, и он никак не мог найти работу. Он задолжал по квартплате и почти не виделся с детьми, которые продолжали жить с матерью в Манчестере. Так что неудивительно, что он пренебрегал своим здоровьем.

Никто не оспаривает тот факт, что в то утро Гэвин действительно был на заправке и стоял в очереди позади Александры Шелдон. Никто не оспаривает и тот факт, что она действительно учуяла тот запах, о котором рассказала. Мы оспариваем тот факт, что мужчина в очереди являлся тем самым человеком, который напал на нее.

[ДОКТОР АНИСУР МАЛИК]

Что беспокоит меня в данном случае, так это острота реакции. Прошло всего четыре месяца с тех пор, как на мисс Шелдон напали, и она вполне могла страдать от ПТСР[56]. Двадцать лет назад у медицинской науки не было так много информации по этой проблеме, как сейчас.

Вдыхание запаха, вызывающего такие сильные воспоминания, впервые после инцидента запросто может инициировать ретроспекцию, вселяющую ужас. Тело мгновенно переходит в режим «Сражаться или бежать», сердцебиение учащается, а мозг перестает функционировать в обычном режиме.

Как следствие, представителям правоохранительных органов следует проявлять исключительную осторожность, имея дело с показаниями, предоставленными жертвами при подобных обстоятельствах.

[ДЖОСЛИН]

Оснований для осторожности еще больше, потому что Александра Шелдон увидела, как Гэвин Пэрри подошел к белому минивэну и сел на водительское место. Хотя полиция никогда публично не заявляла о штукатурной пыли, найденной на обуви двух последних жертв, о том, что Придорожный Насильник стал пользоваться белым минивэном, сообщалось, причем во всеуслышание.

Александра Шелдон отреагировала мгновенно – она не раздумывала. Запрыгнула в свою машину и поехала за минивэном. Десять минут спустя тот остановился перед линией гаражных боксов на Ботли-роуд.

[МИСТЕР ИКС]

Она видела, как он пошарил над дверью бокса и достал ключ, зашел внутрь на несколько минут, вышел и завернул за угол.

[ДЖОСЛИН]

Это бывший офицер полиции, о котором мы рассказывали в эпизоде 3 и который в то время работал над делом Пэрри.

[МИСТЕР ИКС]

Мисс Шелдон позвонила детективу-сержанту Фаули, и тот посоветовал ей как можно быстрее выйти на людное место и дождаться прибытия полиции. Она сказала, что пойдет в близлежащий кооперативный магазин – до него было всего несколько минут ходу. Туда была немедленно направлена полицейская группа реагирования, и вскоре после полудня мистер Пэрри был арестован в пабе «Лиса и гуси».

[ДЖОСЛИН]

Адам Фаули прибыл на место примерно в 12:25, и к этому моменту криминалисты уже вовсю вели обыск в гаражном боксе, а Гэвин в полицейской машине ехал в отделение Сент-Олдейт. Александра Шелдон находилась в кооперативном магазине.

Но так ли это? В магазине не было камер видеонаблюдения, и никто там не вспомнил точное время, когда она зашла.

Что до Гэвина, он постоянно твердил, что Александра Шелдон не пошла прямиком в магазин, как ей было велено, а ворвалась в его гараж – ведь она видела, как он прятал ключ над дверью. Оказавшись внутри, она намеренно бросила на пол несколько своих волосков, зная, что полиция обязательно найдет их.

Вот вы сейчас наверняка качаете головами, не так ли? Вы говорите себе: «Она умная женщина, юрист, человек высокой нравственности – разве она могла зайти так далеко и сфальсифицировать улики?»

Но представьте на секунду следующее. Александра Шелдон была абсолютно уверена в том, что Гэвин Пэрри – тот самый человек, который изнасиловал ее. Еще ей до отчаяния хотелось, чтобы этого человека арестовали – всего пятью днями ранее пятая жертва покончила жизнь самоубийством в свои девятнадцать лет. Александра знала об этом. Также она знала и о том, что у полиции нет никаких зацепок. И если мужчина, наверняка размышляла Александра Шелдон, за которым она проследила до Ботли, действительно тот самый насильник, нет никакой гарантии, что в гараже найдутся улики, которые подтвердят это. Он вполне может уйти безнаказанным и продолжить нападения на женщин, губя новые жизни.

Так кто может осуждать ее за то, что она приняла решение – в состоянии сильной тревоги и страха, которые были вызваны воспоминанием о пережитом, – действовать? Она должна была позаботиться о том, чтобы этого человека остановили, раз и навсегда.

И в ее силах было это сделать.

[МИСТЕР ИКС]

Что бы там ни утверждал Гэвин Пэрри, не было никакого доказательства тому, что мисс Шелдон подкинула улики, чтобы изобличить его. Ее отпечатки и ДНК не были обнаружены ни на ключе от бокса, ни в самом гараже. Важно отметить и то, что найденные волоски были длиной десять дюймов. У мисс Шелдон действительно были длинные волосы, но практически сразу после нападения она обрезала их. В общем, даже если она и хотела подставить Гэвина, у нее не было необходимых «улик» для этого.

[ДЖОСЛИН]

Никто не подвергает сомнению длину волос Александры Шелдон в тот день и тот факт, что она обрезала их. Но, как известно любой женщине, иногда у нас в сумке находятся всякие мелочи, например расчески или щетки, в которых застряли волоски, и эти волоски могут находиться там неделями и даже месяцами.

Одно мы знаем точно: именно волоски, найденные во время того обыска, и способствовали осуждению Гэвина. Они, и только они.

Потому что все остальные улики были косвенными. Все их можно было объяснить простым совпадением. Диабет, тот факт, что брат Гэвина Бобби работал штукатуром, а Гэвин, как было известно, пользовался минивэном Бобби, пока его собственная машина стояла на приколе (здесь стоит подчеркнуть, что Бобби всегда отрицал, будто одалживал свой минивэн Гэвину в даты нападений, хотя невозможно доказать, так это или нет).

У полиции была еще одна улика, которую они считали убедительной, но закон, действовавший на тот момент, мешал им предъявить ее в суде. И состояла она в том факте, что Гэвина когда-то допрашивали в связи с нападением на Паулу, шестнадцатилетнюю девочку, о которой мы рассказывали в эпизоде 2 и которая подверглась нападению в Манчестере до того, как начались придорожные изнасилования.

Но если эту улику предъявить в суде было нельзя, она все равно играла важную роль в деле Гэвина. Почему? Потому что как только полиция долины Темзы узнала про Паулу, она тут же прекратила кого-то искать. По их расчетам, Гэвин совершил восемь нападений: одно в Манчестере и семь в Оксфорде.

В их представлении все отлично складывалось: идентичный СД, факт, что Гэвин в то же время проживал в обоих городах, даже то, что оксфордский насильник использовал пластиковый пакет – по версии полиции, после того как Паула чудом не опознала Гэвина, он, дабы избежать подобной ситуации, стал закрывать лица жертв пакетом.

Но мы во «Всей правде» считаем, что они ошибались. Более того, мы считаем, что они провалили расследование. Они обманули ожидания Гэвина Пэрри и его семьи, в частности его детей, которые выросли без отца. Они обманули ожидания общественности; что важнее, они обманули ожидания жертв. Как и у всех полицейских сил страны, у полиции долины Темзы есть обязанность расследовать серьезные и жестокие преступления «эффективно, независимо и оперативно», что и подтвердил в этом году Верховный суд Соединенного Королевства в связи с печально известным делом Джона Уорбойса, «Насильника из черного такси». По нашему мнению, в деле Гэвина полиция долины Темзы просто не выполнила свой долг.

Тогда, в 1999-м, Гэвин Пэрри был убежден в том, что важнейшие улики против него были подброшены и что его подставили. Всем, кто готов был слушать, он говорил правду, но никто ему не верил.

А сейчас верят.

В следующем эпизоде мы расскажем почему.

[НА ЗАДНЕМ ФОНЕ «ВРЕМЯ ДЛЯ ПРАВДЫ» – ДЖЕМ]

Я Джослин Найсмит, и это «Восстановление справедливости». Можете слушать этот и другие подкасты «Всей правды» на «Спотифай» или в любом другом месте, где вы их найдете.

[ПЛАВНОЕ ЗАТИХАНИЕ]

* * *

Сердце Алекс бьется учащенно, так сильно стучит о грудную клетку, что ей кажется, будто внутри у нее сплошные синяки. Даже в приступах ее генеративной полуночной паранойи ей не было так плохо, как сейчас. Она встает и принимается расхаживать взад-вперед по маленькой комнатке, испытывая жгучую ненависть к Джослин Найсмит – женщине, которая считает, будто у нее есть ответ, которая жаждет правды, которая просто вторгается в жизнь других людей и их боль, не зная или не заботясь о том, какое разрушение оставит после себя. Ребенок беспокойно ворочается. Алекс кажется, будто она впрыскивает ядовитый адреналин в своего собственного ребенка.

Она тяжело садится на кровать и тянется за планшетом, чтобы узнать, когда выйдет следующий эпизод. Через три дня. Три дня? Она не может ждать так долго, не может так долго мучиться неизвестностью. И почему именно сейчас? Сейчас, когда она не может поговорить с Адамом, не может спросить у него, что делать…

Алекс прижимает руку ко рту, загоняя внутрь неожиданно поднявшуюся панику. Как же часто она слышала от мужа слова о том, что не существует такой штуки, как совпадение, – во всяком случае, в полицейской работе… А что, если время выбрано не просто так?

* * *

– Повтори.

Команда собралась у доски. Сейчас там не только Эв, но и Гис, Куинн, Бакстер, Асанти.

– Я просматривала раскраску Тобина Фишера, – говорит Сомер. – Он раскрашивает картинку со святым Георгием и драконом. И дракона он раскрашивает не в зеленый, как рекомендовано. Он раскрашивает его в красный. – Она указывает на фото на доске. – Вот точно так.

– Совпадение? – предполагает Асанти.

– Не бывает совпадений, – возражает Эв. – Так всегда утверждает босс.

Повисает секундная пауза, крохотный период времени, в течение которого все они думают об одном и том же, видят одно и то же лицо, затем прогоняют эти мысли и возвращаются к работе.

– Возникает вопрос, – задумчиво говорит Гис, – как Тобин мог узнать о татуировке Калеба Моргана.

Бакстер пожимает плечами:

– Может, Морган брал его с собой поплавать? В том смысле, он же часто сидел с ним. Это не исключено.

– Или, вероятно, косил газон на лужайке, – говорит Куинн. – Легко представить, что он снял майку при такой жаре…

– У Марины Фишер нет лужайки, – быстро говорит Асанти. – У нее весь двор замощен.

Куинн складывает на груди руки и хмурится. Он ненавидит, когда его поправляют, особенно когда это делает Асанти.

– Насчет поплавать мы можем запросто проверить, – говорит Эверетт.

– А что, если они не плавали? – спрашивает Сомер, глядя на остальных. – Что, если Морган никогда вместе с Тобином не подходил к бассейну? Потому что в этом случае…

Наступает тишина; договаривать нет необходимости.

– Но все равно не стыкуется, верно? – наконец говорит Бакстер. – Морган ни разу не упоминал о том, что в ту ночь они раздевались, – по сути, он совершенно четко заявил, что они не раздевались.

– Значит, – говорит Гис, – либо мальчик видел татуировку в какой-то другой раз…

– Причем недавно, – поспешно добавляет Сомер. – Он раскрасил только половину картинки – значит, не больше недели.

– …или Калеб Морган лжет насчет предполагаемого нападения. После того как он так ловко не рассказал нам об инциденте с Фрейей…

Он не заканчивает предложение. В этом нет надобности.

Эв поворачивается к нему:

– Но то была ложь по умолчанию, а не намеренная. Это разные вещи. У него были причины не рассказывать о том, что он толкнул Фрейю, но зачем лгать насчет сексуального нападения?

Взгляд Гиса бесстрастен.

– Понятия не имею.

– Но дракон есть и на флаге Уэльса, ведь так? Красный дракон? – говорит Асанти. – Предположительно, именно поэтому Морган и вытатуировал его. Может, Тобин увидел его на флаге. Может, его дракон не имеет отношения к татуировке.

Куинн думает.

– Ну, допускаю, что это возможно, но единственный раз, когда я видел валлийские флаги, – это на регби или на футболе, а этот ребенок, похоже, совсем не интересуется спортом.

– И Уэльс не участвовал в чемпионате мира, – добавляет Бакстер, фанат футбола.

– Не смог бы он увидеть флаг и по телевизору, – заканчивает Куинн. – Во всяком случае, в последнее время.

Бакстер откашливается:

– Может, мы все надумываем – чем плохо самое очевидное? У Фишер и Моргана была связь – в ту ночь они занимались этим делом на кухне, и ребенок застукал их.

Гис смотрит на него:

– Если так, почему Фишер с самого начала не рассказала нам об этом? Почему допустила, чтобы все зашло так далеко?

– Возможно, она боялась потерять работу, – говорит Эв. – Если б она призналась, что у нее связь со студентом, ее, вероятно, уволили бы.

– Ее уволят гораздо быстрее, если признают виновной в нападении, – мрачно говорит Куинн. – Пнут под зад, и полетит она кувырком.

– Ага, – говорит Эв, – в том-то и дело. Если ее признают виновной – но не если ее просто обвинят. Возможно, Фишер решила, что будет лучше сказать, что она ничего не помнит, и ставить на то, что у прокурорской службы недостаточно улик для возбуждения дела.

– Ладно, – говорит Гис, – раз уж ты у нас адвокат дьявола: зачем вообще Морган выдвинул обвинения, если они все это время трахались втихаря?

Эв пожимает плечами:

– Кто знает, зачем люди что-то делают? Тут может быть и борьба за власть, и месть…

– Или попытка слезть с крючка с Фрейей, – говорит Асанти. – Мы знаем, какая она ревнивая, – могу представить, как она взбесилась бы, если б узнала, что у Моргана действительно связь на стороне.

– Тогда как? – говорит Сомер. – Фрейя узнает, что в тот вечер между Морганом и Фишер что-то было, и Морган пытается выйти из-под удара, утверждая, что она сама напала на него?

– Помада на воротничке, – говорит Бакстер, – выдала его с потрохами?[57]

– Это были царапины, – тихо говорит Эв. – Она сама мне рассказала.

Куинн бросает на нее сдержанный взгляд:

– Ага, ну да, ведь эта парочка не в чертов «Скрэббл»[58] там играла!

Бакстер кивает:

– И Морган не первый, кто заявляет о сексуальном нападении, чтобы отделаться от своего партнера.

Намек повисает в воздухе: пусть это одна из старейших уловок в мире, но почти всегда ею пользуются женщины. А не крутые, атлетического сложения мужчины.

– Есть одна вещь, – медленно говорит Асанти. – В конце допроса адвокат Фишер сказала, что у ребенка кошмары. Может, дракон с этим как-то связан?

Констебль оглядывает всех, но у них еще не выстраивается полная картина.

– Вот что я имею в виду, – продолжает он. – Если в тот вечер у Фишер действительно был секс с Морганом и ребенок увидел их, может, этим и объясняется, почему он такой нервный? Наверное, секс выглядит страшновато, если тебе только восемь и ты не понимаешь, что происходит.

Эв снова кивает:

– Соглашусь. Особенно с таким ребенком, как он. Судя по тому, что я слышала, у него очень хрупкая психика.

Гис глубоко вздыхает.

– Ладно, – говорит он. – Похоже, у нас выбор небольшой. Надо узнать у Марины Фишер, позволит ли она нам задать вопросы своему сыну.

* * *

Адам Фаули

12 июля 2018 года

15:55

Принесенный обед стынет на пластиковом подносе. Едва ли это удивительно, если прошло больше часа. У парня, что принес его, не хватило смелости посмотреть мне в глаза, он просто поставил его и ушел. С таким же успехом на двери моей камеры можно было бы написать «пария»[59]. Так что, когда в двери снова клацает ключ, я не жду дружеского визита. Я даже не вспомнил о том, что Гис вернулся в отдел. То, что я не испытываю самоуничижения при виде контраста между собой и им, таким свежим после отпуска, показывает, как быстро я пал. А вот он испытывает. Он топчется у двери, затем входит, и дверь за ним закрывается.

– Все в порядке?

Трудно не увидеть, что я совсем не в порядке, но что еще может сказать бедняга?

Он пожимает плечами и оглядывается.

– Я просто хотел посмотреть, как у вас тут дела. Кажется, раньше в этой части я не бывал.

– Удивительно, что тебя впустили.

Он скупо улыбается:

– Так уж вышло, что надзиратель – мой давний приятель по колледжу.

Я качаю головой:

– И все же. Зря ты пришел. Это плохая идея.

Он смотрит на меня, потом отводит взгляд, вздыхает:

– На тот случай, если вам интересно… я и команда… никто из нас не думает… в общем, вы понимаете…

Они не думают, что я изнасиловал и убил невинную женщину и сбросил ее на пути перед поездом. Ну, это уже кое-что…

Я откидываюсь на липкую стену:

– Спасибо, Гис.

– Так что у них есть?

Я качаю головой:

– Поверь мне, вряд ли тебе хочется это знать.

– Если б я не хотел, то не спрашивал бы.

Я смотрю на него. Честно ли будет взваливать все это на него? У него семья, карьера. Могу ли я просить его пойти на риск только потому, что с моей, кажется, покончено? Но у меня в голове звучит другой голос, более громкий, который говорит, что Гис – мой единственный шанс выбраться отсюда. Мне нужна помощь. И не от Пенни Макхью, как бы умна и хитра она ни была, а от человека, который знает, как полиция ведет расследования. От кого-то изнутри.

– Послушайте, – говорит он, чувствуя, что меня мучают опасения, – я не стал бы детективом-сержантом, если б не вы. Я в долгу перед вами. Так что, если я могу помочь, позвольте мне это сделать. Ладно?

– Я не хочу, чтобы ты вывалялся в дерьме.

– Это зависит от меня. Если будет только дерьмо, я как-нибудь справлюсь. А если я найду что-то, ну…

Я говорил это раньше и повторяю сейчас: если б кто-то тонул, ему оставалось бы только молиться о том, чтобы на том конце веревки был Гис. А я сейчас уже ушел под воду.

Набираю в грудь побольше воздуха:

– Я думаю, меня подставили. Нет, я знаю, что меня подставили.

Он хмурится. Ему не хочется это слышать, так же как и Пенни.

– Но как?

– Анализ ДНК – его наверняка подделали. Да, я был в квартире – я говорил об этом с самого начала, – но у меня не было с ней секса. Я даже не прикасался к ней.

Гис хмурится еще сильнее. Дело не в том, что судмедэкспертиза может лгать; он считает, что я прошу его поверить в то, что лжет и вся команда криминалистов.

– Но ведь вы с Чэллоу давние приятели, да? Зачем, ради всего святого…

– Нет, – поспешно говорю я, – я думаю, он не имеет к этому никакого отношения… думаю, что никто из них не имеет. Они просто исследовали улики, которые им предоставили. Но в том-то и суть – эти улики им предоставили. Кто-то, кто срежиссировал весь спектакль.

Кто подбросил туда мой волосок. Не знаю как, но знаю зачем.

Волосок – это послание.

Потому что, когда Алекс заявляла в суде о том, что никогда не подбрасывала свои волоски в гараж Гэвина Пэрри, я знал, что это ложь. Узнал об этом за много месяцев до суда. Не с самого начала – но уже тогда, когда стало слишком поздно. Я знал. И я ничего не сказал, не остановил ее, потому что это был единственный способ остановить его. Он был виновен, а у нас ничего не было. Однако это все равно оставалось ложью. И вот теперь Гэвин Пэрри заставляет меня расплачиваться за это…

Гис внимательно смотрит на меня, и я возвращаюсь к насущным делам.

– Они утверждают, что я пытался выдать это за самоубийство, чтобы полиции не пришло в голову искать ДНК.

Гис морщится; он знает, что в этом есть смысл. До известной степени.

– Но потом я лоханулся – не обратил внимания, что внизу работает бригада путейцев, которая остановит поезд.

– Ясно, значит…

– Однако ему нужно было, чтобы кто-то остановил поезд, ведь так? Он наложил эту ДНК на ее тело, и ему надо было, чтобы ее нашли, чтобы выявили связь… и пришли за мной.

Гис опять хмурится; он не поспевает за мной.

– Подождите-ка. Он? Вы о ком говорите?

– О Гэвине Пэрри.

Он таращится на меня:

– Пэрри? Вы думаете, за этим стоит Пэрри?

Я выдерживаю его взгляд.

– А кто еще может быть?

– Но на нем же метка…

Я киваю:

– Да. Но все равно.

Он колеблется, потом кивает:

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Найди путейца из бригады – того, который позвонил в полицию. Мне нужно знать, видел ли он кого-то еще на мосту сразу перед случившимся. Потому что если это действительно Пэрри, он не мог просто сбросить ее вниз и сбежать. Ему нужно было выждать – дождаться, когда эти техники подойдут поближе, и убедиться, что они видят, как падает тело, и что у них есть достаточно времени, чтобы остановить поезд.

Гис делает записи, закрывает блокнот и смотрит на меня.

– Ладно, босс. Посмотрим, что можно сделать.

* * *

Марина Фишер останавливается у французского окна. Ее сын стоит на четвереньках и наблюдает, как жук-олень осторожно ползет по каменным плитам.

– Тобин, дорогой, мне нужно поговорить с тобой.

Но мальчик, кажется, не слышит ее; он полностью погружен в свое занятие, полностью сосредоточен.

Жук поднимает сначала одну ногу, затем другую; его жвалы пронзают воздух, как будто он ощупывает путь.

– Тобин? – Она подходит ближе. – Тобин, я к тебе обращаюсь.

Никакой реакции.

– Оставь жука в покое, солнышко, – произносит Марина терпеливым тоном, срок годности у которого ограничен. – Мне нужно поговорить с тобой.

И опять ничего. Она выходит на ослепительный солнечный свет, берет сына за руку и вынуждает его встать. Вероятно, жук почувствовал изменения в потоках воздуха – он спешит прочь и исчезает за одним из высоких терракотовых вазонов.

– Я смотрел на него! – взвивается Тобин. – А ты прогнала его!

– Извини, дорогой, но это важно. Маме нужно поговорить с тобой.

Насупившись, сын отказывается смотреть на нее, пока она ведет его в дом и усаживает на стул в кухне. Там он принимается болтать ногами и бить по ножкам стула.

– Тобин, дорогой, маме только что позвонила ее подруга Ниам. Ведь ты помнишь Ниам, да?

Он не отвечает.

– В общем, ей позвонил тот самый полицейский, что приходил к нам в дом, и они хотят задать тебе кое-какие вопросы.

Тобин поднимает голову; он полон подозрений, но заинтригован.

– О чем?

Марина слегка краснеет:

– О том дне, когда здесь в последний раз был Калеб. Ты помнишь тот вечер?

Он опускает взгляд, опять бьет ногами по ножкам стула. Все это действует Марине на нервы.

– Послушай, Ниам говорит, что маме очень поможет, если ты поговоришь с ними. Это не страшно. Никто ничего тебе не сделает, они просто зададут тебе вопросы. А мама будет в соседней комнате.

Бум, бум, бум.

Она хватает его за одну ногу и не дает шевельнуть ею.

– Не делай так, дорогой.

Тобин продолжает бить другой ногой. И все еще не смотрит на нее. Она отбрасывает с его лба кудрявые волосы. Его лоб под пальцами горячий; он слишком долго пробыл на солнце.

– Тобин, так ты поможешь маме? Ты будешь моим умненьким мальчиком, моим особым помощником?

Удары прекращаются. Он поднимает голову, немного смущенно:

– Мама, это игра, как в прошлый раз? Та игра мне понравилась.

* * *

Эрика Сомер добирается до дома только к началу седьмого. Она толкает входную дверь и устало поднимается на свой этаж. Она не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой уставшей. Идя по коридору, заворачивает за угол и видит у своей квартиры букет цветов. Белые розы, штук двенадцать или больше, перемежающиеся стеблями голубого агапантуса. У нее на глаза наворачиваются слезы. Джайлс знает, как она любит эти цветы.

Сомер отпирает дверь и плечом распахивает ее, бросает сумку в прихожей и несет букет на кухню. Но не включает кран и не ищет вазу. Вместо этого тянется к ноутбуку.

* * *

Когда Эв приходит домой, никакие цветы ее не ждут. Только крикливый кот, вечно недовольный качеством обслуживания в этом заведении. Эв кормит его, потом включает чайник. Она пытается игнорировать мигающий огонек автоответчика: есть только один человек, который может звонить ей вот таким образом.

«Мисс Эверетт? Это Элейн Бейлис из «Мидоухолла». Вам не о чем беспокоиться – с вашим отцом все замечательно. Но мне все же нужно поговорить с вами. Возможно, вы перезвоните мне завтра утром?»

* * *

Гислингхэм все еще в отделе – по сути, он там единственный. Жена уже дважды звонила ему. Один раз, чтобы напомнить, что он обещал быть дома вовремя и почитать сказку Билли. Второй, час спустя, уже более раздраженно, чтобы сказать, что она убрала салат в холодильник. Надобности звонить и говорить об этом у нее не было – она все равно не ляжет спать, пока он не придет. Просто показывает: она дает ему поблажку на некоторое время, особенно после отпуска, но есть определенные пределы, и они не резиновые.

Однако он не может сказать ей, даже если б очень хотел, что не занят никакой работой. Для человека, совершенно не умеющего лгать, притворяться у него получается довольно хорошо. На самом же деле он ждет, когда последний член команды Галлахер доберется до дома.

У Саймона Фэрроу явно нет жены – или личной жизни, – потому что только в начале девятого он встает и берет свою куртку со спинки кресла. Гис ждет еще двадцать минут; какое-нибудь «ой, я тут кое-что забыл» – это самая опасная часть во всем предприятии. Гис уже принял решение: он поступает правильно и сделает все, но он не может допустить, чтобы его уволили; ему достаточно представить лицо Джанет, и волосы встают дыбом. Двадцать минут тянутся медленно, затем он встает и с нарочито беспечным видом идет в кабинет команды тяжких преступлений.

Они тут придерживаются политики чистых столов. Во всяком случае, в теории. Но люди ленивы, они делают себе поблажки. Зачем тревожиться, ведь на этот этаж не попасть без карточки-ключа сотрудника полиции долины Темзы…

Фэрроу выключил свой компьютер, но Гису на это плевать – ему нужно другое. Он быстро оглядывается и тянется за тем, ради чего пришел.

* * *

Опрос Тобина проводится на следующее утро в комнате для уязвимых свидетелей в Кидлингтоне. Это помещение обычно используется для жертв жестокого обращения. Бледно-голубые стены, темно-синий ковер; игрушки, шторы, манеж; коробка со специальными куклами, которые применяются для того, чтобы заставить детей говорить о частях тела и о том, что члены их семей делают с ними. При взгляде на все это Эв непроизвольно ежится. Она вместе с остальными членами команды находится в соседней комнате и наблюдает по видео.

Тобин Фишер забился в угол дивана, как можно дальше от двери. Колени он подтянул к груди и из-под челки смотрит на специально обученную женщину-офицера. Женщина уже минут пятнадцать болтает без умолка. Эв и раньше сталкивалась с ней и всегда была под впечатлением. Она выглядит заботливой и уютной, она не настолько эмоциональна, чтобы дети пугались и замолкали. Однако Тобин Фишер, вероятно, стал для нее тяжелым испытанием. Они уже обсудили «Историю игрушек»[60] и «Форнайт»[61], предметы, которые нравятся ему в школе, но все это время она по большей части говорит сама, а не с ним. Даже когда Тобин отвечает, он сначала очень долго думает, и нередко кажется, что он вообще промолчит. Складывается впечатление, будто мальчик ищет подвох в самом безобидном вопросе, будто его предупредили (и Эв не удивилась бы, если б это сделала его мать), что повсюду прячутся драконы. Кстати, о драконе…

– Тобин, у тебя действительно отличные рисунки, – говорит офицер, открывая раскраску и листая страницы. – Особенно мне нравится дракон.

Он хлопает глазами, ерзает.

– Должно быть, ты и раньше видел картинки с драконом, если так здорово его раскрасил.

Тобин пожимает и что-то бормочет насчет «Хоббита».

Женщина переворачивает раскраску и показывает ему картинку.

– Другая тетя, с которой ты разговаривал, Эрика, она сказала, что ты раскрашивал эту картинку в последнее время, правильно?

Он медленно кивает.

– Красный цвет – это фантастика. Очень страшно. Почему ты выбрал его?

Нет ответа.

– Ты раньше где-нибудь видел такого?

На этот раз снова кивок. Однако он все еще не смотрит на нее.

– Когда видел, Тобин? – мягко спрашивает она.

– У Калеба такой. На спине.

– Понятно. Помнишь, когда ты видел его?

Мальчик упирается лбом в колени. Его волосы падают вниз, и ей приходится наклониться, чтобы расслышать.

– Это было на кухне.

– В тот вечер, когда он сидел с тобой?

Он кивает:

– Я спустился вниз, чтобы попить.

– Понятно. И что ты увидел – ну, на кухне?

Ответа нет. Она протягивает к нему руку, но он отпихивает ее.

В соседней комнате все затаили дыхание. Это пятьдесят на пятьдесят – решит ли она давить на него, хотя он уже вот-вот…

Когда Тобин заговаривает, его голос звучит не громче шепота, и они даже на экране видят, что он плачет:

– Я больше не люблю Калеба. Он сделал маме больно. Я убью его. Я убью его большим мечом, как Георгий убил дракона.

* * *

– Ну, что у тебя?

Дэйв Кинг стоит позади Фэрроу и через его плечо смотрит в экран. Сгорая от нетерпения, он переступает с ноги на ногу.

Фэрроу оглядывается на него:

– Я по камерам на их парковке проверил, в какое время детектив-инспектор Фаули покинул тренажерный зал в Хедингтоне. В восемь сорок три. И на нем точно была белая футболка и темные шорты; он был одет так же, как видела свидетельница в Шривенхэм-Клоуз.

– Да, – говорит Кинг, – но он и не скрывал, что поехал туда, так что это ни к черту не годится. Его адвокат нас за это засмеет. Что еще?

– Мы также проверили путь от тренажерки до дома Смит, но там одни жилые дома – ни системы распознавания госномеров, ни камер видеонаблюдения, ничего.

