Рейчел Кейн, Кэрри Райан

Эхо Мертвого озера

© Никитин Е.С., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается Рокс[1]. Не выразить словами, как нам тебя не хватает…

Пролог

Есть вещи, не предназначенные для дневного света, и Угрюмая хибара – одна из них. Это местечко как раз для того, что лучше делать в темноте: бухнуть, перепихнуться и все остальное, чего не одобряют предки. Старый заброшенный загородный дом спрятался глубоко в лесу, и на поляне вокруг него можно устраивать бурные вечеринки, не боясь, что тебя застукают.

Джульетта бывала здесь несколько раз. Ребят помладше туда обычно не звали, но к девчонкам это не относилось. Особенно к таким, как Джульетта и ее подруги, Мэнди и Уилла, которые выглядели старше своих лет. На вечеринках всегда было весело – горели костры, в открытые окна машин ревели автомагнитолы, но Джульетте всегда было как-то не по себе. Дом вызывал у нее беспокойство. Он словно парил где-то на заднем плане вездесущей, угрожающей тенью с пустыми разбитыми глазницами, которые постоянно следили за всеми.

Никто не знал, сколько дому лет и как давно в нем жили люди. Мало кто бывал внутри. Говорили, там обитают призраки. Джульетта решила, что запертый внутри такого монстра призрак вряд ли настроен дружелюбно, и держалась от дома подальше.

Но вот наступило лето – сплошная череда долгих, жарких и скучных дней. Мэнди предложила заглянуть в Угрюмую хибару, и Уилла сразу согласилась. Им обеим хотелось узнать, почему вокруг этого дома столько разговоров. К тому же если они зайдут внутрь, будет чем похвастаться на следующей вечеринке.

Джульетта могла возразить лучшим подругам, но это не привело бы ни к чему хорошему – только к ссоре и, наверное, даже к слезам. У Джульетты не хватило на это сил. И теперь она стояла одна в спальне на втором этаже старой развалюхи, явно знававшей лучшие времена. Сморщила нос при виде продавленного дивана в пятнах в углу, представив, сколько людей валялись полураздетыми на этих подушках, не понимая, как это грязно и отвратительно.

«В этом преимущество темноты», – подумала Джульетта. Темнота скрывала пятна, трещины на штукатурке, вздыбленные половицы и покосившиеся ступени. При дневном свете все выглядело уродливым – таким, как на самом деле.

– Эй, пойди-ка взгляни, – позвала откуда-то из глубины дома ее подруга Мэнди. – Похоже, на чердаке застряла птица. Большая. И это плохо кончилось.

Джульетта нахмурилась.

– Фу, не хочу видеть это! – крикнула она в ответ.

– Нет, хочешь, – возразила Мэнди. – Давай тащи сюда свою задницу.

Джульетта закатила глаза. Она могла бы просто уйти. Наверное, так и следовало сделать. Она с самого начала не хотела приходить сюда. Джульетта пнула кусок штукатурки в сторону осыпающейся стены. Она устала от подруг, устала от безжалостной летней жары, устала от скуки, устала от своей жизни…

Подумала о Бо – парне, с которым общалась в интернете. Парне, в которого влюблена. Парне, который влюблен в нее. Парне, о котором она никому не рассказывала, даже лучшим подругам. Сегодня они впервые увидятся. Бо собирался написать ей, где они встретятся, как только его родители уедут из города. Ее щеки вспыхнули в предвкушении. Джульетта была на взводе. Она чувствовала то панику, то раздражение из-за того, что от Бо до сих пор нет вестей.

Подруги снова позвали ее, и она сжала кулаки от досады:

– Да иду уже!

Прошла по комнате, громко топая. Старые половицы скрипели и прогибались. Джульетта добралась до лестничной площадки второго этажа, стараясь держаться поближе к стене и подальше от той части лестничного пролета, где не было перил – их обломки валялись кучей на полу в холле дюжиной футов ниже.

Она пошла на звук голосов подруг в дальнюю часть дома. Узенькая дверка вела к еще более узкой лестнице, исчезающей в пыльной темноте. Нескольких ступенек не хватало, а большинство оставшихся, казалось, рассыплются в пыль от малейшего прикосновения. Джульетта начала подниматься по лестнице, проверяя прочность каждой ступеньки пальцами ног, прежде чем наступить всем весом. А когда для равновесия она оперлась рукой о стену, из-под пальцев посыпалась штукатурка.

Наверху показалась Мэнди, нетерпеливо постукивая носком туфли:

– Ну и чего ты копаешься?

Не успела Джульетта ответить что-нибудь поязвительнее, как услышала гудение в кармане. Пульс участился; она чуть не выронила телефон, пытаясь достать его. На экране светилось новое сообщение. От него. Джульетта кликнула на сообщение, чувствуя прилив адреналина. Слов не было, только ряд цифр. Она озадаченно нахмурилась, а потом поняла: это ссылка.

Джульетта нажала на нее слегка трясущимся пальцем. Открылось приложение с картами, указатель уткнулся в нужное место. Джульетта уставилась на них. Вот оно – место, где они встретятся. Место, где она впервые увидит Бо вживую. Сможет прикоснуться к нему, обнять и, наверное, поцеловать, услышать его голос…

От таких мыслей у нее закружилась голова.

Наконец-то это случилось. Теперь ее жизнь изменится. Когда рядом будет Бо, все станет гораздо лучше.

Джульетта подняла глаза и заметила, что Мэнди разглядывает ее в упор. Наверное, наверху было окно, потому что тусклый свет падал сбоку от подруги, отбрасывая на ее лицо тень. И все же Джульетта заметила, что Мэнди сощурилась.

Джульетта подняла телефон повыше:

– Мне пора. Извини.

Она развернулась – ей не терпелось поскорее уйти – и резко остановилась. У подножия лестницы стояла Уилла. Ее светлая грива вьющихся волос заполняла узкий дверной проем.

– Все в порядке? – поинтересовалась она, начиная подниматься.

Джульетта кивнула:

– Да, все нормально. Мама написала, чтобы я не забыла забрать ее лекарства, так что надо бежать.

– Я тебе не верю! – крикнула Мэнди у нее за спиной.

Джульетта не сразу поняла слова подруги. А едва поняла, возмущенно выдохнула и повернулась к ней:

– Ты серьезно?

Мэнди кивнула и вызывающе скрестила руки на груди:

– Ага. Ты все лето ведешь себя странно. Что-то происходит, а ты нам не рассказываешь.

Конечно, это правда. Она никогда не рассказывала им про Бо – по его просьбе. Но это не давало лучшей подруге право называть ее вруньей.

– Думай что хочешь, – пробормотала Джульетта и повернулась, чтобы уйти.

Но ступенькой ниже стояла Уилла, преграждая путь. Лестница слишком узкая, чтобы протиснуться мимо. Джульетте, если она решит сбежать, пришлось бы столкнуть подругу с лестницы.

– Никаких секретов, помнишь? – пропела Уилла своим мягким, мелодичным голосом.

Джульетта стиснула зубы. Она знала, что будет, если она расскажет подругам про Бо: они заявят, что она ведет себя как идиотка. Спросят, говорила ли она с ним по телефону и видеосвязи, а когда Джульетта ответит, что ему не разрешают брать телефон в школу и что он живет на ферме, где связь дерьмовая, то подруги решат: Бо не тот, за кого себя выдает. Они начнут уверять, что на самом деле он сорокалетний извращенец, заманивающий ее в секс-торговлю, или серийный убийца, или пожилой школьный учитель мистер Купер – тощий, лысый и, по слухам, предпочитающий молоденьких девочек.

Им не понять, что она и Бо общаются уже несколько месяцев. Он отправлял ей фотографии, и Джульетта прогнала их через поисковик изображений и убедилась: они настоящие. Бо даже прислал песню, которую написал для нее. Ни извращенец, ни серийный убийца не стал бы тратить столько времени на такую, как Джульетта. Она не стоит таких хлопот. Есть более легкая добыча.

Поэтому Джульетта знала: Бо именно такой, какой есть.

Не дождавшись ответа, Уилла положила руку ей на плечо. Ладонь подруги была мягкой и прохладной, несмотря на духоту в доме.

– Мы же волнуемся за тебя, Джульетта.

Она беспокоилась искренне, но Джульетте было все равно. Ей больше нет никакого дела до них обеих. Теперь у нее есть Бо.

Джульетта вымученно улыбнулась.

– Со мной все в порядке, – ответила она. – Честное слово. Мне просто пора идти.

Подруги переглянулись. Раньше Джульетта сразу поняла бы этот молчаливый разговор, но сейчас она даже не пыталась.

– Хорошо, – наконец заявила Мэнди. – Мы с тобой.

Щеки Джульетты горели, внутри нее все клокотало. Она хотела ответить им «нет». Ей совсем не нужно, чтобы подруги тоже были на встрече с Бо. Они не вписывались в ту картинку, которую она нарисовала в своем воображении. Но Джульетта лучше всех знала, насколько упрямой бывает Мэнди. Если сказать ей «нет», она точно не уйдет.

Джульетта заставила себя глубоко вдохнуть и расслабить плечи.

«Пускай идут», – сказала она себе. Как только она встретится с Бо, все изменится. Джульетта наконец станет свободной, чего бы это ни стоило.

1

Гвен

Реабилитация – та еще сучья работенка, как раз для такой матерой суки, как я.

Мои травмированные нога и бедро восстанавливались несколько месяцев, и сегодня я наконец-то получаю улыбку во весь рот от своего физиотерапевта. Когда заканчиваю последний жим ногой, врач тянется одобрительно похлопать меня по плечу.

– Прекрасно, – говорит она. – Как себя чувствуешь?

– Замечательно, – вру я, хотя меня тошнит. – Прекрасно.

– Ну что ж, ты добилась колоссального прогресса. Пожалуй, теперь можно перейти к домашним упражнениям – моя помощь больше не требуется. Поздравляю, Гвен. Ты очень старалась – и вот результат.

Когда тошнота проходит, мне удается улыбнуться в ответ.

– Спасибо, – отвечаю я. – Без тебя бы я не справилась.

– Неправда. Я хорошо тебя знаю.

Она помогает мне подняться. Меня пронизывает острая боль, которая, правда, быстро проходит. Мои мышцы сильны, кости срослись. Просто чудо, что операция прошла успешно, учитывая, как здорово я тогда облажалась… хотя у меня не было особого выбора. Или спрыгнуть с высоты в несколько этажей на бетонный пол, или остаться на металлической лестнице и получить удар током[2]. Бывает, приходится принимать решение за долю секунды. Может, оно верное, а может, и нет. Но вы делаете выбор и сталкиваетесь с последствиями.

В моем случае последствия – раздробленная нижняя часть левой ноги, несколько сломанных ребер и треснувший таз. И все-таки это лучше, чем поджариться до смерти. В общем, повезло. Хотя это не значит, что я полностью восстановилась. Может, кости и срослись, но есть и другие травмы – не физические, и они слишком глубокие.

Будь психотерапия так же проста, как физиотерапия… Тогда бы я чувствовала себя почти как раньше – пока психопат не попытался разрушить мою жизнь. Снова.

Вытираю пот с лица и шеи и возвращаю полотенце. Вот и все. Выхожу через двойные двери в солнечное ноксвиллское[3] утро, от которого веет осенним холодком.

Через два дома – кофейня. Я присаживаюсь напротив Сэма Кейда. Он опускает газету – ух ты, газету! – и вопросительно поднимает брови. Сэм хорошо выглядит с утра. Волосы немного отросли, стали жестковаты и нуждаются в стрижке. На лице щетина. Умное лицо с самыми теплыми глазами, которые я когда-нибудь видела. В волосах кое-где поблескивает седина – интересно, замечает ли он. И волнует ли это его вообще.

– Ну как? – спрашивает Сэм после нескольких секунд молчания. Я улыбаюсь.

– У меня выпускной. Теперь я свободная птица.

На лице Сэма искреннее облегчение, и это согревает душу.

– Слава богу… Как самочувствие?

– Как новенькая, – я даже почти не вру. – Закажу себе то же самое.

– Газету?

– Кофе, дурачок. Тебе что-то нужно?

– Не откажусь от половинки булочки. С черникой.

Что ж, почему бы и нет. Подхожу к стойке, делаю заказ и возвращаюсь с добычей. Сэм аккуратно делит булочку, берет свою половину и пододвигает тарелку ко мне. Откусываю кусочек и киваю на стол:

– Что пишут в газетах?

– Я читал про дело Джульетты Ларсон. Ну, ты знаешь: девочка из Гардении, Северная Каролина. Выглядит интересным.

Он протягивает газету. Беру ее и читаю статью, потягивая кофе, который струится вниз к животу, словно темный солнечный свет. Сэм давно пытается побудить меня вернуться к работе, и это его очередная попытка.

Мой босс Джи Би после случившегося щедро предоставила мне оплачиваемый отпуск и время на восстановление. Она охотно подкидывала так много (или так мало) работы, сколько я могу осилить. Но поскольку врач запретил физические нагрузки, меня перевели на кабинетную работу: в основном проверки данных, что со временем стало приедаться.

Я благодарна Сэму за поддержку и желание, чтобы я снова занялась чем-нибудь посложнее, но не уверена, готова ли. Складываю газету и возвращаю, не дочитав статью до конца.

– Меня ждут проверки, список почти на полстраницы, – сообщаю я Сэму. – Так что, пожалуй, пора приступать. Доешь булочку, приятель. Не хочу тратить время попусту. А то пропущу какого-нибудь финансиста, изменяющего любовнице…

– Боже упаси, – отзывается Сэм, запихивая в рот остатки булочки.

Я доедаю свою половинку в два присеста, запиваю остатками кофе, а Сэм выбрасывает мусор по пути к пикапу. Его пикапу. Дочь реквизировала мой внедорожник для поездок в школу, и мне пришлось долго привыкать к этому.

Решение предоставить Ланни больше свободы далось нелегко. Будь моя воля, я не спускала бы с нее глаз круглые сутки, чтобы чуть что сразу броситься на помощь. Но понимаю, что не могу постоянно находиться рядом, а мое желание держать дочь под замком ей явно не на пользу. Остается только надеяться, что я научила ее всему.

Надо отдать Ланни должное: она очень осторожна и, насколько я знаю, не совершила никаких ужасных ошибок, пока я разгребала свои проблемы. Сейчас ей семнадцать. Она упряма, как и положено моей дочери, и у нее очень доброе сердце. Ланни еще не вполне взрослая, но я горжусь ею. И всегда гордилась.

Мой сын Коннор не такой уравновешенный и более импульсивный. Когда ему исполнилось пятнадцать, он стал совсем другим человеком… На самом деле это не так уж удивительно, но в его угрюмом молчании и периодических вспышках гнева я все еще вижу того ребенка, которого помню. Как и у Ланни, у него доброе сердце. Но в отличие от сестры он до сих пор борется с мрачным прошлым – своим собственным и нашим общим.

Его биологический отец Мэлвин Ройял – один из самых известных серийных убийц за последние двадцать-тридцать лет. Человек, которого, мне казалось, я хорошо узнала за прожитые бок о бок годы. Человек, которого я на каком-то подсознательном уровне боялась, но не по тем причинам, по которым следовало. Нет слов, чтобы описать его предательство, от которого пострадала я, пострадали дети. Не могу выразить страх, боль и ужас, которые мы пережили.

Мы с Сэмом едем домой. Я – ну и чудеса! – не проявляю чрезмерной бдительности, но все равно настороже. Всматриваюсь в машины, которые проезжают слишком близко: скорее привычка, чем инстинкт. Если Сэм и замечает это, то ничего не говорит. Он признает, что постоянная бдительность – это часть меня. Сэм – подарок судьбы, которого я не заслуживаю.

– Когда у тебя следующий рейс? – спрашиваю его. Сэм – пилот транспортной авиации, регулярно летающий в разные точки. Он обожает полеты, это делает его счастливым. И хотя порой Сэм исчезает на несколько дней, я рада, что он занят любимым делом. Так лучше для нас обоих.

– В конце недели, не раньше. Короткий рейс в Атланту в пятницу, потом в Даллас, так что на выходных меня не будет, – отвечает Сэм. И бросает взгляд в мою сторону. – С тобой все будет в порядке?

Он всегда задает этот вопрос, а я всегда отвечаю:

– Конечно. Ты же меня знаешь.

– Никогда в тебе не сомневался.

Я смеюсь, потому что знаю: он говорит серьезно. Украдкой целую его перед самым светофором. Сэм утробно урчит, давая понять, как сильно ему это нравится. После такого возможно всякое…

Увы, все вылетает из головы, когда мы сворачиваем на подъездную дорожку и обнаруживаем на крыльце в моем кресле-качалке Ланни, завернувшуюся в одеяло и рыдающую.

– Ланни? – Я бегу к ней, сердце колотится в горле. Не знаю, что случилось, но меня уже мучают кошмары, а в голове роится множество нехороших догадок. – Что случилось, детка?

Ланни вытирает слезы и поднимает голову. Слава богу, она цела – ни порезов, ни синяков, но глаза опухли, а макияж растекся, словно акварель под дождем. Моя дочь выглядит почти ненастоящей с тщательно выкрашенными в розово‐фиолетовый волосами, размазанной по лицу тушью и блестящими тенями для век. Я борюсь с материнским порывом достать салфетку и вытереть ей лицо.

Ланни всхлипывает:

– Мы с Коннором поссорились.

Несмотря на облегчение, что не произошло ничего серьезного, мое сердце все равно замирает. Это не первая их ссора в последнее время. Они всегда были очень близки и оберегали друг друга, но последние несколько месяцев выдались неожиданно трудными.

Ланни и Коннор уже привыкли убегать, привыкли к опасностям за каждым углом и так и не научились жить нормально. Раньше мы были одни против всего мира. Но сейчас, когда все успокоилось – пока успокоилось, – начались обычные между братьями и сестрами ссоры. Они стали вести себя как все подростки – соперничая друг с другом, подстегиваемые гормонами, обижаясь из-за пустяков. Ланни уже случалось плакать, но до таких рыданий не доходило.

Обнимаю дочь и ловлю взгляд Сэма. Тот молча спрашивает, справлюсь ли я или нужна помощь. Похоже, сейчас нам с дочерью лучше обсудить все с глазу на глаз, поэтому я слегка качаю головой: справлюсь.

Он приподнимает брови. Точно справишься?

Я киваю. Сэм всегда меня поддерживает.

Он указывает на машину и тихо говорит:

– Прошвырнусь по магазинам.

Продолжая обнимать Ланни, веду ее в дом, усаживаю на диван, беру коробку с салфетками, пододвигаю к дочери и устраиваюсь рядом.

– Так что случилось?

– Я ляпнула глупость, – бормочет она. – Не думала, что это его так разозлит, но в последнее время он очень нервный. Злится из-за всяких пустяков.

– Он здесь?

Ланни качает головой.

– Пошел к Кевину поиграть на компе.

Она делает ударение на слове «Кевин». Ланни не нравится друг Коннора. Честно говоря, мне тоже: этот мальчик слишком замкнут, и у меня странное ощущение, будто он всегда прячет ухмылку.

Когда Кевин приходил в гости, я не раз заставала его в неожиданных местах. Однажды он выскользнул из моего кабинета, а когда я возмутилась, Кевин извинился и заявил, что ищет чистую бумагу для их с Коннором проекта. В другой раз я застукала его в ванной, когда он рылся в моих ящиках. Кевин снова оправдался: мол, Коннор сказал ему, что там можно найти пластырь.