– Проклятье… – начинает Кинг.

– Детектив-констебль Дженкинс проехал по этому маршруту, и это заняло у него двенадцать минут, что полностью соответствует тому времени, что назвал Фаули. Это уже кое-что.

– Ничего это не кое-что, черт побери, – говорит Кинг. – Все это шаг вперед, два шага назад.

– Я также проверяю систему распознавания госномеров по «Хонде» Клиландов…

Кинг выпрямляется:

– Кажется, я сказал, чтобы ты не заморачивался с этим дерьмом.

Фэрроу краснеет:

– Но нам же надо исключить его…

– Нет, – говорит Кинг, тоже краснея, – не надо. У нас нет никаких улик, связывающих этого придурка с преступлением, а улик, выдвигающих Фаули на первое место, навалом. – Он пристально смотрит на Фэрроу. – Если ты никак не можешь смириться с этим, я буду рад заняться твоим переводом…

– Нет, – поспешно говорит Фэрроу. – Нет. Нет надобности, босс. Я в игре. Я полностью в игре.

* * *

– И где они были, твоя мама и Калеб, когда он делал ей больно?

Мальчик садится прямо. Он шмыгает носом и вытирает глаза. Трудно понять, что именно так неожиданно изменилось, но то, что что-то изменилось, это точно.

– У мойки. Мама была у мойки, а Калеб был позади нее, толкал ее. Она выглядела смешно.

– Серьезно? А почему смешно?

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Шаталась из стороны в сторону. Как будто спала.

– А Калеб был совсем без рубашки?

Тобин смотрит на нее, потом качает головой.

– Значит, она просто сползла с его плеча? И ты увидел татуировку?

Он кивает.

– А как же твоя мама? На ней была одежда?

Мальчик отводит взгляд:

– У нее платье было задрано. Как когда ходят в туалет.

– Тобин, мама видела тебя? – осторожно спрашивает офицер. – Она или Калеб знали, что ты там?

* * *

– Господи, – говорит Куинн, глядя в экран. – Как будто у нас и так мало сложностей…

У Эв озадаченный вид.

– Не понимаю, как восьмилетний мальчишка мог придумать эту историю. Единственное объяснение – он все видел.

– Ага, ясно, – говорит Бакстер, – у них был секс. Но откуда нам знать, был ли он по согласию…

– Ты серьезно? – говорит Сомер. – Разве может быть яснее?

Она бледна – настолько, что Эв удивлена тем, что она вышла на работу.

Гис оглядывает свою команду:

– Сомер права. Похоже, в ту ночь действительно было совершено преступление. Но жертва не Морган. А Фишер.

* * *

– Они не видели меня, – угрюмо говорит мальчик. – Я убежал.

– В свою комнату?

Он кивает.

– Она на верхнем этаже, да?

Еще один кивок.

Офицер просматривает что-то в своей папке.

– А вот комната мамы, как мне кажется, в другом месте. На этаж ниже?

На этот раз ответа нет.

– Ты, наверное, не слышал, как она легла спать?

Тобин смотрит в сторону и что-то бормочет. Она ласково просит его повторить, и в конечном итоге он повторяет:

– Я был под своей кроватью.

– Тобин, а что ты там делал?

Он опускает взгляд вниз; у него дрожат губы.

– Я прятался.

* * *

– Но если Морган изнасиловал ее, почему она не рассказывает об этом? – говорит Куинн. – Почему не обвиняет его? И вообще, почему не обвинила его в самом начале?

– Потому что она ничего не помнит, – тихо говорит Эв. – Потому что Морган опоил ее чем-то.

Асанти кивает:

– Классическое «дружеское изнасилование»: она уже навеселе, он усердно подливает ей… А шипучее вино – лучший друг хищника. Пузырьки прикрывают наркотик.

– В лаборатории ничего не нашли… – начинает Бакстер.

– Они и не смогли бы, – вмешивается Асанти. – Если это был ГХБ[62], то он усваивается настолько быстро, что его невозможно выявить при полном токсикологическом исследовании. Именно поэтому все эти ублюдки пользуются им.

Тишина.

– Стоит отметить, – наконец говорил Куинн, – что Морган тщательно вымыл бокалы из-под шампанского. Либо ему было что прятать, либо он готовится стать хорошей домохозяйкой.

Сомер бросает на него гневный взгляд, но он игнорирует ее.

Бакстер поворачивается к Эверетт:

– Эв, ты проходила тренинг по сексуальным преступлениям. Фишер поняла бы на следующее утро, что ее изнасиловали?

Эв глубоко вздыхает:

– Не обязательно. Многие жертвы не понимают. Особенно когда насильник использует презерватив или не оставляет следов. И если на следующее утро все выглядит как обычно.

– Как у Фишер: ее платье висело на спинке стула, а туфли были убраны на полку, – замечает Асанти.

– Верно. Именно так.

– Однако Тобин был напуган, – тихо говорит Сомер. – Настолько, что спрятался.

Бакстер складывает на груди руки:

– Но даже если ты права, что это нам дает? Мы всерьез собираемся заявиться в прокурорскую службу и сказать: «Между прочим, ребята, мы передумали. Теперь мы считаем, что это он изнасиловал ее, только вот опереться мы можем на слова немного странноватого восьмилетнего мальчика, не подкрепленные никакими доказательствами»? Поднимите руку, кто думает, что они это скушают.

Никто не двигается.

Он пожимает плечами:

– Вот видите… Они высмеют нас и погонят отсюда прочь.

Асанти хмурится:

– Хуже другое. У нас нет доказательств, что он изнасиловал ее, зато все, что у нас есть, указывает в противоположном направлении: что это она напала на него.

– Фишер тогда уже приняла душ, – начинает Эв, – так что это создало проблему для экспертизы…

– Нет, – быстро говорит он. – Я не об этом, я о Моргане. У него есть ее ДНК в паховой зоне, но нет на пенисе. Даже если он пользовался презервативом, осталось бы больше, чем мы нашли.

– Верно, – говорит Куинн. – Если б он изнасиловал ее, он был бы весь в ее ДНК.

– Да, – говорит Эв, – но разве у него не хватило бы мозгов найти тряпочку, а? Даже игроки в регби моются.

Куинн настроен скептически:

– И при этом сохранить ее ДНК на своих руках? Такое непросто.

Эв пожимает плечами:

– Резиновые перчатки?

Но Куинн все еще не убежден.

– Значит, он насилует ее, заморачивается с тем, чтобы она об этом не вспомнила, а потом привлекает к себе всеобщее внимание и устраивает себе кучу проблем, заявляя на нее? Ради чего все это?

– Думаю, ты прав, – говорит Гислингхэм. – Там есть что-то еще – то, чего мы не видим.

Сомер поднимает голову, на ее лице мрачное выражение.

– Может, мы просто задавали не те вопросы?

– Ладно, – медленно произносит Гис, – еще не все потеряно. Марина Фишер в соседнем кабинете.

* * *

Допрос Марины Фишер в комнате для уязвимых свидетелей в Кидлингтоне, Оксфорд

13 июля 2018 года, 12:15 дня

Присутствуют детектив-сержант К. Гислингхэм, детектив-констебль В. Эверетт, мисс Н. Кеннеди (адвокат)

КГ: Допрос начинается в 12:15. Сегодня пятница, 13 июля. Это третий допрос в связи с обвинением в сексуальном нападении, выдвинутым Калебом Морганом. Должен напомнить вам, что вы все еще под предостережением. Для протокола: Тобин, сын профессора Фишер, только что был опрошен офицером-специалистом полиции долины Темзы. Во время опроса Тобину задавались вопросы о вечере 6 июля. Он говорит, что видел вас, профессор Фишер, в кухне. С Калебом Морганом.

МФ: В каком смысле «видел нас»?

КГ: Судя по описанию, вы двое занимались сексом.

МФ: Но я же сказала вам…

КГ: Что вы не можете ничего вспомнить. Да, знаю. В общем, не исключено, что для этого есть причина. По тому, как все описывает Тобин, Морган, возможно, опоил вас каким-то препаратом, который обычно используется для «дружеского изнасилования». Этим можно объяснить, почему вы ничего не помните.

МФ: (Охает и отворачивается.)

КГ: Тобин также сказал, что подумал тогда, что Морган делает вам больно. Хотя, вероятно, ему так показалось, потому что он не понимал, что видит…

МФ (начинает всхлипывать): Как же я не сообразила… на следующее утро… надо было сразу догадаться…

НК (тихо, обращаясь к клиентке): Не обязательно. Особенно если он предохранялся.

КГ: Так что, на этом основании…

НК (перебивая): Умоляю, дайте ей минуту, чтобы прийти в себя.

(Молчание.)

ВЭ: Профессор Фишер, мы понимаем, как вам тяжело, но то, что сказал Тобин, – это может все изменить.

МФ (старается овладеть собой): Хорошо. (Пауза.) Хорошо.

НК: Вы уверены? Вы не обязаны прямо сейчас…

МФ: Нет… я хочу сейчас. Я хочу покончить с этим и увезти сына домой.

НК (обращаясь к офицерам): Итак, что конкретно сказал Тобин?

ВЭ: Он сказал, что профессор Фишер «шаталась из стороны в сторону», что она «как будто спала». Вот поэтому мы считаем, что на нее могли воздействовать каким-то наркотиком, подсыпав его в шампанское. (Обращается к Фишер.) Вы можете вспомнить, видели ли вы, как мистер Морган разливал вино?

МФ: Нет, он стоял спиной ко мне. В тот момент я ничего не заподозрила.

КГ: Ясно. Мы уже проверили бутылку и бокалы, но на них нет никаких следов. Не было ничего обнаружено и в токсикологической экспертизе, так что, как вы, без сомнения, понимаете, доказать ничего нельзя.

НК: Почему-то я не удивлена…

КГ: Теперь, зная, что рассказал ваш сын, вы можете вспомнить что-нибудь еще о том вечере? Возможно, нечто, что раньше казалось неактуальным?

МФ: Нет. Простите. Я уже рассказала вам все, что помнила.

ВЭ: Если Морган раньше не применял этот препарат, возможно, он не представлял, как долго будет длиться эффект, особенно после того, как вы плотно поужинали. Этим можно объяснить царапины – вероятно, он напал на вас до того, как препарат полностью подействовал, и вы стали защищаться. Вы точно не помните ничего такого?

МФ (опускает голову): Нет.

КГ: Если б выяснилось, что вам дали препарат такого рода, это, естественно, пролило бы совершенно иной свет на все выдвинутые против вас обвинения. Вам известно, зачем мистеру Моргану могло понадобиться выдвигать против вас обвинения?

НК: Разве это не очевидно? Он хотел скрыть собственное преступное поведение, поменявшись ролями с моей клиенткой.

КГ: Это одно объяснение. Могут быть и другие. Месть, например. Вы можете назвать какой-либо мотив?

МФ (в отчаянии): Нет, совсем ничего. Я всегда считала, что мы отлично ладим. Я изо всех сил старалась поддерживать его…

НК: Вы предлагаете выдвинуть обвинения против Моргана?

КГ: Предварительно мы должны сначала опросить его…

НК: Марину-то вы арестовали незамедлительно. Неудивительно, что у Тобина по ночам кошмары – он видел, как насилуют его мать…

* * *

– Ну и ну, он ничего не делает наполовину, да? Наверное, здорово иметь родителей, которые могу позволить себе вызвать целый взвод.

Гислингхэм и Куинн, вернувшись в Сент-Олдейт, наблюдают, как Калеба Моргана и его адвокатов запускают в допросную номер один. Мередит Мелия в ментолово-зеленом брючном костюме, Патрик Данн в своей фирменной белой рубашке с открытым воротом; должно быть, он покупает их пачками. Они прихватили с собой и носильщика, серьезного вида молодую женщину в очках; она тащит два маленьких чемоданчика на колесах и стопку папок.

– Наверное, в них кирпичи, чтобы напугать нас, – говорит Куинн, кивая на чемоданы.

Гислингхэм мрачно улыбается.

– Что ж, это работает. – Он расправляет плечи, затем поворачивается к Куинну. – Найди Эв, ладно? Давай-ка соберем собственный маленький взвод.

Куинн усмехается:

– Постараюсь найти для тебя и большую бляху шерифа.

* * *

В отличие от своих адвокатов, Калеб Морган не удосужился одеться подобающим образом. Эв не удивилась бы, если б такой стиль одежды ему посоветовали адвокаты: немного неряшливая футболка и шорты-карго не хуже неоновой вывески сигнализируют, что «наш клиент полностью расслаблен, весь процесс не вызывает у него беспокойства».

К тому моменту, когда все рассаживаются и выпивают по стакану воды, в комнате становится душно, и Эв завидует Калебу, что тот в футболке. Она чувствует, как под мышками скапливается пот.

Гислингхэм оглядывает всех и заговаривает только тогда, когда устанавливается полная тишина:

– Калеб Оуэн Морган, я арестовываю вас по подозрению в сексуальном нападении шестого июля две тысячи восемнадцатого года. Вы не обязаны ничего говорить, но вы нанесете вред своей защите, если при допросе не упомянете о том, на чем потом будете опираться в суде. Все сказанное вами может быть использовано в качестве доказательства.

У Моргана отвисает челюсть.

– Какого черта…

– Калеб, позвольте нам разобраться, – говорит Мелия, поворачиваясь к Гислингхэму. – Что происходит, черт побери? Наш клиент – жертва… ой, я забыла, мужчины не могут быть жертвами. Невероятно…

– А вот я хотел бы узнать, – говорит Данн, перебивая ее, – какие улики у вас есть, чтобы выдвигать подобные обвинения.

Гислингхэм твердо выдерживает его взгляд:

– У нас появился свидетель событий того вечера, и его показания опровергают то, что мы знали ранее.

Судя по виду, Морган не верит своим ушам:

– Что?

Мередит Мелия поднимает голову:

– Свидетель?

Гислингхэм выдерживает многозначительную паузу:

– Тобин Фишер.

Морган мотает головой:

– Нет. Не может быть. Он спал. Я проверял его всего за несколько минут до возвращения Марины.

– Может быть, но он сказал нам, что спускался вниз, чтобы попить воды.

Морган откидывается на спинку стула:

– Ну, я его не видел.

– Да. Так он нам и сказал.

Морган недовольно сводит брови:

– И что он сказал?

– Он сказал, что видел, как вы занимались сексом с его матерью.

Комнату затапливает гробовая тишина.

– Такого не было, – наконец говорит Морган. – Никогда. Не было.

– Ну, описание было очень подробным, – замечает Куинн.

– И что?

Куинн изгибает одну бровь:

– А как восьмилетний мальчик может описать процесс совокупления, если не видит его своими глазами? Кстати, он сказал, что вы овладели ею сзади. Вам так больше нравится?

Морган бросает на него дикий взгляд, затем поворачивается к Гислингхэму:

– Кто знает, сколько любовников было у Марины! Он мог видеть ее с одним из них.

Данн подается вперед:

– Мой клиент высказал очень обоснованный довод. Для протокола: я считаю последнее замечание вашего коллеги чрезвычайно оскорбительным.

– Поддерживаю, – говорит Мелия. – Как бы то ни было, ребенку всего восемь. Сомневаюсь, что все сказанное им может рассматриваться как надежное свидетельство.

– Верно, – говорит Гислингхэм, – он очень юн. Но у нас есть специально обученные офицеры с обширным опытом для опроса детей его возраста. Если до этого дойдет дело, уверен, прокурорская служба сочтет его показания полностью приемлемыми. Так что, хочу уточнить, позиция мистера Моргана…

Куинн хмыкает. Мелия сверлит его взглядом.

– Позиция мистера Моргана состоит в том, что никакого секса между ним и профессором Фишером не было?

– Да, – говорит Морган. – Не было.

– По словам Тобина, вы делали больно его матери…

Морган начинает мотать головой.

– …и не только это. Он говорит, что она «шаталась из стороны в сторону» и «как будто спала». Такое описание наводит нас на мысль, что мог быть использован наркотик для «дружеского изнасилования».

Морган изо всех сил пытается сдержать гнев, но не выдерживает:

– Проклятье, вы, наверное, издеваетесь надо мной… в жизни не слышал такой чуши…

– Калеб, – начинает Мелия, но он отталкивает ее руку и не сводит глаз с Гислингхэма.

– Вы действительно верите в эту чепуху?

Сержант пожимает плечами:

– А зачем ему это придумывать?

Морган подается вперед и ставит локти на стол.

– Он же ребенок. Очень уязвимый ребенок, между прочим. Я не единственный думаю, что у него проблемы. Так что если вы считаете, что можете полагаться на его слова, то вы точно обкурились.

Куинн и Гислингхэм переглядываются. Последний переворачивает лист в папке.

– Есть еще вопрос с татуировкой…

Морган хмурится:

– Татуировкой?

– Той, что у вас на плече. Красный дракон.

– А при чем тут он? И вы с самого начала знали о ней.

– Тобин тоже о ней знает, – говорит Куинн. – По сути, он изобразил его в своей раскраске.

Морган явно озадачен.

– Честное слово, не понимаю…

– Подозреваю, ваши адвокаты все понимают, – сухо говорит Гис, глядя через стол.

– Калеб, – говорит Мелия, поворачиваясь к нему, – постарайтесь вспомнить, была ли ситуация, когда Тобин мог видеть татуировку.

– Ладно, попробую… – Он отворачивается, проводит рукой по волосам. – Ну да, один раз точно было – я сидел с Тобином, он кидался воблерами и пролил на меня сок. Я снял футболку и прополоскал ее под краном. Думаю, вот тогда он видел татуировку.

– Вот так, – поспешно говорит Мелия, выставляя руку в сторону Гислингхэма. – Ну что, довольны?

– Как бы то ни было, – говорит Морган, – если б я изнасиловал Марину, были бы улики. ДНК… все в таком роде…

– Не обязательно, – говорит Гис, – о чем, я уверен, ваши адвокаты осведомлены…

Как выясняется, Мелия еще не закончила.

– И что касается Тобина Фишера – повторяю, дети в этом возрасте чрезвычайно внушаемы. Ни один суд не отнесется всерьез к этим так называемым свидетельским показаниям.

– Полагаю, этот вопрос предстоит решать жюри присяжных, – говорит Гислингхэм. – Если до этого дойдет.

* * *

– И что ты думаешь? – говорит Куинн, глядя на Гиса и нажимая кнопки на кофе-автомате. – Морган уже спускается вниз.

Гис хмурится.

– Интересно, как он говорил о Тобине. – Пауза, затем: – Мне показалось или он действительно отреагировал немного странно, когда мы спросили его о татуировке?

Куинн ударяет по кофе-автомату, и в агрегате слышится бульканье.

– Не-а. Тебе показалось.

У Гиса задумчивый вид.

– Сделай мне копию беседы. Я хочу поговорить с Брайаном Гоу.

* * *

– Так о чем ты хочешь поговорить со мной?

Пенелопа Макхью садится и открывает папку. Тон у нее сухой. Сегодня ее клиент, кажется, более сдержан, лучше владеет собой. Из его взгляда исчез фанатизм, он согласился подняться наверх, в комнату для встреч. В этой крохотной комнатушке так же душно, как в камере, но здесь хотя бы вонь не так сильна, забиваемая освежителем воздуха. Кажется, такие освежители есть во всех комнатах, где побывала Макхью. Таков уж профессиональный риск при защите уголовных преступников.

– Одежда Эммы Смит, – быстро говорит он. – Во что она была одета, когда ее нашли.

Макхью берет ручку.

– Ясно.

– Когда я уезжал, на ней были лосины. Голубые. И футболка.

– Какого цвета?

Он думает.

– Бледно-желтая? С логотипом на груди? Если честно, я не присматривался. Я даже не скажу, какая у моей жены…

Он замолкает. Осаживает себя. Делает глубокий вздох.

Макхью делает вид, будто не заметила этого. Она роется в папке.

– По данным следствия, жертва была в белом хлопчатобумажном летнем платье, когда ее нашли. Ты уверен, что видел ее не в платье?

– Да. Уверен.

– Вероятно, она переоделась после того, как ты ушел, и до того, как пришел убийца, – это твоя позиция? – Она откидывается на спинку стула. – Потому что должна тебя предупредить, жюри будет трудно понять, зачем кому-то понадобилось переодеваться в столь поздний час…

Он подается к ней, пристально смотрит на нее:

– Но дело именно в том, что она не переодевалась. Это он ее переодел. Гэвин Пэрри. Он напал на нее и убил, а затем переодел. Он позаботился о том, чтобы единственная ДНК, которую нашли на ней, была моей.

«Ну вот, – думает Макхью в отчаянии, – мы и вернулись к этому. К мести Придорожного Насильника».

– Ведь ты знаешь, не так ли, – медленно начинает она, – что в этом деле мне было бы гораздо проще защищать тебя, если б ты действительно имел секс с ней. – Он поднимает голову, и она быстро продолжает: – Я в том смысле, что нам будет сложно объяснить такое странное совпадение, что убийца приехал именно в тот вечер, но как минимум экспертиза…

– Ничего не было, – тихо говорит он, не отпуская ее взгляд. – Я люблю свою жену.

И ведь он действительно любит. Она никогда раньше не видела, чтобы на мужском лице так явно отражались мучительные эмоции. Может, он был бы рад солгать, но не будет. Не может.

– Ладно, – говорит она, убирая ручку. – Что еще?

Он сглатывает:

– Ты можешь получить доступ в экспертно-криминалистический отдел?

Макхью качает головой.

– Знаю… знаю… это рискованно, но попробовать стоит.

– Ладно, – говорит она через секунду. – Я могу поговорить с Галлахер. Что ты хочешь узнать?

Он еще чуть-чуть подается вперед:

– Проверить, не исчезло ли что-либо с тела – украшения, серьги… Пэрри сдвинут на серьгах. И не были ли у Смит срезаны или выдернуты волосы.

Она хмурится:

– Никто ни о чем таком не упоминал…

– Должно что-то быть, – упрямо говорит он. – Обязательно. Пэрри не смог бы пересилить себя.

Макхью глубоко вздыхает:

– Если я что-то и поняла за все эти годы, так это то, что присяжные ненавидят теории заговора. До них их суть доходит как до жирафа. Ты должен знать это.

Он смотрит на нее с отчаянием. Может, и так, но это все, что у него есть.

– Ладно, – говорит она, подавляя вздох. – Расскажи мне, как бы это сработало, – как офицер полиции.

В его глазах мелькает нечто похожее на надежду, и она вдруг понимает, что он, вероятно, думал, что она не верит ему. Все это время он предполагал, что даже его собственный адвокат считает, будто он лжет.

– Пэрри знает все о ДНК. Он всегда был невероятно осторожен и не оставлял биологических следов. И у него со Смит было значительно больше времени, чтобы подчистить все, чем с предыдущими жертвами. Ведь он сбросил тело с моста только в час тридцать – значит, в квартире пробыл более трех часов. Достаточно долго, чтобы очистить место преступления, помыть тело, переодеть ее. – Он пожимает плечами. – Я бы именно так поступил, если б…

«Если б ты убил ее».

Слова повисают в воздухе, как нервно-паралитический газ, и парализуют ее мозг.

Она приказывает себе встряхнуться.

– Что насчет электронной метки – как он обошел ее? Ты предполагаешь, что ему удалось каким-то образом отключить ее?

– Может, и так, – быстро говорит он. – Эти штуки иногда ломаются. Нечасто, но бывает. Ты проверяла?

– Нет, не проверяла. Конечно, я проверю. Но это риск – а что, если метка подтвердит, что в момент убийства он был за много миль от ее дома и просто не мог совершить его? Мы просто сделаем ему подарок, поднесем на блюдечке с голубой каемочкой.

– Да, – тихо говорит он, – я знаю.

– И что насчет экспертизы? Как я понимаю, он должен был позаботиться о том, чтобы не оставлять свою ДНК. Но вот чего я не понимаю, так это где он раздобыл твою.

Ясно, что у него было много времени подумать над этим. Сейчас его переполняет энергия.

– Тот факт, что на ее теле нашли мою ДНК, – это лучшее доказательство того, что я не убивал ее.

Она удивленно смотрит на него:

– То есть?

Он стойко выдерживает ее взгляд:

– Все, что я говорил насчет Пэрри, относится и ко мне, только в большей степени. Я знаю про экспертизу, я знаю, как изучаются места преступления. Разве я мог бы совершить такую глупость и оставить свою ДНК по всей квартире? И на ней самой? Не знаю, как у него это получилось, – не знаю, где он ее достал, – но именно Гэвин Пэрри подбросил туда мою ДНК.

Она выдерживает паузу, а он обливается по́том. На лбу у него поблескивает испарина.

– Только это не совсем так, да, Адам? То, что все касающееся Пэрри относится и к тебе?

Он хмурится, пытаясь понять, о чем она.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты говоришь, что, как опытный офицер полиции, ты бы вычистил место преступления, переодел бы и вымыл ее, так? Но ты сам сказал, что на это нужно время. И ты прав в том, что касается Гэвина Пэрри: у него действительно была масса времени. А у тебя нет, верно? Ты не мог оставаться там всю ночь – тебе надо было вернуться домой, увидеться с женой, создать себе алиби. У тебя был максимум час на все. Не больше.

Он продолжает хмуриться.

– Сожалею, – говорит Макхью, на этот раз мягче. – Я выступаю в качестве адвоката дьявола. Но я опасаюсь, что, если мы используем этот аргумент, они повернут его против тебя. Они скажут, что ты знал, что за имеющееся время не можешь все тщательно подчистить, поэтому не стал заморачиваться – вместо этого сосредоточился на поисках способа избавиться от тела так, чтобы вместе с ним исчезла и ДНК. То есть бросить его под поезд.

Он вздыхает, проводит руками по волосам.

– Детектив-сержант Кинг так и сказал на последнем допросе. Чтобы смерть выглядела как самоубийство и чтобы телу был нанесен как можно больший ущерб. Тогда полиция не удосужилась бы обыскивать ее квартиру и тем более изучать место преступления. В этом случае не имело бы значения, сколько своей ДНК ты оставил, потому что ее просто никто не нашел бы. – Она откидывается на спинку. – Ты использовал все, чему научился за годы расследования убийств, чтобы совершить идеальное преступление. Если б не бригада путейцев, у тебя все получилось бы. Но, как ты сказал раньше, даже профессионалы делают ошибки.

Его дыхание становится рваным. Он изо всех сил пытается сохранить самообладание.

– Значит, я не могу победить – ты это хочешь мне сказать? Что бы я ни говорил, победить я не могу?

– Нет, я говорю не это. Я просто стараюсь оставаться реалисткой. Но я пообщаюсь с инспектором Галлахер и выясню, была ли в квартире одежда, похожая на те лосины и футболку, что ты видел.

– Призрачный шанс, – мрачно говорит он. – Пэрри не дурак, чтобы оставить их там.

Она кивает:

– Подозреваю, ты прав, но мы не узнаем об этом, пока не спросим. И даже если в квартире ничего такого нет, соседка может вспомнить, во что была одета Эмма, когда открывала входную дверь в тот вечер. Если с этим ничего не получится, мы найдем другие пути доказать, что у нее имелась такая одежда. Хотя для этого нам надо будет найти свидетелей или фотографии. Это не невозможно, однако мы не обладаем теми же ресурсами, что полиция долины Темзы. Или их умением манипулировать общественным мнением.

Он морщится и смотрит в сторону.

– Чем больше я смотрю на пейзаж с этой стороны, тем меньше он мне нравится.

– С другой стороны, – говорит Макхью, пытаясь придать своему голосу бодрость, – мы, безусловно, можем привести очень веские доводы в пользу того, что у Гэвина Пэрри был мотив. И если нам повезет, обязательно появятся улики, которые либо подтвердят твое алиби, либо изобличат кого-то еще.

– Что насчет Клиланда?

– Ничего такого обнадеживающего, как казалось вначале, – судя по тому, что я слышала. Думаю, формально они не исключили его, но при отсутствии улик после судебной экспертизы его одежды или квартиры Смит сомневаюсь, что Кинг будет заниматься им.

Фаули тоже не стал бы, адвокат видит это по выражению его лица.

Она снова берет ручку.

– Но если появится видео с его машиной у моста Уолтон-Уэлл, ситуация может измениться. Мне нужно выяснить, есть ли камеры видеонаблюдения на мосту.

Он грустно усмехается:

– Я бы не стал на это рассчитывать. Если я знаю Пэрри, то он наверняка все там обследовал заранее.

Она хмурится:

– А как?

Он пожимает плечами:

– Через «Гугл». Как вариант. Хотя я не стал бы сбрасывать со счетов, что он мог осмотреть все лично. Как-никак мы знаем, что он придумал, как обойти метку, и мы знаем, что у него есть транспортное средство – наверняка было, чтобы доехать до квартиры, перевезти тело и скрыться. Стоит проверить, что у него за средство передвижения, – а то, что оно есть, это точно.

– Вероятно, на этот раз не белый минивэн, – сухо говорит Макхью. – Иначе было бы слишком просто.

Он пожимает плечами:

– Кто знает… Моей жене недавно показалось, что она раз или два видела белый минивэн у дома.

– Серьезно? Ты записал номер?

Он медленно качает головой:

– Нет. Если б записал, я бы сам его давно проверил.

* * *

– Фрейя? Это я.

Его голос звучит приглушенно, как из-за стекла.

Она берет телефон.

– Господи, Калеб, я уже несколько часов пытаюсь дозвониться до тебя! Что случилось? У тебя проблемы с телефоном? Это ведь не твой номер…

– Это предоплаченный номер. Мой телефон забрала полиция.

У нее расширяются глаза, она медленно опускается на стул:

– Полиция? Но почему?

Она слышит на заднем фоне всякие звуки, шум транспорта – как будто он на улице.

– Они, черт побери, арестовали меня. Они говорят, что Тобин видел, как я насиловал ее… что я дал ей наркотик или что-то в этом роде, чтобы она ничего не помнила.

– О боже…

– Ага, точно… полный отстой, да?

У нее бешено стучит сердце.

– Но, малыш, это очень плохо – они наверняка восприняли это всерьез, иначе не арестовали бы тебя…

Он горько смеется:

– В общем, меня «отпустили при нахождении под следствием», пока они будут копаться в дерьме.

Фрейя сглатывает:

– Что сказали твои адвокаты?