Вполне логичные объяснения. Может, я и не обратила бы внимания, но что-то в этом ребенке меня беспокоит. Раньше я прислушалась бы к интуиции, но после того, как она подвела меня в случае с Джонатаном Уотсоном, мне трудно доверять самой себе.

К тому же Кевин нравится Коннору, а сыну тяжело заводить новых друзей. Во всяком случае, с тех пор как мы уехали из Стиллхаус-Лейка. Он с трудом учится доверять людям, хотя и старается. Последние пару лет его жизнь выдалась непростой. Еще одно следствие того, что Коннор – сын печально известного серийного убийцы.

Боюсь, если я выскажу ему свои опасения насчет Кевина, Коннор только сильнее отдалится от меня, а мне меньше всего этого хочется. Напоминаю себе слова психотерапевта: иногда нужно давать людям возможность принимать неверные решения – только так они научатся принимать правильные.

Но, черт побери, как нелегко следовать совету…

Обнимаю дочку:

– Хочешь поговорить об этом?

Она теребит салфетку, разрывая ее в клочья, и качает головой:

– Не особо.

Я сопротивляюсь желанию надавить, чтобы узнать побольше, и прижимаюсь к ней сбоку.

– Все ссорятся. Все будет хорошо.

Ланни улыбается мне и начинает вытирать лицо салфеткой, размазывая грязь еще сильнее. В кармане гудит телефон. Она достает его, фыркает, прочитав какое-то сообщение, и начинает жать на клавиши. Устраивается поудобнее на диване, поджимает ноги и склоняется над телефоном. Кажется, она уже забыла и про наш разговор, и про ссору с Коннором. Похлопываю ее по коленке – Ланни рассеянно кивает, – встаю и направляюсь в свой кабинет в дальней части дома.

Усаживаюсь за стол и сразу отправляю сообщение Коннору. Не дождавшись ответа, запускаю приложение, отслеживающее местонахождение его телефона, и убеждаюсь: сын у Кевина. По крайней мере, теперь я знаю: он в безопасности. Раньше отсутствие ответа взволновало бы меня и моментально выбило из колеи, но в последнее время Коннор все чаще проявляет беспечность. Я понимаю, что нужно поговорить с ним, но еще понимаю, что это, скорее всего, приведет к очередной стычке, на которую у меня сейчас нет сил.

Коннор упрекает меня, что ни с кем из его друзей не обращаются как с неразумным ребенком, которому нельзя доверять, а я отвечаю, что им, в отличие от него, ничего не угрожает. Пока он еще подросток, он всегда будет считать себя непобедимым, а я, как мать, всегда буду за него волноваться.

Раздумываю, не позвонить ли матери Кевина и попросить отправить Коннора домой, но знаю, что сделаю только хуже. Вместо этого ставлю на телефоне будильник – напоминание написать сыну через полчаса – и пытаюсь отвлечься работой.

Просматриваю по списку оставшиеся проверки данных. Результаты скучны и предсказуемы, за исключением одного подозреваемого, у которого обнаружились все признаки социопата. Делаю соответствующие пометки.

Я уже заканчиваю, когда звонит босс.

– Привет, Джи Би. Сейчас пришлю результаты последних проверок.

– Хорошо, – торопливо говорит Джи Би. Понятно: она думает совсем о другом. – Как здоровье?

– Отлично, – отвечаю я. Надо притворяться, пока так и не окажется на самом деле. – Есть что-то еще для меня?

– Есть дело о пропавшей без вести. – Она делает паузу, и между нами повисает молчание, что редко случается. – Родственники попросили, чтобы этим занялась именно ты.

Я не удивлена. Почему-то у меня возникла репутация специалиста по поиску пропавших детей – тех, кого, похоже, никогда не найдут. Безнадежные случаи.

Однако проблема с такими случаями в том, что счастливого конца, как правило, не бывает. Мне повезло найти нескольких детей живыми – двух девочек из Вулфхантера в Теннесси[4] и паренька, которого похитили сектанты[5]. Но здесь меня, скорее всего, ждет неудача, и я совсем не хочу этого.

– Кто пропал? – уточняю я, еще не соглашаясь взяться за дело.

– Девочка по имени Джульетта Карин Ларсон из Гардении, Северная Каролина.

Знакомое имя. Через секунду вспоминаю, где его встречала. Ну, конечно: о ней Сэм читал сегодня утром в газете. Качаю головой. Не знай я так хорошо и своего босса, и своего мужчину, решила бы, что они сговорились вернуть меня к работе.

Но я не уверена, готова ли к такому делу. Мне будет трудно оставаться беспристрастной. Джи Би добавляет еще одну подробность – словно удар под дых:

– Ей пятнадцать.

Прикрываю глаза. Пятнадцать. Ровесница Коннора… Меня охватывает знакомый ужас от мысли, что Коннор может пропасть без вести. Хотя я уже знаю, каково это, – и знаю в мучительных подробностях. Год назад сына похитили. Вооруженные люди схватили его прямо у меня на глазах в нашем доме в Стиллхаус-Лейке. Сэм бросился вдогонку на помощь, и его забрали вместе с Коннором.

Двое моих главных мужчин жизни пропали. Просто взяли и исчезли.

Их захватил в заложники психопат – глава одной секты. К счастью, с помощью моей лучшей подруги Кец, ее парня Хавьера и ФБР мы спасли их. Но и сейчас меня преследуют кошмары тех дней и страх, что это может повториться, – особенно учитывая, что не перевелись люди, желающие нашей семье зла. Хуже всего ночью, во сне, когда в мозгу прокручиваются самые худшие варианты, а я не в силах это остановить.

Делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться, чтобы Джи Би не поняла, что я вся дрожу.

– И что же случилось?

Мой голос звучит почти как обычно.

– Она пропала пару месяцев назад. Днем несколько часов тусовалась с подругами, как они рассказали, а потом пошла на свидание с каким-то неизвестным парнем. Больше о ней никто ничего не слышал. Просто исчезла.

Не так уж много подробностей, но мозг уже закипает.

– И никаких зацепок насчет парня?

– Нет. Подруги его не знают. Они смогли описать его пикап, и на этом все. Шериф пытался отследить машину, но ничего не вышло.

– Показаниям подруг можно доверять?

– Они вполне правдоподобны. Полиции удалось найти несколько свидетелей, подтвердивших бо́льшую часть этих показаний. Никаких признаков лжи.

– Может, она сбежала из дома?

– Родители категорически это отрицают. Говорят, она ответственная девочка и не пошла бы на такое.

Постукиваю кончиком ручки по столу, размышляя.

– Не так уж много зацепок…

– Тебе удавалось добиваться результатов и с меньшей информацией, – замечает Джи Би.

Я ценю ее уверенность в моих способностях, но меня не радует идея брать деньги у убитой горем семьи, поскольку я сомневаюсь в результате.

– Ее родные беспокоятся, что копы что-то упустили из виду?

Такое случается. Полиции в маленьких городках не хватает ни бюджета, ни кадров на масштабные поиски пропавших людей.

– К сожалению, все наоборот, – отвечает босс. – ФБР почти сразу занялось этим делом – и, судя по всему, поработало на совесть. Проверило все версии, но расследование затянулось, и федералы переключились на другие дела. Честно говоря, мне кажется, семья просто не готова смириться.

Их можно понять. Два месяца – долгий срок, учитывая, что речь идет об исчезновении пятнадцатилетней девочки, не имевшей привычки убегать из дома. В мозгу мелькают привычные ужасающие картины того, что могло с ней произойти. Я думаю о ее родителях и о том бесконечном кошмаре, в котором они живут.

Я точно знаю, что случись подобное с кем-то из моих детей, я бы никогда не перестала искать, пока не узнала бы правду. И в то же время я не имею права давать ее родным ложную надежду.

Джи Би чувствует мои сомнения и слегка смягчается, что для нее редкость. Она не любит миндальничать.

– Слушай, если ты не готова, я пойму…

Обрываю ее на полуслове. Я устала, что со мной обращаются как с хрупким инвалидом. Это напоминает мне себя прежнюю – Джину Ройял, безвольную и слабую.

– Не в этом дело. Просто не хочу брать с них деньги, не зная, смогу ли помочь.

– Да, конечно. – Она совсем не удивлена. Это одна из причин, почему мне нравится работать с Джи Би. Иногда ее методы слегка выходят за рамки закона, но моральные принципы совпадают с моими. – Они понимают, каковы шансы. Просто хотят знать, что кто-то по-прежнему ищет их ребенка.

Я понимаю их. Уверена, мой психотерапевт настаивала бы, чтобы я не бралась за это дело. Говорила бы, что я эмоционально не готова и не до конца оправилась после Сала-Пойнта. И, пожалуй, она права.

Я высоко ценю психотерапию и благодарна ей за ту роль, которую она сыграла в моем выздоровлении, но точно знаю: отказ от этого дела будет давить не менее тяжким грузом. Не исключено, что девочка еще жива. И отыскать ее можно, только если не прекращать поиски.

Запускаю приложение с картами на компьютере и вычисляю расстояние между Ноксвиллом в Теннесси и Гарденией в Северной Каролине. Маршрут совсем не короткий – для рабочих поездок расстояние огромное.

– Мне нужно поговорить с Сэмом, прежде чем взяться за дело. Он улетает в конце недели, и я должна рассчитать так, чтобы вернуться к этому времени – присматривать за Ланни и Коннором.

Большинство родителей без колебаний оставили бы пятнадцатилетнего сына и семнадцатилетнюю дочь на пару дней одних, особенно таких самостоятельных, как мои. Но большинство родителей не сталкиваются с такими угрозами, с какими сталкиваемся мы. От одной мысли оставить детей у меня буквально начинает зудеть тело.

Джи Би отвечает без колебаний:

– Идет. Дашь ответ до завтрашнего вечера?

– Дам. Спасибо, Джи Би.

Мы прощаемся, и я со вздохом откидываюсь на спинку кресла. Рассеянно потираю бедро, облегчая боль в мышцах, которые все еще чувствительны после разрыва из-за падения с высоты. Нужно приготовить ужин и вернуть Коннора домой. И у меня предчувствие, что сегодня будет один из тех напряженных семейных вечеров, которых я так боюсь. Особенно если Ланни и Коннор все еще дуются друг на друга после ссоры.

Я пока не готова к такому, поэтому переключаюсь с компьютера на свой анонимизированный ноутбук и мысленно готовлюсь к потоку писем ненависти.

Несколько дней назад я залогинилась в «Сайко патрол»[6]. Можно было надеяться, что рано или поздно интернет-тролли устанут преследовать нашу семью и угрожать нам. Наверное, кто-то действительно устал, но на их место приходят другие… те, кто только-только присоединился к сторонникам теории заговора. Их так много, что трудно уследить за всеми, однако «тролли» последней волны утверждают: Мэлвин Ройял до сих пор жив, а я каким-то образом втихаря выполняю за него грязную работенку.

Что совершенно не так.

Я застрелила Мэлвина Ройяла[7]. Видела, как его похоронили. Знаю, где его могила, но истина неважна для людей, которые строят причудливые замки на песке вокруг сомнительных теорий. Не понимаю, зачем мне помогать бывшему мужу – серийному убийце, но «троллям» все предельно ясно. Очевидно, что я в его власти – беспомощная, выполняющая его приказы. Ведь взрослая женщина не может быть самостоятельной личностью, нашедшей новый жизненный путь.

Разумеется, несколько десятков новых сообщений. В основном угрозы расправы и нецензурные обвинения. Сейчас я уже почти невосприимчива к подобному, но меня задевают угрозы в адрес детей. И Сэма, не имеющего ко всему этому отношения. Угрожающие письма откладываю на потом, а остальные помещаю в папку с надписью «САЙКО ПАТРОЛ» и просматриваю.

Около десятка сообщений. Одно даже довольно милое: там сказано, что мною гордятся, поскольку я сумела начать новую жизнь. Дважды медленно перечитываю его, чувствуя, как в душе разливается непривычное тепло. Сохраню его на будущее. Настанут дни, когда оно мне пригодится. Девять писем – мусор, но десятое – совсем другое дело. Это не обычные гадости в адрес меня и моей семьи, а пресс-релиз. Начинаю читать, и по коже пробегают горячие и холодные мурашки.

ПРАВДУ О ДЖИНЕ РОЙЯЛ ВОТ-ВОТ РАСКРОЮТ

«Погибшие ангелы» – организация, занимающаяся сохранением памяти о жертвах серийного убийцы-маньяка Мэлвина Ройяла – намерена опубликовать результаты многомесячного расследования роли Джины Ройял в преступлениях ее супруга.

– Мы с самого начала знали, что Джина Ройял помогала мужу убивать этих несчастных невинных женщин, – заявил Леонард Варрус, отец Аделаиды Варрус, третьей жертвы Мэлвина и Джины Ройял.

Мистер Варрус, один из первых членов «Погибших ангелов», возглавил расследование, которое финансировалось за счет анонимных пожертвований.

Миссис Ройял оправдали по обвинению в убийстве, связанном со смертью дюжины женщин. Но, как верно заметил мистер Варрус, «оправдание означает, что ее признали невиновной. Есть большая разница между быть признанной невиновной и являться невиновной. Первое значит лишь, что суд не сумел это доказать».

Мистер Варрус продолжил: «Какое удачное совпадение: каждый раз, когда появляются доказательства ее вины, она каким-то образом находит способ ускользнуть от ответственности. Когда наконец это закончится? Двух девушек убили в Стиллхаус-Лейке прямо возле ее дома! Есть видеозапись, на которой она помогает мужу отнести беспомощную, потерявшую сознание юную жертву в их сарай для убийств. Не забудем также смерть Миранды Тайдуэлл и последующие нелепые отмазки».

Миссис Тайдуэлл, чья дочь Лейла стала второй жертвой Мэлвина Ройяла, была соучредителем «Погибших ангелов» вместе с Сэмом Кейдом. Его сестра Келли – последняя жертва Мэлвина и Джины. Миссис Тайдуэлл погибла при подозрительных обстоятельствах в присутствии вышеупомянутого Сэма Кейда и агента ФБР Майка Люстига. ФБР еще не предоставило достоверных сведений о ее смерти, но внутренние источники сообщили: миссис Тайдуэлл убили выстрелом в затылок, что похоже на казнь, из пистолета, на котором найдены отпечатки мистера Кейда.

– Джина Ройял – соучастница преступлений своего мужа. Теперь у нас есть доказательства. Неопровержимые доказательства, – заявил мистер Варрус. – Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы первыми узнать правду. До сих пор помощница Мэлвина избегала возмездия. Теперь ей пора понести наказание за содеянное.

Последняя строчка заставляет меня содрогнуться. Большинство угроз в наш адрес – просто угрозы. Настрочить кучу полных ненависти постов легко, выполнить обещание возмездия куда сложнее.

Однако к этому, похоже, стоит отнестись серьезно. Понятия не имею, какой информацией они якобы располагают, но точно знаю: доказать мою вину нельзя. Потому что я невиновна.

Я ничего не знала о темной стороне своего мужа. Он позаботился об этом. После похищения сразу перереза́л жертвам голосовые связки, чтобы они не могли кричать. И потом мучил их сколько душе угодно, пока его семья сидела у телевизора по ту сторону гаражной двери.

Сердце пронзает острый укол сожаления. Порой я невольно думаю, что должна была знать о происходящем. Что не будь я такой покорной и тихой и не побоись усомниться в Мэлвине, то узнала бы правду.

Но узнай я правду, мне настал бы конец. Мэлвин совершенно ясно дал это понять, когда пришел пытать и убить меня во время жуткого шоу в прямом эфире.

Умри я, мои дети оказались бы в его власти.

От одной мысли об этом к горлу подступает тошнота. Поглаживаю себя по рукам: мне вдруг становится холодно.

Со вздохом пересылаю Кеции электронные письма с угрозами Сэму и детям, а копию – моему контакту в ФБР с припиской: «Еще больше таких писем адресовано лично мне. Сообщите, если вы можете разобраться с теми, кто угрожает моей семье».

Я знаю заранее ответ ФБР. Мы понимаем, что вам нелегко, и примем меры. А пока сделайте все возможное, чтобы обезопасить себя и свою семью. Кеция станет относиться ко мне с большей теплотой, добротой и тревогой, хотя я прекрасно понимаю: она всего лишь детектив полицейского отдела Нортона, Теннесси, и мало что может. Но все-таки хорошо иметь друзей, а Кеция – отличный друг. Мы вместе прошли через такое дерьмо… Я обязана ей своей жизнью и жизнями детей. Этот долг я никогда не смогу вернуть.

Вздрагиваю от стука в открытую дверь. Сэм прислонился к косяку, наблюдая за мной. Он сразу понимает: что-то не так.

– Что случилось?

– Ничего, – невольно огрызаюсь по старой привычке все скрывать.

Сэм поднимает брови и ждет. Он знает, что я вру, но еще знает, что не из злого умысла, а по привычке, от которой пытаюсь избавиться.

Я вздыхаю:

– Получила странное письмо. Ничего особенного.

– Раз ты называешь его странным, значит, это что-то из ряда вон.

Сэм заходит в кабинет, прикрыв за собой дверь, и садится за стол напротив меня. Я пододвигаю к нему распечатку пресс-релиза и наблюдаю, как он читает.

Я знаю, в какой момент он доходит до «Погибших ангелов» и своей роли в их основании, потому что его губы сжимаются. Это больная тема для нас обоих. Когда Сэм узнал, что Мэлвин убил его сестру, он был вне себя от горя и справился с ним единственным доступным ему способом – обратив в гнев. И, к сожалению, обрушил его и на меня и мою семью.

Я не виню его: он потерял сестру, погибшую ужасной смертью. Я виню Мэлвина. Еще один пример того, что подвешенные им в камере пыток в гараже женщины – не единственные его жертвы. Их близкие тоже пострадали.

Дочитав до конца, Сэм кладет распечатку на стол и вздыхает. Ему больно осознавать, что его детище продолжает причинять такое горе и угрожать нашей семье.

– Ты знаешь этого Леонарда Варруса? – наконец спрашиваю его. – Нам стоит тревожиться?

– Знаю, но не слишком хорошо. Он не проявлял особой активности на форумах – во всяком случае, посвященных тебе и твоей семье. Непохоже, что он зациклен на мести. Мне казалось, он присоединился к «Погибшим ангелам», потому что искал тех, кто поймет его горе и посочувствует.

– А почему он вдруг переключился на меня?

Сэм задумывается, барабаня пальцами по распечатке.

– Не знаю… Хочешь, наведу о нем справки? Может, что-то раскопаю…

– Почему бы и нет? И я тоже. Посмотрю, удастся ли нарыть что-то с помощью программ Джи Би. Но имей в виду, Сэм, – я тянусь через стол и сжимаю его ладонь, – никакого риска. Не стоит того.

Он смотрит мне в глаза серьезно, искренне.

– Я пойду на любой риск, чтобы защитить нашу семью. – Встает, поднимая с места и меня, подходит ближе и накрывает мою щеку ладонью. – Ты и дети для меня дороже всего.

Он целует меня – сначала сладко и влюбленно, потом все жарче. Я подумываю попросить его запереть дверь, чтобы мы могли продолжить, но тут на столе гудит телефон.

Я настроила звук так, чтобы у каждого из детей был свой сигнал, и сразу понимаю: это Ланни. Сэм знает, что я не могу проигнорировать дочь. Он отстраняется, я тянусь к телефону. И издаю разочарованный стон, прочитав сообщение.