– Что они ничего не смогут доказать – что нет результатов экспертизы и что им придется опираться только на слова Тобина. А все мы знаем, как умеет врать этот маленький гаденыш.

– Да, – медленно произносит она, – знаем…

* * *

Телефонный разговор с Ллойдом Престоном из «Нетуорк рейл»

13 июля 2018 года, 5:15 вечера

Вызывающий абонент: детектив-сержант Крис Гислингхэм

КГ: Алло? Это полиция долины Темзы. Я говорю с Ллойдом Престоном?

ЛП: Да, это я. Долины Темзы, говорите?

КГ: Да, сэр. У меня к вам пара рутинных вопросов по поводу инцидента у Уолтон-Уэлл…

ЛП: Не знаю, что еще могу вам рассказать. Я уже сообщил все, что видел, другому парню из полиции. Спэрроу, кажется?

КГ: Детективу-констеблю Фэрроу.

ЛП: Точно, ему. Так вы его босс или что?

КГ: Что-то вроде этого. Как я сказал, это обычная рутина.

ЛП: Так что вы хотите знать?

КГ: Вы можете вспомнить, видели ли кого-нибудь на мосту в ту ночь? Либо до, либо после того, как упало тело?

ЛП: Нет. Я так и сказал тому парню. Поэтому и решил, что это было самоубийство.

КГ: А машину какую-нибудь?

ЛП: С путей дороги не видно.

КГ: Тогда, может, вы что-то слышали? В такой поздний час, когда шума мало, можно услышать машину…

ЛП: Ну, я не уверен…

КГ: Не торопитесь.

ЛП: Послушайте, я не уверен, понятно? Может, и был какой-то звук…

КГ: Когда именно? До или после того, как вы увидели тело?

ЛП: До. Как только мы увидели девицу, тут же стали дозваниваться до диспетчерской. Мы только об этом и думали. Я бы не заметил машину.

КГ: А за сколько до, как вы думаете? За минуту, за пять?

ЛП: Больше, но точно не скажу.

КГ: Значит, если человек, управлявший этой машиной, является тем же, кто сбросил тело на рельсы, он уже мог находиться там какое-то время? И мог ждать, когда вы подойдете поближе?

ЛП: Чертовски много предположений.

КГ: Но это возможно?

ЛП: Ну, думаю, что возможно. Только не просите меня представать перед судом и давать показания под присягой.

* * *

Макхью могла бы договориться об официальной встрече, однако она полагает, что Рут Галлахер будет более сговорчивой, если застать ее врасплох. Она знает, что Галлахер недавно обзавелась семьей, и считает (правильно), что та не захочет лишнее время задерживаться на работе, особенно в пятницу вечером. Поэтому ждет на скамейке с видом на вход в Сент-Олдейт и с читалкой «Киндл» в руке, и сразу после шести ее терпение вознаграждается. Галлахер выходит на залитую предвечерним солнечным светом улицу и направляется к старенькому «Вольво Эстейт» в дальней части парковки.

Макхью никогда бы не предположила, что это ее машина, – она поставила бы на сияющий внедорожник с гибридным двигателем, стоящий на другом краю парковки. «Вольво» она сразу отмела бы как слишком скучную и безалаберную для старшего детектива-инспектора. И все из-за хлама на заднем сиденье. Пластиковые коробки со старой одеждой, поломанные игрушки, погрызенные собаками книги – целая армия оксфордских женщин средних лет ездит по городу с таким вот мусором на задних сиденьях своих машин, однако Макхью Галлахер к таким не причисляла. Что ж, любой может ошибиться…

– Детектив-инспектор Галлахер? – говорит она, слегка задыхаясь после того, как перебежала улицу.

Инспектор оборачивается. Она не особо рада встрече.

– Простите, что беспокою вас. Мы могли бы переговорить?

Буквально видно, как у Галлахер падает сердце.

– Думаю, это не самое подходящее место…

– У меня к вам всего пара вопросов – по фактическому материалу. Это не займет много времени.

Галлахер взвешивает в руке ключи от машины:

– Боюсь, мне надо домой, к детям… Мужа сегодня вечером не будет дома, и я на доставке пиццы.

– О, – бодро говорит Макхью, – вы же живете в Саммертауне, да? А я в Кидлингтоне. Давайте я доеду с вами до магазинов, а оттуда доберусь на автобусе.

И это правда. Макхью действительно живет в Кидлингтоне. А ее машина стоит на многоуровневой парковке под «Вестгейтом». Только Галлахер об этом знать не надо.

Детектив-инспектор хмурится и собирается что-то сказать, но поздно. Макхью уже, широко улыбаясь, открывает дверцу.

– Большущее спасибо. Я действительно вам очень благодарна.

* * *

Сомер – одна из последних пациенток. Перед ней только пожилой мужчина с трясущимися руками, согнувшийся почти пополам над своими «ходунками», и измученная мать с двумя сверхактивными малышами, которым давно пора спать. После воплей, криков и грохота падающих пластмассовых кирпичей тишина кабинета приносит непередаваемое облегчение. Однако это облегчение не прогоняет тревогу, засевшую где-то в желудке.

Она застегивает юбку и выходит из-за ширмы. Ее врач сидит за письменным столом, на экране открыта форма заключения. Сомер садится, сглатывает.

– Я беременна, не так ли. – Это утверждение, а не вопрос. – В том смысле, что я знаю, что результат был отрицательным, но эти тесты из центральных аптек не всегда точны…

Врач откидывается на спинку стула и поправляет очки.

– Эрика, вы пытались зачать ребенка?

– Нет. Ну, вообще-то я хочу детей, но сейчас… – Она всплескивает руками. – Сейчас все сложно.

Врач улыбается:

– Такие вещи всегда сложны.

Сомер набирает в грудь побольше воздуха:

– Мы с партнером… мы не так долго встречаемся и не говорили о детях. У него и так уже двое – девочки-подростки. Не знаю, хочет ли он начинать все сначала. К тому же есть моя карьера – сейчас не самое время…

Она замолкает, понимая, что ее душат рыдания.

Врач наблюдает за ней:

– Вы не беременны.

Сомер изумленно смотрит на нее:

– Но… вы уверены?

– Абсолютно.

– А как же симптомы… тошнота…

Врач садится поудобнее:

– Они могут быть следствием и чего-то другого, но обычно виноваты в этом кисты яичников. Основываясь на внутреннем осмотре, который я только что провела, подозреваю, что у вас именно эта проблема. – Она поворачивается к экрану и принимается печатать. – Я направлю вас на ультразвуковое обследования в Рэдклифф.

Сомер пытается разобраться в собственных чувствах. Она не понимает свое отношение – облегчение или сожаление – к тому, что у нее не будет ребенка, а теперь еще…

– Простите… я такого не ожидала. Я ничего не знаю о кистах… это серьезно? Мне надо дергаться?

У врача деловой вид.

– В большинстве случаев волноваться не из-за чего. Обычно сложности возникают, когда кисты вызывают инфекцию, которая потом осложняет зачатие в более позднем возрасте. Поэтому-то я и спросила, пытались ли вы зачать ребенка.

– Но… – Сомер вздыхает и вдруг понимает, что ее ногти больно впились в ладони. – Вы сказали, что «в большинстве случаев» волноваться не из-за чего. Значит, в каких-то случаях причины для волнения есть, да?

– Такие случаи редки…

– Но в этих редких случаях – они доброкачественные? Речь не об…

На лице врача появляется профессиональная улыбка.

– Давайте не будем забегать вперед. Как я сказала, в большинстве случаев ничего серьезного. Давайте получим результаты УЗИ и решим, как быть дальше.

* * *

Вынужденная провести двадцать минут в замкнутом пространстве в обществе Макхью, Галлахер предоставляет адвокату отрабатывать те деньги, что ей платят. Сама же она, естественно, ничего по своей инициативе не делает, пока они тащатся в пробке по Окспенс-роуд.

– Я хотела спросить насчет камер видеонаблюдения, – говорит Макхью, отворачиваясь к окну и делая вид, будто вопрос не так уж важен.

У входа на каток стоит очередь. Она часто ходила сюда с детьми, но это было до того, как те стали подростками и катание на коньках утратило для них ореол крутизны. Там сейчас, в такой жаркий вечер, прохладно. В воздухе посверкивают мелкие крупинки льда, громко чиркают коньки…

– Их нет, – говорит Галлахер. – Я имею в виду камеры.

Шансов и так было мало, но попробовать стоило. Макхью пытается зайти с другой стороны:

– Вы отследили передвижения Гэвина Пэрри в вечер и ночь девятого июля?

Галлахер поворачивается к ней и поднимает брови, потом снова смотрит на дорогу.

– Как я понимаю, вы осознаёте, насколько нелепо это звучит?

Макхью пожимает плечами:

– Может быть. Но узнать мне надо.

Машина впереди трогается с места, и Галлахер включает передачу.

– Ответ «да», отследили. И «нет», в ту ночь он не находился в районе Оксфорда.

– Не в районе – это как далеко?

Галлахер слегка хмурится, только трудно понять, в чем причина ее раздражения: то ли движение, то ли пассажирка.

– В Лимингтон-Спа, – говорит она через секунду. – Он находился в доме социальной реабилитации – живет там с тех пор, как вышел из Уондзворта. Естественно, это конфиденциальная информация, но в данных обстоятельствах она может быть вам полезна.

Она может быть полезна, чтобы опровергнуть эту дикую и неправдоподобную версию: намек ясен, хотя тон Галлахер бесстрастен.

– У него есть доступ к машине?

Галлахер бросает на нее быстрый взгляд: «Ну а ты что думаешь?»

– Как Адам? – спрашивает она таким же бесстрастным голосом. Ее взгляд прикован к дороге.

– Наверное, как и любой другой в подобной ситуации, – говорит Макхью. – Дико напряжен. Сердит. Переживает из-за жены. Чего вы ожидали?

– Он всегда был великолепным офицером, – говорит Галлахер, – и, если честно, он всегда мне очень нравился…

– Но?.. – говорит Макхью, отметив прошедшее время.

Галлахер смотрит на нее и отворачивается.

– Но, как усердно мы ни искали – поверьте мне, мы очень старались, – так и не смогли найти ничего, что бы оправдывало его. Или хотя бы вызывало определенные сомнения…

– Даже с этим человеком, Клиландом? Ведь у него был мотив.

– Возможно. Но это все. Нет больше абсолютно ничего, что связывало бы его с преступлением. Ни свидетелей, ни данных экспертизы, ни доказательства, что он побывал рядом с местом преступления. – Она снова бросает на нее взгляд. – Сожалею. Я не меньше вас хотела бы, чтобы это был Клиланд, но шансов нет. Все, что у нас есть, указывает на Адама, и вы не дали мне ничего в качестве опровержения. Что же до его одержимости Гэвином Пэрри… это… это просто безумие.

Макхью собирается ответить, но Галлахер продолжает:

– Должна признаться, что я все сильнее беспокоюсь за него – то, как он отреагировал, совершенно не в его характере. Вся моя команда заметила.

«Уж не спрашивает ли она меня, не повредился ли Фаули в уме? – думает Макхью. – Может, это то, к чему они ведут?»

Теперь Галлахер вздыхает:

– А тут еще скоро будет малыш, он появится так скоро после потери Джейка – даже сильные ломаются от такого стресса…

Она не заканчивает предложение, но напрашивающийся вывод высвечивается неоновым светом: «Вы уверены, что ваш клиент в здравом рассудке? Не допускаете ли вы, что такое непереносимое давление настолько пошатнуло его психику, что он действительно совершил это?»

* * *

– Джайлс? Это я. Прости, но завтра я не смогу приехать. Кое-что… случилось.

Он отвечает не сразу, но в этом весь Джайлс: в отличие от большинства мужчин, он думает, прежде чем говорить.

– Все в порядке? – Под этим Джайлс подразумевает: «Ты в порядке?» Однако старается не давить на нее, не вмешиваться.

– Да, просто… – Сомер делает глубокий вздох. – Много работы. Ну, ты знаешь. Дело с сексуальным нападением – просто кошмар, потом грядет аттестация, а тут еще Фаули арестовали…

Она останавливает себя, но недостаточно быстро. Она слышала, как Фаули говорил это сотни раз: лжеца всегда можно определить по перебору. Три ответа там, где хватило бы одного.

– Ясно, – говорит он через секунду. Она слышит боль в его голосе. – Мне очень жаль, что ты не приедешь, но я все понимаю.

Эрика молчит, так как не доверяет себе, и кивает, зная, что это бессмысленно, так как он не видит ее.

– Послушай, я не хочу влезать не в свое дело, но, мне кажется, тебя что-то тревожит, и если так, я могу помочь, только скажи. Надеюсь, ты знаешь это. Я хочу, чтобы ты была счастлива, поняла? Вот и все.

Сомер откладывает телефон и садится. В своей пустой квартире она впервые чувствует себя ужасно одинокой.

* * *

Отправлено: пятница 13/07/2018, 20:35

Важность: высокая

От кого: Colin.Boddie@ouh.nhs.uk

Кому: DIRuthGallagher@ThamesValley.police.uk

Тема: дело № 75983/02, Смит Э.

В ответ на запрос Пенелопы Макхью по информации, касающейся вскрытия, подтверждаю, что с тела была изъята только одна серьга (в виде серебряного кольца), но, поскольку у серьги отсутствует замок, другая, вероятно, могла выпасть либо во время борьбы с нападавшим, либо когда тело было сброшено вниз. Также на волосистой части головы жертвы в зоне затылка действительно отсутствует небольшое количество волос (см. прилагаемое фото). Однако, как вы увидите, количество настолько мало, что отсутствие волос вряд ли является существенным и опять же могло быть результатом борьбы.

Во избежание неопределенности я сомневаюсь в том, что серьга или недостающие волосы указывают на преднамеренность убийцы. Это, а также отсутствие следов лигатуры на запястьях или щиколотках побуждает меня предостеречь от сравнений с делом Гэвина Пэрри.

Если обнаруженные впоследствии улики вынудят меня пересмотреть свое мнение, я, конечно, проинформирую вас.

КРБ

* * *

Опрос по телефону сержанта Винса Холла

Полиция Уорвикшира, Лимингтон-Спа

14 июля 2018 года, 8:15 утра

Вызывающий абонент: детектив-инспектор Рут Галлахер

ВХ: Извините, что так долго не перезванивал вам, но я проверял записи, о которых вы спрашивали, а также поговорил с офицером службы пробации[63].

РГ: Отлично, спасибо.

ВХ: Логи метки указывают, что Гэвин Пэрри не нарушал условия своего освобождения в интересующую вас ночь. Он находился либо в хостеле, либо максимум в миле от него всю ночь. Он не мог оказаться в окрестностях Оксфорда.

РГ: И вы уверены в том, что метка функционирует исправно?

ВХ: Да. Проверяли ее в прошлом месяце. С ней все в порядке.

РГ: Хорошо. Я рада, что мы смогли прояснить этот вопрос. Как я понимаю, у него нет доступа к каким-либо машинам?

ВХ: Простите?

РГ: Нет, это я прошу прощения, что спрашиваю. Я просто хочу уточнить все вопросы. У адвоката нашего подозреваемого пунктик на этот счет.

ВХ: Ну, для протокола, нет. Как бы то ни было, офицер службы пробации говорит, что Пэрри просто паинька с тех пор, как его выпустили. Большую часть времени посвящает программам для несовершеннолетних правонарушителей, всеми силами предостерегая их от страшных ошибок на пути.

РГ: А она считает, что это по-настоящему – его трансформация?

ВХ: Она не какой-то там новичок после обучения – она на этой работе уже пятнадцать лет. Да и в тюрьме Пэрри был образцом заключенного. Так что да, всегда есть вероятность, что он прикидывается, но если это так, то держится он чертовски долго.

* * *

Пятничный вечер выдался у Эверетт не очень спокойным. Бо́льшая его часть была съедена домашними делами, накопившимися за неделю, и в итоге она так устала, что утром не услышала будильник. Езда по Банбери-роуд под знойным серо-желтым небом не облегчает ее головную боль, не способствуют душевному равновесию и угрызения совести из-за отца и из-за того, что она так и не позвонила Элейн Бейлис. Она продолжает убеждать себя в том, что делает не меньше, чем любой другой на ее месте, что отцу обеспечен хороший уход, он нормально питается, а окружающие пытаются вовлечь его в групповые игры, такие как вист и бинго, на что он выражает свое презрение громкими криками, стоит к нему приблизиться кому-нибудь из персонала. Это самое презрение должно бы успокоить ее, ведь это так в его характере, однако такая горячность вызывает у нее определенную тревогу.

Остальные члены команды уже на своих местах, когда она заходит в кабинет. Сомер на секунду поднимает голову, но взглядом с ней не встречается, а потом придает своему лицу такое сосредоточенное выражение, что на нее можно вешать табличку «Не беспокоить». Эв выкладывает из сумки телефон и блокнот, гадая, как ей на это реагировать. Она абсолютно уверена, что вчера вечером Сомер была записана на прием к врачу, однако она об этом не упоминала, а на все попытки что-нибудь выяснить через «Ватсап» Эв получала односложные ответы.

* * *

Для специалиста по языку тела Брайан Гоу очень плохо умеет маскировать язык своего. Когда он поворачивает за угол и видит в коридоре у уголовного отдела Гислингхэма, его реакция являет собой настолько идеальную картину глубокого замешательства, что ее можно было бы использовать в качестве примера в его следующей презентации в «ПауэрПойнте».

Гис хмурится:

– Кажется, ваш ассистент сказал, что мы не можем встретиться, так как вы сегодня заняты?

Гоу слегка краснеет.

– Не можем… то есть я не могу. – Он колеблется. – К вашему сведению, меня попросила зайти Рут Галлахер. – Он кривится. Хэштег «неловко».

Потому что он помогает ей в деле Эммы Смит. Потому что он помогает ей осудить Фаули.

Гис прогоняет эту мысль и сожаление, которое она вызывает. Гоу не виноват во всем этом дерьме.

– Я хотел попросить вас просмотреть для нас одну запись. Снова по делу Фишер.

Гоу медленно кивает.

– Ладно, сделаю. Зайду позже. – Он оглядывается. – А пока, может, скажете мне, что Галлахер сделала с командой? Их отдел очень напоминает «Марию Целесту»[64].

* * *

Гоу был не единственным, кто в это утро оказался в затруднительном положении. У отдела тяжких преступлений тоже спутались все планы. Ночью, без предупреждения, их штаб был упакован и перенесен в помещение наверх. Первое, что все заметили, – новый кабинет располагается как можно дальше от уголовного розыска; второе – появление кодового замка с клавиатурой на двери.

На тот случай, если кто-то что-то не понял, Дэйв Кинг устраивает грандиозное шоу из перекодировки замка: сотрудник административного отдела у всех на глазах сбрасывает старый код и устанавливает новый.

– Теперь мы единственные, у кого есть доступ в это помещение. Даже уборщики не смогут зайти сюда в наше отсутствие. Так что если появятся новые утечки – внутри полиции или за ее пределами, – я буду знать, что это сделал кто-то из вас, а не жополизы Фаули, пустившиеся во все тяжкие. Я ясно выразился?

Очевидно, что да.

Кинг кивает, делает вид, будто собирается уходить, затем вдруг вскидывает голову, будто ему в голову пришла умная мысль.

– О, и если кто-то из вас случайно увидит в сортире детектива-сержанта Гислингхэма, не заходите туда.

Все переглядываются, слышится тихий ропот.

– Вот так. Что ж, за работу.

В помещении начинается обычная суета, и Кинг несколько мгновений наблюдает, прежде чем подойти к письменному столу Саймона Фэрроу. Он улыбается ему; Фэрроу тут же начинает нервничать.

– Я тут хотел спросить, – с наигранным весельем говорит Кинг. – Случайно, не ты позволил уголовке заглянуть в наши документы? Дело в том, что вчера вечером кто-то позвонил технику с железной дороги, и звонил не наш человек.

Фэрроу таращится на него:

– А почему вы спрашиваете меня?

Кинг улыбается во все тридцать два зуба:

– Ну, то, что ты помешался от страсти к этой Эрике Сомер, не прошло незамеченным. Не могу сказать, что осуждаю тебя. Я бы разделался с ней в два счета.

Фэрроу опускает глаза.

– Всегда считал плохой идеей связываться с коллегами, – бормочет он.

Кинг издает похожий на лай смешок:

– Ну, она явно так не думает. Начнем с того, что какое-то время она шлялась с Гаретом Куинном…

Один из детективов-констеблей поднимает голову:

– А еще с Фаули, насколько я знаю.

– Серьезно? – говорит Кинг.

Тот пожимает плечами:

– Несколько месяцев назад в отделе только и судачили что об этом.

– Интересно, – говорит Кинг. Тон у него задумчивый, но в нем слышится насмешка. – Не такой уж он у нас образец добродетели…

– Вы что-то еще хотели, сержант? – говорит Фэрроу.

Кинг снова поворачивается к нему.

– Да, точно. Очевидно, что вчера вечером адвокат Фаули «пообщалась» с Галлахер. – Уже тише он продолжает: – Она опять компостировала мозги по поводу камер на мосту. Как я понимаю, мы, черт побери, уже проверили все, так? Не хочу, чтобы этот вопрос потом всплыл и цапнул меня за задницу.

Фэрроу слегка краснеет, хотя для этого у него нет причин: он все уже проверил. Дважды.

– Да, сержант. В этом районе совсем нет камер.

– Что насчет одежды – той, которая, как утверждает Фаули, была на Смит? Что у нас с этим?

Фэрроу выводит на экран документ:

– Вот опись из квартиры – ни лосин, ни футболки, подходящих под описание.

– Значит, он лжет.

Фэрроу колеблется:

– Ну, думаю, если ее действительно убил Гэвин Пэрри, то он наверняка избавился бы от этих тряпок…

Кинг с недоверием хмыкает:

– Только не говори мне, что веришь в эту чушь.

Фэрроу опять краснеет:

– Нет, сержант. Конечно, нет. Я просто говорю, что отсутствие одежды не доказывает, что ее там не было. Отсутствие доказательств не является доказательством…

– Ой, я тебя умоляю, – начинает Кинг, но его отвлекает стук по стеклянной двери, и он, оборачиваясь, видит за перегородкой Рут Галлахер. Похоже, никто не удосужился назвать ей код. Кинг тихо чертыхается, когда один из детективов-констеблей бросается открывать дверь. Галлахер излишне рьяно благодарит его и входит в помещение.

– Хочу проинформировать всех вас о том, что мне наконец-то перезвонили из Уорвикшира. Они подтвердили, что электронная метка Гэвина Пэрри в исправном состоянии и показывает, что всю ночь девятого июля он находился в пределах мили от отведенного ему жилья. Кто бы ни убил Эмму Смит, это точно не он.

Дэйв Кинг резко дергает вверх-вниз сжатой в кулак и согнутой в локте рукой.

– Прищучили гаденыша.

– Нет, – спокойно говорит Галлахер, – никого мы не «прищучили». Гэвин Пэрри исключен из расследования; по всей видимости, будет исключен и Хью Клиланд. Пока самым вероятным подозреваемым остается Адам Фаули. Но на настоящий момент он лишь подозреваемый.

Просто Адам Фаули. Все в комнате осознают важность этого.

– Пока я не приму иное решение, вы все молчите. – Она оглядывает каждого, неторопливо переводя взгляд с одного на другого. – Это ясно? Как бы сильно ни было искушение, вы обязаны молчать – ничего не говорить ни друзьям, ни родственникам, ни другим офицерам полиции долины Темзы. Если кто-то считает, что после пары пива в «Красном льве» ему будет трудно удержать язык за зубами, советую проявлять осторожность и сразу идти домой. Сделайте одолжение хотя бы своей карьере, если не печени.

Она долго смотрит на Кинга, а потом поворачивается и уходит.

* * *

Эв решает хоть раз уйти в пять. В отделе почти пусто. Гис уже час как отправился в самоволку; где весь день Сомер, она не знает. К черту все, думает она; как-никак сегодня суббота. Торопливо, пока ее не охватили угрызения совести, она бросает вещи в сумку. Однако, кажется, у Вселенной есть чувство юмора: звонит телефон.

Эв оглядывается в надежде, что кто-то возьмет трубку. В конечном итоге это делает Асанти:

– Уголовный розыск, детектив-констебль Асанти.

Эв видит, как он кивает, потом смотрит на нее:

– Вторая линия. Тебя.

Она вздыхает, ставит сумку на стол и берет трубку. Но не садится, нет, она ни под каким видом не сядет…

– Мисс Эверетт? Это снова Элейн Бейлис. – «Снова» произносится с легким нажимом.

– Прошу прощения, что не перезвонила вам…

– Дело не в этом, – сухо говорит она. – Боюсь, с вашим отцом произошел еще один инцидент.

Эв сжимает трубку и отворачивается от вопросительного взгляда Асанти.

– Что за инцидент?

– Ссора с другим подопечным. Беспокоиться не о чем, но в таких сообществах, как наше, даже мелкие разногласия бывают губительны. Уверена, вы понимаете, что…

– Да, я понимаю, только не знаю, что мне делать с…

– Вы могли бы приехать завтра? В два тридцать?

У Эв падает сердце. Воскресенье у нее уже распланировано. Поваляться в постели, устроить поздний завтрак в кафе «У Гейла», погулять по лужайкам Крайс-Черч[65]. А вовсе не ехать по тридцатиградусной жаре за двадцать миль от дома и выслушивать очередной разнос в пропахшем мочой кабинете.

– Я понимаю, что у вас важная работа, – говорит Бейлис, и в ее тоне слышится отзвук «у нас тоже», – но дело касается благополучия вашего отца и других наших подопечных. – Тяжелая, ханжеская пауза. – Это важно.

– Ладно, – говорит Эв, скрипя зубами и напоминая себе, что Бейлис тоже будет работать в воскресенье. – В два тридцать. Увидимся.

Она кладет трубку, поворачивается и обнаруживает, что Асанти все еще смотрит на нее.

– Третья линия.

– Издеваешься?

Но Асанти не издевается. Он пожимает плечами:

– Прости. Я старался. Но он хочет тебя.

– Тут кое-кто хочет видеть тебя, – говорит один из дежурных офицеров, когда Эв берет трубку.

– Да?

– Не называет себя, – говорит он, на этот раз чуть громче, как будто хочет, чтобы посетитель – кто бы это ни был – услышал, как сильно он раздражен.

Эв хмурится:

– Тогда зачем?..

– Говорит, что по делу Фишер. И это женщина.

* * *

– Покажи-ка еще раз.

Гис проматывает видео и нажимает на пуск.

– Видишь, где мы спрашиваем про татуировку? Кажется, он почти перестает дышать.

Гоу медленно кивает.

– Это хрестоматийная реакция на тревогу. Подозреваю, к этому вопросу он готов не был. – Он переводит взгляд на Гиса, который в задумчивости сложил руки на груди. – Я вам помог?

Гис легонько вздрагивает; мысленно он был далеко.

– Да, – говорит он. – Помог.

Гоу встает и тянется за своим портфелем.

– Ну, если больше ничего нет, я вернусь к своим делам.

Гис усмехается:

– К страстной встрече с паровозом?

Гоу ошалело смотрит на него:

– Ну, скажем так: ты отчасти прав.

Он обходит стол и идет к выходу, но когда подходит к двери, Гислингхэм окликает его:

– Это он сделал?

Гоу поворачивается, хмурится:

– Я же только что сказал тебе…

Гис качает головой:

– Я не о Моргане. Я о Фаули.

Гоу хватается за дверную ручку.

– Нет, – говорит он после паузы, – думаю, он этого не делал.

* * *

Кофейня, которую выбирает девица, не та, в которую ходят студенты, и Эв подозревает, что для этого есть причина. Это старомодное кафе в одном из переулков, отходящих от Хай-стрит, с маникюрным салоном с одной стороны и китайской закусочной с другой. На полу линолеум, на доске перечислено скудное меню с единственным сортом кофе из банки.

Эв отправляет девицу к столику в дальнем углу – главным образом для того, чтобы та не сбежала, – и заказывает у прилавка две кружки чая. Девице, должно быть, года двадцать два – двадцать три, у нее зеленые глаза и светло-каштановые волосы, достаточно длинные, чтобы их можно было забрать в «хвост» на макушке. Сначала она ковыряла ногти, теперь крутит пальцами сахарницу; Эв полагает, что ей потребовалось много времени, чтобы решиться прийти сюда.

Эв забирает заказ, идет к столику и садится. Красно-белая клеенка слегка липкая, кетчуп подан в большом пластиковом помидоре. Такое впечатление, что находишься в мире, созданном Аланом Беннеттом[66].

Она готова дать девице столько времени, сколько той нужно, чтобы начать разговор, однако ей кажется, что возня с молочным пакетиком длится слишком долго. Когда ее терпение подходит к концу…

– Меня зовут Зои. Зои Лонгворт.

Эв кивает:

– Ясно.

Девица бросает взгляд на Эв и опускает его на кружку с чаем.

– Я видела в интернете.

– Ты о профессоре Фишер?

Девица кивает:

– Ну, там не называли ее, но было понятно, о ком речь. Во всяком случае, мне.

– Ты знаешь ее?

Пауза.

– Она преподавала у тебя?

Еще более долгая пауза, затем кивок.

– Было дело. Сейчас я в Лондоне. Но раньше училась здесь, пару лет назад. Если б я не увидела в «Твиттере», я никогда не поняла бы… я и не предполагала, что она поступила так с кем-то еще.

Эв кивает. Каждый раз, когда начинается спор о том, следует ли идентифицировать людей, обвиняемых в сексуальных преступлениях, выдвигается один и тот же аргумент: раскрытие имен приведет к тому, что о себе заявят другие жертвы – те, которые в противном случае молчали бы. Или оставались в неведении. Но эта девица точно не жертва. Или жертва?

– Зои, так почему ты захотела поговорить со мной?

Теперь она мешает чай, чуть ли не одержимо. Стук ложки о кружку доводит Эв до бешенства.

– Это было здорово для хорошего старта – иметь Марину в качестве руководителя. Она поддерживала меня всеми силами, на самом деле вникала во все. Я не верила своей удаче.

Калеб Морган, вспоминает Эв, говорил то же самое.

– Мы оба так думали.

Эв хмурится:

– Мы?

Лонгворт на мгновение поднимает взгляд:

– Мой парень, Себ. Себ Янг.

«Вот оно что», – думает Эв. Но ничем не выдает свои мысли.