Ланни: что на ужин?

Сэм заглядывает через плечо и хихикает:

– Куда делись те старые добрые времена, когда твой яростный вопль был бы слышен даже в коридоре?

Я только качаю головой. Сэм прижимается губами к моему виску и шепчет на ухо:

– Закончим позже.

От такого обещания внутри у меня разливается предвкушающее тепло.

– Когда ты вернулся из магазина, Коннор еще не пришел?

– По-моему, нет.

Я разочарованно хмурюсь и бросаю взгляд на телефон. Сын до сих пор не ответил на мое сообщение. Он всегда был хорошим, послушным ребенком, но в последнее время стал выходить за рамки дозволенного. Я понимаю, что в его возрасте нормально стремиться к самостоятельности, и пыталась дать определенную свободу, но мы не похожи на другие семьи. Угрозы в наш адрес слишком реальны.

– Напишу ему еще раз. – В моем голосе явное волнение.

Сэм уже достал свой телефон.

– Давай я напишу. Иногда он отвечает мне быстрее.

Это меня немного задевает, но он прав: Коннор все больше и больше привязывается к нему с тех пор, как Сэм заменил детям родного отца. Я стараюсь не обижаться. Все правильно. Коннору нужен отец, а Сэм – лучший из всех возможных: он хороший человек с крепким внутренним стержнем, хотя с виду это почти незаметно, и это восхищает меня. Смотрю, как Сэм отправляет сообщение. И, разумеется, через полминуты получает ответ.

– Что ж, он возвращается.

– Только не пешком.

Здесь недалеко, но мне не нравится, что сын пойдет один в темноте.

– Его привезет мама Кевина. Коннор спрашивает, что на ужин.

– Сам решай, – отвечаю ему и потираю лоб, по-прежнему думая о распечатке на столе и угрозе, которая от нее исходит. Хотя у нас есть план действий, проблема все еще не решена. Бомба, готовая взорваться. Какая-то часть меня хочет сесть, приступить к расследованию и найти ответы. Устранить риск. Но если б я каждый раз поддавалась такому порыву, то провела бы всю жизнь за компьютером.

На самом деле полностью устранить риск невозможно. Всегда найдутся какие-нибудь подогретые «тролли», готовые отправиться в крестовый поход, чтобы отомстить мне и моей семье. Нам нужно найти способ жить нормальной жизнью, несмотря ни на что.

Сэм все понимает без слов и протягивает мне руку.

– Пошли. Буррито сами себя не приготовят.

– Буррито? Смело.

– Да, у меня есть размах.

* * *

Когда Коннор возвращается, мои опасения подтверждаются. Он молчалив и угрюм. Напряженные плечи и спина придают сыну жесткий и неприступный вид. Сразу понятно, что это означает: «Оставьте меня в покое». Коннор ждет упреков за то, что не ответил на мое сообщение, и явно готов к стычке.

Иногда я думаю, не связано ли все более неприятное поведение Коннора с влиянием Кевина. После общения с этим мальчиком сын всегда угрюмее обычного, но с тем же успехом можно списать это на подростковые гормоны. Быть пятнадцатилетним нелегко, особенно учитывая, через что нашей семье пришлось пройти за последние несколько лет.

Я позволяю Сэму взять инициативу на себя.

– Привет. Как поиграли?

– Нормально, – коротко отвечает Коннор, не поднимая головы. Он развалился на диване в такой позе, которую способны принять только подростки, не повредив позвоночник. И уже достал телефон и листает, что-то читая. Хочется поинтересоваться, что именно, но я знаю: он решит, что я надоедаю. Прикусываю язык и продолжаю обжаривать говяжий фарш с луком.

Сэм подходит и садится рядом с сыном.

– Я слышал, вы с Ланни сегодня поссорились. Не хочешь поговорить об этом?

Коннор уже готов ответить «да», я это чувствую. Но подавляет порыв и говорит «нет».

Краткие односложные ответы. Вечер обещает быть долгим.

Из коридора, зевая, появляется Ланни:

– Пахнет вкусно, мам.

– Спасибо. Раз уж ты здесь, нарежь помидоры, – я киваю в сторону разделочной доски, где уже лежат приготовленные овощи. Ланни раздраженно фыркает.

– Я же вчера резала. Разве сегодня не очередь Коннора?

– Врунья, – тут же взвивается он. – Это я вчера резал; просто ты такая пустоголовая, что забыла.

– Пустоголовая? – Ланни со звоном швыряет нож на стол. К счастью, не острием. – Врунья?

Я замечаю, что «пустоголовая» оскорбляет ее сильнее, но не вмешиваюсь. Коннор резко поднимает голову. Его глаза… на долю секунды я замираю: глаза сына никогда не были так похожи на глаза его отца.

В них ярость, и это пугает.

Потом Коннор моргает, ярость исчезает, и он снова становится моим сыном. Моим и Сэма, а не Мэлвина Ройяла. Решаю не зацикливаться на этом: наверное, просто померещилось.

– Прекрати ныть по любому поводу, – советует Коннор сестре. – Ничего, не переломаешь свои пальчики, если нарежешь овощи.

– Мам, разве мы не должны распределять домашние обязанности? – Ланни просто не может не втянуть меня в свои разборки. – Коннор и мусор вчера не вынес. Я вынесла. Он становится такой ленивой задницей…

Я поднимаю руку:

– Домашние обязанности распределяются поровну. Между прочим, Сэму пришлось резать лук, потому что тебя не оказалось поблизости. Так что ты там говорила?..

Ланни молча продолжает резать помидоры, бормоча «он превращается в избалованного принца, а ты этого даже не замечаешь».

Ее слова тревожат меня. Может, дочь права? Неужели Коннор становится высокомерным избалованным парнем, чего я всегда боялась?

– Слушайте, давай просто закончим с ужином. – Сэм, как всегда, выбирает правильный тон – спокойный, справедливый, разумный. – Я знаю, все проголодались. Все станет гораздо лучше на сытый желудок.

Коннор презрительно фыркает, по-прежнему уткнувшись в телефон.

– Видишь? – одними губами шепчет Ланни, повернувшись ко мне.

Я не реагирую, а напоминаю себе: нужно быть благодарной судьбе за то, что худшее, с чем сейчас приходится сталкиваться, – это подростковые ссоры. Стычки брата и сестры куда лучше кровожадных психопатов. Заканчиваю с говяжьим фаршем и отодвигаю в сторону, чтобы приготовить рис. Кто-то должен заниматься ужином.

И ужин проходит на удивление замечательно. Буррито восхитительны, соус достаточно острый и во рту приятно жжет, а хорошее настроение Сэма побуждает Ланни (а под конец и Коннора) улыбаться и болтать.

Дочь рассказывает о поездке на будущие выходные в Рейнский университет. Она предвкушает ее уже несколько месяцев: Ланни вместе с первокурсницей будет ходить на занятия и ночевать в общежитии. Это полноценный опыт учебы в колледже. Мне приходится постоянно сдерживаться, чтобы не сказать ей: она не сможет поехать. Внутри все сжимается при мысли, что дочь окажется далеко от меня, одна. Несколько раз я подумывала забронировать номер в отеле в соседнем городе – вдруг что-то случится. Но приходится напоминать себе: Ланни почти взрослая. Ей нужно научиться жить самостоятельно. Если я не смогу смириться с мыслью, что она уедет на выходные, то ни за что не смирюсь, если она решит отправиться туда после окончания школы. Но нельзя позволять своему страху мешать будущему Ланни. Это нечестно по отношению к ней. Она умная и сильная. Нужно верить, что я правильно воспитала и подготовила ее.

Когда приходит очередь Коннора рассказать, как прошел день, его ответ получается чуть длиннее обычного. Не «все нормально», а «сегодня нам несли какую-то чушь про изменение климата».

Я едва не давлюсь чаем со льдом:

– Что-что?

– Мы начали новый раздел по окружающей среде, и учитель говорил про изменение климата, как все ужасно… бла-бла-бла, бла-бла-бла. Но на самом деле вся эта статистика фальшивая. Ситуация совсем не такая критическая. Они просто выдумывают, чтобы всех контролировать.

Я на секунду теряю дар речи.

Ланни закатывает глаза, и Коннор, естественно, сразу ощетинивается:

– Нет, серьезно. Могу показать сайты, где это доказано. Мне Кевин показал.

Отставляю стакан, пытаясь придумать ответ, который не выведет сына из себя. На языке вертится, что Кевин несет чушь и не знает, о чем говорит. Но тогда Коннор точно начнет огрызаться, а это делу не поможет.

– Дорогой, – говорю я вместо этого, – что бы Кевин тебе ни показал, есть куча материалов, доказывающих обратное. Не ограничивайся одним источником и не верь всему, что написано. Уж ты-то должен знать. Если б ты поверил Мэлвину…

До него доходит. Сын знает, сколько существует ложных «содержащих факты» сайтов про нашу семью. По версии одного из них, Коннор на самом деле – клон. По версии другого, сына вообще не существует, а перед камерами вместо него выступает актер. Люди обожают фальшивую реальность.

Коннор подается вперед:

– Здесь другое дело. Это не один-единственный сайт. Есть куча…

– Сделай одолжение: проверь, чей сайт, – советует Сэм. – Выясни, чем эти люди занимаются и что публиковали. Кто они такие и почему говорят то, что говорят. Не верь любому, кто заявляет, будто знает истину. Не верь никому из них.

Коннор скрещивает руки на груди, словно защищаясь, но хотя бы слушает.

– Если не хочешь всю жизнь выкидывать кучу денег мошенникам, нужно научиться распознавать ложь. Бывает нелегко понять, каким источникам в интернете можно доверять, а каким нет. Я могу объяснить тебе наглядно, как другие стараются манипулировать тобой, но на самом деле все просто. Они делают это с помощью страха, а если не страха, то чувства превосходства и приобщенности к тайным знаниям. На самом деле, – тут Сэм поворачивается к Ланни, – это не помешало бы знать вам обоим. Когда вымоете посуду, можем сесть и все обсудить.

Вот так просто Сэм разрядил обстановку.

Сегодня.

Ужин заканчивается на более дружеской ноте, чем я надеялась, и Ланни с Коннором даже без пререканий моют посуду. Но я не совсем доверяю наступившему перемирию.

У меня предчувствие, что надвигается настоящая буря.

2

Коннор

Вернувшись из школы, я, как всегда, первым делом проверяю почтовый ящик. Бо́льшая часть писем – унылая фигня для взрослых, но сегодня есть кое-что необычное: большой коричневый конверт, закопавшийся среди кучи всякой ерунды. Когда я вытаскиваю его, сердце колотится, а во рту пересыхает.

Я узнаю́ обратный адрес: служба пересылки писем. Мама начала ею пользоваться, когда мы пустились в бега после того, как ее оправдали и нам начали угрожать разные психи. Мама не хотела, чтобы кто-то нас выследил. И зарегистрировалась в нескольких компаниях по пересылке, чтобы перенаправлять письма через цепочку почтовых ящиков и их нельзя было отследить.

На самом деле письма приходили только от одного человека – моего отца, Мэлвина Ройяла.

Даже после того, как он умер несколько лет назад, письма продолжали приходить. Он готовился к смерти, заранее написал десятки писем и раздал друзьям, чтобы они отправляли их потом. Помню, в начале этого года вечером я на кухне наливал себе воды в стакан, и мама сказала нам, что разорвала его последнее письмо, не читая. Тогда я ответил, что она правильно сделала, потому что знал: именно это она и хотела услышать.

Мама больше не хочет иметь ничего общего с отцом и ясно дала нам это понять. Она с удовольствием вычеркнула бы его из нашей жизни, если б могла. Ланни тоже.

Но я – другое дело. Я не готов вычеркнуть отца, не вырезав при этом кусок самого себя. И когда через несколько недель я нашел еще одно письмо от него, то забрал и спрятал, пока мама не разорвала.

С тех пор я каждый день после школы первым делом тайком проверяю почтовый ящик, чтобы забирать отцовские письма, прежде чем мама или Ланни найдут их и разорвут на клочки. Это моя последняя связь с отцом – последний шанс понять его с его собственных слов.

Оглядываюсь через плечо – убедиться, что Ланни уже в доме, – и быстро засовываю конверт за пояс брюк, прижимая к спине и закрывая сверху рубашкой. Когда я захожу домой, руки дрожат, я на пределе. Ланни набрасывается на меня, едва я переступаю порог. И, не дав опомниться, ехидничает, что я забыл положить в сушилку одежду, и теперь она будет пахнуть плесенью, и что, наверное, поэтому у меня мало друзей.

Обычно я не обращаю на это внимания, но письма отца всегда вызывают у меня странные чувства: и предвкушение, и страх, и головокружение, и негодование, и, главное, гнев. Я резко огрызаюсь. Моя грубость удивляет Ланни. На глазах у нее уже блестят слезы. Но она все равно кричит на меня.

У меня нет ни времени, ни терпения выслушивать ее чушь. Я отмахиваюсь, закатив глаза.

– Я к Кевину, – говорю ей и, не дослушав, хлопаю дверью.

Пройдя несколько кварталов до дома друга, чувствую, как конверт натирает поясницу. Руки чешутся от желания вытащить его и вскрыть, но я заставляю себя потерпеть, пока не доберусь до Кевина. Ему не меньше меня интересно, что же там написано.

Мне повезло иметь такого понимающего друга. Я привык, что отец только помеха: из-за него другие ребята всегда шпыняли меня и издевались. Но Кевин не такой. Он не судит обо мне по отцу.

Кевин не похож на моих одноклассников. Он читает не меньше меня, ему нравится думать о разном. Он не принимает за чистую монету все, что говорят нам учителя и другие взрослые, а сомневается. Он из интереса сам проводит исследования и может часами спорить почти на любую тему. Это он научил меня не верить паникерам, которые кричат об опасности изменений климата.

А еще Кевин научил меня не верить всему, что говорят об отце. Он подсказал, что все, что я знаю о Мэлвине Ройяле, я знаю или от мамы, или от журналистов, а они каждый по-своему предвзяты. И заметил, что, возможно, мама установила фильтры родительского контроля на наши телефоны и компьютеры, чтобы мы не искали информацию об отце в интернете, потому что ей есть что скрывать. Потому что там не только то, что она нам рассказала.

Кевин предложил мне самому провести расследование и сделать выводы. И научил пользоваться Даркнетом – целым морем информации без цензуры, которое не контролируют правительства и корпорации. Я слышал о нем и раньше, но толком не понимал, что это такое.

Даркнет выдал кучу сведений об отце. Раньше я думал, что знал, что он натворил, но, оказывается, я и понятия не имел. Те статьи в интернете, которые я читал раньше, – лишь верхушка айсберга.

Именно в Даркнете я нашел неотредактированные стенограммы судебных заседаний по делу отца и копии настоящих полицейских отчетов с фотографиями с места преступления. Сначала невозможно было увязать все это с тем образом отца, который я знал. Я не мог понять, как один и тот же человек проделывал ужасные вещи с этими девушками – и читал мне в детстве сказки на ночь и укрывал одеялом.

Я стал одержим желанием понять, что же произошло. Поэтому как-то днем я порылся в мамином кабинете, когда она уехала с Сэмом на физиотерапию, а Ланни отправилась на пробежку. Я не сразу нашел, где мама прячет файлы, но в конце концов обнаружил флешку, прикрепленную скотчем к задней стенке ящика стола. Там были сканы всех писем, которые отец послал ей за эти годы и которые, как мы думали, она уничтожила. Значит, сохранила копии на всякий случай…

Но письма отца только сильнее меня озадачили. Большинство из них показывали его темную, жестокую сторону с подробными описаниями преступлений, которые выходили далеко за рамки полицейских отчетов. Меня затошнило. Эти письма заставили меня возненавидеть его.

Но там были и письма с воспоминаниями, любовью и обещаниями счастливого будущего, когда все мы снова станем одной семьей. Они напомнили мне о времени, когда отец был моим отцом. Когда я смотрел на него снизу вверх и чувствовал себя в его объятиях любимым и защищенным.

Я не мог понять, кто же из этих двоих настоящий Мэлвин. И до сих пор не могу.

В дом Кевина я всегда вхожу без стука. Его отец валяется на диване, в телевизоре орут какие-то спортивные передачи. Отец Кевина приветственно машет рукой и спрашивает, не хочу ли я посмотреть матч вместе с ним. Вежливо отказываюсь.

Иногда в доме Кевина я невольно наблюдаю за его отцом. Он кажется нормальным мужиком – обычным папой. Волосы немного поседели, живот обвис несколько лет назад, вокруг глаз морщинки. Он любит воскресный футбол и уговаривает Кевина смотреть его вместе, но мой друг не увлекается спортом и каждый раз закатывает глаза, прежде чем отпустить какое-нибудь ехидное замечание.

Иногда я спрашиваю себя: а если б тот пьяный водитель не врезался в наш гараж и тайную жизнь моего отца не раскрыли, смотрели бы мы вместе футбол вечером по воскресеньям? Появились ли бы у нас свои традиции: жевать попкорн или чипсы с соусом, надевать в дни матчей футболки нашей любимой команды, чтобы она победила?

Я помню вечера, когда мы всей семьей смотрели фильмы на диване и я сворачивался калачиком, прижавшись к крепкому теплому отцовскому телу. Конечно, временами он бывал суровым, требовательным и наказывал, если мы его не слушались. Но он заботился о нас.

Для него были очень важны семейные обеды, и он редко пропускал наши школьные мероприятия.

Мой отец любил меня.

Мой отец был монстром.

Вряд ли и то и другое может быть правдой одновременно. Но я не могу понять, что же из них ложь.

Когда добираюсь до комнаты Кевина, я уже достал и вскрыл коричневый конверт. Как только друг видит, что у меня в руках, то ставит на паузу компьютерную игру и поворачивается в кресле ко мне.

Я устраиваюсь в другом кресле у стола и читаю письмо вслух.

Дорогая Джина!

Помнишь те ночи после рождения Брэйди, когда он плакал без перерыва и никак не мог успокоиться – только если носить его на руках кругами по дому? Наверное, нет. Ты была тогда такой подавленной, такой измученной и тратила последние силы на Лили, предоставив мне заниматься новорожденным Брэйди…

Я не возражал. Я дорожил нашим с ним временем. Это только укрепляло нашу связь. Мы часами ходили по кругу: на кухню, вокруг стола, обратно в гостиную, вокруг стула, снова на кухню. Я разговаривал с Брэйди. Я давал ему обещания. Например, обещал, что всегда буду о нем заботиться. Что сделаю из него настоящего мужчину, которым все будут восхищаться и уважать.

Я поклялся, что никогда не брошу его. И не бросил. Это ты мешаешь нам встретиться.

Я знаю, ты настраиваешь детей против меня, Джина. Представляю, какую ложь ты рассказываешь им обо мне. Что ты за мать, если поступаешь так со своим ребенком? С собственным сыном? Что ты за мать, если заставляешь детей поверить, что отцу наплевать на них? Как ты можешь быть такой жестокой?

Это не должно было произойти. Ты не должна растить детей одна. Я должен быть рядом. Я – их отец. Мой долг – воспитывать их. Сделать из Брэйди настоящего мужчину.

Ты слишком мягкая, Джина. И детей вырастишь такими же. Боюсь представить, что станет с Брэйди под твоим крылышком. Он уже такой же слабый и жалкий, как ты? Позволяет себя контролировать? Беспрекословно тебе подчиняется? Ты вообще позволяешь ему быть самим собой?