– Продолжай.

– Однажды, в пятницу вечером, она вдруг пригласила нас к себе. Мы думали, что будут и другие ее студенты, но оказалось, что только мы.

– Ясно.

– Там был и ее маленький сын. Ему уже давно пора было спать, но она не отправляла его наверх. Все рассказывала, как хорошо он нас воспринял – что в большинстве случаев он робеет с чужими, а к нам сразу проникся. Я почти поверила, но он практически не открывал рот, а она все распиналась и распиналась.

– Дай-ка отгадаю: она стала просить вас посидеть с ним…

Зои прикусила губу, кивнула:

– Ну, сначала было здорово. Даже лучше, чем здорово. Она оставляла нам вино и говорила, что можно брать из холодильника что угодно, смотреть спутниковые каналы. Денег у нас было в обрез, так что для нас это был выход в свет.

Молчание.

– И что изменилось? – наконец спрашивает Эв.

Девица вздыхает.

– Я не сразу поняла, что что-то изменилось. А потом стала замечать, что мы проводим у нее все пятницы, а иногда и две или три ночи по будням. Это уже было чересчур. И она нам не платила. Она не предлагала деньги, а мы, естественно, стеснялись попросить. Я чувствовала, что нас используют. – Она колеблется, откладывает ложку, поднимает голову. – А потом случилась эта штука с Тобином.

– Какая штука?

– У нее в гостиной есть огромная ваза – уродливая такая, алая. Выглядела она как из зачуханного бара семидесятых, но на самом деле, наверное, стоила огромных денег. В общем, мы были у нее, сидели с ребенком, а она уехала на какое-то мероприятие в Лондон. У Тобина случился срыв, и ваза разбилась.

– И?..

– Когда она вернулась, мы рассказали ей, что случилось, и она отнеслась к этому довольно спокойно, сказала, что Тобин бывает излишне «активным», что все в порядке, что ваза застрахована. Потом поднялась наверх поговорить с ним, а я – так уж получилось – одновременно поднялась в туалет и услышала их. Тобин рассказывал, будто это мы разбили вазу. И говорил он очень убедительно. Это просто взбесило меня.

Эв хмурится.

– Ты не объяснила ей, не сказала правду?

– Хотела, – отвечает девица, – но Себ сказал забыть об этом. Что я поставлю себя в глупое положение, если признаюсь, что подслушала, и что вообще я все поняла неверно, потому что дети его возраста плохо умеют врать. – Она морщится. – Ага, как же…

* * *

– Я рада, что застала вас, пока вы не ушли. Кто-то оставил это для вас. Я позвонила, но вы были заняты. – Женщина из дежурки улыбается Асанти, причем вполне дружелюбно. – Думаю, она расстроилась, что не застала вас.

Асанти видит улыбку, но не отвечает на нее. Он открывает конверт и вываливает его содержимое на стол. Сопроводительная записка от службы усыновления написана Бен Монро; в ней говорится, что отправление прибыло в офис для Эммы и что она не знает, важно это или нет. Асанти берет в руку открытку с видом Вероны и текстом на обратной стороне, написанным крупным, уверенным почерком.

Детективная антенна Асанти тут же начинает вращение, но замирает, едва он по штемпелю понимает, что открытка была отправлена в тот же день, когда умерла Эмма. И все же он считает, что должен передать ее команде Галлахер. Для полноты картины.

– Спасибо, – рассеянно говорит констебль, поворачиваясь к лестнице.

Подойдя к отделу тяжких преступлений, он видит там только Саймона Фэрроу. Стучит по стеклу; Фэрроу поднимает голову, отодвигается от стола и подходит к двери.

– Да, в чем дело? – спрашивает он, приоткрывая створку на фут.

Асанти протягивает ему открытку:

– Пришло в службу усыновления для Эммы Смит. Это явно личное, хотя если учесть, что отправили на адрес работы, человек ей не близкий. Правда, кто знает…

Фэрроу разглядывает открытку, затем поднимает взгляд:

– Вероятно, от Аманды Хаскелл – Смит встречалась с этой женщиной.

Асанти изгибает одну бровь:

– С женщиной? Извини, но я не подозревал, что она нетрадиционной ориентации.

– Да мы сами только что узнали. Хаскелл сама объявилась – она не видела новости, так как была в отъезде. – Он помахивает открыткой. – И вот это служит доказательством.

– Извини… я просто подумал…

– Нет-нет, ты все сделал правильно. Я передам это детективу-констеблю Кэрроуэй. Это будет приятным разнообразием на фоне всяких психов, шумных автомобилистов и дурдома на «горячей линии».

Асанти усмехается:

– Или сорока восьми часов просмотра записей с камер.

Фэрроу морщится:

– Если бы… Если б на том мосту установили чертовы камеры, я не сидел бы тут целую субботу и не портил себе глаза. В этом городе, наверное, сотни проклятых «Мондео»… – Он замолкает, краснеет, понимая, что сказал лишнее.

Асанти хмурится:

– Вы ищете машину Фаули? А всех остальных вы исключили?

У Фэрроу слегка смущенный вид.

– В большинстве. Босса уже не интересует Хью Клиланд, это точно.

И этот самый босс вовсе не Галлахер. Это абсолютно ясно.

Фэрроу отпускает дверь, и она начинает закрываться.

– Ну а за это спасибо.

– Без проблем, – говорит Асанти.

Когда дверь со щелчком закрывается, он все еще в задумчивости стоит на месте.

* * *

– Так что случилось, Зои? Ради чего ты приехала из самого Лондона, чтобы поговорить с нами?

Девица набирает в грудь побольше воздуха. Она откладывает в сторону ложку, но к чаю не прикасается.

– Это было летом. Однажды в субботу утром она прислала Себу сообщение, что якобы нужно заменить лампочку или что-то там еще, а она боится залезать на стремянку и не мог бы он заехать, чтобы сделать все это. Думаю, она предполагала, что он приедет один – у нее было забавное лицо, когда она увидела меня, а потом, минут через пять, подошла ко мне и попросила отвести Тобина в кино.

Эв вздыхает:

– Она хотела отослать тебя из дома.

Девица горько усмехается.

– Это был «Гадкий я»[67]. Какая ирония, правда? В общем, мы пошли, а Себ остался с ней, и, естественно, лампочка была в спальне. Он поднимается на стремянку, чтобы заменить ее, а когда спускается, она стоит в дверном проеме, вся такая на «шпильках» и в красном платье, прямо как с рекламы «Энн Саммерс»[68], но, зная ее, я бы сказала, что с рекламы «Ажен провокатер»[69]. – Она закусывает губу, отводит взгляд. – Ну, в таком стиле.

– Как он на это отреагировал?

– Рассмеялся.

– О, – говорит Эв, – едва ли она хорошо восприняла его смех, верно?

– Да, чертовски нехорошо. – В голосе Зои появляется жесткость. – Она сказала, что он должен тщательно подумать, так как у него всего три минуты на принятие решения, и решение он должен принять правильное. Она была его руководителем, так что могла продвинуть его вперед или испортить ему карьеру. И он тогда прозябал бы в какой-нибудь дыре.

Зои снова берет ложку, принимается рисовать круги из капелек на клеенке.

– Она заявила, что может предложить ему гораздо больше, чем я. Что я всего лишь глупая девчонка с куриными мозгами и ничего не понимаю в сексе. В то время как она… – Вздох переходит во всхлип.

– Все в порядке, – говорит Эв. – Успокойся.

Зои тянется за салфеткой, вытирает глаза.

– В общем, я повела Тобина на тот чертов фильм, но уже через десять минут после начала он стал орать на весь зал, и я повела его домой.

Эв качает головой:

– Думаю, я знаю, что было дальше.

Девица кивает:

– Верно. Я могу рассказать только о том, что происходило, едва мы вошли в дверь. Я в смысле, что они дико шумели. – Она со стуком бросает ложку на стол. – Я велела Тобину идти на кухню, а сама поднялась наверх. Она сидела на нем верхом, голая, и трахала его.

Эв задерживает дыхание:

– И что ты сделала?

Зои пренебрежительно хмыкает:

– А как вы думаете? Сфотографировала, черт побери.

* * *

«Оксфорд мейл» онлайн

Суббота, 14 июля 2018 года, последнее обновление в 18:12

Срочно: Арестован мужчина в связи с убийством женщины из Хедингтона

Автор Ричард Йейтс

«Оксфорд мейл» удалось выяснить, что был арестован мужчина сорока шести лет в связи с этим убийством и по подозрению в сексуальном нападении на жительницу Хедингтона Эмму Смит, сорока четырех лет, чье тело было обнаружено рано утром во вторник.

Информация дополняется, все подробности будут опубликованы.

У вас есть какая-то информация о происшествии? Пишите на электронную почту по адресу: richard.yates@ ox-mailnews.co.uk

* * *

– И что было дальше?

– Я просто ушла. Вернулась в свою квартиру. Себ пришел примерно через полчаса. Он был в жутком состоянии.

– И вот тогда он сказал тебе, что она вынудила его?

Она кивает:

– Он плакал… он понимал, как это выглядит… он знал, что я подумала.

«Капитан Очевидность, – думает Эв. – Я бы оторвала ему яйца и сделала бы из них шашлык».

– Но ты поверила ему.

– Не сразу. Но да. Уже потом.

– И чем все закончилось?

Зои медленно качает головой:

– Нет, это было только начало. Позже, на той же неделе, у Себа была консультация с ней, и она предложила ему снова «встретиться». Он категорически отказывался – такое не должно повториться…

Эв вздыхает:

– Дай-ка отгадаю.

– Верно. Она пыталась уговорить его, но он отказывался и в конечном итоге решил, что она отстала.

Эв ждет.

Девица сглатывает.

– Через два дня она мне позвонила.

– И что она сказала?

Зои побелела как полотно.

– Что у Тобина кошмары, что, когда она поговорила с ним, он сказал, что я занималась его грумингом[70]. Естественно, это слово он не произносил, но она имела в виду именно это. Занималась его грумингом… – Она качает головой. – Ему же шесть, черт побери. Если б это не было так ужасно, я повеселилась бы от всей души.

Но Эв не весело.

– Должно быть, у нее имелось какое-то доказательство, чтобы делать такие обвинения.

– У нее ничего не было, – говорит девица таким пронзительным голосом, что другие посетители оборачиваются на них. – Она утверждала, что у меня с ним были «неподобающие» отношения… что я за ее спиной показывала ему по телевизору «неподходящий материал»… фильмы проклятого Дэвида Аттенборо[71], а ей даже в голову не приходило, что нужно беспокоиться, черт побери…

Должно быть, Зои сообразила, что люди смотрят на них, потому что понизила голос. Она покраснела, и краснота быстро сползла на шею. Она глубоко вздохнула, потом еще раз.

– Я поняла, что ничего не могу сделать. Ее слово против моего.

Ну вот, опять, думает Эв. Только теперь «она сказала».

– Она могла бы говорить что угодно, обвинять меня во всех страшных грехах, потому что Тобин говорил бы только то, что она ему велела. Он обычно таскался за ней, как щенок. Он сделал бы все, лишь бы угодить ей.

– Подозреваю, – говорит Эв, – она подготавливала оборону. Упреждающий шаг на тот случай, если Себастьян решит пожаловаться на нее.

Зои кивает:

– Он тоже так сказал. Поэтому встретился с ней, чтобы все разрешить. Я тоже хотела пойти, но он сказал, что это только ухудшит дело. Наверное, он был прав. Я бы не сдержалась, принялась бы орать…

«И ведь тебя это не касалось, – думает Эв. – Напрямую. Ты просто сопутствующий ущерб».

– Он пошел к ней в ту пятницу. Взял с собой бутылку вина. Думал, что это поможет удержать разговор в цивилизованном русле, но она явно все неправильно поняла, потому что стала говорить, что знала, что он образумится, что он ни о чем не пожалеет…

– О господи…

Зои бросает на нее быстрый взгляд:

– Точно. Это только в десятки раз ухудшило дело. Когда ему наконец-то удалось убедить ее, что он пришел не трахать ее, она слетела с катушек. Сказала, что погубит меня. Что отведет Тобина в полицию и он расскажет, чем я занималась с ним. Она сходила за Тобином, привела его и заставила повторить всю эту чушь перед Себом. Себ сказал, что выглядело это жутко – любой, кто услышал, поверил бы.

– И что вы сделали?

Зои всплескивает руками:

– Мы уступили. Что еще мы могли? Марина согласилась снять обвинения в груминге при условии, что мы с Себом подпишем соглашение о неразглашении и обязуемся никогда не обсуждать ее и не делиться какими-либо «материалами» о ней…

– Ну конечно, фото.

Она кивает.

– Да, фото. И нам запрещалось либо публично, либо в частном порядке раскрывать любую информацию о наших отношениях с ней.

– Как я понимаю, это включало и руководство университета?

– И полицию. Она может подать на меня в суд за то, что я здесь и веду этот разговор. – Зои роется в сумке и достает белый конверт. – Вот, взгляните сами.

Эв в тишине открывает конверт и достает документ.

– Теперь вы понимаете, почему я боялась прийти. Я знаю, на что способна эта женщина.

* * *

Эв удается поваляться в постели, а вот завтракать йогуртом и фруктами приходится дома, а не у «Гейла». Что касается прогулки по лужайкам Крайс-Черч, это пока откладывается. Когда ровно в одиннадцать она приходит к Гислингхэму, дверь открывает его жена Джанет. Вероятно, до этого она работала в саду: у нее порозовели плечи, а нос шелушится. Джанет не ожидала увидеть Эв, но все равно улыбается ей, и та вдруг ловит себя на том, что немного опасается такого приема. Она знает, как долго Гислингхэмы ждали своего сына и как тяжело им пришлось в первые месяцы после его рождения. Было время, когда Гис делал всю домашнюю работу, а Джанет почти не выходила из дома. В то время Эв едва не поинтересовалась, не страдает ли она постродовой депрессией. Но потом все, кажется, наладилось. Лицо Гиса уже не было таким серым, как в первый год; он стал детективом-сержантом, сначала на испытательный срок, затем на постоянной основе, и говорил о своей жене так же, как до зачатия Билли. И сейчас, когда кто-то появлялся на пороге их дома без предупреждения, Джанет воспринимала это как должное.

– Привет, ты где пропадала? – весело говорит она. – Сто лет тебя не видела! Проходи – Крис на заднем дворе.

Эв идет за ней по коридору в кухню, и Джанет указывает на кофейник:

– Кофе будешь?

– Обязательно, – улыбается Эв.

– Я принесу тебе.

Должно быть, Джанет поливает цветы на патио каждый день – маргаритки и герань пышно разрослись. А вот остальная часть сада выглядит уставшей, все бордюры пожухли. В центре, на желтой траве, Гис играет в футбол с Билли, который одет в миниатюрную футболку «Челси» и с именем Гис и номером на спине. Сейчас ему почти два, и, хотя мальчуган маловат для своего возраста, он крепок и вполне способен погонять своего отца – в буквальном смысле. Гис посылает ему мяч, мальчик замахивается и хорошим ударом ноги отправляет его в забор.

– Гол!

Гис, тяжело дыша, опирается на свои колени, потом видит Эв и выпрямляется.

– Как же я рад тебя видеть, – говорит он, медленно подходя к ней. – Слишком тяжело бегать в такую жару.

– Па-ап, – говорит Билли ноющим тоном, но Гис устремляет на него строгий взгляд:

– Что за дела! Мы же так не поступаем. Нытики никому не нравятся.

Билли обиженно надувается, но Гис треплет его по волосам, и лицо мальчика освещает улыбка.

– Иди-ка узнай, есть ли у мамы еще сок, а я пока поговорю с тетей Эв.

– Не нравится мне эта «тетя», – говорит Эв, строго глядя на Гиса.

– Привилегия крестной, – говорит он, улыбаясь. – Ну, рассказывай, что заставило тебя приехать из самого Саммертауна ранним утром.

* * *

– Я в том смысле, что в «Окуне» тебе придется есть рыбу, так? – весело говорит Кэролайн Асанти. – Что логично.

Они пришли рано, так как знают, как много народу в этом заведении по выходным. В такую жару столики в тени нарасхват. Заняв призовую позицию, они не спешат. За соседним столиком сидит пара средних лет с дочерью и молодым человеком. Он явно ее новый парень: очень улыбчив и излишне усерден. Еще дальше стайка ребятишек пытается забраться на огромную старую иву. Из шатра доносится джаз, и люди сидят прямо на траве, потому что сегодня достаточно сухо для английского лета. Утро почти идеальное.

– Я подумываю о мидиях, – осторожно говорит отец Асанти, – или о кумберлендском колбасном колечке.

Мать смеется, тянется за бокалом «Пино гриджио».

– Если честно, Кваме, ты говоришь как дипломат, даже когда заказываешь сосиски с пюре.

Он улыбается ей; это старая шутка. Отец проработал торговым атташе Ганы более двадцати лет.

– Пойду и сделаю заказ, – говорит Асанти и начинает вставать, но мать останавливает его:

– Куда ты спешишь? Давай поболтаем.

На языке родителей – «ты никогда ничего нам не рассказываешь». Он подавляет вздох.

– Как дела на работе? – Это отец. Они спрашивают об этом из уважения, хотя на самом деле так и не смирились с тем, что их единственный сын пошел в полицию. Это просто поставило их в тупик, даже когда его приняли на работу после ускоренных курсов подготовки офицеров полиции. Но они, как всегда, были слишком хорошо воспитаны, слишком «дипломаты», чтобы говорить об этом. Детям нужно разрешать делать свой выбор, даже если ты предпочел бы медицину, или юриспруденцию, или – если все остальное не пришлось по душе – Сити.

– Все нормально, – говорит Асанти. – Лучше, чем в Брикстоне.

– В каком плане? – Это мать «проявляет интерес».

– Работа более разнообразная. И город. Здесь люди интереснее.

– Да? – говорит Кэролайн тем восторженно-многозначительным тоном, который присущ всем матерям, когда они имеют в виду девушку сына. Но ведь он, напоминает себе Асанти, не просто единственный сын, а единственный ребенок.

– Не радуйся, мам. Я редко выхожу из дома. Люди, которых я упомянул, – это те, кого я арестовываю.

* * *

– Черт побери, – говорит Гис, откидываясь на спинку.

– Знаю, – говорит Эв, допивая свой кофе. – Хотя бы на этот раз в этом проклятом деле нам не надо полагаться на слово. У нас есть соглашение о неразглашении.

– Да, – говорит он, хмурясь и снова подтягивая к себе лист бумаги, – только в нем ничего особенного нет, ведь так? Оно просто запрещает им говорить о ней. И не объясняет почему. Там абсолютно ничего нет ни о груминге, ни о ребенке – вообще ничего.

– Верно, но мы знаем, что Фишер спала с Янгом. Я видела фото. И, поверь мне, трудно не догадаться, чем они там занимаются.

– Это доказывает только то, что у них был секс. Но не то, что Фишер вынудила его. Не пойми меня неправильно, – поспешно добавляет он, – я на твоей стороне. Я просто предвкушаю, что скажет прокуратура. Никто не знает всей истории, кроме них.

Эв указывает на логотип вверху документа:

– Ниам Кеннеди наверняка знает, а? Ведь это она составляла его?

Гис пожимает плечами:

– Возможно, хотя, вероятно, не во всех деталях. Однако готов поставить любые деньги, что если она и знает, то спрячется за конфиденциальностью клиентской информации.

Эв хмурится:

– Ну, я считаю, что она знает чертовски больше, чем говорит. Я вспомнила после того, как пообщалась с Зои, – в последний раз она называла Фишер Мариной. Такое обращение используется скорее между подругами, чем между адвокатом и клиентом.

Гис в задумчивости смотрит на дом. Джанет стоит у кухонного окна. Она поднимает голову и машет им.

– Думаю, ты права, – говорит он после паузы. – Не знаю, насколько это важно, но, думаю, Калеб Морган может оказаться последним в длинной череде наивных сопляков, с кем Фишер поступила точно так же.

– Только на этот раз все по-другому, – говорит Эв. – На этот раз сопляк дал ей отпор.

* * *

– Энтони, нам несложно подвезти тебя, – говорит мать, открывая дверцу машины. – Нам почти по пути…

Но он загодя подготовился к этому – знал, что они предложат, и знал, что ему понадобится надежный предлог.

– Все в порядке, мам, честное слово. Сегодня замечательный день, и я с удовольствием пройдусь через Порт-Мидоу. Мне полезно подышать свежим воздухом.

Он знает, что ей будет трудно возразить на это – и что она все равно попробует.

– У тебя обувь неподходящая, дорогой.

Он улыбается:

– Ладно, пора признаваться. Я хочу кое-что проверить. В связи с делом.

Она надувает губы:

– Все рабочие дела надо делать в рабочее время.

– В том-то и дело, мам. Это не совсем официально.

* * *

Эв смотрит на часы и тянется за сумкой.

– Думаю, это все, босс. Янг зайдет сегодня днем, чтобы подать заявление, так что я позвоню тебе после этого.

– Хорошая работа. На твоем месте я бы позаботился о том, чтобы и Сомер поприсутствовала.

– Мы уже договорились, – с улыбкой говорит она. – И я сообщила адвокату Фишер, что мы хотим завтра еще раз побеседовать с ней. – Она встает. – Мне пора.

Он морщится:

– К отцу?

– Да, – отвечает она со вздохом. Пусть вздох и едва заметный, но Эв все равно чувствует себя предательницей. – К отцу.

* * *

Что до Куинна, то он проводит воскресенье в Боарс-Хилл. Мейзи многозначительно изогнула бровь, когда он предложил это («С моими родителями? Ты не заболел?»), но он лишь рассмеялся и спросил: разве плохо поплавать в такую погоду? И это искреннее желание действительно было одной из двух причин. Другая же причина касается более дальних перспектив.

Ее родители проявили исключительную деликатность и старались не мешать, так что бо́льшую часть утра они проводят у бассейна вдвоем: Куинн – на шезлонге рядом с ведерком со льдом, забитым банками пива, а Мейзи в нескольких футах от него – в сине-белом полосатом надувном гамаке, который мерно покачивался на воде (совершенно очевидно, что надувные фламинго выглядят слишком пошло для Боарс-Хилл). На Мейзи розовая шляпа с широченными полями и огромные солнцезащитные очки в стиле Джеки О[72]; выглядит она очень похоже на одну из участниц дела Профьюмо[73]. Город внизу, в долине, мерцает, будто мираж.

– Классная шляпа.

Она отрывается от книги:

– Эта? Да она древняя. Я ношу ее со школы.

Ее мокрые волосы взъерошены, и без макияжа она выглядит восхитительно свежей.

– Бьюсь об заклад, твоя школа из тех, где носят соломенные шляпы. – Она высовывает язычок, и Куинн смеется. – Ведь так, да?

Мейзи вытаскивает льдинку из своего стакана и бросает в него, но промахивается, и лед падает в воду.

Он усмехается:

– Она у тебя сохранилась? Я в том смысле, что ты выглядела бы очень соблазнительно в школьной форме…

Она сверлит его взглядом поверх очков:

– Честное слово, все вы одинаковые. Дуреете от спортивных трусиков.

– Черт побери, у тебя и такие есть?

Мейзи громко вздыхает и с наигранным возмущением опускает взгляд в книгу.

– Что это? – спрашивает он, указывая на книгу. – Хорошая?

– Пока нормально, – отвечает она, не поднимая головы. – Хотя ты сам знаешь, как бывает с преступлениями, – все дело в развязке.

Куинн смеется:

– Кому ты рассказываешь.

– В этой все явно неплохо. Я имею в виду развязку. Во всяком случае, так сказала мама.

– О чем она?

На этот раз Мейзи поднимает голову.

– О пропавшей девочке. У нее ужасные родители, и тебя подводят к мысли, что виноват один из них, но ясно, что все не так просто. А ребенок умеет ловко манипулировать людьми. – Она улыбается. – Немного напоминает меня. В том же возрасте я часто рассказывала дикие небылицы, но папа каждый раз проглатывал их.

– А мама?

Она смеется:

– Мама была гораздо более проницательной. А папа просто не мог поверить, что милые маленькие девочки восьми лет способны выдумать такое.

Куинн берет новую банку пива. Мейзи наверняка придется везти их домой. Уже дважды за две недели – это входит в привычку.

– Не только девочки, – говорит он. – Ребенок в том деле о сексуальном нападении, над которым я работаю, – он такого же возраста и врет с три короба.

Мейзи сдвигает очки пониже:

– Кажется, ты говорил, что у него что-то вроде аутизма?

Куинн с шипением открывает банку.

– Ага, он явно не в себе. Умный… только, понимаешь ли, немного странный. И нет, пока ты не спросила, я этого не говорил.

Ее лицо остается серьезным.

– Насчет чего он врет?

– Помнишь, мне звонили, пока мы ехали сюда? Похоже, его мать не впервые замешана в таком деле. Только в прошлый раз она грозилась заявить на девушку парня и обвинить ее в груминге. Все было сфабриковано, чтобы заставить их молчать.

Мейзи хмурится:

– Тогда получается, что врет мать, а не он.

Куинн пожимает плечами:

– Пусть так. Я знаю только то, что он выучил все назубок.

Мейзи опускает книгу на колени:

– Что-то тут не вяжется. Если он действительно аутист, для него это было бы очень-очень сложно. Такие дети не умеют лгать даже во благо и тем более повторять большую и запутанную ложь. А иначе почему, как ты думаешь, у них трудности в общении с людьми? Есть такая штука, как слишком много правды.

Куинн ставит банку обратно в ведерко.

– Откуда ты так много знаешь об этом?

Она пожимает плечами:

– Прочитала пару статей после той программы Криса Пэкхема[74].

Из дома на террасу выходит ее мать и машет им. Мейзи смотрит на часы.

– Боже, уже столько времени! Наверное, обед готов. – Соскальзывает с гамака в воду, подходит к краю и вылезает. – Пошли, – говорит она, беря полотенце.

Куинн не двигается.

– Сейчас. – Хмурясь, он смотрит вдаль и барабанит пальцами по столу.

– Ладно, – говорит Мейзи, надевая платье. – Встретимся там.

Куинн кивает, не глядя на нее.

Как только она отходит подальше, он берет свой телефон.

* * *

Когда Сомер переступает порог, Себастьян Янг уже в отделе. В легком хлопчатобумажном костюме и застегнутой на все пуговицы рубашке он выглядит так, будто пришел на собеседование. Эв очень извинялась за то, что вытащила ее на работу в воскресенье, но для нее это облегчение. Потому что отвлекает от мыслей о том, где она должна бы быть в эти выходные. И почему ее там нет. Она постаралась приехать в отдел не слишком рано, чтобы у Эв не было времени на разговор. Эв чудесная и искренне заботится о ней, но сегодня она не настроена на откровенность.

Не настроена она общаться и с Дэйвом Кингом. У нее падает сердце, когда она замечает его у кофе-автомата прямо перед дверью уголовного розыска. Совершенно очевидно, что именно привело его на работу, однако легче от этого не становится. Сомер старается не думать о Фаули; она не может поверить, что он виновен в таком жутком преступлении, но не может отмахнуться от улик. А вдобавок ко всему этому еще и Джайлс, ребенок, которого нет, УЗИ…

Кинг достает стаканчик и нажимает кнопку, затем смотрит на нее с противной понимающей улыбкой.

– Похоже, учитывая обстоятельства, ты теперь редко будешь видеться со своим парнем?

Сомер таращится на него: как, черт побери, он вообще узнал о Джайлсе? Какое его дело?..

Кинг забирает стаканчик и выпрямляется.

– Я в том смысле, что у тебя все могло бы сложиться гораздо лучше. Пусть он и детектив-инспектор. – Она сердито смотрит на него, и он с невинным видом поднимает обе руки вверх. – Это просто к сведению.

– Ты ничего о нем не знаешь.

Кинг изгибает бровь, ситуация явно забавляет его.

– А вот тут ты ошибаешься. Мы вместе работали над парочкой дел, когда-то. – Он делает шаг к ней. – Я очень много знаю об этом ублюдке… гораздо больше, чем ты думаешь…

Кофе у него черный, что печально, так как это означает, что жидкость очень горячая и обжигает, когда попадает на его лицо, в глаза, на грудь… выплескивается на пол, стекает по его шее…

– Что за черт? – возмущается он, пятясь. – Сука… да как ты посмела… взгляни, что ты сделала с моей рубашкой…

Он уже кричит, потому что Сомер идет прочь.

– Сука… ты мне за это заплатишь! Слышишь меня? Тебе это с рук не сойдет!

* * *

Алекс Фаули снова смотрит на часы. Без десяти четыре. Немного отстраненно она отмечает, что Нелл в соседнем помещении, в ванной, рассортировывает грязное белье для стирки, а Джерри внизу с детьми. Лает одна из соседских собак. Алекс проверяет свой планшет, обновляет страницу. Ее пальцы оставляют влажные следы на экране.

* * *

[АРХИВНЫЙ РЕПОРТАЖ ЖУРНАЛИСТА БИ-БИ-СИ, ЗА ПРЕДЕЛАМИ ОЛД-БЕЙЛИ, 20 ДЕКАБРЯ 1999 ГОДА]

«После девяти недель судебного разбирательства Гэвин Пэрри, так называемый Придорожный Насильник, сегодня был приговорен к пожизненному заключению за изнасилование и попытку изнасилования семи молодых женщин в районе Оксфорда. Судья Питер Хили назвал Пэрри «порочным, неспособным на раскаяние и развращенным» и рекомендовал присудить ему не менее пятнадцати лет. Когда объявили приговор, по залу прокатился гул, родственники Пэрри с галереи для публики принялись оскорблять судью и присяжных. Пока Пэрри вели через зал, он выкрикивал угрозы в адрес офицера, который во многом способствовал его аресту, клялся, что «достанет его», что он и его семья «до конца жизни будут оглядываться». Этот самый офицер, детектив-сержант Адам Фаули, получил благодарность от главного констебля полиции долины Темзы за ту роль, что он сыграл, обеспечивая вынесение обвинительного приговора».

[ДЖОСЛИН]

Я не была в суде в тот день. Я все еще училась в колледже. Но я помню это дело и помню, как подумала, каким человеком надо быть, чтобы не только совершить эти ужасные преступления против женщин, но еще и угрожать тому, кто помогал осудить его.