Кто научит его быть настоящим мужчиной, Джина? Научит брать то, что ему причитается? Когда я приду за тобой, Джина, я хочу, чтобы ты поняла, почему я это сделаю. Потому что ты должна быть наказана за то, что творишь с моим мальчиком. За то, что скрывала его от меня и заставляла поверить во все плохое, что говорят обо мне. Когда он снова станет моим, я воспитаю его таким, каким, уверен, он сможет стать.

Этот мальчик для меня важнее всего на свете. Он – моя единственная ценность. Я не позволю тебе отнять его у меня. Я буду бороться за Брэйди до последнего.

Я приду за тобой, Джина. И за своим сыном тоже.

Дочитав, не отрываю глаз от отцовской подписи, пытаясь унять жжение в горле. Меньше всего сейчас мне хочется расплакаться перед Кевином.

Отец уже не в первый раз обвиняет маму, что она настраивает нас против него, но все равно тяжело это читать: во мне начинают прорастать росточки сомнения.

Потому что все так и есть, правда? Мама всегда рассказывала об отце только плохое. Конечно, у нее есть веские причины – я не могу закрывать глаза на те ужасы, которые он творил. Но у него была и другая сторона. Которую мама и Ланни отказываются видеть.

Однажды я видел в интернете ролик, в котором кто-то говорил о справедливости. Что нельзя судить о нас только по худшему в жизни поступку. Это ведь всех касается, правда? Даже таких, как мой отец?

Несколько секунд мы сидим молча. Потом Кевин спрашивает:

– Ты когда-нибудь задумывался, что он чувствовал, когда убивал в первый раз?

Вопрос удивляет меня. Я никогда об этом не думал.

– В смысле?

Кевин вертит в руках геймпэд.

– Он ведь планировал заранее, так? Как убивать и истязать девушек. Наверное, представлял себе, как это будет…

Я ерзаю в кресле: мне слегка не по себе от таких мыслей об отце. Но нужно смотреть правде в глаза – и хорошей и плохой.

– Ну, наверное.

– Как думаешь, почему он сорвался? Почему в конце концов решил убивать?

– Кто его знает… Он был психопатом.

Так всегда говорили мама и сестра. Простой ответ. Но не факт, что правильный.

– Не знаю, не знаю, – возражает Кевин. – Если он был психопатом, почему не убивал раньше? Много лет не похищал женщин, не пытал и не убивал. А потом бац – и однажды вдруг начал… Почему? Что случилось?

Пожимаю плечами. Разговор принимает опасный оборот. Не уверен, что хочу знать ответы на эти вопросы.

Друг подается вперед в кресле:

– Сколько тебе было, когда он убил свою первую жертву?

Кевин знает. Я рассказал ему все, что знал об отце. Он так же хорошо знает о «карьере» Мэлвина Ройяла, как и я. Но все равно хочет, чтобы я сказал вслух. Иногда Кевин ведет себя как придурок.

– Какая разница?

– Я вот думаю, что-то в нем сломалось. И он спросил себя: хватает ему в жизни того, что есть, или этого мало?

Кевин говорит так, словно в этом виноваты и мы – Ланни, мама, я. Как будто нас отцу оказалось недостаточно, и он начал убивать. Мне так хочется огрызнуться – аж кожа зудит. В голове эхом отдаются слова психотерапевта: Мэлвин Ройял сам в ответе за то, что натворил. Он, а не мы.

– Может, он был эгоистичным ублюдком, который решил, что законы ему не писаны, и в конце концов начал действовать, – возражаю я.

– А ты сам когда-нибудь хотел?

– Убить кого-то?

Вопрос Кевина не удивляет меня. Я знаю: рано или поздно все задумываются, похож ли я на отца. По правде говоря, я и сам об этом думал. Пытался поставить себя на его место, чтобы понять. И хотя даже мысль об убийстве пугает до тошноты, иногда – совсем чуть-чуть – меня гложет нездоровое любопытство. Как мог отец сдирать с этих девушек кожу заживо, а через минуту отложить свои инструменты, зайти в дом, вымыть руки и сесть ужинать с семьей, как будто всего в нескольких ярдах не умирал в агонии человек?

– Нет, – наконец отвечаю я.

– Правда? – Кевин явно не верит.

Я качаю головой. Друг смотрит на меня еще секунду и пожимает плечами.

– Хочешь поиграть? – спрашивает он, протягивая геймпэд. У Кевина самый разгар онлайн-битвы с несколькими нашими друзьями. Мне не особо нравятся такие игры.

Киваю на его компьютер:

– Я лучше в интернете посижу, ты не против?

– Нет, конечно.

Мой друг уже весь в игре и тихо чертыхается: ему тут же устраивают засаду, и Кевин теряет половину очков жизни.

– Мать твою, вот долбаный ублюдок! – И набрасывается на геймпэд, рыча: – Я иду за тобой, ублюдок!

Не обращая на друга внимания, включаю компьютер и пробираюсь в Даркнете к форуму Мэлвина Ройяла, который нашел, когда несколько месяцев назад начал собирать сведения об отце. В почтовом ящике светятся несколько непрочитанных сообщений. Я улыбаюсь. Сперва я просто читал форум, а комментировать начал, только когда там разместили ложную информацию о моем отце.

Сейчас я один из самых популярных форумчан, авторитетный эксперт по Мэлвину Ройялу. Со мной считаются, просят, чтобы я отвечал на вопросы и разрешал споры. Конечно, ходили всякие слухи, кто я такой и откуда так много знаю, но я очень осторожен и ничем себя не выдаю. Некоторые сторонники теорий заговора даже выдвигают версии, что я и есть Мэлвин Ройял, а известие о его смерти – просто обман. Иногда я подыгрываю им, чтобы никто не заподозрил, кто я на самом деле.

Форум – одно из немногих мест, где я могу открыто говорить об отце и никто не осуждает и не стыдит меня. Я как раз отвечаю на вопросы про Мэлвина и поддразниваю форумчан новой информацией о нем, когда приходит сообщение от мамы: просит вернуться домой. В голове эхом отдаются отцовские фразы из письма: «Позволяет себя контролировать? Беспрекословно тебе подчиняется? Ты вообще позволяешь ему быть самим собой?»

Я игнорирую мамино сообщение и продолжаю постить на форуме.

3

Гвен

На следующее утро Сэм подбрасывает детей в школу по дороге на работу в аэропорт. После его отъезда дом кажется каким-то странно пустым. Я чувствую: что-то не так, и брожу из комнаты в комнату, проверяя, заперты ли окна и включена ли сигнализация.

Обычно это успокаивает, но не сегодня. И я знаю почему: из-за пресс-релиза «Ангелов». Я знаю, они не отступят. Спокойствие, которым мы наслаждались последние несколько месяцев, оказалось лишь короткой передышкой, а не началом мирной жизни.

Со вздохом возвращаюсь в кабинет, включаю компьютер и первым делом ищу в поисковике Леонарда Варруса. О нем много информации. Неудивительно, учитывая, что его дочь стала одной из первых жертв Мэлвина. Статьи, которые я читаю, именно такие, как и ожидалось: грустные воспоминания об энергичной молодой женщине, полной надежд и мечтаний, чья жизнь оборвалась трагически и жестоко.

Тяжело это читать, зная, что ее пытали и убили в моем гараже, когда мы с детьми, скорее всего, были в нескольких ярдах от нее. Еще тяжелее читать про боль человека, потерявшего единственного ребенка. Это ужас, с которым не смирится ни один родитель. И хотя я всего лишь читаю о чужом горе, грудь сжигает тревога.

Чтобы успокоиться, беру телефон и открываю приложение, отслеживающее местонахождение детей. Оба в школе, в безопасности. Это немного успокаивает, и я продолжаю поиски.

Прогоняю имя Леонарда через несколько полулегальных программ Джи Би. Пока они работают, переключаюсь на отчет для босса. Я почти заканчиваю, когда раздается тревожный сигнал телефона. Смотрю и чувствую, как волна холода накрывает меня и растекается по позвоночнику.

Срочная новость из школы Кресент-Вью. Поступили сообщения о стрельбе в кампусе. Полиция уже приехала, школа оцеплена. Мы будем сообщать новую информацию по мере поступления.

Меня охватывает ужас. Это же школа Коннора и Ланни.

Хватаю ключи и бегу.

* * *

Я не могу подъехать к школе. Подъездные дороги уже перекрыты шлагбаумами и заблокированы полицейскими машинами – их так много, что не сосчитать. Есть и машины «Скорой помощи». Сирены молчат, но фары мигают. Ждут, когда вынесут раненых.

При мысли об этом меня тошнит от страха. Мне нужно знать, в чем дело. Знать, что с моими детьми все в порядке.

К машине подходит молодая полицейская. Я опускаю стекло.

– Что происходит? – Голос срывается, я на грани паники. Сглатываю комок в горле и стараюсь взять себя в руки.

– Мэм, кто-то из ваших родственников здесь, в школе?

– Сын и дочь.

Я вся дрожу. Мне уже приходилось переживать такой страх, когда мои дети пропали. Жуткое чувство беспомощности. Сжимаю руль так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Мне пришло сообщение о выстрелах. Что происходит?

– Все верно, мэм. Школа оцеплена, – отвечает полицейская.

Она пытается успокоить меня и казаться невозмутимой, но я вся наэлектризована и готова кричать. Хочется выскочить из машины и помчаться в школу. Хочется что-нибудь сделать. Хоть что-то. Воздух гудит от сирен: вторая волна машин «Скорой помощи». Они паркуются немного дальше. Я понимаю, что даже если в школе сейчас стрельба, даже если мои дети лежат раненые и беспомощные, никто не поможет им мгновенно. Нет, только когда полицейские найдут стрелка.

– Стрелок еще там?

Ушам своим не верю, что спрашиваю об этом. Что речь о школе, где учатся мои дети. Как такое вообще возможно? Почему до сих пор не придумали, как покончить с этим?

– Мы пытаемся разобраться. – Это все, что она может сказать. – И просим всех родителей ехать в общественный центр и ждать. После эвакуации учеников привезут именно туда.

Она отодвигает заграждение в сторону и указывает на большое кирпичное здание в конце квартала. Парковка уже забита внедорожниками и фургонами репортеров.

Я еду куда велено и паркуюсь на свободном месте. Оглядываюсь на других родителей, направляющихся к входу. У всех похожее выражение лица: шок, ужас, паника. Журналисты толпятся в сторонке, пока еще уважая личное пространство родителей. Но это ненадолго, знаю по опыту.

Хватаю телефон и открываю приложение. Метки указывают, что дети все там же: школа Кресент-Вью. Но это не значит, что они и в самом деле там. На учебных занятиях по эвакуации их учат отключать телефоны или выбрасывать, если это может выдать местоположение. Дети могли убежать и оставить мобильники в школе.

Если б я могла попасть в школу и спасти их, так и поступила бы. Если б могла пробраться в кампус и не быть пойманной полицией, уже попробовала бы это сделать. Но остается только сидеть и ждать. Ненавижу чувство беспомощности. Я привыкла действовать. Привыкла противостоять опасностям. Но прямо сейчас я могу только закрыть глаза и снова и снова шептать про себя: «Пожалуйста, пусть с вами все будет хорошо. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

Как раз в этот момент телефон гудит: сообщение. От Ланни. Сердце подпрыгивает в груди.

Заперлись в классе. Кто-то стреляет в школе. Я в порядке. Люблю тебя, мама.

Впиваюсь взглядом в экран, испытывая одновременно облегчение и ужас. С ней все в порядке, слава богу. Но она по-прежнему в опасности. А я ничего не могу сделать… Ненавижу это чувство беспомощности.

Начинаю набирать ответ, но внезапно понимаю: это может быть опасно, если Ланни не выключила звук. Хочу написать Коннору и убедиться, что он тоже в порядке, но не делаю этого по той же причине. Нельзя выдать его местонахождение, если он скрывается.

Мысль, что мой мальчик прячется от стрелка, вызывает новый приступ тошноты. Справившись с ним, звоню Сэму. Он нужен мне. Нужно услышать его голос.

Он отвечает. Судя по его непринужденному тону, Сэм не знает о стрельбе. И тут я понимаю, что не поставила на его телефон обновление школьной системы оповещения, чтобы он тоже был в курсе новостей.

– Я сейчас в общественном центре через дорогу от школы Коннора и Ланни, – сама удивляюсь, насколько четко и спокойно я это говорю. – В школе, скорее всего, стрелок. Дети заперты внутри. Ланни прислала сообщение, а Коннор – нет.

Просто слова. Бесполезные факты. Внутри меня бушует буря. Хочу разрыдаться, но не могу. Что-то останавливает меня, заставляет говорить бодро и держать себя в руках. Хоть я и не контролирую ситуацию. От слова «совсем».

Короткая гнетущая пауза. Затем Сэм отвечает:

– Приеду сразу, как смогу.

Он не тратит время на банальности: говорит именно то, что мне нужно услышать, и отключается.

В общественный центр съезжаются родители учеников. Выхожу из машины и присоединяюсь к ним. На входе молодая женщина со слезами на глазах спрашивает меня, что происходит. Я не могу ответить, потому что сама не знаю. Просто, подчиняясь порыву, беру ее за руку и чувствую, как ее тело содрогается от неподдельного ужаса. Она сжимает мою руку и плачет.

Несколько полицейских на входе записывают наши фамилии и имена детей. Какой-то громогласный здоровяк пытается выведать у них как можно больше, но никто ничего не знает. Все напряжены, злы, напуганы. Как только полицейские записывают мою фамилию, меня проводят в большой конференц-зал, где уже расставляют стулья.

Инстинктивно озираюсь по сторонам в поисках выходов и других способов выбраться отсюда, на всякий случай мысленно выстраивая самый короткий маршрут. И тут замечаю, что в зале нет окон. Значит, не хотят, чтобы мы увидели тела, если их понесут в стоящие через дорогу машины «Скорой помощи».

Помогаю расставлять стулья, радуясь, что это, по крайней мере, дает ощущение: я делаю что-то полезное. Другие родители тоже присоединяются. Богатые, бедные, представители разных рас – сейчас все они выглядят одинаково: потрясенные, перепуганные, одеревеневшие от страха. Кто-то плачет. Кто-то в недоумении качает головой, требуя ответа, почему никто не знает, как такое могло случиться.

Как будто такое не происходит с другими людьми, другими семьями, другими детьми… Как будто они этого не знают…

Зал почти полон, когда появляется Сэм. Бросаюсь к нему. Он подбегает ко мне, обнимает, и на секунду буря внутри меня стихает, но не прекращается. Сэм тоже дрожит. Он делает глубокий вдох и спрашивает:

– Есть новости от Коннора?

Качаю головой. Сверлю взглядом телефон, мысленно умоляя сына отозваться. Пальцы немеют от желания написать ему, но даже вибрация телефона с выключенным звуком может выдать Коннора, если он в опасности. Я должна терпеть. Мы должны терпеть.

Замечаю, что другие родители тоже уткнулись в телефоны. Некоторые, наверное, как и я, надеются получить весточку от детей. Другие просматривают новости. Чей-то отец, сидящий неподалеку, смотрит прямую трансляцию местного новостного агентства, снимающего фасад школы. Как-то нереально видеть знакомое здание в окружении стольких полицейских.

От этого зрелища мне становится так плохо, что я невольно отвожу взгляд. Сэм ничего не говорит – просто держит меня за руку и ждет, напряженный, сильный, надежный. Я никогда не была так благодарна ему за выдержку. Не знаю, связано ли это с его военным прошлым или с каким-то стальным внутренним стержнем. Мне всегда (точнее, после случившегося с Мэлвином) казалось, что я сильная, но это тревожное, напряженное, изматывающее ожидание ломает меня. Внутри все болит. Я вспотела, хотя температура нормальная. Хочется, чтобы женщина за спиной перестала плакать и стонать, потому что я не могу себе такое позволить. Не могу разрешить себе поверить, что моим детям сейчас может быть больно. Или даже…

Мысли, бегающие по кругу, замирают, когда перед нами появляется полицейский. Судя по форме, старший офицер. Когда он откашливается, все замолкают.

– Внимание, – начинает полицейский, словно пытаясь добиться тишины, хотя в зале и так гробовое молчание. – Я лейтенант Окойе. Я буду держать вас в курсе всего. В данный момент нам точно известно, что ученик пронес в школу пистолет и начал стрелять.

Хотя большинство уже знают это, после такого официального подтверждения в зале ахают и охают. Кто-то даже вскрикивает.

– Пока у нас нет информации о возможных жертвах, но группа захвата сейчас прочесывает здание в поисках стрелка, так что скоро все узнаем. Как только угрозу устранят, мы отправим туда бригады «Скорой помощи», которые займутся ранеными, если они будут.

– Вы не знаете, скольких застрелили? – спрашивает сидящий впереди мужчина. Его голос звучит резко и грубо, контрастируя с деловым тоном полицейского. – Чем вы занимаетесь, черт побери? Идите туда и вытащите наших детей!

Многие поддерживают его одобрительными возгласами, кивая головами. Лейтенант Окойе поднимает руки, призывая к спокойствию, но тщетно. Некоторые родители тоже пытаются задать вопросы, которые тонут в общем гуле.

– Внимание! Успокойтесь, пожалуйста! – повышает голос полицейский. – Прямо сейчас наши люди уже внутри и выясняют обстановку. Но мне нужно, чтобы все вы сохраняли спокойствие. Как только будут новости, я сразу сообщу. Сейчас вам принесут воду и еду…

– Думаете, нам сейчас до еды? – срывающимся голосом возмущается какая-то женщина.

– Мэм, операция может затянуться, и мы хотим устроить вас поудобнее. В соседнем зале собрались местные священники, если кому-то нужна поддержка. А кроме того…

Я перестаю слушать, потому что сидящий рядом мужчина вздрагивает и судорожно втягивает воздух. Смотрю на его стиснутый в руках телефон. Прямая трансляция показывает, как школьные двери распахиваются с обеих сторон, и из них выбегают дети с поднятыми вверх руками.

– Они вышли! – кричит мужчина. – Выходят!

В ту же секунду другой полицейский подходит к лейтенанту и что-то шепчет на ухо. Окойе кивает и отходит в сторону.

– Стойте! – окликает его женщина. – Куда вы? Что происходит?

В зале начинается хаос. Кто-то кричит: «Один мальчик ведет в “Фейсбуке”[8] прямую трансляцию из школы!» И называет его имя.

Все, в том числе и я, хватаются за телефоны. Нахожу нужный канал и вижу, как школьники цепочкой друг за другом пробираются по коридору. Полицейские машут им, чтобы не задерживались. Картинка мутная, так что узнать кого-то в лицо очень трудно. Ланни с ее фиолетово‐розовыми волосами было бы легко заметить. Но я изо всех сил пытаюсь вспомнить, во что был одет утром Коннор. Как я могу не знать таких элементарных вещей? Вздрогнув, понимаю, что даже не помню, попрощалась ли с ним перед уходом.

А если у меня больше никогда не будет такой возможности?

Сжимаю телефон, следя за трансляцией и надеясь, что увижу что-то знакомое. Какую-нибудь подсказку: с моими детьми все в порядке. Вокруг слышу облегченные возгласы родителей, увидевших, как их дети убегают в безопасное место. Остальные ждут, ощущая удушливый страх.

Наконец через полчаса мучительного ожидания лейтенант возвращается. Когда он выходит на середину зала, все отрываются от телефонов и смотрят на него.