Сейчас, естественно, я знаю значительно больше, чем тогда. Я также долго лично беседовала с Гэвином и знаю, что он искренне сожалеет о тех страданиях, что причинил в тот день. Также он был глубоко огорчен теми ужасными последствиями, что свалились на его собственную семью, особенно на детей. Хотя к моменту оглашения приговора Пэрри уже развелись, его семья все равно подвергалась преследованиям – со стороны прессы, народных мстителей, соседей. Они стали изгоями, и в конечном итоге Сандра была вынуждена переехать в Шотландию и вернуть себе девичью фамилию, чтобы защитить своих детей.

[САНДРА]

Мне и так было очень тяжело воспитывать троих детей одной – а потом, вдали от моей семьи, стало в десять раз хуже. Брат Гэвина присылал мне деньги, когда у него была такая возможность, но бо́льшую часть времени мы едва сводили концы с концами. Что же до того, чтобы тащиться за пятьсот миль, чтобы навестить Гэвина, – об этом не могло быть и речи.

[ДЖОСЛИН]

Это означало, что Гэвин практически не видится с ними, однако он знал, как им тяжело, – знал, что его семья стала такой же жертвой Придорожного Насильника, как и он сам, как и те женщины. И это делало то, что он считал ужасной несправедливостью, еще более невыносимым.

Потому что его позиция не изменилась: он не нападал на тех женщин, а человек, который совершил нападения, все еще на свободе. Он до сих пор считает, что расследование, проведенное полицией долины Темзы, было в корне ошибочным, хотя сейчас он уже не употребляет такие слова, как «подстава» и «подделка». Он стал старше и мудрее, его оценки более взвешенные (такое произойдет с любым после восемнадцати лет в тюрьме). Однако, независимо от того, было ли это халтурой или заговором, результат все равно тот же. Лучшие свои годы он провел в тюрьме за преступления, которых не совершал.

Я Джослин Найсмит, и я являюсь сооснователем «Всей правды», некоммерческой организации, которая борется за предотвращение ошибок в судопроизводстве. Это «Восстановление справедливости, серия 3: Придорожный Насильник освобожден?».

Глава шестая: УДО

[МУЗЫКАЛЬНАЯ ТЕМА – КАВЕР-ВЕРСИЯ ААРОНА НЕВИЛЛА «Я ОБРЕТУ СВОБОДУ»]

[ДЖОСЛИН]

Я намерена начать этот эпизод с признания. В первый раз, когда Гэвин и его адвокаты обратились ко «Всей правде» с просьбой взяться за его дело, мы им отказали. И во второй раз тоже. Но потом дело снова попало в заголовки, и все изменилось.

В начале этого года, когда Гэвин все еще находился в тюрьме Уондзворт, в Оксфорде случились два страшных нападения на женщин. Эти нападения имели поразительное и ужасающее сходство с теми, в которых был обвинен Гэвин. Был ли это подражатель или нападения – дело рук настоящего Придорожного Насильника?

Именно тогда адвокат Гэвина Джереми Питерс и связался с нами – и сразу стало ясно, что дело заслуживает нашего внимания.

[ДЖЕРЕМИ ПИТЕРС]

Обвинительный приговор Гэвину был в 2002 году пересмотрен Комиссией по пересмотру уголовных дел, но они отказались отправлять его назад в Апелляционный суд. Он вел себя образцово, но так и не признал свою вину, и это препятствовало получению УДО, хотя он имел на него право уже после пятнадцати лет заключения. Так что к началу 2018 года мы испробовали все варианты.

[ДЖОСЛИН]

Тот факт, что Гэвин всегда настаивал на своей невиновности, несмотря на то что это работало против него, вероятно, был единственным и самым важным при нашем обсуждении этого дела. Приняв решение, мы сделали то, что делаем всегда: отправились в самое начало и изучили все расследование. Заявления, результаты экспертизы, показания свидетелей. Как полиция собирала информацию, какие доказательства были представлены присяжным в суде.

И – что самое важное – доказательства, которых присяжные вообще не видели. Потому что в этом деле есть элемент, который делает его уникальным для нашего опыта, и состоит он в том, что у одного из ведущих следователей впоследствии завязались отношения – которые закончились свадьбой – с одной из жертв. Причем она была не просто жертвой, а той самой жертвой. Женщиной, чье вмешательство привело полицию к первой и единственной улике, окончательно связавшей Гэвина Пэрри с преступлениями: к ее волоскам, найденным в его гараже. К тем самым волоскам, которые, как всегда считал Гэвин Пэрри, ему подбросили. И вполне вероятно, с ведома Адама Фаули; и даже – возможно – по его наущению.

[ДЖЕРЕМИ]

Последовавшая свадьба Фаули должна была бы сама по себе стать основанием для апелляции, но оба под присягой дали показания КПУД[75] о том, что их отношения начались только после окончания суда, и это было подтверждено свидетелями, в том числе его старшими офицерами и партнерами из ее юридической фирмы. У КПУД не было иного выбора, как принять это.

[ДЖОСЛИН]

Как бы сильно нас ни смущала вероятность того, что оба Фаули вступили в сговор, чтобы подбросить улики против Гэвина, мы знали, что доказать это будет практически невозможно. Поэтому направили наше внимание в другую сторону – на то, что происходило на более ранних этапах расследования.

И когда мы сделали это, сразу стало ясно, что дело полиции долины Темзы против Гэвина Пэрри – это то, что мы называем «материалы Франкенштейна». Как ни печально, мы сталкиваемся с этим слишком часто в судебных преследованиях, которые заканчиваются судебной ошибкой – с делами, построенными на обрывках косвенных улик, которые потом складываются в нечто чудовищное, но на поверку оказываются «сфабрикованными».

Полиция утверждала, что Гэвин Пэрри был злым, вспыльчивым и злопамятным. Что он считал себя обиженным жизнью и женщинами после того, как сначала его отвергла жена, а потом – Джулия, его девушка в Коули. По сути, они дошли до того, что предположили, что именно второй отказ, со стороны Джулии, и стал триггером для первого нападения на Эрин Поуп (они даже утверждали, что Эрин внешне походила на Джулию, и представляли в суде фотографии, чтобы доказать это).

Они также ссылались на экстремальный характер порнографии, найденной в гараже Гэвина, который никогда не отрицал, что эта порнография принадлежит ему. Но использование порнографии – пусть и экстремального характера – не делает человека насильником.

Они особо подчеркивали тот факт, что у Гэвина не было постоянной работы, в результате чего он имел достаточно времени и маневренности, чтобы выслеживать жертвы и выбирать места для нападения.

Они также указывали на то, что в его распоряжении имелся собственный минивэн, а также он имел возможность пользоваться машиной брата Бобби. Бобби был штукатуром, поэтому в его машине оставались следы сульфата кальция.

По их глубокому убеждению, у них все складывалось.

Но это не означает, что все было правдой.

Мы плотно работали с адвокатами Гэвина, анализируя это дело, которое в рамках его рассмотрения было передано в Комиссию по условно-досрочному освобождению. Рада сообщить, что нам сопутствовал успех. Гэвина выпустили из тюрьмы Уондзворт 23 мая 2018 года. Но это совсем не означает, что его оправдали. Приговор остается в силе. Он обязан носить электронную метку и соблюдать строгие условия, которые мешают ему вести нормальный образ жизни. В том числе вступать в обычные социальные контакты, что другие люди воспринимают как должное. Когда он вышел из тюрьмы, у него была девушка, однако отношения оказались не настолько прочными, чтобы выдержать трудный процесс адаптации, и сейчас Гэвин опять один.

Удача и настойчивость помогут добиться того, чтобы все рассказанное выше не стало концом истории Гэвина. Мы продолжаем поддерживать его и его адвокатов и подумываем о том, чтобы в начале следующего года еще раз подать заявление в Комиссию по пересмотру уголовных дел.

Ну а Гэвин полон решимости прожить оставшиеся годы с пользой. Он проводит много времени с малолетними правонарушителями и заново строит отношения со своими детьми. Конечно, они уже не дети. Райан работает в сфере досуга и здорового образа жизни, а у Дон сейчас своя семья, как и у Стейси, которая живет и работает в Глазго.

Гэвин не пожелал давать интервью для подкаста, но принял активное участие в его создании. Он хочет, чтобы все узнали его историю, и надеется, что она убережет других людей от тех страданий, что пришлось пережить ему.

Я передаю последнее слово его бывшей жене Сандре.

[САНДРА]

Тот Гэвин, которого я увидела после освобождения, – это тот же самый Гэвин, в которого я влюбилась. Для него все могло бы сложиться по-другому. Если б он в самом начале получил какую-нибудь профессию или если б научился общаться с людьми и не был бы таким напыщенным… Проблема Гэвина в том, что каждый раз, когда он оказывается в сложной ситуации, все идет не так, как надо. Но в этом не всегда был виноват он – просто ему не везло. Кто знает, возможно, сейчас все изменилось… Возможно, он наконец-то получит то, чего заслуживает.

[НА ЗАДНЕМ ФОНЕ «Я ОБРЕТУ СВОБОДУ»]

Я Джослин Найсмит, и это «Восстановление справедливости». Можете слушать этот и другие подкасты «Всей правды» на «Спотифай» или в любом другом месте, где вы их найдете.

[ПЛАВНОЕ ЗАТИХАНИЕ]

* * *

Алекс откладывает планшет, затем медленно подносит руку ко рту.

Выражение на ее лице прочитать трудно.

Но это не страх.

На этот раз не страх.

* * *

Дэйв Кинг не первый раз радуется тому, что у него в кабинете есть запасная рубашка. Что же до испорченной, то он запихнул ее в пакет для улик. И предварительно сделал несколько уличающих селфи. Он еще устроит этой сучке сладкую жизнь. Но сначала займется делом этого мерзавца Фаули. Займется по-настоящему.

Он толкает дверь соседнего кабинета. Они могли бы устроить это в другом месте, но ему нравится идея обставить все официально, чтобы усилить фактор дискомфорта. И, судя по взгляду, брошенному на него, когда он садится, это работает.

– Прошу прощения за задержку, – беззаботно говорит Кинг. – Пролил кофе на рубашку. – Он кладет на стол перед собой планшет и подается вперед. – Итак, по телефону ты сказал, что хочешь кое-что показать мне?

– Послушайте, – говорит Энтони Асанти, – все это очень сложно… то, что я нашел… я такого не ожидал…

Кинг хмыкает:

– Думал, у тебя получится снять босса с крючка, да? Выступить героем и заработать очки? Ну что ж, облом. Ты коп-стукач. И этим все сказано. Давай, выкладывай.

Асанти совсем не радостен, это очевидно, но у него нет выбора, и он это знает.

– Это по камерам видеонаблюдения. В ночь, когда погибла Эмма Смит.

* * *

– Только стоячие места, как я понимаю, – сухо говорит Брайан Гоу, пробираясь к единственному свободному стулу.

Гислингхэм уже расположился перед двумя видеоэкранами, и юрист по изнасилованиям из прокурорской службы достает желтый пухлый блокнот из «дипломата». Гиса так и подмывает спросить, есть ли у нее парочка лишних блокнотов – они наверняка ей понадобятся.

Гоу садится и смотрит на Гиса.

– Вчера вечером я отправил Куинну кое-какую справочную информацию, а потом обсудил ее с ним, так что он в курсе.

– Я тоже ее читала, – говорит представитель прокурорской службы. – А еще я прочитала соглашение о неразглашении. – Она достает из сумки документ и со всем возможным пренебрежением швыряет его на стол.

– Он, кстати, молодец, – говорит Гоу. – Я имею в виду Куинна. Он проявил проницательность с этим мальчиком.

Гис кивает:

– Знаю. И я позабочусь о том, чтобы об этом узнал Харрисон, если у нас будет результат. Хотя, подозреваю, Куинн опередит меня.

Они обмениваются улыбками; Куинн предсказуем в той же степени, что и амбициозен.

– А остальные члены команды предупреждены? – спрашивает прокурор, когда оживают экраны. – Они знают, что к чему?

– О да, – тихо говорит Гис. – Они знают, что к чему.

* * *

На левом экране Сомер и Асанти впускают в допросную Калеба Моргана и его адвокатов. Когда все рассаживаются и приступают к прелиминариям, Морган смотрит прямо в камеру, причем задерживает на ней взгляд достаточно долго, чтобы намек был понятен: он знает, что они там.

Но есть кое-что, чего он не знает.

Он не единственный, за кем ведется наблюдение.

* * *

Допрос Марины Фишер в отделе полиции Сент-Олдейт, Оксфорд

16 июля 2018 года, 9:15 утра

Присутствуют: детектив-констебль Г. Куинн, детектив-констебль В. Эверетт, мисс Н. Кеннеди (адвокат)

ГК: Это четвертый допрос профессора Марины Фишер в связи с обвинением в сексуальном нападении на Калеба Моргана, произошедшем предположительно 6 июля 2018 года. Профессор Фишер, я снова должен напомнить вам, что вы находитесь под предостережением…

НК: Что здесь происходит, ради всего святого? Я думала, мы уже установили, что нападению подверглась Марина, а не Морган. Это его вы должны допрашивать, а не ее.

ГК: Мы работаем над тем, чтобы выяснить все детали событий того вечера, и нам для этого нужна помощь профессора. Уверен, вы согласитесь со мной, что любое дело, в котором главным свидетельством является малолетний ребенок, отличается особой сложностью…

НК: Но…

ГК: …и так как профессор Фишер на настоящий момент остается под арестом, у нас нет иного выбора, кроме как допросить ее с предостережением. Уверен, вам это известно.

НК (пауза): Ладно. Согласна. Что вы хотите знать?

* * *

– Итак, мистер Морган, – говорит Асанти. – Я хотел бы начать с того, чтобы снова спросить у вас, что Тобин Фишер видел вечером шестого июля…

Мередит Мелия закатывает глаза:

– Только не это.

Патрик Данн откашливается.

– Должен признаться, я согласен. Мы это уже обсуждали, не раз и довольно долго. Все то, что этот ребенок видел – или думал, будто видел. Маленький, впечатлительный и, следовательно – по определению, – не заслуживающий доверия ребенок.

Морган поворачивается к нему:

– Нет, все совсем не так – это маленький лживый мерзавец. Он врет постоянно – если б он сказал мне, что небо голубое, я бы обязательно пошел и проверил, черт побери.

Асанти косится на Сомер. Теперь ее очередь.

– Раньше вы говорили нам, что думали, что у него «проблемы».

Морган кивает:

– Верно. Именно так.

– У такого ребенка любой сексуальный акт вызвал бы тревожное состояние, вы не согласны?

Он хмурится, вдруг усомнившись в том, что правильно понимает, куда они ведут.

– Видите ли, – говорит Сомер, подаваясь вперед, – мы считаем, что нам известно, что произошло в тот вечер. Ведь не было никакого нападения, не так ли, Калеб?

Он свешивает голову, ничего не говорит.

– А увидел Тобин только то, что его мать занимается сексом. Он никогда раньше этого не видел, не понимал, что это означает, и, вполне естественно, испугался. Но пугаться надобности не было: его матери не грозила никакая опасность. Как я сказала, она просто занималась сексом. Но если произошло именно это – если все было именно так, – вам придется ответить нам на множество вопросов. И начнем с того, почему, черт побери, вы лгали нам все это время.

* * *

ГК: Как я сказал, гораздо труднее добиться успешного судебного преследования, если следствие основывается на показаниях ребенка как единственного свидетеля. У присяжных могут возникнуть подозрения, что его тщательно подготовили и научили, что говорить.

МФ: Я бы никогда такого не сделала.

ГК: И все же вы должны понять, что прежде чем мы двинемся дальше, нам нужно установить, можно ли полагаться на показания Тобина.

МФ: Не понимаю…

ВЭ: Адвокаты Моргана также подвергают сомнению его надежность в качестве свидетеля. Что вполне объяснимо, если учесть его возраст.

ГК: Итак, профессор Фишер, Тобин – правдивый ребенок? Как вы его охарактеризуете?

* * *

В комнате тишина. Морган сидит, уронив голову на руки и медленно покачивая ею. Время на записи неуклонно движется вперед: проходит минута, потом полторы, потом две.

– Калеб, она угрожала вам? – наконец говорит Сомер. – Вы поэтому солгали?

Мередит Мелия кладет руку на плечо Моргана.

– Калеб, – тихо говорит она, – вы в порядке?

Никакой реакции. Мелия обращается к офицерам:

– Может, вы объясните нам, в чем причина столь резкого поворота?

Сомер и Асанти переглядываются.

– Произошла утечка об истории с профессором Фишер, – говорит Асанти. – Это побудило кое-кого сделать заявление. Человека, который прошел через такой же опыт.

– Хвала Всевышнему, – еле слышно говорит Данн.

* * *

МФ: Что вы имеете в виду? Естественно, правдивый…

ГК: Во время одного из допросов вы сказали нам, что он солгал вам насчет платья.

МФ: Это совсем другое.

ГК: Другое? В чем именно?

МФ: (Молчание.)

ГК: Получается, что он, по сути, лгал как минимум в одной ситуации. Он не склонен выдумывать всякие разные вещи? Рассказывать истории о том, чего, как потом оказывается, не было?

МФ: Нет, естественно, нет.

ГК: Видите ли, в этом-то и заключается проблема. Вчера днем я говорил с учителем Тобина. Хочу предвосхитить ваш вопрос, мисс Кеннеди: беседа была санкционирована инспектором на основании раздела 29 Закона о защите данных от 1998 года, который допускает раскрытие личной информации без согласия родителей в целях выявления или предотвращения преступления.

НК: Пусть так…

ГК: И если учесть, что сбор информации, который мы проводим, мог бы потенциально оправдать профессора Фишер, было бы странно, если б сейчас она стала возражать против этого. (Пауза.) Вы согласны?

* * *

– Вы знали? – говорит Сомер. – Что такое случалось и раньше? Что она поступала так с другими людьми?

Морган качает головой. Вид у него такой, будто он никак не может прийти в себя от услышанного.

– Тот молодой человек, о котором идет речь, полтора года назад перевелся в Королевский колледж Лондона, – продолжает Сомер. – Еще до того, как вы поступили в Оксфорд. Он не мог оставаться здесь после того, что случилось с ним. Поэтому нам нужно услышать от вас правду. Причем всю.

Морган откидывается на спинку. Он бледен, глаза его бегают.

– Ладно, признаю: я спал с Мариной. Один раз. Только один. Это случилось, когда мы с Фрейей разругались. Фрейя об этом не знала. – Он обводит их взглядом. – И я не хочу, чтобы она узнала.

– Значит, когда вы говорили, что у вас никогда не было секса с профессором Фишер, это была ложь?

Он колеблется, потом кивает. Краснея, опускает взгляд.

– Я думал, что, если признаюсь в этом, вы не поверите мне насчет того вечера.

Сомер медленно кивает. Скольким женщинам за долгие годы приходила в голову точно такая же мысль? Сколько жертв изнасилования решили не подавать заявление именно по этой причине?

– Продолжайте, – говорит Асанти.

Морган отказывается смотреть на них.

– Я сказал ей, что все кончено. Что я возвращаюсь к Фрейе, а между ней и мной никаких отношений нет. Что они, по сути, и не начинались.

– Когда вы ей это сказали?

Калеб бросает на них быстрый взгляд.

– В тот вечер. После ужина. Я просто хотел покончить со всем этим, но она, как я и сказал, возбудилась. Заявила, что хочет выпить и секса… в смысле прямо там, на кухонном столе.

Эв кивает:

– И что вы сказали на это?

– Я сказал «нет». Сказал, что я жалею о том разе и не собираюсь повторять свою ошибку. Но она проигнорировала мои слова.

– Что было дальше?

Румянец на его щеках становится ярче.

– Как я сказал, она просто не приняла мой отказ. – Калеб замолкает и принимается чесать затылок. – Так что, в общем…

– Вы занялись сексом.

Он кивает:

– Я сказал, ладно, в память о прошлом и все такое. Но только один раз. Мне показалось, ее это вполне устроило.

– Но потом она передумала?

Он опять отводит взгляд.

– Да. Я сказал ей… ну, после всего, вы понимаете… что теперь все кончено. На самом деле кончено. И вот после этого она взбеленилась.

* * *

ГК: Профессор Фишер, ведь вы знаете, не так ли, что нам сказали в школе?

МФ: (Молчание.)

ВЭ: По словам его учителя, за последние несколько месяцев Тобина не раз ловили на лжи.

МФ: (Молчание.)

ГК: В одном случае он солгал, чтобы создать проблемы другому ребенку. Ребенку, которого недолюбливал.

МФ: Он ничего не понимал… это была глупая ошибка… он был сбит с толку…

НК: Да ладно вам! Неужели вы всерьез восприняли ту историю на игровой площадке?

МФ: Все дело в других детях – они выдумывали всякие вещи, чтобы выставить его в дурном свете…

НК (тихо): Думаю, Марина, нам не надо продолжать обсуждение этой темы.

ГК: Вы именно поэтому твердили нам, что не можете вспомнить, что произошло с платьем? Мы никак не могли понять. Но теперь все обрело смысл. Вы отказывались признаться в том, как ловко умеет лгать ваш восьмилетний сын.

МФ: (Молчание.)

ГК: Хотя, конечно, некоторым детям действительно трудно говорить неправду – им трудно что-либо придумывать, потому что их мозг устроен иначе.

МФ: (Молчание.)

ГК: Дети с аутизмом, скажем, или с синдромом Аспергера. Им трудно фантазировать, как и трудно взаимодействовать с другими людьми. Если б все это имело отношение к Тобину, тогда, конечно, было бы гораздо проще поверить в то, что инциденты с другими детьми на самом деле были просто «недоразумениями».

МФ: (Молчание.)

ГК: Вы тогда думали, что это и есть объяснение, да? По сути, вы пошли даже на то, чтобы обследовать его…

* * *

Морган глубоко вздыхает.

– Она сказала мне, что если я хочу получить от нее помощь – что если я хочу иметь достойные рекомендации, – тогда я должен делать то, что она желает. Все зависит исключительно от меня, но если я не передумаю, тогда…

– И что вы на это сказали?

Он проводит рукой по волосам:

– Не знаю… на кону стояло все: моя карьера, мои исследования, вся моя работа… в общем, я струсил… сказал, что подумаю. Я просто хотел выиграть время.

– И после этого вы вернулись домой? – говорит Асанти.

Калеб кивает:

– Точно. Я просто сидел там и пытался обмозговать ситуацию. А потом пошел к Фрейе. Я чувствовал себя в ловушке… я не знал, что делать.

– Должно быть, она рассердилась, – говорит Сомер. – Когда вы рассказали, что переспали с Фишер. Особенно после того, как вы отказались впустить ее в дом. Если б впустили, ничего этого не случилось бы.

Морган морщится:

– Не думайте, что эта мысль не приходила мне в голову. И да, она здорово рассердилась на меня. А вот на Марину дико озлобилась.

Он откидывается на спинку и наконец-то смотрит на них.

– Что касается обвинений в нападении… жалобы в деканат, вам… Всего этого. Это было полностью идеей Фрейи.

* * *

ГК: По словам учителя, в начале этого года по вашей просьбе Тобин прошел полную оценку развития.

НК (своей клиентке): Ты мне никогда об этом не рассказывала.

ГК: Только она ничего не выявила, не так ли, профессор Фишер? Детский психолог пришел к выводу, что у него действительно есть трудности во взаимодействии с другими детьми, но не потому, что у него «проблемы развития». Его поведение, вероятнее всего, отражает его домашнюю обстановку и, в частности, его отношения с вами…

МФ: Я не принимаю это ни под каким видом. Я собираюсь получить другое мнение – я не намерена верить на слово какому-то представителю местной второразрядной…

ГК: По словам профессионалов, у Тобина очень высокое умственное развитие, но он чрезвычайно тревожен, особенно когда отделен от вас. У него проблемы в общении с чужими людьми и в управлении негативными эмоциями, которые могут доходить до агрессии.

НК: Я плохо понимаю, к чему вы…

ГК: О, я думаю, вы обнаружите, что профессор Фишер все понимает. Она точно знает, о чем я говорю.

* * *

В соседнем кабинете Гислингхэм смотрит в экран.

– Она выглядела чертовски убедительно, – говорит он, отчасти обращаясь к самому себе. – И я купился на это.

– Не кори себя слишком сильно, – говорит Гоу, делая запись. – Я и раньше сталкивался с таким субъектами.

– Неудивительно, что у ребенка такие проблемы, – мрачно говорит представитель прокурорской службы. – Бедный мальчик…

– Боюсь, это так, – со вздохом говорит Гоу. – Материнство – это такая штука, которую даже ее машины не могут подделать.

* * *

ГК (берет лист бумаги): «Тревожный тип привязанности обычно является результатом противоречивого, переменчивого или отсутствующего воспитания. Такие дети становятся крайне неуверенными в себе и излишне сфокусированными на родителе, что выражается в излишней подозрительности ребенка по отношению к родителю и вынуждает его цепляться за родителя, а также вызывает у него настоятельное желание сделать что угодно, чтобы угодить родителю и привлечь к себе его внимание». «Что угодно», профессор Фишер. В том числе, я полагаю, и солгать. Если мама попросит.

МФ (сердито): Тобину никогда не ставили такой диагноз.

ГК: Да, не ставили. Во всяком случае, официально. Но лишь потому, что вы увели его с экспертизы до того, как такое можно было выявить. Однако все это полностью согласуется с тем, что наша команда видела за последнюю неделю, когда он находился в нашем обществе. А также со всем тем, что мы узнали о его поведении в прошлом. Потому что такое случалось и раньше, верно? Он и раньше лгал ради вас.

МФ: О чем вы говорите, черт побери?

ВЭ: Имя Себастьян Янг вам о чем-нибудь говорит?

* * *

– Я решил, что это безумие… что у нас ничего не получится… но Фрейя сказала, что нужно действовать по-умному. Она сказала, что Марина всегда считала себя самой умной, однако мы сможем переиграть ее на ее же поле.

Асанти и Сомер переглядываются.

– Так что конкретно под этим подразумевалось?

– Фрейя сказала, что даже если мы сразу заявим о сексуальном нападении, пройдут часы, прежде чем полиция допросит Марину. К тому времени она успеет принять душ, а так как я пользовался презервативом, доказательств, что у нас был секс, не найдут.

– И Фрейя помогла вам? – говорит Сомер. – Сфабриковать улики – сохранить ДНК в нужных местах, а в остальных избавиться?

Он кивает. Ему явно некомфортно.

– Это ведь был большой риск, согласны? – говорит Асанти. – Откуда вы знали, что Марина не расскажет нам о том, что у вас с ней была связь?

Но Сомер качает головой:

– Нет. Они знали, что делают. Они знали, что она никогда так не поступит – ведь был риск, что она потеряет работу.

Морган смотрит на нее, потом отводит взгляд. Щеки у него пунцовые.

– Ведь так, Калеб?

* * *

ГК: Вы ведь знаете, о ком мы говорим, верно? Себастьян Янг. Тот самый, который подписал то причудливое соглашение о неразглашении, составленное для вас мисс Кеннеди. Но если все же вам нужно напомнить… (Передвигает через стол фотографию и стучит по ней пальцем.) Я полагаю, вы в курсе, а?

НК: О, прошу вас…

ГК: Марина Имоджен Фишер, я арестовываю вас по подозрению в сексуальном нападении на Себастьяна Джеймса Янга двадцатого ноября две тысячи шестнадцатого года. Вы не обязаны ничего говорить, но это может навредить вашей защите, если вы не упомянете при допросе нечто, на что позже будете ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано в качестве доказательства.

* * *

– Послушайте, – говорит Морган, – я сожалею, ясно? Нам не надо было этого делать.

– Да, – тяжело говорит Сомер. – Вам точно не следовало этого делать.

Он откидывается на спинку стула, вскидывает руки.

– Я просто не знал, что делать. Она использовала меня… злоупотребляла своим положением…

– Дело не в этом. Это препятствование осуществлению правосудия.

– А теперь вы заявляете, что она делала это и раньше?

Сомер подается вперед:

– Вы говорите, что она злоупотребляла своей властью, – почему вы не заявили на нее? Не рассказали руководству колледжа о том, что происходит?

На лице Калеба появляется сардоническое выражение.

– И что бы я им сказал? Что конкретно?

– Для начала – что она шантажом склоняет вас к сексу.

Он хмыкает:

– Ага, как же… И они тут же поверили бы мне.

* * *

МФ: Это безумие… я не нападала на Себастьяна, как не нападала и на Калеба. И вы знаете, что я этого не делала… вы сами сказали…

ГК (указывает на фотографию): Возможно. Но мы точно знаем, что вы это сделали.

МФ (глубоко вздыхает): Послушайте… это было только один раз, и это было огромной ошибкой. Этого вообще не должно было случиться.

ГК: Думаю, в этом мы с вами согласны.

МФ: Вы не понимаете. В тот период у меня были серьезные трудности. Отношения с одним человеком только-только распались. Мне было одиноко, я чувствовала себя уязвимой. А потом случился развод, мне исполнилось сорок, как-то навалилось… все сразу. Я понимаю, это не оправдание… зря я позволила втянуть себя в это.

ВЭ: Вы утверждаете, что это он соблазнил вас?

МФ (раздраженно): Да, конечно, это он соблазнил меня. За кого вы меня принимаете? А потом ко мне заявилась его ужасная девица и сделала ту проклятую фотографию, и все превратилось в кошмар. Поэтому-то мне и понадобилось соглашение о неразглашении… девица шантажировала меня… угрожала распространить фотографию на факультете, в университете…

ГК: Значит, вы отплатили ей той же монетой? Сказали, что пойдете в полицию и расскажете сказку о том, как Зои якобы занималась грумингом с Тобином?

МФ (краснеет): Все было не так. (Переводит взгляд с одного офицера на другого.) Что вы на меня смотрите?.. Я говорю правду!

ГК: Но вы вынудили Тобина солгать, не так ли? Та история, что он рассказал Себастьяну Янгу о груминге, – все это было неправдой.

МФ: Но…

ГК: Вы натаскали его.

МФ: Да, наверное, если вы так ставите вопрос. Но только для того, чтобы заставить их замолчать. Я бы никогда не пошла дальше этого. Послушайте, неужели трудно понять? У меня не было выбора… я могла потерять работу… положение… все, чего я достигла…

НК: Позвольте напомнить вам следующее: что бы ни происходило тогда, это не означает, что Тобин сейчас говорит неправду.

ВЭ (молчит): Рассказать вам, что считаю правдой я?

МФ: (Смотрит в сторону.)

ВЭ: Я думаю, у вас и Калеба Моргана в тот вечер был секс. Самый примитивный секс по обоюдному согласию. Причем не в первый раз. Так что когда Морган обвинил вас в нападении, вас это ошарашило – чего он добивается, черт побери? Вы не могли рассказать нам, что произошло на самом деле, так как не могли признаться в том, что спите со студентом, поэтому у вас оставался один вариант: надеяться, что все рассосется само собой. Вы умны и быстро сообразили, что все ограничится «он сказал/она сказала». От вас требовалось только перетерпеть это. Сказать нам, что ничего не помните. А все потому, что мы так или иначе не смогли бы ничего доказать, верно?

МФ: Нет… все было по-другому. Я никогда не спала с ним, никогда…

ВЭ: Но потом вся история всплыла в «Твиттере», и все изменилось. Теперь на кону оказалась ваша карьера. И дело было не только в отношениях с Морганом – могла вылезти наружу история с Себастьяном Янгом. Вы были вынуждены что-то предпринять. И сделали то, что и в первый раз, с Себастьяном. Решили поменяться ролями. Побить Калеба Моргана его же оружием.

МФ: Нет… я не…

ВЭ: Вы сделали из себя жертву. Вам пришлось проявить изобретательность. Вы не могли просто взять и выступить с обвинениями против Моргана – надо было действовать тоньше. Вам нужно было, чтобы мы думали, будто сами разобрались во всем… будто мы своими куриными мозгами ухитрились раскрыть такое сложное дело.

МФ (качает головой): Это безумие.

ВЭ: Все это время вы утверждали, что ничего не можете вспомнить, а сами надеялись, что все сойдет на нет. И только сейчас осознали, каким замечательным билетом на выход из тюрьмы это может стать.

МФ: Это не утверждение – это правда.

ВЭ: Наркотик для изнасилования – что может быть проще?

МФ: Нет… нет…

ВЭ: Вы ученый – вы знали, как быстро усваиваются эти препараты, так что с экспертизой проблем не было бы. Но вы не могли сами высказать эту мысль. Чтобы все выглядело правдоподобно, нужно было, чтобы идея пришла извне. А кто для этого подходил лучше, чем невинный восьмилетний мальчик? Вы использовали своего сына. Как-никак вы знали, что он будет очень убедительным. Ведь он лгал для вас и раньше.

МФ: (Впадает в отчаяние.)

ВЭ: Вы научили его, что говорить… какую историю рассказывать. Это вы рассказали ему о красном драконе…

МФ (переводит взгляд с одного офицера на другого): О драконе? О каком драконе?

ВЭ: Вы велели ему сказать, что Морган «делал вам больно», что у вас платье было задрано до талии, что вы «шатались из стороны в сторону» и что «как будто спали». Именно вы заронили в голову сына все эти идеи, именно вы вынудили его мысленно увидеть все эти картины…

МФ (в полном отчаянии): Нет… я никогда ничего этого не говорила… меня изнасиловали… он изнасиловал меня…

НК: Хватит, констебль.

* * *

Адвокаты Моргана стоя собирают бумаги и тайком проверяют свои телефоны.

– Значит, вы все поняли, мистер Морган? – говорит Сомер, вынуждая его сосредоточиться. – Нам надо обсудить все это с прокурорской службой, но я сомневаюсь, что они решат предпринять против вас какие-либо действия. В этом случае вам будет вынесено официальное предупреждение.

– Не беспокойтесь, Калеб, – говорит Мелия. – Мы вам все разъясним.

– Это не билет на освобождение от тюремного заключения, – продолжает Сомер, заставляя его посмотреть на нее. – Все очень серьезно. И есть определенные последствия – вы понимаете это?

Морган мгновение сомневается, потом кивает:

– Да, понимаю.

* * *

В соседнем кабинете Гислингхэм поворачивается к представителю прокурорской службы.

– Как вы думаете, нам следует еще раз опросить Тобина? Проверить, сможем ли мы заставить его признаться в том, что мать научила его, что сказать?

Юрист вздыхает.

– Сомневаюсь, что стоит тратить силы – теперь присяжные все равно не поверят этому ребенку. – Она принимается убирать в сумку свои блокноты. – Да и вещественные доказательства имеются повсюду в квартире. Все это дело – сплошное болото.

Гоу поднимает голову, изгибает брови. Очевидно, что он согласен.

– Пусть она немного попотеет, – говорит юрист, – а потом мы ее отпустим.

Гис хмурится:

– Он получает предупреждение и судимость, а она остается безнаказанной?

– Он признался в том, что сделал. Она все отрицала, и мы ничего не можем доказать. Все улики косвенные.

– Мы могли бы обратиться к ее студентам под предлогом расследования обвинения в сексуальном нападении и попросить всех, у кого есть какая-то информация, связаться с нами.

Юрист кивает:

– Я не вижу в этом никаких проблем, делайте. Возможно, это хотя бы прикроет вашу спину от нападок прессы. Но пока кто-нибудь не выступит с заявлением и его дело не дойдет до суда, боюсь, все будет бесполезно.

– Значит, она выйдет сухой из воды?

Юрист устремляет на него тяжелый взгляд:

– Вы считаете, что, когда твое имя вываляли в грязи и разрушили твою карьеру, это «выйти сухой из воды»?

Гис задумывается:

– Ну, если вы так ставите вопрос…

* * *

Дэйв Кинг нажимает на планшете «паузу» и поворачивается к Рут Галлахер.

– Достаточно, да? – говорит он. – Достаточно, чтобы прищучить его?

Она хмурится:

– Прокрути еще раз.

Рут уже трижды просматривала запись с камер видеонаблюдения, и ей редко доводилось видеть столь неопровержимые доказательства. Но останавливает ее не это. А выражение лица того, кто показывает ей запись. В последние несколько дней Кинг демонстрирует целеустремленность, граничащую с фанатизмом, и именно это вызывает у нее замешательство. Полицейский не должен испытывать такого ликования по поводу краха одного из своих – что бы тот ни совершил.

Кинг снова включает запись. Она видит, как ему трудно скрывать свое нетерпение. На шее у него учащенно пульсирует жилка.

Камера, расположенная в одной из квартир на углу Уильям-Люси-уэй, смотрит прямо на Уолтон-Уэлл-роуд. Мост вне пределов видимости слева, но можно увидеть все и всех, направляющихся к мосту. В том числе и машину, которая проезжает на большой скорости в час ноль девять ночи во вторник, десятого июля, за пятнадцать минут до того, как бригада железнодорожников замечает тело, падающее на пути.

– Дальше на этом участке дороги тупик, – говорит Кинг, словно Галлахер еще не знает об этом. – Из-за припаркованных машин там слишком узко для разворота. Ему надо было проехать до автостоянки у Порт-Мидоу, чтобы развернуться. – Он прищуривается. – Жаль, что козел, который установил камеру, не развернул ее так, чтобы мы могли увидеть регистрационный номер…

Теперь на экране улица пустынна. Ни прохожих, ни машин. Никаких признаков жизни нет до часа тридцати одного, когда появляется та же машина и быстро едет в обратном направлении, к городу. Галлахер сглатывает. Она знает, что только что сделал этот человек. И что у него было в машине.

Кинг ставит на паузу. Невозможно увидеть, кто за рулем, но модель видна четко.

Это темно-синий «Форд Мондео».

* * *

Все еще душно, но небо затянуло тучами. Воздух загустел от приближающейся грозы, и, несмотря на высокие потолки и широкие окна, атмосфера в гостиной на Сент-Люк-стрит мрачная, давящая. Марина сидит на диване, у нее на коленях плачущий сын, и она прижимает его к себе. Вместе они напоминают какую-то жуткую версию Мадонны с младенцем.

– Это нечестно! – рыдает он. – Они сказали, что я врал, но я не врал!

– Я знаю, что ты не врал, дорогой, – шепчет Марина, укачивая его. – Я знаю, что ты не врал.

– Я видел его, мама! Я видел его! Я видел его!

– Я знаю, солнышко, знаю.

Его рыдания превращаются в тяжелые всхлипы. Он поднимает голову и смотрит на нее.

– Тогда почему?..

Она гладит его по голове, ее глаза полны слез.

– Так иногда бывает, дорогой, – это несправедливо, это сильно ранит тебя, но люди действительно не всегда верят тебе. Даже если ты говоришь правду.

* * *

– Значит, ты хочешь предъявить ему обвинение? – говорит Харрисон. Он без куртки, рукава его рубашки закатаны. Можно сказать, что ему жарко не только из-за погоды.

– Да, сэр, – говорит Галлахер. – Нам нужно сначала представить ему на допросе новую улику, но прокурорская служба уверена, что дело против детектива-инспектора Фаули приняло очень серьезный оборот.

– Как я понимаю, за это надо благодарить детектива-сержанта Кинга.

Она слегка хмурится. Даже если это и так, Кинг не имел права разговаривать с Харрисоном за ее спиной.

– Между прочим, сэр, запись нашел детектив-констебль Асанти. Он знает район вокруг моста и предположил, что у кого-нибудь из местных жителей может быть установлена охранная система. И оказался прав.

Харрисон поднимает на нее взгляд:

– Серьезно? Асанти? Оторвал задницу и проявил инициативу, да?.. Если честно, нам бы не помешало такое его усердие в других делах.

– Да, сэр. Хотя я подозреваю, что он не особо радуется. Он явно рассчитывал, что на записи мы найдем машину Хью Клиланда.

– А… ловко.

– Но я поговорю с ним – передам ваши замечания.

– Да, поговори. – Он откидывается на спинку, хмурится. – А пока…

– А пока сегодня днем Адаму Фаули будут предъявлены обвинения – пресс-служба попросила не делать этого раньше, так как они предпочли бы, чтобы он предстал перед магистратом только завтра утром. Им нужно побольше времени, чтобы подготовиться к обороне.

– Да, представляю, в каком они восторге от такой перспективы…

Галлахер морщится:

– Они не смогут сказать, что не знали о такой вероятности.

Харрисон устремляет на нее понимающий взгляд:

– Поверь мне, Рут, к такому взрыву дерьма подготовиться невозможно.

Над ними грохочет гром. Подобный символизм откликается болью в душе.

– Как будто нам мало того, что один из наших детективов-инспекторов причастен к изнасилованию и убийству, а тут еще эти проблемы…

– Очень не ко времени. Но если вас устраивает то, как я предложила с этим справляться…

– Да-да, – быстро говорит он. – Делай, что считаешь нужным, главное – чтобы в моих «Входящих» ничего не было. И чтобы ничего не было на первой странице проклятого «Оксфорд мейл».

* * *

Гислингхэм откашливается:

– Значит, вы понимаете, что, принимая предупреждение, вы признаётесь в попытке помешать ведению следствия?

Морган кивает.

– И что эта информация может быть раскрыта в рамках проверки на наличие судимостей и тем самым повлиять на возможность въезжать в другие юрисдикции?

Еще один кивок. Он начинает проявлять нетерпение.

– И вы довольны тем, что получили надлежащую юридическую помощь и в полной мере осознаете все последствия…

– Да-да, – раздраженно говорит он, – давайте побыстрее покончим с этим.

Сержант Вудз мрачно переглядывается с Гислингхэмом и передает Моргану бланк.

– Подпишите здесь, пожалуйста.

* * *

Атмосфера в убойном отделе так же переменчива, как погода. После всплеска адреналина и напряжения последних часов все потихоньку остывают. Кроме, естественно, Куинна, которого нигде не видно. Вероятно, бродит по коридорам, думает Эв, надеется «случайно» натолкнуться на Харрисона и погреться в лучах его одобрения. Хотя она вынуждена признать: на этот раз Куинн заслуживает похлопывания по спине. Благодаря его интуиции в отношении Тобина удалось преодолеть затор. Однако она рассчитывает, что, когда состоится раздача плюшек, Гис тоже получит свою пайку: он и в самом деле хорошо справился с этим делом, напоминающим минное поле, причем абсолютно без помощи детектива-инспектора.

Однако несколько минут спустя, когда она поднимает голову и видит в дверях детектива-сержанта, ее охватывает замешательство. Потому что он хмурится. Причем таким насупленным она никогда его не видела.

– Я думала, все прошло хорошо, – начинает она и замолкает, видя, как он качает головой.

– Это тут ни при чем. Дело в Галлахер. Она хочет видеть тебя. Немедленно.

Только смотрит он не на Эв. А на Сомер.

* * *

– А, детектив-констебль Сомер, проходите. И пожалуйста, закройте за собой дверь.

Галлахер сидит, откинувшись на спинку стула. По ее лицу ничего не понять. В ее послужном списке есть поддержка младших офицеров-женщин, о чем Эв и Сомер прекрасно знают, но в настоящий момент между ее бровями залегла складка. Складка, свидетельствующая о тревоге, а также о недовольстве.

– Детектив-сержант Кинг утверждает, что вы плеснули ему в лицо кофе. Раскаленным кофе. Что вы себе позволяете, черт побери? У него есть все основания подать на вас за нанесение ЛТП[76] – как я полагаю, вы это знаете?

– Да, мэм, – говорит Сомер. Вся напряженная, она смотрит в пол.

– Детектив-констебль Сомер… Эрика… я знаю вас. Во всяком случае, считала, что знаю. Вы проницательны, вдумчивы, совсем не подвержены импульсивности. Представить, как детектив-констебль Куинн в порыве раздражения плещет кому-то в лицо латте, я могу, но вот вас…

Сомер закусывает губу. На глаза наворачиваются слезы, в горле комок. Но нет, она не заплачет, она не заплачет…

Галлахер продолжает пристально смотреть на нее:

– Помогите мне разобраться, пожалуйста, потому что я не понимаю.

Сомер вздыхает:

– Детектив-сержант Кинг сделал уничижительное замечание. Я просто… отреагировала.

Галлахер хмурится еще сильнее:

– По поводу вас?

Сомер качает головой:

– Нет. По поводу моего парня. По поводу того времени, когда они вместе работали.

Галлахер озадачена:

– Вместе работали? Когда это было?

Сомер чувствует, как начинают гореть щеки. По спине катится пот.

– Не знаю.

Галлахер явно сбита с толку:

– Но вы же наверняка спрашивали у… Джайлса, верно? Что он говорит?

Теперь щеки у Сомер просто пылают.

– Я не говорила с ним об этом.

Галлахер вздыхает. Очевидно, за всем этим кроется нечто большее, нечто такое, что не совсем удобно вытаскивать на свет.

– Ну, как бы там ни было, но я точно знаю, что детектив-сержант Кинг никогда не работал в полиции Хэмпшира. Наверняка случилось какое-то недопонимание, потому что детектив-сержант Кинг говорит, что вы в тот момент обсуждали дело Эммы Смит…

Она замолкает; Сомер неожиданно подносит руку ко рту, сглатывает, как будто пытается сдержать тошноту.

– Думаю, мэм, – тихо говорит она, – думаю, я действительно все не так поняла. То, что сказал детектив-сержант Кинг, должно быть, относилось к детективу-инспектору Фаули.

– К детективу-инспектору Фаули? А при чем тут он? Ведь он же не ваш парень… – Галлахер опять замолкает, считает до десяти, потом делает глубокий вздох. – Если только вы не хотите мне сообщить, что между вами двоими что-то есть.

Сомер энергично мотает головой и наконец-то смотрит ей прямо в глаза.

– Нет. Между нами ничего нет и никогда не было. Но несколько месяцев назад ходили слухи… кое-кто думал… – Она в отчаянии всплескивает руками. – Он поддержал меня… привел меня в убойный отдел… вот они и подумали… ну, вы понимаете.

Галлахер медленно кивает; она все отлично понимает. Насчет не конкретно этой ситуации, а «всего такого». Обычное предположение – обычное даже для тех, кто не считает себя сексистом, – что привлекательная и амбициозная женщина использует постель для продвижения по службе. Она и сама не раз сталкивалась с этим в своей карьере, но надеялась, что подобные архаичные взгляды вымерли вместе с динозаврами.

– Что конкретно сказал детектив-сержант Кинг?

Сомер опускает взгляд:

– Он сказал, что считает, что если б я покончила с ним, то добилась бы гораздо большего. Что пусть он и «чертов детектив-инспектор», но он все равно ублюдок.

Галлахер вздыхает. Нет надобности говорить, что версия Кинга сильно отличается, хотя, если учесть, с каким ожесточением он охотится на Фаули, версия Сомер ближе к правде. Но даже если она сможет это доказать, Сомер все равно нет оправданий.

– Ладно, – говорит она. – Ситуация следующая. Я уже переговорила с детективом-сержантом Кингом, и он не настроен решать все неформально, что вызывает сожаление, и, если он не передумает, придется инициировать официальное расследование неправомерных действий.

Сомер, сникая, кивает.

– Я не могу никак на это повлиять, даже если б хотела. Как бы то ни было, суперинтендант Харрисон уже принял решение передать дело в отдел профессиональной этики. Так что сейчас от вас требуется как можно скорее переговорить с представителями Федерации полиции – сегодня, если получится. Подробно расскажите им, что произошло. Во всех деталях: какие слова он произносил, какие предположения делал – все. Вы поняли, что я вам говорю?

Сомер опять кивает.

– Я не буду рекомендовать временное отстранение…

Сомер охает – но разве она не понимала, что такое возможно?

– …но предложу временно перевести вас на другие обязанности. В настоящий же момент, вот прямо сейчас, идите домой и свяжитесь с представителями Федерации. У вас чертовски утомленный вид.

Сомер ничего не говорит. В ее поведении, в ее апатии есть нечто, что заставляет Галлахер задаться вопросом…

– Эрика, вы в порядке? Есть ли что-то, что я должна знать? Что-то, что может повлиять на ваше дело?

Сомер качает головой:

– Нет, мэм. Ничего нет.

* * *

Справедливости ради стоит сказать, что сегодня у Ричарда Йейтса из «Оксфорд мейл» новостей мало. Есть много способов сказать «фу, ну и жара», на самом деле не говоря «фу, ну и жара», и при наличии обычной сезонной чуши выбор невелик настолько, будто его высушило жарой. Йейтс лениво просматривает последние пресс-релизы, но там ничего стоящего; очередной раунд съемок «Индевора» на «новость» точно не тянет, а что же до почетного звания Мартина Скорсезе, он уже выжал из этого все возможное, а его предложение провести «Глас народа» на стоянке такси у вокзала было категорически отвергнуто («Эд, хватит ссылок на «Таксиста» – так с огромным удовольствием написал редактор в «Месседжпэде» Йейтса).

Он откидывается на спинку кресла и неспешно крутится из стороны в сторону. Звонит его мобильник, но он не бросается к нему. Если вспомнить, какой сегодня неудачный день, то наверняка звонит мама.

– Дик, старина, как ты?

На свете есть только одни человек, который называет его так. И каждый раз это приводит его в бешенство, но то, что это за человек, вынуждает его прикусывать язык.

– У тебя для меня что-то есть?

– Конфиденциально, ясно? Я серьезно. Потому что, если всплывет, что ты узнал это от меня, меня возьмут за задницу.

Йейтс садится прямо и приводит «усики» в полную готовность.

– Угу, угу, – как можно небрежнее говорит он. – Когда я тебя подводил?

На другом конце вздох.

– Ладно. Просто должен был сказать об этом.

Йейтс подтягивает к себе блокнот.

– Так что у тебя?

– Эмма Смит. Мы кое-кому предъявили обвинение.

– Тому сорокашестилетнему типу, что вы арестовали?

– Верно. Мы не будем выступать с заявлением, но завтра рано утром он предстанет перед судьей, так что постарайся быть на месте, ясно? И прихвати с собой фотографа.

Йейтс быстро записывает:

– Ты считаешь, что он точно тот самый?

На другом конце слышится самодовольство, которое ни с чем не спутаешь.

– О, это точно наш человек. Но главное не в этом. А в том, кто он такой. Честное слово, старина, это самая настоящая бомба для первой страницы.

Йейтс крепче сжимает трубку:

– Ты хоть намекнешь или и дальше будешь дразнить меня?

– Если намекну, ты все равно не сможешь выдать новость раньше времени, понятно? Тебе придется дождаться расписания судебных заседаний. Безопасность на этом заседании будет надежнее, чем у папы римского.

– Угу, угу…

Глухой смешок.

– Скажу так: что может быть хуже, чем крушение жизни и карьеры некоего Адама Джона Фаули?

Йейтс хмурится. Он знает это имя. Каждый журналист в городе знает это имя.

– Подожди, ты серьезно…

– Абсолютно, старина. Именно это я и говорю тебе. Что за ублюдок изнасиловал и убил Эмму Смит? Детектив-инспектор Адам Фаули.

* * *

– Я хотел «Чириэс»[77], – говорит Бен, стоя у открытого шкафа. Он только что вернулся с велосипедной прогулки, весь потный, пыльный, и ищет, чем бы побыстрее восполнить углеводы. – Но они закончились.

Нелл Хенеган у мойки поворачивает к нему голову.

– Уверена, что нет, дорогой. Я только два дня назад купила новую пачку.

Бен стоит на своем.

– Закончились, – говорит он тоном мученика, – потому что тетя Алекс постоянно их ест. А они – для меня.

Нелл улыбается:

– Разве я не говорила тебе, что у беременных дам иногда бывают странные предпочтения. Я сама не могла оторваться от маринованного лука, когда носила тебя, а после видеть его не могла. Так уж получилось, что сейчас тете Алекс нравятся «Чириэс», понимаешь? Проблем нет – в доме их полно.

– Нет, – упорствует Бен, – их нет.

Нелл начинает раздражаться:

– Ты, наверное, плохо искал.

Как и его отец, как и ее отец. Это характерно для всех мужчин.

Бен не двигается, поэтому Нелл откладывает овощечистку и с громким вздохом идет в кладовку. Через три минуты она с недовольством вынуждена признать свое поражение.

– Может, съешь что-нибудь другое? Я сделаю тебе тост, у нас есть «Нутелла»…

Теперь хмурится и Бен:

– А как же завтра? Что насчет завтрака?

Нелл смотрит на часы. Можно сбегать в магазин – у нее хватит времени, чтобы вернуться и приготовить еду, а потом забрать Ники с дзюдо. Да и Джерри будет дома через двадцать минут.

– Ладно, – говорит она, – я схожу в «Теско». А ты пригляди за тетей Алекс, пока меня не будет.

Он пожимает плечами:

– Не могу. У нее дверь закрыта.

– Не воспринимай все так буквально, дорогой. Ты же знаешь, что я имею в виду. Перед уходом я ее предупрежу. А пока, чтобы ты не умер с голоду, тостер вон там.

Она треплет его по волосам, в ответ на свои старания получает раздраженное пожатие плеч, отворачивается и идет наверх.

Из комнаты не доносится ни звука, и Нелл останавливается у двери. Потому что слова Бена только усилили ее собственное беспокойство. Алекс весь день ведет себя странно – по сути, она ведет себя странно со вчерашнего вечера. Почти ничего не ест, не выпускает из рук планшет, что действует на нервы Джерри, так как мальчикам он запрещает садиться с гаджетами за стол. А к завтраку она вообще не вышла. Нелл дважды поднималась наверх с чашкой чая, но Алекс через дверь кричала, что у нее все в порядке и она скоро спустится. Нелл знает, что сестра очень деликатный человек – она боится занимать слишком много места в доме и мешаться под ногами, – однако сейчас это уже приняло нелепые формы.

– Алекс? – говорит она, настойчиво стуча в дверь. – Я бегу в магазин. Тебе надо что-нибудь?

Тишина.

У Нелл учащается сердцебиение – уединение уединением, но ее сестра беременна, очень беременна…

Секунду она колеблется, затем берется за ручку и открывает дверь.

* * *

В пабе полно народу. Пусть сегодня понедельник, но на улице жарко, день праздничный, и в заведении царит оживление, несмотря на то что первые крупные капли дождя, упавшие на раскаленный асфальт, загнали людей в полумрак помещения, где яркие разноцветные напитки с соломинками и зонтиками выглядят смешными и очаровательно не к месту.

Хотя идет дождь, дверь приоткрыта, чтобы впускать характерное для Банбери-роуд подобие свежего воздуха; на пороге появляется блондинка. И она не ищет укрытие от дождя – она намеревается зайти и оглядывает толпу. Так как в помещении темно, проходит несколько мгновений, прежде чем ее глаза привыкают к полумраку после дневного света. Женщину легко узнать.

Она проходит внутрь и пробирается сквозь толпу к столику в задней части. Там уже сидят двое, молодой мужчина и девушка; они разговаривают вполголоса, тесно прижавшись друг к другу. На молодом человеке белая футболка, на его левом предплечье угловатая татуировка в виде какой-то хищной птицы – наверняка вы ее уже где-то видели. Что до девушки, то ее рыжие волосы собраны в крохотный «хвост».

На столе стоит бутылка вина и три бокала. Когда сидящие поднимают голову, в их глазах можно увидеть надежду.

Блондинка бросает свою сумку и садится.

– Дело сделано, – говорит она. – Он только что позвонил из отдела полиции. Они собираются вынести ему предупреждение, и он говорит, что, вероятно, они его вынесут, но на этом все – больше ничего. Все кончено. Себастьян, налей-ка – мне, черт побери, надо выпить.

Другие двое переглядываются; на ее лице торжество, на его – облегчение.

– Ты молодчина, Фрейя, справилась, – говорит девушка, поднимая свой бокал с вином. – Мы у тебя в огромном долгу.

– Вы должны благодарить Калеба, а не меня.

– Слава богу, у него будет только предупреждение… я в том смысле, что его ведь арестовали и все такое…

Фрейя кивает:

– Знаю – я сама здорово перенервничала. Думала, что из этого ничего не выйдет.

– А ты уверена, что копы ничего не подозревают? – осторожно начинает молодой человек. – Потому что если они узнают, что мы с Калебом знали друг друга по регби, они додумаются и до остального…

Зои хмурится:

– Себ, прекрати ныть, как девчонка. С какой стати им что-то заподозрить? И мы вычистили свои телефоны – там они ничего не найдут, даже если будут искать. А искать они не будут.

Он морщится:

– Ладно-ладно, прости. Я просто дерьмово себя чувствую, вот и все. В том смысле, что да, Марина действительно сочинила ту чушь насчет груминга, но лишь из-за того фото – она просто испугалась. Что касается секса, ты же знаешь, как мне хочется, чтобы этого никогда не было, но все было… она никогда не принуждала меня… она просто была расстроена…

– Ну а Калеба принуждала, – быстро говорит Фрейя, мрачно глядя на него. – Забыл?

Она не сводит с него глаз, и он через секунду отворачивается.

– Я до сих пор не понимаю, зачем тебе понадобилось втягивать меня в это.

– Потому что в противном случае нам никто не поверил бы. Было бы ее слово против слова Калеба. Нужна была еще одна жертва, чтобы они восприняли нас всерьез. Особенно после того, как заставила этого чертова мальчишку соврать.

Зои мотает головой:

– Боже, Фрейя, я так сожалею… я никогда не думала, что она снова решится на такое.

– И не забывайте, мы договорились, – говорит Фрейя, продолжая сверлить Себастьяна взглядом, – в ту ночь, после случившегося. Все четверо: ты, я, Зои, Калеб. Нам надо было что-то делать, верно? Одного раза было маловато – но вот дважды… Чтобы неповадно было трахаться с чужими парнями и рассчитывать, что ответки не будет. Ее надо было остановить.

Зои кладет руку на предплечье Себастьяна:

– С этим соглашением о неразглашении, малыш, она поступила как первосортная сука. Она практически вышвырнула нас из Оксфорда. Почему это должно было сойти ей с рук?

– А что, если бы было наоборот? – быстро вступает Фрейя. – Что, если бы была Зои и преподаватель-мужчина, – что бы ты тогда сказал? Ты тоже думал бы, что все норм?

Себастьян продолжает таращиться в свое вино.

– Потому что никакой разницы нет, черт побери, – говорит Фрейя. – У нее власть, поэтому то, что она сделала, было злоупотреблением властью. Она жестоко обошлась с Калебом, с тобой – не важно, как ты считаешь, «принуждала» она тебя или нет. Единственный человек, который поступил неправильно, – это она, и теперь она получит то, что заслуживает.

Фрейя поднимает бокал, ее примеру следует Зои, а потом, спустя мгновение, и Себастьян.

– За отмщение, – говорит Зои.

– За справедливость, – говорит Фрейя.

* * *

Теперь ясно, почему Алекс не ответила на стук Нелл. Она в пижаме, с наушниками в ушах, сидит по-турецки на кровати и смотрит в ноутбук или делает записи в блокнот. Ее волосы растрепаны, и она явно не принимала душ.

– Алекс! – кричит Нелл. – Господи, неужели ты работаешь? Это же безумие… ведь врач сказал…

Алекс поднимает голову. На щеках у нее румянец, но выглядит она неважно – возбужденной, взвинченной.

– Нелл, – вынимает один наушник, только один. – Извини. Я не слышала.

Нелл делает шаг в комнату.

– Чем ты занимаешься? – Она мрачно указывает на ноутбук, на блокнот. – Ты же в декрете – тебе даже думать нельзя о работе…

Алекс обрывает ее:

– Нелл, со мной все в порядке, честное слово. И это не работа.

Нелл хмурится:

– Ты должна относиться ко всему спокойно, отдыхать. Забыла, что говорил врач?

Алекс миролюбиво улыбается.

– Знаю, и я в порядке. Честное слово. – Ее рука уже поднимается, чтобы вставить наушник.

– Ладно, – со вздохом говорит Нелл. Когда Алекс в таком настроении, спорить с ней бесполезно. Хорошо еще, что она не бледна как смерть. – Я иду в магазин. Меня не будет всего полчаса. Если тебе что-то понадобится, Бен внизу. И скоро придет Джерри.

Но Алекс уже вернулась к ноуту.

Нелл несколько секунд стоит неподвижно, но сестра, кажется, не замечает ее присутствия. Она поставила аудиозапись на паузу и пишет заметки, что-то подчеркивая.

Нелл поворачивается, выходит и тихо закрывает за собой дверь.

* * *

9 июля 2018 года, 9:25 вечера

Дом 62А, Шривенхэм-Клоуз, Хедингтон, Оксфорд

Несмотря на жару, она держит все окна и двери закрытыми, однако не чувствует себя в безопасности; напротив, ее паранойя усиливается. Теперь страх владеет ею постоянно. Дома, на улице, рядом с другими людьми. Постоянно.