– Мы вывели учеников из школы, – сообщает он. – Скоро мы приведем их к вам, и можно будет ехать по домам.

– Сколько? – тихо и испуганно спрашивает кто-то.

– Мэм, мы сейчас заняты детьми, которым пора домой, – а это почти все ученики. Могу только сказать, что трое раненых в больнице, но погибших нет.

Вдохи облегчения, в том числе и мой. Они живы. По щекам теплыми струйками текут слезы, я вытираю их.

Учеников приводят группами по пять человек. Каждый раз родители вскакивают со стульев, обнимают детей и торопливо уводят домой, в безопасность.

Ланни в третьей группе. Я встречаю ее с любовью и страхом, которые переполняют меня. Целую, обнимаю и наконец спрашиваю:

– Ты видела Коннора?

Она качает головой:

– Нет, мы же были в разных кабинетах.

С удивлением обнаруживаю, что меня трогает за локоть чернокожая полицейская. Когда я оборачиваюсь, она с каменным лицом уточняет:

– Миз[9] Проктор? Мистер Кейд? Не могли бы вы пройти со мной?

В ее глазах сочувствие, которое она не в силах скрыть.

– Нет, – с трудом выдыхаю я. Ноги становятся ватными, и Сэм прижимает меня к себе, поддерживая, чтобы я не рухнула.

– Нет, – повторяю я. Не может быть. Я отказываюсь в это верить. Не верю.

Мой сын не мог стать жертвой.

Но зачем тогда полицейской звать меня?

Она кладет руку мне на плечо:

– Ваш сын жив. Он не пострадал.

Я испытываю такое сильное облегчение, что готова разрыдаться. Но все равно не понимаю, в чем дело.

– Где он?

– Он стал свидетелем стрельбы. Детективы хотят его допросить, но мы считаем, что лучше, если рядом будет кто-то из родителей.

Как ни странно, это не первый раз, когда одного из моих детей допрашивает полиция. И даже не второй, и не третий. Можно подумать, что я уже привыкла, но это не так. Мы с Сэмом переглядываемся и без слов понимаем друг друга. Мы оба знаем: Сэм справится лучше. Коннор ни в чем не виноват, но я всегда слишком остро реагирую, когда речь заходит о его безопасности.

– Я хочу его видеть, – говорю полицейской.

– Я тоже, – добавляет Ланни.

– Идем вместе, – предлагает Сэм. – Потом ты отвезешь домой Ланни, а я – Коннора, когда все закончится.

Ловлю на себе взгляды других родителей, когда офицер провожает нас до двери. Знаю, им всем интересно, кто мы такие и почему нас уводит полицейская. Значит, не просто так. Или наш ребенок ранен, или убит – или, еще хуже, он и есть стрелок.

От одной мысли про последний вариант я еле сдерживаю истерический смех. Сейчас мне меньше всего нужно привлекать лишнее внимание. В зале и так уже перешептываются. Возможно, кто-то узнал меня. Даже думать не хочу, о чем они говорят и какие могут поползти слухи. «Темное прошлое снова настигло семейство Прокторов».

Ланни крепче обнимает меня за талию, и я понимаю: она тоже это заметила. Дочь напряженно прижимается ко мне, и я притягиваю ее еще ближе.

– Все будет хорошо, милая, – шепчу, уткнувшись в ее волосы. Она кивает, но на глазах все равно блестят слезы.

Снаружи до отвращения прекрасная погода. Яркое солнце, на небе ни облачка; удушливая влажная жара последних нескольких дней уступила место мягкому ветру. Репортеры замечают идущего с нами офицера, и камеры поворачиваются к нам, приближаясь.

От стольких нацеленных объективов на меня накатывает знакомая паника. Не могу смотреть в телекамеру, не вспоминая, каково было сидеть взаперти в той лачуге на плантации среди болот Луизианы и ждать, когда бывший муж начнет транслировать в прямом эфире мои пытки и убийство.

Сэм знает. Он тоже был там и сам видел, какие ужасы меня поджидали. Понимает, что у меня посттравматическое расстройство. Без лишних слов Сэм делает шаг вперед и идет, закрывая меня от камер.

Офицер ведет нас через улицу, мимо очередного полицейского кордона, к машине «Скорой помощи» на краю школьной парковки. У задней стены каталка, а на ней, скрестив ноги, сидит маленькая фигурка.

Коннор.

Я бегу. Никто даже не пытается остановить меня, понимая, что это бесполезно. Сын замечает меня как раз вовремя и соскальзывает с каталки. Хватаю его и крепко-крепко прижимаю к себе.

– Мам, – сдавленно произносит Коннор, и у меня разрывается сердце. Как будто он опять маленький мальчик, напуганный ночным кошмаром.

Отстраняюсь, чтобы осмотреть его. Руки и рубашка в крови – во влажных, липких пятнах.

– Ты не ранен?

Сын качает головой. Губы сжаты, на глазах слезы. Он выглядит испуганным, растерянным и непонимающим. Хочу помочь ему, но не знаю как.

Коннор прижимается к моей груди. Обнимаю его, испытывая желание держать его так бесконечно и защищать от всего мира. Но уже замечаю неподалеку мужчину и женщину. Оба в штатском, но, видимо, это те самые детективы, которые пришли поговорить с Коннором.

– Прости, – бормочет сын, утыкаясь мне в плечо.

– Все в порядке, – уверяю я, хотя и не могу знать наверняка. Я просто должна в это верить. – Тебе не за что просить прощения.

Сын поднимает голову, и в его глазах что-то вспыхивает. Он отводит взгляд в сторону, смотрит на Ланни и опускает голову, уставившись в землю.

– Это был Кевин.

Когда эти слова обрушиваются на меня, я замираю. Самое поразительное, что я совсем не удивлена. Интуиция уже несколько недель предупреждала меня насчет Кевина, а я только отмахивалась.

Ланни ахает. Коннор морщится. Его лицо вспыхивает. Он часто краснеет, когда чувствует себя виноватым.

Теперь, начав говорить, сын не может остановиться.

– Не понимаю, как он мог… – Коннор делает глубокий вдох. Точнее, пытается, но у него перехватывает дыхание. – Как он мог… – Качает головой, стиснув зубы. – Просто стоял там и стрелял, и… как? Как он мог так поступить с нашими друзьями? Как будто они не живые люди, как будто у него не настоящий пистолет с настоящими пулями, и кровь не настоящая… Он просто застрелил их. Как он мог? Зачем…

Теперь он дрожит. Прижимаю его к плечу, заглушая его бормотание, и крепко обнимаю:

– Ш‐ш‐ш. Все хорошо. Ты в безопасности. Я рядом.

– Я не понимаю, – приглушенно повторяет Коннор. – Он же был моим другом.

Он подавляет рыдания.

Пытаюсь подыскать слова, чтобы успокоить сына, и не нахожу. Мне знакомы и это смятение, и чувство, что тебя предали, когда кто-то из близких совершает немыслимое. Я знаю, что есть вещи, которые нельзя объяснить. И что у некоторых людей просто гнилое нутро. Но это знание не смягчает боль.

Кто-то рядом откашливается. Оглядываюсь и вижу стоящих в ожидании детективов. Коннор, видимо, тоже слышит кашель и выпрямляется.

– Миз Проктор? – уточняет женщина-детектив. Я киваю. – Разрешите задать вашему сыну несколько вопросов?

Бросаю взгляд на Сэма, пытаясь понять, позволять ли Коннору говорить с полицией без звонка адвокату. Я уверена, что Коннор не имеет никакого отношения к стрельбе. Но я помню, как еще раньше, в этом году, копы сразу заподозрили сына, что он потенциальный школьный стрелок, как только кто-то взломал школьный форум и разместил там ложные угрозы от его имени.

Коннор, однако, не колеблется.

– Я готов, – говорит он мне.

Я все еще сомневаюсь:

– Уверен?

Он кивает и делает шаг в сторону, скрестив руки и ссутулившись. Никогда не видела сына таким встревоженным. Он кажется младше своих лет и не таким уверенным, как утром перед уходом в школу.

Коннор судорожно вздыхает.

– У него была куча стволов, – объясняет он, не дожидаясь вопросов детективов. – Ну, то есть у его родителей, в сейфе. Но Кевин знал код, доставал их и баловался с ними. Иногда мы тренировались в стрельбе по мишеням в лесу. – Он смотрит на меня и опускает глаза. – Прости.

У меня нет слов. Я была готова поклясться на Библии, что мой сын знал, как важно соблюдать меры безопасности, знал, как обращаться с оружием, знал, что играть с ним неправильно и опасно. Я постоянно вдалбливала детям, что оружие – не игрушка. Что с ним нужно быть осторожными.

Я потрясена, что Коннор наплевал на мои предупреждения. Хочется обвинить в дурном влиянии Кевина, чтобы оправдать сына, но и сам Коннор не такая уж невинная овечка, если позволил себе подпасть под чужое влияние.

Я впервые по-настоящему поражена, как много не знаю о собственном сыне.

Но сейчас не время обсуждать это с Коннором. Ругать его за игры с оружием бесполезно. Очевидно, он и сам это понимает. Мне остается только кивнуть. Не знаю, что еще делать.

– Вчера он поссорился с парой ребят, – продолжает Коннор. – Не в реале, в игре. Они наговорили ему всяких гадостей. Он пообещал отомстить. Я думал, он просто шутит. Я правда так думал. Я решил, что он просто устроит засаду в игре и надерет им задницы. Но потом… я увидел его в коридоре. Он подошел к Майку и просто… – Коннор, замешкавшись, бледнеет и несколько раз судорожно сглатывает ком в горле, прежде чем находит силы продолжить. – Взял и выстрелил в него. Друг Майка, Джуниор, стоял рядом – Кевин и в него выстрелил. А потом… просто ушел. Мам, я пытался спасти их. Но там было столько крови…

Коннор дрожит, как осиновый лист. Я снова обнимаю его.

– Все хорошо, – шепчу ему. – Ты жив, ты не ранен. Это самое главное. Детка, я так счастлива, что ты в порядке… – Оглядываюсь на дочь. – Так счастлива, что вы оба в порядке…

Ланни присоединяется к нашим объятиям, а Сэм обнимает всех. На секунду мы прижимаемся друг к другу – семья, защищающая себя от всего мира и его опасностей.

Но потом мне приходится выпустить Коннора и позволить детективам увести его. Сэм шагает рядом с сыном, обнимая его за плечи. А я с Ланни иду обратно через улицу к нашей машине. Я не реагирую на камеры и на вопросы, которые сыплются из толпы набежавших репортеров. И думать не хочу, как они начнут неистовствовать, когда поймут, что сын Мэлвина Ройяла дружил со стрелком и стал свидетелем преступления.

Какая ирония судьбы… Все эти годы я считала Мэлвина Ройяла главной угрозой для сына. Сегодняшние события напомнили: кроме нашего прошлого, в мире существуют и другие опасности.

4

Гвен

Кеция звонит, едва мы возвращаемся домой. Беру трубку и слышу ее напористый голос:

– Я только что видела в новостях про стрельбу. Пожалуйста, скажи, что с детьми все хорошо.

– С ними все хорошо, – заверяю я ее.

У нее вырывается вздох облегчения:

– Господи, Гвен… Что произошло, черт побери?

Слышу доносящийся через коридор шум воды: Ланни принимает душ. Я расслабляюсь, зная, что она меня не услышит. Я мало кому доверяю, но Кеция Клермонт – одна из таких людей. Она любит моих детей почти так же сильно, как и я. Представляю, каково ей было узнать эти новости.

Опускаюсь на диван, обмякнув от усталости после переживаний этого дня.

– Один мальчик принес в школу оружие. Кажется, какая-то дурацкая обида из-за компьютерной игры. Двое учеников ранены, в критическом состоянии.

Кеция чертыхается.

– И почему такое до сих пор происходит?

– Коннор все видел. Он свидетель.

– О нет, – в ужасе выдыхает Кеция.

– Стрелок – один из его близких друзей, – добавляю я. Странно говорить такое. Кажется, что все это не взаправду. Я ведь знаю Кевина: он сидел за моим столом на семейных обедах, ночевал у нас… Да, он не слишком мне нравился, но я никогда бы не подумала, что он на такое способен.

Хотя я никогда не думала, что и Мэлвин способен на то, что совершил. Наверное, я плохо разбираюсь в людях.

Кеция молчит, обдумывая услышанное.

– Как Коннор?

– Еще в школе. С ним беседует полиция.

Кеция переводит дыхание, но я уже знаю, что она собирается сказать.

– Не волнуйся, с ним Сэм, – успокаиваю ее. – Я предлагала вызвать адвоката, но Коннор решил сам поговорить с полицией.

– Может, приехать? Смогу через пару часов.

Я чувствую невероятную благодарность, что у меня такие верные и преданные друзья. У меня был период, когда я думала, что больше никогда никому не смогу доверять.

– Спасибо, но, думаю, мы сами справимся.

– Дай знать, если что, хорошо?

Я улыбаюсь:

– Конечно.

– Смотри у меня, Гвен Проктор, – говорит Кеция притворно грозным тоном.

– Я не стану просить женщину на двадцатой неделе беременности прыгать в тачку и подвергать себя возможной опасности. Опять.

– А ты знаешь, что я полицейский детектив, а? Я не боюсь опасностей.

– Знаю. Жаль, что не боишься… Ну, конечно, я позвоню, если потребуется.

– Только попробуй не позвонить.

– Как там малыш?

После сегодняшнего ужаса приятно вспомнить, что в мире есть и хорошее.

Голос подруги смягчается, и я живо представляю ее улыбку.

– Он в порядке.

– Он?

Когда я в последний раз говорила с Кецией, она и Хавьер еще не знали пол будущего ребенка.

– Или она. Никак не могу определиться. На этой неделе я ходила на УЗИ, но врач не сумела толком рассмотреть. – Подруга смеется. – Наверное, он – или она – слишком стеснительный.

– Ты сделала УЗИ? Я думала, анатомическое сканирование только через пару недель…

– Да, но прямо на службе у меня начались судороги и кровянистые выделения. Хави перепугался и отвез меня в больницу. Не волнуйся, меня полностью обследовали. Ребенок и я в порядке.

Кеция говорит небрежно, как будто ничего особенного не случилось, но я все равно волнуюсь.

– Ты не слишком много работаешь, а?

– А я уж думала, что теперь, когда рядом нет Престера, больше никто не будет ко мне цепляться…

– Уверена, твой отец и Хави так заботятся о тебе, что можно расслабиться.

Она смеется:

– Ты даже не представляешь. Я никогда не ела таких вкусняшек, как сейчас.

Нетрудно представить, как эти двое заботятся о Кеции. Они обожают ее – и есть за что. На секунду мне становится грустно, что я не рядом с подругой. Первая беременность страшит, и я знаю, как хорошо, когда рядом есть женщина, которая уже проходила через это.

Старая рана еще саднит. Стиллхаус-Лейк стал нашим домом, а потом нас выжила семейка местных криминальных авторитетов, недовольная вниманием, которое привлек к этому месту мой бывший муж. Иногда я лелею надежду, что Бельденов накажут, но до сих пор им удавалось уклоняться от всех попыток властей привлечь их к ответственности.

– Ты была рядом с нашим домом в последнее время? – спрашиваю подругу. Переехав в Ноксвилл в прошлом году, мы пытались продать дом в Стиллхаус-Лейке, но безуспешно. В конце концов мы решили недорого сдавать его, и желающие нашлись. В основном те, кто хотят спокойно отдохнуть на берегу озера. Время от времени кто-то снимает дом из-за его дурной славы – ведь он принадлежит бывшей жене Мэлвина Ройяла. Вот когда полезно иметь лучшую подругу-полицейскую.

Отец Кеции, Изи, живет неподалеку, и она время от времени заглядывает в те края – и заодно проверяет, как наш дом, все ли в порядке.

– Всего несколько дней назад. Все нормально.

– Спасибо. В эти выходные заезжает новый арендатор. Если увидишь в окнах свет, не удивляйся.

– Буду держать ухо востро. – Она делает паузу. – Серьезно, Гвен, с тобой все нормально?

В ее голосе искреннее беспокойство, и у меня сжимается горло. Кеция была со мной на маяке несколько месяцев назад, когда Джонатан Уотсон пытался убить меня. Она тоже получила психическую травму, когда сидела в наручниках в диспетчерской и наблюдала, как Джонатан заставляет меня участвовать в его извращенных играх. Именно она предупредила, что он собирается ударить током по металлической лестнице, по которой я поднималась. Это спасло мне жизнь, хоть и подвергло Кецию – и ее будущего ребенка – серьезной опасности.

Она готова ради меня на все.

Еще утром я ответила бы, что все замечательно. Ужасно, как быстро все может измениться, и я знаю это, как никто другой. Я уже проходила через это.

– Со мной все будет нормально, – отвечаю подруге.

– Не понимаю, как ты справляешься, Гвен. Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю.

Я не говорю Кеции, что у меня просто нет выбора.

– Сама поймешь, когда возьмешь на руки свое сокровище. Ради него ты пойдешь на все.

– Ты хорошая мать, – произносит Кеция.

Я улыбаюсь:

– А ты хорошая подруга. А теперь погладь малыша в своем животике и передавай привет Изи и Хави. Скажи им, что увидимся через пару недель на вечеринке в честь будущей мамы.

* * *

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я слышу, как на подъездную дорожку сворачивает пикап Сэма. Как только дверь открывается, я сразу прижимаю Коннора к себе и крепко обнимаю.

Секунду сын терпит, а потом начинает извиваться.

– Да ладно тебе, мам, – приглушенно просит он, уткнувшись мне в плечо.

Не слушаю и продолжаю его обнимать, а потом наконец отпускаю:

– Как все прошло?

Он пожимает плечами:

– Нормально.

Типичный ответ ни о чем. Стараюсь не раздражаться, учитывая, через что Коннору сегодня пришлось пройти.

– Как себя чувствуешь? – не отстаю от него.

Сын морщится:

– Обязательно говорить об этом прямо сейчас?

Мне хочется ответить: да, обязательно. Я почти весь день так волновалась за него. Сначала боялась, что с ним что-то случилось, а когда узнала, что он в безопасности, ужаснулась тому, что Коннору пришлось пережить.

Но еще я понимаю: то, что сейчас так важно для меня, не обязательно важно для сына. Смотрю на его большую, не по размеру, футболку с названием школы, в которую ему, должно быть, дали переодеться, потому что его собственная одежда была в крови. На руках остались полосы в тех местах, где он пытался смыть кровь, но не до конца. Его ногти тоже еще в крови.

Сердце разрывается при виде сына и от понимания, чему он стал свидетелем. Хочется прижать его к себе и сделать так, чтобы все стало хорошо, но, боюсь, от этого будет больше вреда, чем пользы.

Сморю на Сэма в поисках совета. Он провел с Коннором последние несколько часов и лучше меня знает его эмоциональное состояние. Сэм прекрасно понимает мой вопрос и слегка кивает, намекая: сына лучше отпустить.

– Ладно, – неохотно сдаюсь я. – Иди приведи себя в порядок.

Коннор явно приободрился.

– Позвонила твоему психотерапевту, – добавляю я. – У вас встреча в понедельник, но он сказал, что может принять тебя раньше, если захочешь. И, конечно, если что-то нужно, я рядом. Мы все рядом.

– Спасибо, мама, – бормочет Коннор, обходит меня и направляется в свою комнату. Я смотрю ему вслед и вижу, как он ссутулился. В груди становится больно.