Неудивительно, что Аманда бросила ее, – встречаться с ней все равно что с двойным агентом. Если б они лучше знали друг друга, можно было бы все ей рассказать, но она испугалась выражения глаз Аманды, того, что та скажет, – того, что сказал бы любой. Ее друзья, ее родители, Бет с работы. Они были бы рады посочувствовать, они были бы рады поверить – естественно, были бы рады, – но чем больше бы она рассказывала, тем сильнее бы они удивлялись. И тем отчетливее она видела бы сомнение в их взглядах. Потому что да, нечто подобное уже случилось один раз, и она тогда ошиблась, и на парня, которого она обвинила, вывалилась огромная куча дерьма, которой он не заслуживал. И нет, на этот раз она тоже не совсем уверена. Она ни разу не видела его лица, не видела его самого, во всяком случае, не разглядела. Просто ощущение, быстрое движение, силуэт, всегда вне пределов видимости, всегда вне досягаемости. Одни тени, и мелькание, и дурные предчувствия. Как и в прошлый раз.

Только на этот раз все по-другому. Потому что на этот раз все на самом деле.

Если б только она могла поверить в то, что это Хью Клиланд… Тогда это было бы логично, это можно было бы объяснить. Но она не станет обманывать себя. У этого мужчины – кто бы он ни был – фигура тоньше, более хрупкая, а движения более ловкие. И преследует он ее уже несколько недель. И началось это задолго до ссоры с Клиландом.

Звонок в дверь заставляет ее подпрыгнуть. Она на мгновение прижимает руку к груди, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

«Ради бога, возьми себя в руки. Просто посмотри, кто там. Ты не обязана открывать дверь. Пока сама не захочешь. Пока не убедишься, что знаешь его».

Она делает глубокий вздох и идет по коридору, уговаривая себя собраться. В двери есть «глазок», и она, опираясь рукой на створку, заглядывает в него. Затем выпрямляется и многозначительно улыбается, как бы говоря: «Ну вот, ты опять все напридумывала».

Она снимает цепочку и открывает дверь.

* * *

В конечном итоге все это выливается в сорок пять минут. Пока Нелл в магазине, начинается прямо-таки потоп, и по высохшим за месяц улицам несутся потоки воды. Даже при скорости двадцать миль в час она плохо видит дорогу – «дворники» не справляются, и лобовое стекло запотело. От напряжения у нее начинают болеть глаза. Когда она наконец-то поворачивает к дому, впереди видны красные и синие проблески. Впереди, там, где они живут. Нелл хмурится. Не глупи, твердо говорит она самой себе. Это не к нам, естественно, не к нам…

Но оказывается, что к ним. У дома стоит «Скорая», и распахнута именно их входная дверь.

Она холодеет – только не мальчики… «Господи, прошу тебя, только не мальчики…»

Она машинально нажимает на педаль газа, на мгновение теряет контроль, машина вихляет, слышится скрежет металла.

Черт.

Черт, черт, черт.

Она останавливается, распахивает дверцу. Два фельдшера везут каталку по дорожке.

Только не мальчики. Только не Джерри…

Алекс.

Она лежит навзничь перед домом, успев промокнуть до нитки, вода стекает по ее лицу.

Фельдшеры укладывают Алекс на каталку, надевают кислородную маску. Ее лицо кажется белым на фоне подушки, глаза закрыты.

Один из фельдшеров поворачивается и, видя Нелл, слегка хмурится.

– Вы сестра? Она спрашивала о вас.

– Что случилось? – выдыхает Нелл. – Что с ней?

– Воды отошли. Очевидно, все случилось очень быстро. Нас вызвал ваш сын. Молодец. Такой маленький, а уже такой ответственный…

Теперь понятно, откуда у фельдшера хмурый вид. Нелл сглатывает.

«Господи, это моя вина… Что я за мать? Оставила одиннадцатилетнего мальчика с беременной на позднем сроке!»

– Должен был приехать мой муж, – запинаясь, говорит она. – Разве его нет?

Мужчина пожимает плечами:

– Задерживается. Так сказал ваш сын.

Другой фельдшер – женщина – спрыгивает с порога машины и кивает своему коллеге. Нелл бросается вперед и заглядывает в машину.

– Алекс! Это я! Все будет хорошо, поняла? Я приеду к тебе, как только смогу.

Алекс открывает глаза и пытается сесть, протягивает вперед руки, пытается что-то сказать, но фельдшер-женщина уже закрывает дверцу.

– Нам надо ехать, – говорит она. – Меня беспокоит ее пульс – ребенок может быть в тяжелом состоянии. – Затем обращается к Нелл: – Она просила вас сообщить ее мужу.

– Да-да, – говорит Нелл, когда фельдшеры усаживаются в кабину. – Скажите ей, что я сделаю…

Включается двигатель, и она отступает на шаг, смаргивая слезы. Этот малыш, этот долгожданный малыш уже готов появиться на свет, и ее сестра будет лежать в больнице в одиночестве. А ведь предполагалось, что все будет по-другому…

* * *

9 июля 2018 года, 9.26 вечера

Он улыбается ей. Ее не интересуют мужчины, но она видит, что другим женщинам он понравился бы. Темные волосы, карие глаза. Она ловит себя на мысли – неуместной, – что в костюме он выглядел бы очень привлекательно; но и в старой футболке и кроссовках он тоже выглядит неплохо.

– Привет, – говорит он.

* * *

Бен, бледный, стоит на крыльце и наблюдает, как отъезжает «Скорая».

– С ней все будет хорошо? – тихо спрашивает он.

Нелл обнимает его за плечи, изображает уверенность, которой совсем не чувствует.

– Конечно. И у меня сын – самый настоящий герой, не растерялся и позвонил в «Скорую»… Молодчина.

У него чуть-чуть дрожат губы.

– Это она попросила меня позвонить в «три девятки». Я ничего не сделал.

Нелл сжимает его плечо:

– Сделал. И она будет тебе очень благодарна. Подожди немного.

Бен свешивает голову:

– Мам, это было жутко. Она так странно дышала, и я точно знаю, ей было больно, да и кровать вся мокрая…

Нелл прижимает его к себе, гладит по голове.

– Все хорошо, мой дорогой, – шепчет она. – Я знаю, что выглядит это устрашающе, если видишь в первый раз, но так всегда бывает, когда начинаются роды.

Бен старается не плакать. Она целует его в макушку:

– Ты у меня отважный, и я горжусь тобой. Прости, что меня не было дома.

Он шмыгает носом, отстраняется.

– Все нормально, – неуверенно улыбается. – Это я виноват, захотел «Чириэс»…

Ее рука мечется ко рту.

– О господи, я же не выключила двигатель! – Она смотрит в сторону улицы: дверца машины распахнута, свет включен. Хорошо, что ее не угнали. Джерри взбесится из-за аварии. Наверное, она задела внедорожник Уайлдерсов.

– Пойду принесу покупки…

Нелл поворачивается, но Бен хватает ее за рукав:

– Он хотела, чтобы ты позвонила кому-то по фамилии Гислингхэм. Она написала его номер.

– Не беспокойся, дорогой, – говорит Нелл, поднимая воротник, чтобы прикрыть от дождя шею. – Сделаю, как только разгружу машину.

– Нет, – на удивление твердо говорит Бен. – Она сказала, что это срочно – что это насчет ареста дяди Адама.

Она вздрагивает: предполагалось, что дети об этом не должны знать. Пока, во всяком случае. Пока есть надежда, что все это какое-то чудовищное недоразумение.

– Она взяла с меня слово, – говорит Бен. – Она сказала, что кое-что узнала.

Нелл внимательно смотрит на него:

– Ты это о чем? Узнала? Что узнала?

Сын опускает голову, пожимает плечами:

– Не знаю. Она сказала, что объяснять слишком сложно. Но все у нее в ноуте. И что ты должна взглянуть на это. И пересказать этому человеку по фамилии Гислингхэм. Она сказала, он знает, что делать.

Нелл хмурится:

– Ладно. То есть ты действительно считаешь, что это важно?

Он поднимает на нее взгляд, его лицо серьезно.

– Да. Я так считаю.

* * *

9 июля 2018 года, 9.27 вечера

– Я собираю пожертвования для ЮНИСЕФ, – говорит он, протягивая карточку, которую до этого выставлял перед «глазком». – «Мольба детей Сирии». Вы могли бы…

– Но ведь я вас знаю, да? – говорит она, перебивая его. – Вы бегаете в Шотовере, утром по субботам?

Он вздрагивает, потом явно узнает ее:

– Пару недель назад вы помогли мне, когда один малыш упал на дорожке и принялся кричать во все горло. Бедняжка, один Господь знает, куда делась его мамаша…

Она улыбается:

– Помню… вы проявили исключительную доброту.

Он смеется.

– У меня большая практика. Только не со своими детьми, – быстро добавляет она. – Мне пришлось заботиться о детях моего брата. Ну, вы понимаете, когда тот был в отъезде.

Он становится серьезным, потом опять улыбается:

– Ну вот как такое может быть? Совпадение, а?

Она протягивает руку за конвертом для пожертвований:

– Если подождете минутку, я схожу за кошельком.

* * *

Когда звонит телефон, Гислингхэм стоит у кофе-автомата, пытаясь выбрать наименее мерзкий вариант. Такова необходимость: сегодня не тот день, когда можно выйти на улицу. Он смотрит на экран телефона, хмурится. Номер он не узнает.

– Детектив-сержант Гислингхэм? Алло!

Сначала он не может разобрать, что она говорит, – слова наталкиваются друг на друга, она задыхается, в голосе паника, – но, когда ему удается немного успокоить ее, первое, что он слышит, это имя.

Адам.

* * *

9 июля 2018 года, 9.45 вечера

ЯРОСТЬ

Ярость, и страх, и раздражение на ее идиотизм, на ее полную и беспросветную тупость.

Разве можно быть такой наивной, черт побери?

Зря она пила то вино.

Зря она открыла дверь.

Он знал, что она впустит его только после того, как узнает, как увидит его лицо.

Он заставил ее думать, что он безвреден, – он заставил ее думать, что он такой же, как она, – любит бег по утрам, – заботится о детях.

Конверт с эмблемой ЮНИСЕФ, Шотовер, история с мальчишкой – все это… все это подстроено.

Все эти недели он бегал там не просто так – он бегал там, потому что там бегала она.

Как же долго он все это планировал?

Она опять сопротивляется, пытается выпихнуть кляп, освободить запястья, лодыжки. То, чем он связал ее, мягкое на ощупь, но внутри проволока, которая не поддается.

Она слышит, как он ходит по ванной, потом по спальне. Стук «плечиков», скрип выдвигаемых ящиков. Роется в ее вещах руками в жутких латексных перчатках. Смеется с самим собой, он же бывал здесь раньше.

Читает ее дневник – смеется над собственной сообразительностью, – видит, как она жалка, как глупа, как напугана.

Она не представляет, кто он такой, но он с самого начала опережал ее на три шага.

А сейчас…

Сейчас уже поздно.

* * *

– Мэм, могу я с вами переговорить?

Рут Галлахер поднимает голову. На пороге ее кабинета стоит Гислингхэм. Вид у него взбудораженный.

Она машет ему:

– В чем дело, Гис?

Она жестом указывает ему на стул, но он не садится. У него в руке листок бумаги.

– Мне нужно передать сообщение Фаули. Говорят, вы предъявили ему обвинение?

Она вздыхает:

– Да, прости, я должна была сказать тебе. У нас появилось новое доказательство – запись с камер с Уолтон-Уэлл.

Он хмурится:

– Мне казалось, на мосту нет камер?

– Точно, нет. Но есть в домах на Уильям-Люси-уэй. Это Асанти додумался…

У сержанта отвисает челюсть.

– Асанти? Вы получили улики для предъявления обвинения Фаули от Асанти?

Рут слегка озадачена:

– Да. Неловко получилось… думаю, он надеялся совсем на другое…

Но Гис движется дальше:

– Забудьте об этом… я о другом. Мне только что позвонила Нелл Хенеган – она свояченица Фаули. У его жены начались роды.

Галлахер явно встревожена:

– Но ведь еще рано?

Он морщится:

– Да, раньше срока.

Она тянется к своему телефону.

– Изолятор временного содержания Ньюбери, пожалуйста. Здравствуйте, это сержант-надзиратель? Говорит детектив-инспектор Галлахер, отдел тяжких преступлений. Организуйте, пожалуйста, патрульную машину для доставки детектива-инспектора Фаули в больницу Рэдклиффа в Оксфорде. Как можно скорее. Да, родильное отделение. Скажите ему, что у его жены роды, но это вся информация, что у меня есть на настоящий момент.

Она откладывает телефон.

– Спасибо, мэм, – говорит Гислингхэм, но не двигается с места.

– Что-то еще, сержант?

– Алекс… миссис Фаули… вы, вероятно, знаете… она юрист.

Галлахер кивает:

– Да, я это знаю.

На его лице отражается нечто вроде смущения.

– Ну, по словам ее сестры, миссис Фаули что-то нашла. По делу Пэрри.

Галлахер хмурится:

– Что именно?

– В этом-то и проблема. Я не знаю. И Нелл не знает. Алекс не успела сказать ей. Просто оставила сообщение, чтобы заглянули в ее ноутбук. – Он кладет листок бумаги на ее стол. – Нелл сделала фото и отправила мне по «Ватсапу».

Изображение слегла сдвинуто вбок, как будто снимали в спешке. Слова и фразы, одиночные буквы, подчеркивания, кружки, стрелки, вопросительные знаки. Рут смотрит на Гислингхэма.

– Как, черт побери, нам разобраться в этом? Это же просто набор случайных знаков.

Гислингхэм берет стул и садится, подвигает листок так, чтобы видно было обоим.

– Вовсе нет, – говорит он. – Видите вот это, «Эп»? Это наверняка означает «эпизод». Думаю, Алекс слушала подкасты о Пэрри. Которые делает «Вся правда». – Он указывает: – Видите, «ВП»?

– Боже, это то самое, чего бы я больше всего хотела избежать… Особенно если бы была одной из жертв.

Гислингхэм кивает:

– Я тоже. Но если Алекс все же этим занималась, возможно, в этом что-то есть… что-то новое? Она же не присутствовала на всех заседаниях суда – возможно, нашла нечто, чего не знала раньше? Может, то, что даже мы не знали раньше?

Галлахер смотрит на Гислингхэма:

– Наверное, она слушала подкаст, но интересуют ее совсем не придорожные изнасилования. Ее интересует дело Смит.

Алекс Фаули ищет способ снять обвинения с мужа. Галлахер вздыхает: только не это. А она-то думала, что все двинулись дальше… Хотя, если судить по выражению лица Гислингхэма, все минус как минимум один.

– Я не совсем понимаю, чего она хотела этим достичь, – мрачно говорит она. – Уверена, Алекс очень хороший юрист, но она не настолько хорошо знает дело, чтобы делать выводы.

Гис пожимает плечами.

– Не знаю; на мой взгляд, она идет в том же направлении, что и мы. – Он указывает на листок. – Транспорт, метка, ДНК – все логично.

– До известной степени, – сухо говорит Галлахер. – Хотя ей, по всей видимости, неизвестно, что мы нашли лобковый волос ее мужа в вагине жертвы.

– Ну да, – бормочет Гислингхэм, глядя в пол, – ей это неизвестно.

Однако Галлахер, похоже, не слышит его. Когда он поднимает голову, она смотрит в листок, ее лицо сосредоточено. Неожиданно она поворачивается к нему, в ее взгляде вопрос.

– Райан? Кто такой Райан?

– Сын Пэрри. Ему, должно быть, двадцать с чем-то.

Она хмурится еще сильнее:

– Похоже, в шестом эпизоде о нем что-то есть?

Они переглядываются, затем Гис достает свой телефон, находит нужную страницу, прокручивает вперед первые пять минут и включает запись.

«Гэвина выпустили из тюрьмы Уондзворт 23 мая 2018 года. Но это совсем не означает, что его оправдали. Приговор остается в силе. Он обязан носить электронную метку и соблюдать строгие условия, которые мешают ему вести нормальный образ жизни. В том числе вступать в обычные социальные контакты, что другие люди воспринимают как должное. Когда он вышел из тюрьмы, у него была девушка, однако отношения оказались не настолько прочными, чтобы выдержать трудный процесс адаптации, и сейчас Гэвин опять один.

Удача и настойчивость помогут добиться того, чтобы все рассказанное выше не стало концом истории Гэвина. Мы продолжаем поддерживать его и его адвокатов и подумываем о том, чтобы в начале следующего года еще раз подать заявление в Комиссию по пересмотру уголовных дел.

Ну а Гэвин полон решимости прожить оставшиеся годы с пользой. Он проводит много времени с малолетними правонарушителями и заново строит отношения со своими детьми. Конечно, они уже не дети. Райан работает в сфере досуга и здорового образа жизни, а у Дон сейчас своя семья…»

– Тренажерка, – говорит Гислингхэм. – Райан Пауэлл работает в каком-то тренажерном зале. Господи, ну почему я до этого не додумался? Как вы считаете, сколько ДНК остается на полотенце из тренажерки? Человек просто бросает его в корзину и забывает о нем. Вот так они и подставили Фаули…

– Погоди-ка, – говорит Галлахер. Она сильно побледнела. – Ты делаешь поспешные выводы…

Гислингхэм хватает свой телефон и что-то набирает, тяжело дыша.

– Смотрите, – говорит он через секунду, дрожащей рукой выставляя перед ней телефон, – смотрите: «Оздоровление и отдых в Хедингтоне» – это же тренажерка босса…

С экрана улыбаются выстроившиеся в шеренгу инструкторы, такие красивые и опрятные в футболках поло с фирменным логотипом. За ними поблескивают спортивные тренажеры. Рона Хэммонд, Дэрил Джонс, Полли Льюис, Джед Махаммад, Райан Пауэлл.

Радостное, открытое лицо, светлые волосы. Он выглядит аккуратным, честным, искренним. Но Галлахер не проведешь.

Гислингхэм наблюдает за ней:

– Тот лобковый волос, о котором вы упомянули. Тот, который босс так и не смог объяснить.

Она смотрит на него:

– И?..

– Если б кто-то попытался стащить чей-то волос так, чтобы об этом никто не узнал, я не могу придумать лучшего источника, чем использованное полотенце в тренажерке. А вы?

Галлахер открывает рот и закрывает его. Черт, думает она. Черт.

* * *

Алекс наблюдает за врачом, который стоит у кардиомонитора сердца плода. Даже с кислородом у нее такой частый пульс, что слегка кружится голова. Акушерка держит ее за руку, пытаясь успокоить, повторяя, что все будет хорошо, однако они не вызывали бы акушера-гинеколога, если б не было проблем, не притащили бы сюда этот аппарат, если б ничто не вызывало у них тревогу…

Врач поднимает голову.

– Частота сердечных сокращений тахикардичная, – сдержанно говорит она. – Пожалуйста, готовьтесь к кесареву и известите вторую операционную. Нам нужно срочно доставать этого малыша.

* * *

– Но даже если ты прав насчет волоса, – говорит Галлахер, – нам все равно нужно проверить, можно ли на самом деле перенести жизнеспособную ДНК с полотенца…

Гислингхэм перебивает ее:

– Но ведь сходится, да? Все сходится. – Он указывает на «РП», обведенное кружком внизу листка. – И, похоже, Алекс тоже так думает.

– Нам известно, был ли Райан в контакте с отцом?

Гис качает головой:

– Нет, но мы можем легко проверить. Хотя, судя по тому, что я знаю о Пэрри, он наверняка нашел способ общаться с ним так, чтобы не оставлять следов. Готов поспорить, что через самую обычную почту.

Галлахер снова смотрит на листок:

– Вот тут она пишет, что он наблюдал за их домом…

Гислингхэм морщится:

– По словам Нелл, Алекс была уверена в том, что кто-то неделями наблюдал за домом, но все убеждали ее, что это просто фантазии – что у Пэрри есть метка, поэтому это точно не он.

Галлахер медленно кивает:

– И они были правы. Это не он.

– Да, не он. Но мы не учитывали его сына, ведь так? Он был вне поля зрения. Особенно если называл себя Райан Пауэлл. И если он действительно следил за Фаули, то наверняка узнал целую кучу всего про них – где они отовариваются, кто их друзья, тот факт, что босс ездит в «Оздоровление и отдых»…

Галлахер глубоко вздыхает:

– И тогда он устраивается в тот же клуб – ты к этому ведешь?

Гис пожимает плечами:

– А почему бы нет? В таких заведениях всегда не хватает сотрудников. И Алекс права насчет машины. Арендовать «Форд Мондео» можно запросто – их, наверное, сотни.

– А бедная Эмма Смит случайно оказалась не в том месте и не в то время…

Гислингхэм кивает:

– Верно. Пришла к Фаули, когда за домом следил Райан. – Он откидывается на спинку; его лицо внезапно становится тревожным. – Вероятно, он быстро сообразил, что она именно то, что им нужно: одинокая, практически без друзей, живет одна… Идеальная жертва.

Галлахер вздыхает. Бедная женщина… Она была уверена, что ее кто-то преследует, только не знала зачем.

Или кто.

Гислингхэм всматривается в ее лицо.

– Смит толком не видела его, чтобы опознать, но Райан позаботился о том, чтобы она узнала о его преследовании, – он хотел, чтобы она знала.

Галлахер удивлено смотрит на него.

– Но зачем?

– Ну подумайте сами, мэм: если вы боитесь, что вас преследуют, и знакомы с детективом-инспектором, к кому вы обратитесь за советом?

– Она могла просто поговорить с ним по телефону. Ведь гарантии, что он приедет к ней, не было. – Рут произносит эти слова, но лишь потому, что в игру вступает адвокат дьявола. А так она знает, что он прав.

– У Пэрри было почти двадцать лет, чтобы спланировать все это. Рано или поздно он все равно нашел бы способ подобраться к Фаули. Инсценировал бы взлом, еще что-нибудь… – Он пожимает плечами. – И как только он на свободе – бинго! – игра начинается.

– Значит, это Райан убил ее, ты к этому ведешь?

Сержант качает головой:

– Нет. После всех лет в заключении Пэрри наверняка не упустил бы шанса заполучить в свое распоряжение еще одну девицу. То, что сделали с Эммой, как раз в его духе. Он даже не удержался и забрал себе ту крошечную прядь волос.

Она окидывает его строгим взглядом:

– Но остается не такой уж мелкий вопрос, как электронная метка. Несмотря на все, что говорит Алекс Фаули, дефектные попадаются не так уж часто. Что до сговора с сотрудниками полиции, это полный абсурд…

Но Гис качает головой:

– С чертовой меткой все в порядке. Пэрри не приезжал в Оксфорд, чтобы убить Эмму Смит, потому что у него надобности просто не было. Этот кусок дерьма, его сынок, доставил ее ему на дом.

* * *

Адам Фаули

16 июля 2018 года

18:17

– Неужели нельзя включить эту чертову сирену?

От Ньюбери до Рэдклиффа тридцать миль – это сорок минут езды в удачный день, но сегодня день неудачный. Льет как из ведра, струи воды напоминают железные прутья, повсюду грузовики, минивэны, туристические автобусы и люди, черт бы их побрал.

Мы торчим у этого светофора уже пять минут, продвигаясь вперед на дюйм, и пялимся в задницу фуре.

Я наклоняюсь вперед:

– У моей жены роды…

Двое полицейских констеблей переглядываются, и тот, который на водительском месте, тянется к приборной панели.

Теперь на крыше работает мигалка, и люди пытаются уступить нам дорогу, но все равно мы движемся слишком медленно, чертовски медленно…

Я опять откидываюсь на спинку, ощущая полную беспомощность из-за тревоги, страха и угрызений совести, потому что все это моя вина: если Алекс потеряет ребенка – если мой ребенок умрет, – во всем буду виноват я…

Неожиданно машины расступаются, и мы мчимся вперед…

* * *

Галлахер подвигает к себе клавиатуру и вызывает Национальную компьютерную сеть полиции. У нее учащенно бьется сердце; проклиная Кинга за его зацикленность на Фаули, она пытается подавить панику и не думать о последствиях.

– Райан Шон Пауэлл, – начинает Рут, – родился десятого августа девяносто пятого года… – Она вдруг замолкает. – Там ничего нет. Он чист.

Гислингхэм хмурится:

– Совсем ничего?

Она качает головой:

– Даже штрафов за превышение скорости.

– Но это точно он… ведь все сходится…

Рут поднимает голову:

– На бумаге – да, но у нас совсем нет улик.

– Нет для ареста, но разве их мало, чтобы просто поговорить с ним? Если Райан уже не сбежал – сейчас он может быть на полпути во Флориду.

– Да, – говорит она, чувствуя, как опять нарастает паника; только сейчас паника сильнее, потому что он прав: может быть, сейчас уже поздно. – Да, это мы сделать можем – поехать в ту тренажерку; даже если его там нет, у них наверняка есть его адрес. И я позвоню в Уорвикшир, отправлю их в тот хостел.

Гислингхэм почти у двери, когда она окликает его:

– Крис?

Сержант останавливается и поворачивается.

– Возьми с собой кого-нибудь… Асанти…

Он смотрит ей прямо в глаза:

– Нет, мэм. Сожалею, но его я брать не буду. Я возьму Куинна.

* * *

9 июля 2018 года, 10.50 вечера

Она чувствует запах бензина, и пота, и собственной мочи, и над всем этим плавает густой химический запах чистящей жидкости. Он завязал ей глаза, но она поняла, где находится, еще до того, как крышка багажника с грохотом захлопнулась и заработал двигатель. Ее согнутые колени упираются в лицо, пластик, на котором она лежит, прилип к коже. Пространство слишком тесно, чтобы можно было выпрямиться, упереться в стенки, когда машина поворачивает. Едет он очень быстро – это она понимает, хотя уже утратила чувство времени и не знает, как долго они едут. Она ничего не видит, не может освободить руки, зато пытается нащупать что-нибудь позади себя – монтировку, домкрат, что-нибудь, чем можно было бы воспользоваться. Но ничего нет, совсем ничего. Багажник пуст. Как будто машина чужая – как будто он ее арендовал – как будто он арендовал ее специально для этого…

О господи – о господи…

Они останавливаются.

Дверца.

Шаги.

Багажник открывается.

Поток воздуха, звуков. Ветер. Деревья?

Опять шаги.

И голос.

Но не его.

* * *

Галлахер откидывается на спинку кресла. Она все еще тяжело дышит. Чувствуя себя беспомощной, она сидит здесь, будто прикованная, в ожидании новостей. Если уж сейчас не решится извечная женская дилемма, то она уже не знает, что может ее решить. Тянется к листку, оставленному Гислингхэмом, – хоть куда-нибудь применить излишки энергии.

Почерк Алекс ей уже знаком, поэтому теперь проще за этими хаотичными на первый взгляд заметками разглядеть ясный, методичный ум. Неожиданно Галлахер вспоминает, какой почти эйфорический всплеск энергии она испытывала перед рождением своих детей. Тело готовилось к родам. Возможно, и сейчас она смотрит на плоды этой подготовки.

Рут уже собирается отложить листок, когда кое-что привлекает ее внимание. Она подносит листок ближе, хмурится, смотрит под другим углом. Рукописный текст, сфотографированный, а потом распечатанный, всегда выглядит не лучшим образом, и вполне возможно, что она делает из мухи слона. Но все же…

Она берет свой телефон.

* * *

Гислингхэм тоже торчит в пробке, медленно, ярд за ярдом, ползет через центр города. Куинн барабанит пальцами по приборной панели; он терпеть не может, когда его везут, даже в удачные дни. Но сегодня день не из удачных.

– Надо было поехать другим путем, – бормочет он. – Час пик… еще дождь, черт бы его побрал… на дорогу вылезли все машины Оксфорда.

«Спасибо, что сказал, – думает Гислингхэм, – а то без тебя я не догадался бы».

Звонит его мобильник, звук идет через динамики машины.

– Детектив-сержант Гислингхэм.

– Крис… это детектив-инспектор Галлахер…

– Боюсь, мы застряли в пробке, мэм…

– Я не об этом. Я снова просмотрела те записи. Ты все распечатал? Не случилось ли так, что часть страницы потерялась?

Гис смотрит на телефон:

– Сомневаюсь. А что?

– А мне можно это проверить?

Гислингхэм хмурится; Куинн явно заинтересовался.

– Вы могли бы позвонить Нелл Хенеган? – говорит Гислингхэм. – Я сброшу вам номер ее мобильного. Если не дозвонитесь, они есть в телефонной книге.

Он слышит, как она записывает. Их машину окатывает водой, поднятой проезжающим по встречной полосе автобусом. Куинн чертыхается, когда вода заливает лобовое стекло, Гислингхэм бьет по тормозам.

– У вас есть что-нибудь, что я должен знать, мэм? – слегка повышая голос, говорит он.

– Нет-нет, – поспешно отвечает она. – Возможно, тут ничего нет. Но если есть, я дам тебе знать.

На линии воцаряется тишина.

* * *

– Алекс Фаули… поступила сегодня… я ее сестра.

У Нелл болят легкие после пробежки через залитую водой парковку и вверх по четырем лестничным маршам. Она тяжело опирается на стойку, ее сердце учащенно бьется, мокрые пряди прилипли к лицу.

Медсестра доброжелательно смотрит на нее.

– Отдышитесь минутку, милая моя, – вы же не хотите, чтобы мы и вас госпитализировали! – Она смотрит в экран, потом переводит взгляд на Нелл. – Она в палате двести шестнадцать, это налево по коридору.

Нелл с улыбкой благодарит ее и заворачивает за угол, исступленно бормоча молитвы какому-то богу; она никогда верила в эти «все будет хорошо, все будет хорошо», но Алекс уже на каталке, ее увозят прочь, капельница, маска и аппараты… слишком много аппаратов…

– О господи… Алекс… Алекс!

Она пускается бегом, чтобы догнать санитаров:

– Алекс… ты как?

Сестра хватает ее за руку; взгляд у нее безумный, голос приглушен маской.

– Ты говорила с Гислингхэмом?

– Да, да, я сказала ему… отправила ему фото…

Алекс откидывает голову на подушку и закрывает глаза.