Как только дверь за сыном закрывается, я поворачиваюсь к Сэму:

– Как он?

Сэм тяжело вздыхает, и я замечаю, как напряжены его плечи. У него тоже выдался нелегкий денек.

– По-моему, неплохо, с учетом всех обстоятельств. Ему нелегко пришлось. Думаю, сейчас он подавлен и слегка замкнулся.

– Он рассказал, что произошло?

– Он не так уж много знает. Сказал, что был у Кевина вчера вечером, когда тот в онлайне поссорился с друзьями, которые устроили ему засаду в компьютерной игре. Сказал, что не придал этому особого значения: такое случилось не в первый раз. И еще сказал, что Кевин ненавидит проигрывать, особенно на людях. Что он, возможно, пытался сохранить лицо.

Сжимаю виски́, вспоминая вчерашний вечер, когда я подумывала позвонить маме Кевина и попросить отправить Коннора домой. Если б я так и сделала, могло что-то измениться? Тогда Коннор не стал бы свидетелем всего этого?

– Значит, все из-за какой-то дурацкой игры? – спрашиваю я с отвращением.

– Похоже на то. – Сэм гораздо спокойнее меня, но в его глазах я замечаю бурю. Сегодняшние события повлияли на него так же сильно, как и на меня. Просто последние несколько часов ему пришлось скрывать смятение и выглядеть сильным ради Коннора.

– Когда приехали копы, Кевин был ранен, – продолжает он. – Они думают, что он сам в себя выстрелил. Он в реанимации вместе с двумя жертвами. Полиция узнает больше, когда… если они выкарабкаются.

Я качаю головой:

– Как жаль… Бедные родители…

Вспоминаю, каково было сидеть в зале сегодня утром, когда мы все смотрели друг на друга, гадая, кто вернется домой с детьми, а кто нет. Никому не пожелала бы такой пытки.

– Они проверили Коннора на следы пороха на руках, – добавляет Сэм.

Я удивлена:

– Почему?

– Думаю, просто перестраховываются. Это как раз тот случай, которые привлекают внимание прессы.

– Да, я понимаю, просто… Коннор ведь абсолютно ни при чем.

Только произнеся это, я замечаю, что в моем голосе прозвучала вопросительная нотка.

– Конечно, ни при чем, – отвечает Сэм без тени сомнения и обнимает меня.

Прижимаюсь к нему. Много лет я не верила, что когда-нибудь снова буду чувствовать себя в безопасности. Что мне станет легко, и я смогу расслабиться, а сильным побудет кто-нибудь другой.

– С ним все будет хорошо, Гвен, – обещает Сэм, касаясь губами моего лба. – Он уже многое пережил. Он справится.

– Знаю, – отвечаю ему. Мне тоже хочется быть уверенной, как Сэм. Все когда-нибудь достигают критической точки, когда все становится просто невыносимо. Мне ли не знать.

Сэм отстраняется и прижимает ладонь к моей щеке:

– Я знаю, ты хочешь помочь ему справиться с этим.

Мне удается выдавить подобие улыбки. Он видит меня насквозь.

– Конечно, хочу.

– Мне кажется, сейчас лучше дать ему время попробовать справиться самому.

– Ему же всего пятнадцать! Он еще почти ребенок, – протестую я.

– Коннор так не считает. И, боюсь, чем больше мы будем давить, тем сильнее он замкнется в себе. И тем меньше шансов, что обратится к нам, когда ему понадобится помощь.

Выслушивать это нелегко, но Сэм говорит дело. Пытаюсь понять, что подсказывает мне интуиция, но внутри полный бардак. Я не могу разделить, что хорошо для меня и что хорошо для Коннора. Такая неопределенность непривычна, и мне это не нравится.

– Наверное, ты прав, – соглашаюсь в конце концов.

– Подождем несколько дней, – предлагает Сэм. – Думаю, ему просто нужно дать время, чтобы разобраться в себе, а потом объяснить это нам. Или кому-то еще.

Вспоминаю маяк – как я падала с высоты и думала: мне конец. Мне было очень страшно: не за себя, а за детей – что будет с ними без меня. Я знала, что Сэм позаботится о них, и это утешало. Но все равно сомневалась, хорошо ли подготовила их к жизни.

Тогда я поняла, что не всегда смогу их защитить. В конце концов им придется научиться жить самим.

Поэтому в последние месяцы я заставляла себя давать детям больше свободы и самостоятельности, хотя инстинктивно была против. Поэтому разрешила Ланни отправиться на выходные в колледж на встречу будущих абитуриентов. Поэтому не мешала Коннору дружить с Кевином.

Может, я ошибалась. Может, они не готовы. Но как иначе они научатся жить самостоятельно?

Я не знаю правильный ответ и даже не уверена, есть ли он вообще. Интуиция, которой я всегда доверяла, теперь меня подводит. И я решаю довериться Сэму.

– Если ты считаешь, что надо дать ему немного свободы…

– Да, считаю. – Он снова обнимает меня. – Мы пройдем через это вместе. Все будет хорошо. Обещаю.

* * *

Первый репортер звонит на домашний телефон сразу после десяти вечера. Я сижу на диване, не в силах заставить себя лечь спать, все еще потрясенная событиями сегодняшнего дня. Какая-то частичка меня подсказывает: нужно быть начеку, хоть я и не знаю почему. Просто такое чувство, что где-то рядом притаилась опасность и нужно быть готовой.

Вскоре ожидания оправдываются: раздается стук в дверь. Я не хочу рисковать и сначала достаю из сейфа под диваном пистолет. Прижимаю к себе, крадучись подхожу к окну и выглядываю. На улице стоит фургон телевизионщиков.

Наверное, репортерша замечает, как дрогнули занавески, потому что начинает выкрикивать вопросы прямо через дверь:

– Миссис Проктор, нам известно, что ваш сын Коннор сегодня стал главным очевидцем стрельбы в школе Кресент-Вью. Он может это прокомментировать? Наши источники утверждают, что он был близким другом стрелка. Он знал о его планах? Он в этом замешан?

Позади раздается шум, я напрягаюсь и быстро оборачиваюсь. В конце коридора стоит Коннор. Он в джинсах и футболке, волосы не растрепаны – значит, еще не ложился. Судя по тому, как он побледнел, сын услышал вопросы репортерши.

Он видит пистолет у меня в руке и начинает дрожать. В глазах паника.

Во мне инстинктивно вспыхивает желание уберечь сына. Мигом прячу пистолет в сейф под диваном, подхожу к Коннору и обнимаю. Он не сопротивляется.

– Ш‐ш‐ш, малыш, – шепчу я, прижимая его ближе. – Все хорошо. Ты в безопасности.

Снова стук, теперь громче. Новый поток вопросов через массивную деревянную дверь. Коннор трясет головой:

– Я не хочу говорить с ними. Пожалуйста, не надо.

Я вспыхиваю от гнева на репортершу. Как она посмела заявиться сюда и нарушать покой в нашем убежище? Но в то же время понимаю, что на самом деле злюсь на себя. Я должна была это предвидеть. Копы обещали не разглашать прессе, что Коннор – свидетель, но учитывая, сколько народу задействовано в расследовании, рассчитывать на такое обещание наивно. Эта история – сама по себе журналистская сенсация, а с учетом прошлого нашей семьи – просто золотая жила.

И я знаю: дальше будет только хуже.

– Мама? – На пороге своей комнаты появляется Ланни. Она такая беззащитная в поношенной футболке «Рэмоунз»[10] и в шортах. Ноги босые, фиолетово‐розовые волосы распушились вокруг головы, словно радуга.

Позади нее стоит Сэм. Судя по тому, как сжаты его челюсти, он готов на все, чтобы защитить семью.

– Я уже позвонил в полицию и сообщил о незаконном проникновении. Они кого-нибудь пришлют.

Я бы на это не рассчитывала. У полиции наверняка есть дела поважнее, чем отгонять от нас репортеров.

– Какая разница… Журналюги будут просто караулить на улице.

Как раз в этот момент к хору репортеров снаружи присоединяется новый голос – более высокий и молодой. Я мгновенно узнаю его.

– Убирайтесь с дороги, вашу мать! И вообще валите отсюда к чертям. Хватит делать из трагедии развлечение, никчемные придурки!

Ключ поворачивается в замке, и дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы Ви – Вера Крокетт – могла проскользнуть внутрь и захлопнуть ее за собой.

– Твою мать, – бормочет она себе под нос, задвигая засов и перезапуская сигнализацию, прежде чем повернуться к нам.

Ви выглядит строже обычного: свободная рубашка, заправленная в высокие джинсы, неброский макияж, выбившаяся прядь волос убрана за ухо. Единственное, что неуместно, – огромные тапочки на ногах.

– Примчалась, как только услышала о стрельбе. Вы в порядке?

Последний вопрос адресован конкретно Коннору и Ланни. Ланни вместо ответа бросается к Вере и позволяет обнять себя.

Раньше между ними была дружба – или нечто большее. Не знаю, что там у них сейчас, да и не важно: главное, что Ланни есть на кого опереться, кроме меня. Ви умеет ее утешать, а именно это Ланни и нужно.

Поскольку в ближайшее время никто не собирается спать, я удаляюсь на кухню, наливаю себе и Сэму по бокалу вина и готовлю горячий шоколад для детей. Они тоже садятся за стол. Ланни задирает ноги на край стула, подтянув колени к подбородку.

Коннор сутулится, теребя выбившуюся из футболки нитку. Он изо всех сил притворяется, что все хорошо, но его выдают покрасневшие от слез глаза. Больно видеть детей в таком состоянии. Именно от этого я пыталась уберечь их – от ужасов жестокого мира. Они не должны были взрослеть так быстро, но им не оставили выбора.

Мэлвин позаботился об этом.

Ви роется в кухонных шкафчиках и находит упаковку печенья. Берет несколько штук и усаживается, бросив коробку на середину стола.

– Так что будем делать с придурками снаружи?

Меня не удивляет такая преданность Ви. Официально она не член нашей семьи, но мы как бы удочерили ее, когда помогли выпутаться из беды в Вулфхантере, в штате Теннесси[11]. Хотя формально она освобожденная от опеки несовершеннолетняя, мы по-прежнему помогаем ей деньгами. Мы для нее как семья.

Ланни и Коннор молчат. Сэм встречается со мной взглядом и кивает. Он знает, о чем я думаю: мы уже обсуждали это. Во всяком случае, решение очевидно. Занятия в школе отменены до конца недели, если не дольше, пока идет расследование и заделывают следы от пуль. Меньше всего сейчас мне хочется держать детей взаперти в доме, вокруг которого шныряют репортеры. Нужно увезти их подальше от пристального внимания и напоминаний о том, что произошло.

– Как насчет того, чтобы на время уехать из города? – предлагаю я.

Коннор замолкает, запихивая в рот несколько печенек.

– Мне тоже можно?

– Ну, конечно. К тому же полиция знает, как связаться с нами, если возникнут новые вопросы.

– А куда? В Стиллхаус-Лейк?

В глазах сына слабый проблеск надежды – напоминание о его привязанности к нашему старому дому.

– Увы, он сейчас арендован. – Мне больно разочаровывать Коннора. – Но в Северной Каролине пропала девушка, и Джи Би хочет, чтобы я расследовала это дело. Можем вместе поехать туда. Сэм уже взял отгул.

Сын на секунду задумывается:

– Мы тоже будем помогать в расследовании?

Раньше дети помогали мне, но, боюсь, сейчас Коннор не в том состоянии. С другой стороны, неплохо, если он на чем-то сосредоточится.

– Может быть, – отвечаю я.

Он пожимает плечами:

– Тогда я в деле. Все лучше, чем торчать сейчас в этом дерьмовом городишке.

Я вздрагиваю от таких слов, но не комментирую.

– А как насчет моей поездки в колледж на выходные? – спрашивает Ланни.

У меня внутри все сжимается. Я совсем забыла, что это так скоро.

– Прости, милая. Знаю, ты ждала с таким нетерпением, но сейчас не лучшее время. Можно перенести поездку на потом, когда все немного успокоится…

Дочь выдавливает из себя улыбку:

– Ничего страшного. Наверное, глупо думать об учебе в другом штате… Всем спокойнее, если я буду ближе к дому.

От покорности в ее голосе у меня разрывается сердце. Мои дети уже пожертвовали слишком многим из-за грехов их отца. Так больше не может продолжаться.

– Нет, ты должна поехать. Может, Сэм отвезет?

Тот кивает:

– С удовольствием.

Ланни в замешательстве морщит лоб.

– А… – Она бросает взгляд на Коннора, и я легко читаю ее мысли. Ланни хочет спросить, кто без нее позаботится о брате. Но передумывает и говорит вместо этого:

– Вряд ли Коннору сейчас стоит быть одному.

Жду, что сын начнет протестовать: он и сам справится, ему не нужна нянька… Но Коннор молчит. Это красноречивее всего говорит, как сильно повлияли на него сегодняшние события.

– Я поеду с Коннором и миз Пи, – подает голос Ви. Все удивленно смотрят на нее. Она пожимает плечами: – У меня каникулы, делать все равно нечего. Почему бы не поехать с вами.

Ланни поворачивается ко мне, и по ее лицу ясно, как отчаянно она хочет, чтобы я согласилась. Но я все равно колеблюсь. Мне не хочется, чтобы дочь лишилась возможности поехать в колледж, но не нравится идея, что наша семья разделится. Особенно сейчас, когда мы в центре внимания.

Я не готова отпустить Ланни в этот мир одну. Но знаю, что в конце концов придется. Что ж, по крайней мере, сейчас за ней присмотрит Сэм. Я знаю, он защитит ее даже ценой собственной жизни.

Надеюсь, до такого не дойдет.

* * *

Мои дети – профи по части сборов, так что на следующее утро мы спозаранку готовы к отъезду. За кружкой кофе я проверяю степень подготовленности Ланни, описывая ей разные ситуации и спрашивая, что бы она делала в таком случае. Она закатывает глаза, но отвечает. Мысль о том, что я научила ее постоять за себя, немного утешает.

Но еще больше утешает, что с ней едет Сэм.

– Ты точно уверена? – спрашивает он, когда мы останавливаемся в дверях гаража и Ланни закидывает сумку в багажник. Коннор и Ви уже побросали свои вещи во внедорожник и теперь борются за место на переднем сиденье.

– Нет, – честно отвечаю я. Мне уже не по себе от мысли, что дочь окажется так далеко.

– Я буду постоянно держать тебя в курсе, – успокаивает Сэм.

– И фото пришлешь?

Он ухмыляется:

– И видео.

– Не забудьте держать джи-пи-эс включенным.

– Я позабочусь о Ланни, – обещает Сэм.

– Знаю.

Он прижимает меня и целует. Я замираю, желая, чтобы это продолжалось подольше.

Затем настает очередь Ланни прощаться. Она подскакивает и быстро обнимает меня. Я сжимаю ее так крепко, что она начинает вырываться.

– Это всего на несколько дней, – напоминает дочь.

Все равно слишком долго.

– Всегда оглядывайся по сторонам, – наставляю я. – И не принимай ни от кого выпивку. Доверяй интуиции. Если чувствуешь что-то не то, сразу уходи.

Дочь бросает на меня испепеляющий взгляд, на который способна только семнадцатилетняя девушка.

– Знаешь, большинство мам просто говорят: «Пока, люблю тебя, повеселись».

– Я не большинство мам.

Она закатывает глаза:

– Да уж.

Я кладу руки ей на плечи:

– Можешь звонить когда угодно. По любому поводу.

– Я тоже люблю тебя, мама.

Ланни выворачивается из моих объятий, обходит пикап и садится впереди. Сэм уже за рулем и заводит мотор. Я со вздохом забираюсь во внедорожник. Ви выиграла битву за переднее сиденье, Коннор развалился сзади.

Сэм нажимает на пульт дистанционного управления, чтобы открыть дверь гаража, и мы выезжаем один за другим, сворачивая в разные стороны. Мы надеемся, что внезапный двойной выезд удивит репортеров, и они не погонятся за нами. Хотя мы оба знаем, как избавиться от «хвоста», и не слишком беспокоимся, что журналисты пронюхают, куда мы едем.

Путь до Гардении несложный, но иногда бывает немного утомительно плестись в очереди за огромными фурами на двухполосных горных дорогах. Я собиралась приехать в город пораньше, оставить Ви и Коннора в мотеле, привести себя в порядок и отправиться на встречу с родителями пропавшей девочки. Но чем ближе мы подъезжаем, тем больше мне не хочется оставлять детей вдвоем, особенно без машины. Поэтому я решаю взять их с собой. Кроме того, в мотеле Коннор только и делал бы, что читал, а Ви спала. С таким же успехом они могут заниматься этим в машине.

Без труда нахожу нужный дом и паркуюсь рядом. Поворачиваюсь так, чтобы одновременно видеть Ви на переднем сиденье и Коннора на заднем.

– Ничего, если я оставлю вас здесь?

Коннор закатывает глаза:

– Уверен, мы сумеем немного посидеть в машине, не влипнув в неприятности.

Ви пожимает плечами:

– Ну, не знаю… Если миз Пи оставит нам ключи, мы что-нибудь придумаем. Как насчет дрэг-рейсинга[12]?

Главная проблема Ви в том, что я в девяносто девяти процентах случаев понимаю, когда она шутит. Но остается небольшая вероятность, что она говорит всерьез.

– Никаких дрэг-рейсингов, – отвечаю я, выбираясь из машины и оставляя ключи в замке зажигания. – На этой тачке ты все равно проиграешь.

– С тобой такая скукотища, – дуется Ви.

– Давай так: ты обещаешь обойтись без дрэг-рейсинга, а я принесу гамбургеры и мороженое? – предлагаю сделку.

– Увы, я только что стала вегетарианкой, – вздыхает она.

– Тогда для тебя салат. – Я смотрю на Коннора. Мороженое – одна из его слабостей. – А ты согласен?

Он пожимает плечами, не в силах скрыть предвкушающий блеск в глазах:

– Да, пожалуй.

Пусть небольшая победа, но я и этому рада.

Разворачиваюсь и начинаю подниматься по дорожке к дому, рассматривая его. Дом прекрасный. Похоже, начала двадцатого века. Потом несколько раз перестраивался, не теряя своего очарования. В хорошем состоянии, свежевыкрашенный, с ухоженным садом. Интересно, это дело рук мистера и миссис Ларсон или их садовника? Учитывая размеры и вид других домов с палисадниками на этой улице, скорее последнее. Наверное, так проще жить: снаружи все как раньше, а внутренний мир хозяев медленно превращается в руины из-за пропажи дочери.

Стучу в дверь. Через минуту мне открывают сразу двое. Оба выглядят совершенно разбитыми, и я сразу понимаю: передо мной родители Джульетты. Это ясно по опущенным плечам, усталым глазам, тревожным морщинкам у рта. Боль так явно ощущается в каждой их клеточке, что у меня перехватывает дыхание.

Представляюсь, протягиваю удостоверение и пожимаю им руки. Они приглашают меня в дом. Переступая порог, оглядываюсь на Коннора и Ви. От одной мысли, что кто-то из них может пропасть, по моему телу пробегает дрожь, а глубоко изнутри его пронизывает боль.

Невозможно расследовать дело о пропавшем человеке без того, чтобы страх и паранойя не проникли в твою собственную жизнь. Стискиваю зубы и напоминаю себе: мои дети в безопасности. Мы в безопасности. И я сделаю все, чтобы так и оставалось.