– Гис… слава богу…

– Вы идете в родильное отделение? – спрашивает один санитаров. – Нам пора.

– Да-да, – быстро говорит Нелл. – Я иду с ней.

* * *

– Алло?

Отвечает мужчина. На заднем фоне Галлахер слышит другие голоса. Похоже на радио. Новости Би-би-си.

– Здравствуйте. Мистер Хенеган? Вы меня не знаете, меня зовут Рут Галлахер, я детектив-инспектор отдела полиции долины Темзы.

– О? А в чем дело?

– Ваша жена там?

– Боюсь, нет. Она в Рэдклиффе с сестрой.

«Ну конечно же, – думает Галлахер. – Конечно, она там. Вот почему ее мобильник не отвечает».

– Возможно, вы сможете мне помочь. Ваша жена прислала фото одному из наших сержантов, Крису Гислингхэму…

– Верно, было дело, она мне говорила. Но она тогда очень спешила – убежала сразу, как только я пришел домой, поэтому я мало что знаю.

– На фото была страница из блокнота миссис Фаули. Я хотела бы получить новые снимки этих записей.

– Подождите минутку, – говорит Джерри. – Может, Бен знает больше, чем я…

На том конце шум, потом он зовет Бена, потом в трубке раздается новый голос. Более юный, мягкий.

– Алло?

– Здравствуй. Ты Бен, да? Меня зовут Рут. Надеюсь, ты поможешь мне кое в чем. Сегодня твоя мама сделала фото…

– Блокнота тети Алекс.

– Да, именно. Именно это я и имею в виду. Твоя мама, наверное, торопилась, когда фотографировала, и могла что-то упустить. В самом низу страницы.

– Она беспокоилась за тетю Алекс. Ее увезла «Скорая». Даже мигалку включили.

Сразу видно, как сильно все это напугало его, и Галлахер закусывает губу – ей грозит испытать не одно чувство вины, и не последним среди них будет то, как все это повлияло на и так взвинченную и ранимую жену Фаули. И если что-то случится с малышом…

Она отгоняет эту мысль и пытается придать своему голосу ободряющие нотки:

– Уверена, все будет хорошо. Это отличная больница. Но сейчас очень важно, чтобы я еще раз взглянула на тот блокнот.

– Это для дяди Адама? Мне нравится дядя Адам.

Почему-то на глаза Галлахер наворачиваются слезы.

– Мне тоже. Он мне очень нравится. Поэтому-то я и стараюсь помочь ему.

– Ладно, – говорит Бен. Теперь он уже беззаботен – та самая резкая смена настроения у детей, которая часто застает взрослых врасплох. – Что мне надо сделать?

– Попроси папу помочь тебе сделать еще одну фотографию той же самой страницы. И убедись, чтобы на снимок попало все. А потом, пожалуйста, перешли мне вот на этот номер.

Она повторяет все дважды, он записывает, она благодарит его, заверяет, что дядя Адам и тетя Алекс тоже будут безмерно благодарны ему, и к тому моменту, когда Рут кладет трубку, она уже вовсю рыдает.

* * *

«Оздоровление и отдых в Хедингтоне» расположен за чередой магазинов на Лондон-роуд, недалеко от кольцевой. Потрепанное здание тридцатых годов явно было выбрано из-за размеров парковки при нем. Владельцы сделали все возможное, чтобы подогнать экстерьер под новое тысячелетие, но для них, как всегда, это оказалось тяжелейшим испытанием. Внутри, однако, история совсем другая. Весь первый этаж был освобожден от стен и перегородок и оснащен самым современным освещением, а также дополнен великолепной графикой и кафе со здоровой пищей, предлагающим чай латте и веганский пирог с заварным кремом.

Гислингхэм идет к стойке администратора («Спросите у нас, и мы поможем вам достичь личных целей») и протягивает свое удостоверение.

– Детектив-сержант Крис Гислингхэм, полиция долины Темзы, а это детектив-констебль Куинн. Насколько мне известно, у вас есть сотрудник по имени Райан Пауэлл?

Девушка за стойкой явно в ужасе. Она открывает рот, собираясь что-то сказать, но не произносит ни звука.

Куинн облокачивается на стойку и надевает приветливую маску.

– По информации на вашем сайте, у Пауэлла через пятнадцать минут должно начаться занятие по ABS[78]. Значит, он где-то здесь, ведь так?

Она сглатывает, мотает головой:

– Нет.

Гислингхэм прищуривается:

– В каком смысле нет?

– Он в отпуске. – Она краснеет. – В Малаге. Он там уже две недели.

Мужчины переглядываются, потом хмурятся, делая подсчеты.

– Две недели? – говорит Гислингхэм.

Она кивает.

– Ладно, – медленно говорит Куинн. – А когда точно он уехал?

* * *

Телефон звякает, и Галлахер хватает его в такой спешке, что едва не роняет на пол. Она открывает изображение, когда телефон начинает звонить. Включает динамик, чтобы можно было одновременно говорить и просматривать изображение.

– Мэм, это Гислингхэм.

Инспектор слишком сосредоточена, чтобы обратить внимание на его тон. Расстроенный.

Она прокручивает изображение, увеличивает его – вот оно – она права – это не случайная линия, это стрелка…

Гис продолжает говорить:

– Сожалею, мэм. Райан Пауэлл не похищал Эмму. Он вообще не имеет к этому отношения – он с третьего июля в Испании. Мы тщательно проверим, был ли Райан на борту самолета, но кое-кому из своих приятелей в клубе он присылал фотографии, так что, думаю, алиби у него есть… – Он вздыхает так громко, что она слышит вздох даже сквозь уличный шум. – Так что возвращаемся к исходной точке.

– Нет, – говорит Рут, наконец-то обратив на него внимание. – Нет… не возвращаемся. Думаю, ты был прав насчет Райана. Думаю, именно он был источником ДНК, но не он отвозил Эмму в Лимингтон и не он избавлялся от ее тела. Те инициалы в записях Алекс – РП – не Райан Пауэлл. РП – это кто-то другой.

* * *

9 июля 2018 года, 10:55 вечера

– Тебя кто-нибудь видел?

Новый голос другой. Более грубый. Более жестокий.

– Нет. Я был осторожен. Ты знаешь, у меня это хорошо получается.

– И ты знаешь, что должен сделать, когда вернешься?

– Да. Все готово, как ты сказал. И я проверил – они все еще работают на путях. Вчера работали всю ночь.

– Прекрасно.

Теперь Эмма чувствует на себе руки; они грубо выдергивают ее из багажника, металл царапает ее кожу.

Ее ставят вертикально, но она не держится на ногах, ей трудно дышать. Моча течет по ее ногам, и от стыда ее обдает жаром.

Второй мужчина хмыкает:

– Батюшки, да ей страшно… Ты был прав, она идеальна, черт побери. Вот уж я развлекусь…

– Ну, в общем, я в долгу перед тобой, ведь так? За то, что ты не выдал, что я был с тобой, когда мы охотились за той пташкой Доннелли.

– Ты не виноват, что меня схватили. Да и не было смысла, чтобы нас обоих бросили за решетку. Так, во всяком случае, ты мог присматривать за детьми.

Щелчок зажигалки, вдох.

– Кстати, я получил сообщение от твоего Райана. Говорит, что в Малаге даже жарче, чем здесь.

– Черт возьми, нежится там на солнышке… Но уехал он вовремя; хорошо, что его нет. Даже копы из долины Темзы, чтоб им пусто было, не смогут прищучить его за это, раз он в Испании.

Долгий выдох.

– Ты преувеличиваешь, старина, – они никогда не найдут связь. Не смогут.

– И все же как ты считаешь, Райан не дотумкал, а? Насчет тренажерки? Я в том смысле, что мне бы не хотелось, чтобы он подумал…

Быстрый смешок.

– Не-а, никакого риска нет, слава богу. Он паинька. Мне и всего-то, что удалось, – это чтобы он записал меня на квалификационный тест. Он от страха ссал кипятком, когда делал это. – Теперь смех. – Проклятье, Гэв, этот Фаули нудный до озверения. По пятницам еда на дом, по субботам поход по магазинам, тренажерка четыре раза в неделю, в одно и то же время, по тем же дням, даже на тех же тренажерах, черт побери… Жуть.

– Не бухти – так нам было проще достать вещи, разве нет?

Еще один смешок.

– Точно, проще пареной репы.

– Верно, – говорит второй. Эмма чувствует, как он крепче сжимает ее плечо. – Ну что, хочешь присоединиться к вечеринке? Еще раз в память о былых временах?

– Не, старина, ты как-нибудь сам. А я пойду покурю – постою на стреме.

– Справедливо. Только не спеши возвращаться. Я планирую насладиться по полной. Ведь я заслужил это, согласен?

Опять звук шагов, затем он толкает ее вперед и вдавливает ее лицо в горячую сухую траву.

* * *

* * *

– Их было двое?

Гислингхэм сидит у стола Галлахер, смотрит на экран ее телефона, от его мокрого костюма намокает сиденье; позади него Куинн одержимо разглаживает свои волосы, по его спине все еще стекает дождевая вода.

Галлахер сидит, подавшись вперед.

– Я прослушала четвертый эпизод этого подкаста – тот, который обозначила Алекс. Это интервью с Элисон Доннелли. Она все четко формулировала. Сказала, что ее изнасиловали один раз, потом нападавший вернулся через несколько минут и снова изнасиловал ее. Она говорит, что во второй раз было по-другому. Более жестоко. – Она вздыхает. – Ей на голову надели пластиковый пакет. Она ничего не видела, плохо слышала. Но он все равно ни разу не заговорил. Она никак не могла знать, что во второй раз был совершенно другой мужчина.

– Господи, – выдыхает Гислингхэм. – Почему, черт побери, это не зафиксировали в девяносто восьмом?

Галлахер пожимает плечами:

– Тогда не было анализа ДНК, ничего, что позволяло бы предположить, что у Пэрри был сообщник. Хотя я считаю, что сообщника у него не было – кроме того единственного раза. А те вопросы, что задает Алекс? Она попала в самую точку. Я просмотрела дела. Его допросили, но тогда они были больше заинтересованы в том, чтобы установить, обеспечивает ли он алиби Пэрри, а не в том, есть ли алиби у него самого. Которое, как выяснилось, у него было. Во всяком случае, с последней жертвой. Он поехал навестить свою мать в Ковентри, и на вокзале были камеры видеонаблюдения, а на его билете было пробито время. Так что напасть на последнюю девушку он не мог, и его просто вычеркнули из списка. Никому и в голову не пришло спросить, где он находился в ту ночь, когда изнасиловали Элис Доннелли. Никому. До настоящего момента.

– Прошу прощения, – говорит Куинн, замирая с поднятой рукой, – я что-то упустил? Если РП не Райан Пауэлл, то о ком, черт побери, идет речь?

Галлахер поднимает голову и смотрит на него.

– О Роберте Пэрри. Известном в семье как Бобби. О младшем брате Гэвина Пэрри.

* * *

– Не знаю, что вы рассчитываете найти. Я не употребляю наркотики и не пил.

Он стоит, привалившись к косяку, руки сложены на груди, вид у него подчеркнуто небрежный, но видно, что он напряжен, а во взгляде у него настороженность.

Офицер в форме в крохотной ванной роется в шкафчике под раковиной, женщина-сержант в спальне проверяет ящики в комоде. Постельное белье, сорванное с кровати, валяется кучей на полу, там же и содержимое гардероба. Которого не так уж много. Пара джинсов, несколько футболок, худи с капюшоном. На другой стене стеллаж, но он пуст – ни книг, ни фотографий, ни личных вещей. Вид у комнаты почти нежилой.

– Смотрите, что вы тут устроили… Это вторжение в частную жизнь, черт побери!

Женщина поднимает голову:

– Вы выпущены по спецразрешению, Пэрри. Произвольные обыски – это часть сделки. И мы не нуждаемся в вашем разрешении. Вы это знаете.

Она резким движением задвигает ящик и переходит к прикроватной тумбочке. В ванной офицер встает на четвереньки и разглядывает трубы под раковиной.

Пэрри прищуривается.

* * *

Они знают, что внутри кто-то есть, потому что окна открыты и слышится музыка. «Роллинг стоунз». Громко. Как и у многих других домов в этой части Коули, сад перед передним фасадом забетонирован, и сейчас бетон покрывает толстый слой грязи и мусора, принесенных потоками воды в результате сегодняшнего ливня. Там стоит мусорный бак на колесах с откинутой крышкой, ящик с пустыми банками из-под пива, а также припаркован белый минивэн.

«РП. Штукатурные работы – для нас нет мелких задач».

* * *

– Сержант! Кажется, у нас что-то есть.

Офицер указывает внутрь шкафчика. Сержант бросает взгляд на Пэрри, затем идет в ванную и опускается на колени.

– Ну-ну, – говорит она. – Что у нас здесь?

Эта вещь такая маленькая и так тщательно спрятана, что случайный наблюдатель ее не заметит. Пакетик с застежкой «зиплок» плотно прижат скотчем к изогнутому сифону. Однако здесь нет случайных наблюдателей. И они знают, что ищут.

Пэрри пятится назад, к двери, но еще один офицер преграждает ему путь. Еще один офицер, которого пять минут назад здесь не было.

Сержант вытаскивает пакетик и поднимается на ноги. Можно увидеть, что внутри. Кусок белой бумаги, сложенной так аккуратно, будто в ней лежит величайшая ценность, которую надо сохранить.

Сержант раздвигает края пакета, достает бумагу и медленно разворачивает ее. Ее коллега охает, когда понимает, что в ней завернуто.

Серебряная сережка в виде кольца, заляпанная чем-то темным.

А рядом с сережкой – одинокая прядь светлых волос.

* * *

– Это заняло определенное время, потому что он доехал аж до Банбери, чтобы замести следы, но теперь у нас все есть на записях. Бобби Пэрри взял «Форд Мондео» в субботу, седьмого июля, и вернул его – почищенный и помытый – через три дня. Полиция уже едет забирать его.

– Значит, мы можем приступать, мэм?

На линии какой-то треск, но голос Галлахер звучит громко и четко:

– Вы можете приступать.

Мужчины переглядываются, а затем в полном молчании вылезают из машины и идут по дорожке.

Дверь им открывает мужчина с бутылкой пива в одной руке и кухонным полотенцем, перекинутым через плечо. Темные волосы, карие глаза, дежурная улыбка. Улыбка, которая мгновенно застывает.

– Роберт Крейг Пэрри? – говорит мужчина, протягивая удостоверение. – Детектив-констебль Энони Асанти, полиция долины Темзы; это детектив-констебль Фэрроу. Мы приехали арестовать вас.

* * *

Адам Фаули

16 июля 2018 года

19:09

Я не знаю, как мне удалось заставить себя переставлять ноги – бедняге надзирателю пришлось почти тащить меня на себе. Люди, мимо которых мы проходили, должно быть, думали, что я в опасности – что мне необходимо медицинское вмешательство.

Возможно, так и есть, потому что, когда мы добираемся до родильной палаты, я чувствую себя так, будто у меня сейчас разверзнется грудная клетка, – я смутно вижу людей в медицинских халатах и шапочках – я слышу громкую пульсацию у себя в голове…

Кто-то подходит ко мне, берет меня за руки.

– Адам… – звучит голос. Тихо. По-доброму. Знакомый.

Я знаю, кто это… Нелл… Нелл…

– Адам, с ней все в порядке, – говорит она и трясет меня, пытаясь привлечь мое внимание. – С Алекс все в порядке…

Неожиданно зеленая стена расходится, и я вижу ее. Ее волосы разметались по подушке, лицо серое от усталости.

– Адам, – выдыхает она, протягивает ко мне руки, выражение у нее озабоченное, – о господи… ты жутко выглядишь…

Кто-то подталкивает меня вперед, и я беру ее за руку, дотрагиваюсь до ее щеки.

– Алекс, дорогая моя. Прости меня… я так виноват перед тобой…

– Ты ни в чем не виноват. Ни в чем. Я знаю, что произошло… я знаю, что ты этого не делал. – Она сжимает мою руку. – Я рассказала Гису, и все будет хорошо. Обязательно.

Я удивленно смотрю на нее:

– Гису? Но как?..

Я чувствую руку Нелл на плече.

– Это может подождать, – шепчет она. – Сейчас есть более важные вещи.

Она давит мне на плечо, вынуждая повернуться. Мне широко улыбается медсестра.

– Мистер Фаули, боюсь, вы пропустили все самое интересное. Похоже, этой крохе не терпелось родиться на свет.

Когда я беру на руки своего ребенка, то ощущаю тепло его тельца. Он мерно дышит, бьет крохотными кулачками по воздуху, маленький ротик открывается и закрывается. После всех прошедших дней, когда я блокировал свои эмоции и запирал на замок свое сердце, по щекам у меня наконец-то текут слезы, потому что она здесь, и она само совершенство.

Моя дочь.

Совершенная, полная жизни. Такая же красивая, как ее имя.

Эпилог

6 июля 2018 года, 11.26 вечера

Монмут-хаус, Сент-Люк-стрит, Оксфорд

Он на кухне, когда слышит, как входная дверь хлопает и на деревянной лестнице раздаются шаги.

В следующее мгновение она вбегает в комнату под шорох блесток и дробный стук высоких каблуков. В горячем ночном воздухе запах ее духов настолько плотный, что он чувствует их вкус во рту.

Она бросает вечернюю сумочку на стол, перекидывает за спину волосы. На ее лице лучится улыбка.

– У меня получилось, Калеб, – говорит она. – У меня получилось. Двести миллионов, черт побери. И все благодаря мне – не этой кучке самодовольных старых пердунов, а мне!

Он встает, с улыбкой идет к ней:

– Ты восхитительна! Спорим, они ели с твоих рук.

Ее улыбка на мгновение тускнеет, и кажется, что она хочет что-то сказать, но потом явно передумывает.

– Господи, – говорит она, глядя на часы. – Неужели так поздно? Я совсем без сил.

Она хочет пройти мимо, но он хватает ее за плечи.

– Давай, расскажи мне в подробностях, что они говорили.

Теперь его губы в дюйме от ее, и он чувствует жар ее тела. Ее возбуждение… восторг от успеха. Она уже неделями подает сигналы «трахни меня», и, по его мнению, в такую игру нечего играть, если ты не готов играть до конца. Да и вообще, чем Себ лучше него? Ведь она трахнула его – предполагается, что это большой-большой секрет, но Себ, наглый ублюдок, не удержался и растрезвонил об этом.

Она снова хмурится, отстраняется:

– Нет, Калеб. Ты знаешь, что я сказала…

Он улыбается:

– Ай, ладно тебе, Марина, ты же знаешь, что хочешь… ты знаешь, что я хочу… лучше тебя нет… ты неподражаема… ты потрясающе выглядишь, ты пахнешь потрясающе… ты вся такая… ты сводишь меня с ума…

Она качает головой, отталкивает его:

– Ну сколько еще повторять. Я же тебе говорила. Ты мне нравишься, и ты знаешь это, но это только все усложнит.

– Если ты беспокоишься о Фрейе…

– Нет… дело не в этом.

– …Тогда, честное слово, это не вопрос – я в том смысле, что она хорошая девчонка и она мне нравится, но у нас несерьезно. Да и взгляни на себя – боже, на всем свете нет мужика, который предпочел бы ее тебе, если б ему дали выбор. – Он опять улыбается, улыбка у него обворожительная. – Я о том, что зачем пить просекко, когда можно пить нечто настоящее? В полном смысле настоящее.

Но она все качает головой:

– Нет, Калеб. Прости, но нет. Ты плохо слушал меня. Ты и я – такого больше не случится.

Он мрачнеет, отворачивается, тяжело приваливается к прилавку. Она ощущает слабенький укол раскаяния. Он такой юный и, вероятно, был бы не так уж плох в постели. Немного подучить – и из него получится что-то приемлемое. Только учить его будет не она. Ни под каким видом. Однажды она сделала ошибку. Снова рисковать она не будет.

Она ласково дотрагивается до его плеча:

– Друзья?

Он смотрит на нее, затем печально улыбается.

– Конечно. В общем, я думаю, у нас есть повод для торжества, – идет к холодильнику. – Шампанское?

Она улыбается:

– Я не буду. Я и так слишком много выпила, а Тобин может проснуться в любой момент.

– Не проснется. – Он бросает быстрый взгляд за ее спину. – Я только что проверял. Он нам не помешает.

– Если честно, то я больше не хочу…

Но уже поздно – пробка уже вылетела из бутылки, и вино льется в бокалы, переливается через край, растекается по прилавку. Она стоит позади него, и ее охватывает легкое возмущение. Боже мой, да это же «Болянже гранд анне»!

Он возится с наполненными бокалами, вытирает прилавок. А у него неплохие манеры, думает она, он хорошо воспитан, немного смущается из-за своей оплошности…

Но она ошибается. Он просто тянет время. Ему нужно несколько лишних секунд, чтобы шипение прекратилось и чтобы содержимое маленького пакетика с белым порошком полностью растворилось. А все потому, что он знал: всегда есть риск, что она окажется самой настоящей динамщицей. Вот он и подготовился. К тому же он не дурак. Он не допустит, чтобы Фишер оттрахала его, как Себа. Нет, черт побери. Все будет на его условиях и без последствий.

Наконец он поворачивается к ней и протягивает бокал.

– За тебя, – говорит он с ослепительной улыбкой. – За твой триумф. И за то, чтобы ты получила все – именно все, – что заслуживаешь.

От автора

Эту книгу я закончила во время локдауна, в тот странный период жизненного спада, когда, по идее, сосредоточиться проще, но почему-то не получается. То был год потрясений для всех, в том числе и для книгоиздания, но «Команда Фаули» продолжала действовать, адаптируясь к обстоятельствам, экспериментируя с новыми подходами, уживаясь с новыми условиями и, по сути, отказываясь признавать поражение. И хотя я благодарю их каждой книгой, они заслуживают гораздо большего. Мой замечательный редактор Кейти Лофтус и вся команда «Пенгуин викинг»: Джейн Джентл, Оливия Мид, Элли Хадсон, Джорджия Тейлор и Викки Мойнс. Мой выдающийся агент Анна Пауэр и Элен Батлер, также из литературного агентства «Джонсон энд Элкок», которое к настоящему моменту довело количество изданий за рубежом до двадцати пяти. Мой редактор текста Карен Уайтлок и вся производственная команда из «Пенгуин», возглавляемая Эммой Браун. Джессика Барнфилд и команда отдела аудиокниг «Пенгуин», а также – что естественно – Ли Инглби и Эмма Каннифф за отлично выполненную работу чтецов. Джулия Коннолли, разработавшая новый дизайн обложки, который поднял книги на новый уровень. И, наконец, преданные любители детективов из «Дед гуд» за их поддержку.

Моя «профкоманда» снова была превосходна: детектив-инспектор Энди Томпсон, Джоуи Гиддинг, королевский адвокат Николас Сайфрет и новый член команды – доктор Пол Золлингер-Рид. Ни одна из книг не получилась бы такой, какая она есть, без их профессиональных ноу-хау и неустанной готовности делиться опытом. Все неточности – исключительно мои.

Также большое спасибо моим «первым читателям», чьи идеи и предложения внесли существенные изменения в финальные страницы – возможно, на этот раз даже большие, чем в предыдущих книгах: моему мужу Саймону, Саре Уолл, Стивену Джиллу, Ричарду Крокеру, Деборе Вудхейзен, Эндрю Уэлчу, Питеру Кроксфорду, Элизабет Прайс, Нире Гаджар, Стюарту Флетчеру и Трише Флетчер.

Одним из того, чего мне не хватало в этом году, были встречи с читателями и другими авторами на фестивалях и мероприятиях в книжных магазинах. Пожелаем всем, чтобы 2021 год был наполнен общением, а пока я хотела бы поблагодарить моих знакомых писателей за поддержку и одобрение, особенно онлайн: Иэна Рэнкина, Шари Лапену, Джона Маррса, Дж. П. Дилейни и Саймона Лелика.

И еще одно отдельное спасибо, в частности, за эту книгу. Изучая тему, я прослушала много подкастов о настоящих преступлениях – отчасти для развлечения, естественно, но также и для того, чтобы правильно передать интонации и стиль в эпизодах «Всей правды» в моей книге. Одним из лучших был «Шредз», созданный Сери Джексон из Би-би-си. Она проявила исключительную любезность и дала мне интервью для моей новостной рассылки, а также поделилась макетом, который обычно используется в сценариях подкастов (а вы все знаете, какой я «чайник» в этих вопросах!).

И, наконец, до вас, вероятно, доходила новость о том, что мы продали права «Каслфилд ТВ», части группы «Фримэнтл», на создание телесериала. Это великолепная продюсерская компания, и для меня это стало настоящим воплощением мечты. Жду не дождусь увидеть, что они сделают из книг. И, естественно, кого они наберут в актеры…

Примечания

1

Валь д’Изер – горнолыжный курорт во Франции.

2

Актуарий – специалист в области актуарных расчетов, экономики и финансов.

3

1 фут = 0,4 кг.

4

1 дюйм = 2,54 см.

5

1 стоун = 6,3 кг.

6

1 акр = 0,004 кв. км.

7

Неопалладианство – одно из течений раннего классицизма.

8

Мэттью Арнольд (1822–1888) – английский поэт и культуролог.

9

Имеется в виду выход Великобритании из Европейского союза 31.01.2020.

10

Одинокий рейнджер – главный персонаж культового американского супергеройского вестерна.

11

Лондонский биржевой индекс.

12

Идеализированное изображение еды.

13

101 – единый номер полиции, не относящийся к экстренным службам, в Великобритании, который автоматически соединяет вызывающего абонента с местной полицией.

14

Элементы скейтбординга.

15

Самая большая тюрьма Лондона.

16

Стрижка, когда волосы спереди и по бокам короткие, а сзади – длинные.

17

Дэвид Кэссиди (1950–2017) – американский актер и певец.

18

Ведущее научное общество Британии.

19

Глава университета.

20

Британский историк немецкого происхождения и критик искусства и архитектуры.

21

«Рэй-Бан» – культовый бренд солнцезащитных очков и оправ для корректирующей оптики.

22

Отчет о первоначальных следственных действиях.

23

Федора – шляпа из мягкого фетра, обвитая один раз широкой лентой; классический мужской фасон.

24

Парламентская ассамблея Совета Европы.

25

Известный французский винный дом, специализирующийся на производстве шампанского.

26

Вместо родителей (лат.).

27

1 ярд = 0,91 м.

28

Самая ранняя трагедия Шекспира.

29

Здесь и далее: 21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

30

Мунисты (Церковь объединения) – религиозная секта, основанная в Южной Корее в 1954 г. и распространившаяся по всему миру.

31

Позиция в бейсболе.

32

Факультеты естественных наук, технологий, машиностроения и математики.

33

В данном случае имеется в виду «особый» – прямой перевод термина с греческого языка.

34

Об этом рассказывается в романе К. Хантер «Скрытые в темноте».

35

Фраза, означающая «в последний момент». Берет начало из отрывка Притчи о работниках в винограднике в Библии короля Иакова.

36

Оборонительное укрепление длиной 117 км, построенное римлянами при императоре Адриане для предотвращения набегов коренных народов с севера.

37

Имеется в виду книга «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла, который работал профессором в Оксфордском университете.

38

Помощник главного констебля.

39

Благотворительная общественная организация, оказывающая помощь детям из неблагополучных семей и сиротам.

40

Детский фонд ООН.

41

Коммивояжер. Изначально в Англии чепмены закупались на складе в окрестностях Ноттингема.

42

Кава – испанское игристое вино.

43

Черный зверь, ночной кошмар (фр.).

44

Криминалистический метод анализа ДНК.

45

Способ действия.

46

Роскошные книги большого формата и с иллюстрациями, используются для украшения интерьера.

47

Так называют того, кто пытается помочь другим, но сам при этом ведет себя высокомерно по отношению к тем, кому он якобы хочет помочь.

48

Больница Джона Рэдклиффа в Оксфорде.

49

Торговый бренд.

50

Многосерийный теледетектив о преступлениях в Оксфорде.

51

Актер, сыгравший роль инспектора Морса.

52

Фраза из стихотворения Д. Мильтона «На мою слепоту».

53

Предупреждение о том, что слова подозреваемого или арестованного могут быть использованы против него.

54

В школах Великобритании в день, когда учителя школы проходят обучение, дети школу не посещают; такие дни устанавливаются администрацией школы.

55

Один из отделов мозга.

56

Посттравматическое стрессовое расстройство.

57

Обыгрывается популярная песня Кони Фрэнсис «Губная помада на твоем воротничке».

58

«Скрэббл» – настольная игра, где от двух до четырех человек соревнуются в составлении слов. Также известна под названием «Эрудит».

59

Пария – в европейских языках приобрело значение «изгой», «отверженный».

60

Мультипликационный фильм (1995).

61

Компьютерная онлайн-игра.

62

Также известен как «наркотик изнасилования».

63

Должностное лицо, осуществляющее надзор за условно осужденными.

64

«Мария Целеста» – парусный корабль (бригантина), покинутый экипажем по невыясненной причине и найденный 4 декабря 1872 г. в 400 милях от Гибралтара.

65

Один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета.

66

Алан Беннетт (р. 1934) – английский писатель, драматург, сценарист, актер.

67

Американский анимационный фильм (2010).

68

Британская компания, продающая женское белье.

69

Британский элитный бренд женского белья.

70

В психологии: завоевание доверия ребенка с целью сексуального контакта или коммерческой сексуальной эксплуатации.

71

Британский телеведущий и натуралист, один из пионеров документальных фильмов о природе.

72

Имеется в виду Жаклин Кеннеди (1929–1994), вдова президента США Дж. Ф. Кеннеди; во втором браке Онассис. Одна из самых популярных женщин своего времени, законодательница моды и стиля.

73

Политический скандал в Великобритании, касавшийся военного министра Дж. Профьюмо, который в 1963 г. был уличен в связях с проститутками и обмане палаты общин.

74

Крис Пэкхем (р. 1961) – фотограф-натуралист, телеведущий.

75

Комиссия по пересмотру уголовных дел.

76

Легкие телесные повреждения.

77

Марка хлопьев для завтрака.

78

Комплекс силовых упражнений на брюшной пресс, спину и позвоночник.

Content

Кара Хантер
Что скрывает правда

Ранее… в материалах о Фаули

Пролог

Эпилог

От автора

Примечания