5

Ви

Говорят, рыбак рыбака видит издалека. И наоборот: сразу понимаешь, когда перед тобой человек из другого мира. Именно это я чувствую при виде приближающейся девушки. Как непринужденно она подходит к машине и прислоняется к ней… На улице почти девяносто градусов[13], и я точно знаю, что металлическая дверца раскалена, но девушка даже не морщится. Интересно, ей что – нравится боль?

Или она выделывается? Как будто это произведет на меня впечатление. Или у нее все-таки получилось? Я еще не уверена, но точно знаю: рядом с ней я чувствую себя не в своей тарелке. Ведь сама я – что скрывать – из отбросов.

А эта девушка – совсем другое дело: в ней чувствуются деньги и лоск. Это видно по гладкому блеску ее темных волос и длинным ногам, на которых ни царапин, ни синяков. У меня и дня не проходит без нового синяка или пореза. Просто невозможно жить без мелких стычек с окружающим миром.

Я не доверяю девушкам с идеальным маникюром и макияжем, который не течет даже в жаркий полдень. И поэтому не доверяю девушке, заглядывающей в окно со стороны водителя.

– Что надо? – спрашиваю ее. Получается грубо, как я и рассчитывала. Девушка немного пугает меня, и я не хочу, чтобы она это поняла. Она из тех, кто бросается на слабого, как кот на мышь.

– Вы к Ларсонам? – отвечает она вопросом на вопрос.

– А тебе какое дело?

Девушка вздрагивает от моего тона, но не сдается:

– Понимаешь, она пропала. Девушка, которая там живет. Джульетта. Моя лучшая подруга.

Я замечаю, что она говорит о подруге в настоящем времени, и почти жалею девушку: она все еще надеется. Я собираюсь сказать ей об этом, когда Коннор высовывается с заднего сиденья и не слишком деликатно тычет в меня локтем.

– Мы знаем, – сочувственно произносит он. – Моя мать – частный детектив. Она приехала искать Джульетту.

Девушка бросает взгляд в сторону дома.

– Ларсоны наняли частного детектива? Что-то новенькое… – Она переключает внимание на Коннора. – Она профи?

– Лучшая в своем деле. Кстати, я Коннор. А это Ви, – он тычет пальцем в мою сторону. – Не обращай внимания, она не такая колючая, как выглядит. И как говорит. И как себя ведет.

Я сверлю его взглядом, бормоча под нос «придурок», но он только шире улыбается.

– Мэнди, – представляется девушка.

Коннор, похоже, вспомнил имя.

– Так это ты была с Джульеттой в тот день, когда она пропала…

Она слегка прищуривается:

– Откуда ты знаешь?

Он пожимает плечами:

– Читал ее дело по дороге сюда.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Ну конечно, он читал… Такой паинька – до мозга костей.

– А, ясно… – Мэнди скрещивает руки на груди и слегка вздрагивает. – Мне не очень хочется вспоминать тот день.

– Понимаю.

Коннор не собирается совать нос в чужие дела, а вот я слишком любопытна, чтобы промолчать. Наклоняюсь вперед – Коннор наполовину загораживает мне Мэнди – и спрашиваю:

– И что же тогда произошло?

Коннор набрасывается на меня.

– Она же сказала, что не хочет вспоминать, – шипит он.

Но меня так просто не остановишь.

– И что с того?

– Тебе не обязательно отвечать, – говорит Коннор девушке.

Я сильно щиплю его ладонь, чтобы ему точно стало больно.

– Сам говорил, что хочешь поиграть в детектива. Вот и начинай.

Коннор слегка краснеет.

– Я такого не говорил, – уверяет он Мэнди.

Она дергает плечом:

– Ничего страшного, я понимаю. Я уже привыкла быть девушкой, у которой пропала подруга. Люди всегда сразу об этом спрашивают.

Коннор напрягается. Это ему хорошо знакомо. Он всегда был сыном серийного убийцы, и я знаю, как он устал. И раз уж наша поездка должна стать передышкой от того дерьма, которое творилось дома, то я предлагаю:

– Хватит. Давайте договоримся прямо здесь и сейчас, что не будем вспоминать всякое дерьмо, которое случалось в нашей жизни.

Мэнди смеется:

– Тогда о чем нам говорить?

– Ну, например, где тут можно повеселиться? Пока этот городишко кажется чертовски скучным.

Мэнди смотрит так, что хочется выпрямиться и пригладить волосы. Вместо этого я сутулюсь, сверля ее сердитым взглядом. Она только улыбается:

– Вы здесь надолго?

– В каком смысле? Долго ли будем торчать возле этого дома? Вряд ли. Надолго ли в этом городишке? Кто знает…

Я не говорю ей, что наше пребывание здесь зависит не столько от расследования дела Джульетты, сколько от того, как быстро улягутся страсти после стрельбы в школе.

Мэнди ухмыляется:

– Ну, тогда наверняка еще потусим.

Она поворачивается и идет по дорожке к дому Ларсонов. Я замечаю, как она покачивает бедрами, и мне становится любопытно: она всегда так ходит или напоказ? Если второе, то для кого из нас предназначено шоу?

В воздухе все еще витает фруктовый аромат – похоже, от шампуня Мэнди. И, пожалуй, он мне нравится. И еще мне понравилось, как она морщила нос, улыбаясь.

– По-твоему, Мэнди хорошенькая? – спрашиваю Коннора.

Он открывает рот и тут же захлопывает, застигнутый врасплох внезапной сменой темы разговора. И пожимает плечами.

– Ну да. – Слегка краснеет, и это самый четкий ответ на мой вопрос. – А ты так не считаешь?

Она хорошенькая, но недоступная. Вроде тех дорогих магазинов, по которым меня таскала мать и грозила спустить шкуру, если я не буду все время держать руки в карманах. Хотя меня больше интересует не внешность Мэнди, а несостыковки в ней. Идеальный маникюр, гладкие блестящие волосы… и старые потрепанные сандалии и выцветшая серая футболка. Все это как-то не вяжется друг с другом, и я хочу знать почему.

– И какова ее роль? – спрашиваю Коннора вместо ответа на его вопрос.

– В чем?

– В том, что случилось. Пропажа девушки и все такое. Какую роль в этом играет Мэнди?

– О, теперь тебе интересно? – Тон Коннора становится надменным. Я дергаю плечом.

– Просто любопытно.

Он усмехается лукаво и понимающе:

– Странно, что тебе стало любопытно сразу после встречи с Мэнди. Втюрилась, Ви?

Вместо ответа я меряю его взглядом сверху донизу. Мои чувства не касаются никого, кроме меня, и уж Коннор-то должен знать, что не надо совать нос, куда не просят. Я выгибаю бровь.

– Хочешь поговорить о деле? Или лучше о том, что произошло вчера в школе?

Коннор вздрагивает, и дразнящие огоньки в его глазах исчезают – словно погасили свет. Я чувствую себя дерьмово, потому что это из-за меня. За свою жизнь он столкнулся с кучей дерьма, но как-то сумел не сломаться и не стать жестким и циничным. Не то что я.

Я не привыкла особо заботиться о других, но мне нравится Коннор, и он всегда хорошо ко мне относился. К тому же я понимаю, каково это – столько вынести.

Он начинает отодвигаться на заднее сиденье, и я останавливаю его, положив руку на плечо. Вспоминаю, как в свое время мечтала, чтобы кто-нибудь сделал для меня что-то хорошее, и говорю:

– Серьезно, Коннор. Ты как?

– Я в порядке.

Самый хреновый из всех возможных ответов.

– Люди, которые в порядке, не кричат во сне, – замечаю я.

Он хмурится, явно недовольный, что я слышала его прошлой ночью.

– Просто кошмар приснился.

Я фыркаю. Он хмурится еще сильнее.

На мгновение я узнаю́ в нем саму себя. Как он закрывается от всего мира в ожидании нового удара. Бо́льшую часть своей подростковой жизни я была именно такой, и знаю, как это тяжело.

Я не желаю ему такой участи. Заставляю себя немножко расслабиться и произношу: «Коннор». Только имя, ничего больше. Даю понять, что он несет чушь, и он это знает.

На секунду Коннор поднимает голову и смотрит мне в глаза. Это так тяжело – видеть в его взгляде боль и растерянность и не отворачиваться, не пытаться отгородиться.

– Просто… я видел, как Кевин это сделал. А я ведь знаю его. Мы были… мы остаемся… – Он проглатывает слово и качает головой. – Мы были друзьями.

Я киваю. Именно я нашла тело матери, когда ее застрелили из дробовика. У нас с ней были не лучшие отношения, но все равно она моя мать. Я помнила, как она обнимала меня маленькую и утешала, что все будет хорошо.

Знаю, что не могу ничего исправить – и никто не может. Но я могу посидеть рядом с Коннором, чтобы тот понял: он не один. Свешиваюсь через сиденье и глажу его по плечу, глядя в сторону. Коннор никак не реагирует, но проходит целых полминуты, пока он стряхивает мою ладонь. И я понимаю, что он взял себя в руки.

– Что ж, ты хотела узнать подробности? – Коннор явно хочет сменить тему, и меня это вполне устраивает.

– Выкладывай.

Он кивает, достает планшет, выводит на экран фотографию и показывает:

– Вот Джульетта Ларсон. Пропавшая девушка.

Рассматриваю фотографию. Джульетта очень симпатичная. Из тех, кто рождаются в маленьком городке, усердно, словно это настоящая работа, ищут в соцсетях советы, как правильно делать макияж, нацеливаются на самых популярных парней и, скорее всего, заполучают их. Участвуют во всех местных конкурсах красоты, усиленно готовятся и становятся образцовыми выпускницами, если только не совершат какую-нибудь глупость и не уронят себя в глазах других. В каждой школе есть шаблонные люди – шаблоны для того и существуют. Именно они помогают вам стать собой, выделиться из безымянной серой массы. Взять хоть меня. Одно время я была крутой тусовщицей, но потом стала сдерживаться. Нет ничего постыдного в том, чтобы быть как другие. Стыдно думать, что вырваться за рамки шаблона нельзя. По одному взгляду на фотографию Джульетты трудно понять, кем она станет: возможно, блестящей, уверенной в себе, гармоничной, успешной женщиной. Но не идеальной, потому что идеальных не бывает. Бывают реальные – такие, как я, как Коннор. Мы тоже еще растем.

– Ладно, так что случилось? – спрашиваю его.

Коннор вводит меня в курс дела, пересказывая в общих чертах показания подруг, Мэнди и Уиллы, о том дне, когда Джульетта исчезла. В основном день прошел скучновато: просто тусовались и болтались по городу, ища, чем себя занять. Хотя в основном подруги были предоставлены сами себе, их видели и прохожие, и проезжающие мимо автомобилисты, и люди из окон домов. Достаточно много очевидцев, чтобы подтвердить бо́льшую часть их рассказа.

– После обеда они решили отправиться в лес. Там есть какой-то старый заброшенный дом, который местные ребята называют Угрюмой хибарой, – это название Коннор произносит подчеркнуто иронически. – Они немного потусили там, а потом вернулись на шоссе и направились в город. Именно тогда парень в пикапе увидел их и остановился. Они с Джульеттой, похоже, знали друг друга. Она решила уехать с ним. Больше ее никто не видел.

– А что говорит тот парень?

– Его так и не нашли. Копы проверили все похожие по цвету и модели машины, какие только смогли. Но проблема в том, что он мог быть не из местных и уехал далеко. И его, возможно, никогда не найдут.

– Уилла и Мэнди его не узнали?

Коннор качает головой:

– Нет.

Я хмурюсь. Все девушки что-то скрывают – видит бог, у меня целая куча секретов, – но на то есть веские причины. Я храню секреты, потому что не люблю, когда другие все знают обо мне и пытаются указывать, что мне делать. А вот почему Джульетта скрывала этого парня от обеих лучших подруг? Значит, он из тех, с кем можно легко влипнуть в неприятности…

– Она могла свалить куда-нибудь с этим чуваком, как в идиотских любовных романах, – замечаю я.

Коннор пожимает плечами:

– Может, хотя вряд ли. Родители рассказали, как однажды Джульетта ушла из дома, но оставила записку, чтобы они не волновались, если не найдут дочь в ее комнате. Она, скорее всего, не сбежала бы, не предупредив родителей, что с ней все в порядке.

Я упираюсь ногами в приборную панель и барабаню пальцами по коленке, обдумывая услышанное.

– Что произошло в Угрюмой хибаре?

– Ничего. Они просто походили туда-сюда, потусовались и ушли.

Я фыркаю:

– Никто не потащится искать развалюху в лесу просто потусоваться и свалить. Они наверняка что-то скрывают.

– Думаешь?

– Да уж поверь. Я точно знаю, потому что и сама лазила по лесам. Они явно не все рассказали.

Кажется, Коннор не верит мне.

Поворачиваюсь к нему:

– Разве у вас не было какой-нибудь фигни в лесу – там, где вы выросли?

– Мы выросли в Уичито. Вокруг дома не было никаких лесов. А когда отца разоблачили, мне было всего семь.

Я закатываю глаза:

– Ну а потом? В Стиллхаус-Лейк? Только не говори, что в лесах возле вашего дома ничего не было. И что ты ни разу не ходил на разведку.

– Чтобы у мамы случился сердечный приступ, когда она не найдет нас?

В его словах есть логика. Гвен держит детей на коротком поводке. И не без причин. Ее можно понять. Но из-за этого ее дети ни разу не решились пойти гулять сами по себе. Обидно за них. Одно из моих лучших детских воспоминаний – как я заблудилась в лесу рядом с домом и придумывала всякие истории, чтобы подбодрить себя.

Я решаю сменить тему:

– Значит, эти девушки – Мэнди и Уилла – просто пошли домой?

– Ага.

– Их кто-нибудь видел по дороге?

Коннор хмурится и кликает по файлам в планшете.

– Насколько помню, нет. Но их сто раз допрашивали, и многое я бегло прочитал.

– Кто-нибудь из них потом писал Джульетте или звонил?

Коннор снова смотрит в планшет:

– Да. Обе и писали и звонили.

– И никаких зацепок?

– Никаких, – подтверждает Коннор.

Я киваю. Вспоминаю фото Джульетты, уверенно смотрящей в камеру с натренированной загадочной улыбкой на лице. Я не дура и понимаю: скорее всего, ее давно нет в живых. Во всяком случае, большинство думают так.

Но я не могу забыть двух девочек, которых мы нашли запертыми в подвале дома того старого адвоката в Вулфхантере. Они пропали так давно, что их перестали искать. А если с Джульеттой то же самое? Что, если ее держат где-нибудь в подвале на цепи, пока она не надоест похитителю и он не подыщет себе новую жертву?

Ее нужно найти.

6

Гвен

Отца Джульетты зовут Клифф, мать – Пэтти. Разглядываю их, идя вслед за ними по дому. Ему около сорока. Пузатый, с большими мозолистыми ладонями, наводящими на мысль: он много работает руками на воздухе. Хотя вид при этом бледный. И усталый.

Его жена не производит особого впечатления – опущенные глаза, ничего примечательного. Внешность самая заурядная, без изюминки. Даже каштановые волосы кажутся какими-то пыльными. Хотя, наверное, раньше она выглядела шикарнее, судя по дизайнерскому трико для йоги, которое теперь висит на ней как тряпка: внешний вид явно заботит Пэтти меньше всего. И я ее понимаю.

Хозяева ведут меня через гостиную, оформленную со вкусом, но довольно стандартно – словно скопированную из какого-то журнала. Ничего своего, особенного, кроме одной стены – что-то вроде алтаря, посвященного дочери.

Над камином огромный портрет Джульетты, вся каминная полка уставлена ее фотографиями. На них Джульетта просто красавица и выглядит безукоризненно, словно модель с обложки подростковой версии «Вог». Не представляю, что за совершенная комбинация генов породила лицо с такими идеальными пропорциями. Оно просто излучает сияние, заметное даже при тусклом свете.

Клифф и Пэтти, даже не взглянув на стену, быстро проходят через гостиную и столовую на кухню. Оттуда не видно ни портретов, ни фотографий. Может быть, родителям не хочется, чтобы дочь смотрела на них… Или на меня.

Оглядываюсь по сторонам, разглядывая кухню. Она яркая, современная, со светло-серыми шкафами, сверкающими гранитными столешницами и кухонными принадлежностями из нержавеющей стали. Все безупречно: ни отпечатка пальца, ни пятнышка. Сажусь и делаю глубокий вдох. В этом доме никто не готовит, здесь вообще не пахнет едой. Наверное, им приносят поесть соседи из сострадания, или Ларсоны сами что-то заказывают, когда находят в себе силы. Судя по заострившимся щекам Пэтти, это происходит не слишком часто.

Хозяева жестом приглашают к круглому деревянному столу в обеденном уголке возле кухни. Мы усаживаемся. В центре стола – стопка папок, тонкий ноутбук и мобильник. Клифф пододвигает все ко мне.

– Мы хотим вам помочь. Здесь копия ее дневника и другие бумаги, которые мы нашли у нее в комнате, – записки и всякое такое. Еще мы скопировали информацию с ее ноутбука и сделали резервную копию с ее мобильного на новый телефон. Пароль простой – один-два-три-четыре-пять-шесть.

Клифф берет мобильник, чтобы показать мне, и на заблокированном экране появляется фотография Джульетты с ее ровесницами. Отец морщится и кладет телефон на стол экраном вниз.

Вряд ли там есть что-то, чего я не знаю. Как только я согласилась взяться за дело, Джи Би прислала мне все материалы, включая файлы из ноутбука и телефона Джульетты. Но я все равно ценю стремление родителей помочь. Отодвигаю папки в сторону. Посмотрю их потом: вдруг в моих материалах чего-то не хватает…

– Спасибо, – благодарю я. – Это может пригодиться. Но сразу скажу, что я ознакомилась со всей информацией, к которой у нас есть доступ, – а ее очень много. И буду с вами откровенна, мистер и миссис Ларсон: у меня нет ощущения, что полиция, ФБР или Бюро расследований Северной Каролины многое упустили, если вообще что-то упустили. Судя по всему, они провели тщательное следствие. Я могу проверить все еще раз и попытаться найти то, что они могли не заметить. Однако вы должны быть готовы к тому, что результата не будет.

Оба кивают. Мать Джульетты так и не проронила ни слова. Зато отец подает голос:

– Да, мы понимаем, но нужно хотя бы попытаться. Вам удалось найти того похищенного сектантами мальчика, когда все остальные уже махнули на него рукой. Вы обязательно найдете нашу девочку.

Сейчас совсем другое дело, но я не могу сказать об этом вслух. Тогда никто даже не расследовал исчезновение парня, и мне просто повезло, что он оказался еще жив, когда мы его нашли. А к пропаже Джульетты подключились и пресса, и полиция, и ФБР.

Оба родителя держатся довольно замкнуто, словно оцепенев. Но когда после долгого молчания мать поднимает голову, я поражена выражением ее светло-карих глаз. В них сплошное страдание и мольба, чтобы все закончилось.

Инстинктивно тянусь к Пэтти и беру за руку. Она глубоко всхлипывает, но по-прежнему молчит. Наверное, не может выразить словами свои чувства. В ее душе настоящий ад, и единственный выход – моя только что протянутая рука.

Наконец она спрашивает:

– У вас есть дети, миз Проктор?

– Да. Дочери семнадцать, сыну пятнадцать.

Уголок ее рта слегка приподнимается. Не от улыбки, а от мысли, что у меня ребенок того же возраста, что и у нее.

Она опускает взгляд на наши все еще соединенные руки.

– Знаете, до рождения Джульетты было так странно ощущать, что внутри меня бьется еще одно сердце. Я клялась, что чувствую это, хотя врачи говорили, что у меня просто разыгралось воображение. Но я точно знала, что ее крошечное сердечко трепещет где-то глубоко во мне. И знала, что, если когда-нибудь оно перестанет биться – до ее рождения или после, я тоже это почувствую. Мир просто внезапно погрузится в тишину.

Она снова смотрит мне в глаза:

– Как думаете, вы бы почувствовали, если б что-то случилось с кем-то из ваших детей? Если б кто-то из них…

Она замолкает, не в силах договорить, будто это смертный приговор.

Я не отвечаю. Это и не нужно.

– Я все еще чувствую ее сердце, миз Проктор… – Ее голос охрип от многочасовых рыданий. – Моя малышка жива. Я точно знаю.

Умом я понимаю, что Пэтти никак не может знать, жива ли ее дочь. Но логика не имеет значения, когда речь идет о собственном ребенке. Я понимаю связь, о которой она говорит. Я сама чувствовала такое.

И теперь исчезновение Джульетты становится для меня личным делом. Я хочу найти ее не только ради денег или по долгу службы – это долг одной матери перед другой. Я не могу бросить эту женщину. Я ее последняя надежда, и нельзя лишать ее этой надежды.

– Сделаю все, что в моих силах, – торжественно обещаю ей, будто клянусь на Библии.

Знаю, это глупо. Шансы ничтожно малы. Мне не нравится быть тем последним шансом, на который вся надежда. У меня нехорошее предчувствие, что моя психика сильно пострадает при любом исходе дела. Но отказаться уже невозможно.

На леденящую долю секунды, забыв все наставления психолога, я вспоминаю, как сидела в запертой комнате рядом с женщиной с такой же нечеловеческой му́кой в глазах. Как обнимала ее, пока она истекала кровью в мучительной агонии. Кто-то должен был быть с ней. Чувствую, как на меня накатывает сначала горячая волна, а потом холодный прилив тошноты. Нет. Это в прошлом. Это совсем другое дело. Забудь.

Пэтти сжимает мою ладонь, возвращая в настоящее.

– Спасибо, – шепчет она, убирает руку и вытирает глаза, прежде чем вздохнуть и изобразить вежливую улыбку. – А теперь могу я предложить вам чай со льдом?

Переход резкий, но, похоже, необходимый. Переключиться на привычное южное гостеприимство – единственный способ не рухнуть в бездну боли. Пэтти явно нужно побыть одной, чтобы прийти в себя, и я киваю.

– Было бы чудесно, спасибо.

Пока она достает из холодильника стаканы и кувшин, я вынимаю свои папки и блокнот. И беру свой телефон.

– Не возражаете, если я включу диктофон? Мне легче работать, когда не нужно записывать, и я могу сосредоточиться на вашем рассказе.

Я умалчиваю, что это к тому же позволяет мне сосредоточиться на людях, на их манере разговора. Сразу заметно, если они нервничают или путаются в показаниях.

Клифф кивает, а Пэтти ставит перед нами стаканы. Из вежливости делаю глоток и приступаю.

– Итак, – обращаюсь я к обоим, – расскажите, что произошло.

Знаю, что они повторяли эту историю тысячу раз и никогда не перестанут переживать ее заново. В этот момент я задумываюсь, насколько сильна до сих пор эмоциональная связь между словами и описываемым ими событием. Или теперь это просто слова?

– Утро было самым обычным, – начинает Пэтти. – Кажется, Джульетта встала немного пораньше, но, в общем, ничего особенного. Она собиралась встретиться с подругами, как почти каждый день.

– Какой у нее распорядок дня? Она принимает душ по утрам? Красится? Выбирает, что надеть?

Губы Пэтти подергиваются в отдаленном намеке на улыбку.

– Да уж, не приведи господь… Сорок пять минут на душ, еще тридцать на прическу. Она уделяет внимание каждой мелочи, понимаете? Заколки, очки от солнца, туфли, побрякушки… Всегда собирается так, будто сегодня у нее фотосессия для «Вог».

Конечно, я видела ее фотографии – тысячи селфи, и одиночные и групповые. Джульетта обожает «Инстаграм», «Вотсап» и «ТикТок». У федералов целая папка с ее снимками из соцсетей. Я бегло просмотрела их, но собираюсь привлечь Ви и Коннора. У Коннора одна точка зрения, у Ви другая.

– Она завтракала?

– Только апельсиновым соком, – отвечает Пэтти.

– Ей утром звонили? Присылали сообщения?

Пэтти закатывает глаза.

– Господи, да ей все время шлют. – Она издает звук, отдаленно напоминающий смех. – Наверное, не один десяток до того, как она вышла из дома.

– Кто ушел из дома первым?

Пэтти ненадолго замолкает: вопрос неожиданный.

– Клифф ушел на работу. А Джульетта – почти сразу после него, минут через пять.

– Пешком? На велосипеде? Или ее кто-то подвез?

– Пешком. Ей нужно было на другой конец улицы, встретиться с подругами.

Пока что показания не отличаются от тех, что я уже читала. Словно запись, повторяющаяся один в один.

Затем Пэтти добавляет:

– Я вытирала посуду. Потом подошла к двери. Джульетта прошла по улице и встретилась с Мэнди и Уиллой. Сама не знаю, зачем я решила посмотреть. Просто так.

– Что-нибудь показалось вам странным? – продолжаю расспросы. – Девушки ни на кого не смотрели? Кто-нибудь вел себя необычно?

Она качает головой:

– Нет. Все как обычно. Они повернули за угол. А потом все вернулись домой, кроме Джульетты…

На мгновение ее глаза затуманиваются, и я знаю, что именно она представляет: как Джульетта выходит из-за угла в конце квартала, улыбается и возвращается в ее жизнь, словно никогда не исчезала. Эта фантазия помогает Пэтти не пасть духом. Но мне придется разрушить эту фантазию.

– Когда вы забеспокоились? Почему решили проверить, как она?

– Около четырех я послала ей сообщение, чтобы она забрала в аптеке лекарства для меня, – говорит Пэтти. – Она должна была вернуться домой не позднее семи, но не пришла, и я стала звонить ее подругам. И Мэнди, и Уилла ответили, что Джульетта бросила их и уехала с каким-то своим знакомым парнем примерно в полшестого. С тех пор они ее не видели.

В дверь осторожно стучат. Я вздрагиваю с опаской: вдруг это Коннор или Ви. Клифф встает, чтобы открыть. Когда он возвращается, за ним идет девушка лет пятнадцати-шестнадцати – с белой кожей, с длинными блестящими черными волосами, которые лежат так ровно, словно она их только что пригладила. Подростком я всегда завидовала таким волосам. Увидев меня, гостья нервно теребит пальцы.

– Ой, – говорит она. – Простите, не знала, что вы не одни…

– Это миз Проктор. – Пэтти берет девушку за руку и усаживает за стол. – Она приехала помочь нам найти Джульетту. Миз Проктор, это Мэнди Стрикленд, одна из лучших подруг Джульетты.

Конечно, я читала ее показания и собиралась поговорить с ней, как только появится возможность. По счастливой случайности она появилась здесь как раз тогда, когда мы говорили о ней.

– Привет, Мэнди. Как дела?

Девушка пожимает плечами, и становится еще заметнее, как она сутулится. Какой бы Мэнди ни была раньше, сейчас она выглядит подавленной. Это заметно даже по одежде: старая серая футболка, поношенные шорты, потертые кожаные сандалии. Никаких украшений на руках. Золотая цепочка на шее прячется за вырезом футболки.

Единственное, что бросается в глаза, – свежий маникюр и педикюр: лак отливает зеленым. Это заставляет меня присмотреться повнимательнее, и я замечаю еле заметный макияж вокруг глаз. Все это явно неспроста.

Клифф молча предлагает девушке чай со льдом, и она жадно пьет, сжимая стакан обеими руками.

– Мэнди время от времени заглядывает проведать нас, – Пэтти кивает и поглаживает гостью по плечу. – Мэнди, мы как раз говорили про тот день, когда пропала Джульетта. Ты не против еще раз вспомнить, как все было? Что тогда произошло?

Мэнди делает судорожный глоток, поспешно ставит стакан на стол – так что позвякивает лед – и сцепляет пальцы.

– Ну, мы встретились с Джульеттой на углу, как обычно, и ненадолго зашли в скейт-парк…

– Ты, Джульетта и Уилла? – перебиваю я. Она кивает.

– Вы все катаетесь? – спрашиваю ее. В показаниях упоминался скейт-парк, но ни слова о скейтах.

– Нет. Нам просто нравится смотреть, как парни катаются. Там в основном парни и еще пара девушек, которые не боятся синяков и ссадин. Ну, вы понимаете: спортсменки.

– Сколько вы там провели?

– Около часа.

Она методично ведет меня по пройденному ими маршруту, минута за минутой. Зашли в кафешку – попить. Пофлиртовали с парнями на старой баскетбольной площадке. Спустились к реке после полудня.

– И тогда Джульетта захотела сводить нас в Угрюмую хибару. Ну, мы, вообще-то, и так знали, где она, просто… никогда не были внутри.

– Это старый дом Майлама, – поясняет Клифф. – Пустует уже лет двадцать. Все время ходят разговоры, что пора его снести – там всякое творится… Ну, вы понимаете: пьянки, секс, наркотики, вечеринки… Я сам за последние пару месяцев много раз хотел спалить его. Удержался только потому, что, может, там найдутся какие-то улики… Хоть одна.

– Очень может быть, – соглашаюсь я. – Хорошая мысль. Учту.

Он кивает. Я замечаю, как напряжены его спина и шея, и опять поворачиваюсь к Мэнди:

– Значит, вы отправились в Угрюмую хибару. Вы собирались там с кем-то встретиться?

– Нет, просто… Походили вокруг, потом зашли внутрь. – Мэнди передергивает. – Там так мерзко! Старые матрасы, везде пивные бутылки… Я видела дохлую птицу на чердаке. Джульетте это показалось забавным. Она выскочила из шкафа и напугала нас, а Уилла споткнулась о бутылку, упала и порезала руку. Я помогла ей вытащить осколки. Джульетта сказала, что ей нужно в аптеку за лекарствами для мамы, и мы ушли.

Я чувствую ее напряжение: Мэнди явно что-то недоговаривает. Сейчас не время давить, но нужно обязательно вернуться к этому разговору позже.

Делаю вид, что верю ей, и ободряюще улыбаюсь:

– А по какой дороге вы шли из леса?

Мэнди, похоже, чуть-чуть расслабилась.

– По старой тропинке вдоль реки мимо свалки, куда выбрасывают холодильники, морозильники и всякое такое. Там внизу старый ржавый контейнер.

Я видела фотографии. Конечно, там все прочесали не один десяток раз. Обычная загородная свалка. Запросто можно пораниться и подхватить заразу.

Мэнди продолжает: после свалки они по тропинке дошли до шоссе. К тому времени наступила уже почти половина шестого, а за городом в лесу обычно темнеет быстрее.

– Мы возвращались в город, когда на обочине перед нами остановился пикап.

– Можешь описать его?

Мэнди уже делала это много раз, но всегда как-то неопределенно. Я надеюсь, что со временем в ее памяти всплыло что-то конкретное.

– Старый. Вроде немного разбитый. Светлый… – Мэнди слегка краснеет и опускает взгляд на стол. – Знаю, это не слишком полезная информация. Честно говоря, я не обратила особого внимания на машину. Меня больше интересовал парень в ней.

– Расскажи о нем.

Она краснеет сильнее.

– Ну, такой… довольно симпатичный. Белый, примерно нашего возраста, может, на год-два старше. Короткая стрижка, так что трудно сказать, какого цвета волосы. Довольно загорелый – значит, много времени проводит на улице. Больше всего я запомнила его глаза – такие темно-синие, просто суперские.

Ничего странного, что Мэнди обратила внимание на симпатичного парня, не заметив остальное. Но все равно жаль, что она не вспомнила никаких новых деталей про пикап – это могло бы помочь расследованию. На сельском Юге старые потрепанные пикапы на каждом шагу.

– Ты раньше его видела?

Девушка качает головой:

– Нет. Такого я бы точно запомнила.

– Он что-нибудь говорил?

В ее глазах что-то мелькает.

– Мне и Уилле – нет. Он смотрел только на Джульетту.

– Значит, они были знакомы?

– Да, мэм. Он назвал ее по имени, и она заулыбалась.

– А Джульетта называла его по имени?

Мэнди снова качает головой:

– Только сказала нам, что поедет с ним. Мы спросили, может ли она попросить его подбросить нас до города, но, похоже, у них были свои планы, потому что он ответил «нет».

– А потом?

– Они уехали вместе. – Ее взгляд затуманивается, голос срывается. – Больше я ее не видела.

В глазах Пэтти я тоже замечаю слезы. Она берет девушку за руку и обнимает.

– Мне так жаль, миссис Ларсон, – всхлипывает Мэнди, уткнувшись ей в плечо. – Нельзя было отпускать ее с этим парнем, но я подумала, что они друзья и все будет хорошо…

– Ничего страшного, детка, – воркует Пэтти, успокаивающе поглаживая Мэнди по спине. – Мы знаем, что ты любишь Джульетту и никогда не сделала бы ей ничего плохого.

Я даю им прийти в себя и спрашиваю:

– У Джульетты есть бойфренд?

В материалах дела он не упоминался.

– Мы не разрешаем ей встречаться с парнями, пока не исполнится восемнадцать, – отвечает Клифф.

Что ж, неудивительно. Многие родители, особенно на Юге, строго относятся к общению дочек с противоположным полом. Хотя, конечно, запрет не означает, что у Джульетты на самом деле не было бойфренда.

– А ты, Мэнди, что скажешь? Джульетта когда-нибудь говорила про своего парня или что-то в этом роде?

Мэнди переводит взгляд на Пэтти, затем снова на меня:

– Нет, мэм.

– Если б она заинтересовалась парнем, то рассказала бы вам?

– Да, конечно, – Мэнди кивает, честно глядя мне прямо в глаза. – Она, Уилла и я – лучшие подруги. Мы рассказываем друг дружке все-все.

Иногда мой цинизм удивляет меня саму: сразу после этих слов я думаю, что на самом деле у всех есть секреты, даже от лучших подруг. Но незачем говорить об этом Мэнди. В конце концов сама поймет.

Девушка высвобождается из объятий Пэтти и вытирает глаза:

– Я могу еще чем-то помочь?

Я качаю головой:

– Нет, спасибо. Я свяжусь с тобой, если появятся вопросы. Если ты не против.

– Да, конечно. У вас есть мой мобильный?

Когда я говорю, что ее номер есть в деле, Мэнди отвечает: «Просто напишите, если понадоблюсь» – и поворачивается к Пэтти:

– Можно я посижу в ее комнате?

Пэтти нежно и грустно кивает девушке и легонько проводит большим пальцем по ее заплаканной щеке.

– Конечно, милая. Можешь включить музыку, если хочешь.

Я провожаю Мэнди взглядом, пока она идет к лестнице и медленно поднимается по ней. Значит, комната Джульетты наверху. Я осмотрю ее, но не сейчас. Как только Мэнди оказывается за пределами слышимости, я спрашиваю:

– Она часто приходит?

– О да, – отвечает Пэтти. – Почти каждый день. А на этой неделе, когда начались осенние каникулы, – еще чаще. Ей кажется, что так она ближе к Джульетте. Иногда Мэнди приходит просто посидеть. Иногда слушает музыку или читает книги Джульетты, и мы говорим о ней. Честно говоря, Мэнди для нас настоящий дар небес. Иногда… – Она замолкает, уставившись на свои руки. – Иногда, когда я слышу ее там, наверху, мне кажется, что моя Джульетта вернулась.

Из глаз Пэтти льются слезы, и она даже не пытается их остановить. Они стекают по щекам и капают на стол.

Не представляю, как это мучительно: надеяться, что дочь вернулась, а потом снова и снова вспоминать, что ее нет. Интересно, понимает ли Мэнди хоть немного, как ее визиты влияют на Пэтти, которая опять и опять переживает то надежду, то отчаяние – и так по кругу? И это не прекращается даже сейчас, спустя месяцы после исчезновения Джульетты…

7

Гвен

Поговорив с родителями Джульетты, возвращаюсь к машине и обнаруживаю Коннора и Ви на заднем сиденье, склонившимися над планшетом. Когда я открываю дверцу, они едва поднимают взгляд, и это не радует: я всегда учила их реагировать на происходящее.

– Если б на моем месте оказался злоумышленник, вам была бы крышка, – отчитываю я обоих.

– Я же знаю, что это ты. – Коннор не отрывает глаз от планшета. – Видел, как ты выходила из дома.

– Как прошло? – Ви подается вперед.

Отчаяние Ларсонов еще давит на меня, словно стеганое одеяло.

– Не особо весело, – отвечаю ей. – Поехали. Найдем мотель, заселимся и поужинаем.

Ви перебирается с заднего сиденья на свое место впереди, упираясь ногами в приборную панель. Я как раз отъезжаю от дома Ларсонов, когда она спрашивает:

– Эта цыпочка, Мэнди, странная штучка, ага?

Я жму на тормоз и поворачиваюсь к Ви.

– Ты что, говорила с ней?

– Она остановилась возле машины, когда шла к дому, – отвечает Коннор. – Спрашивала, не заблудились ли мы. Я ответил, что мы с тобой и что ты ищешь Джульетту.

Я слегка хмурюсь. При встрече Мэнди выглядела удивленной, как будто не ожидала меня увидеть.

– А она что сказала?

Ви пожимает плечами:

– Сказала, что, может, мы еще потусим вместе, если задержимся здесь надолго.

– Ну уж нет, – тут же осаживаю ее я.

– А если мы узнаем что-нибудь полезное? И это поможет найти пропавшую девушку?

– Ее зовут Джульетта. И ответ по-прежнему «нет».

– Но ты же разрешила нам помогать расследованию, – протестует Коннор.

– Да, помогать расследованию. А не тусить с одной из двух главных свидетельниц.

– Но мы могли бы поговорить с ней о том, что произошло…

– Я уже поговорила.

Ви скрещивает руки на груди:

– Ставлю двадцать долларов, что Мэнди не рассказала тебе обо всем, что было в тот день.

Она почти наверняка права и знает это. И продолжает напирать:

– Мэнди не будет полностью откровенна с тобой. Другое дело с нами, ровесниками. Разреши поговорить с ней и с Уиллой. Выяснить – может, они что-то скрывают… Ты ведь хочешь найти эту девушку?

– Я не готова рисковать вами ради этого.

– Рисковать? Ты же видела Мэнди. Она не опаснее котенка.

Я сверлю Ви взглядом:

– И снова ответ «нет». Вы можете помочь в расследовании, но только работая с документами и файлами. Собственно, я рассчитывала, что вы проверите их аккаунты в соцсетях: вдруг что-то бросится в глаза… Вы в силу своего возраста можете заметить то, чего не заметили другие.

– То есть нас ждет отстойное унылое дерьмо, – ворчит Ви.

– Иногда именно отстойное унылое дерьмо помогает раскрыть дело, – парирую я.

* * *

Я забронировала два смежных номера в единственном в городке мотеле, чтобы Ви могла решить, хочет ли она спать на второй кровати в моем номере или в номере Коннора. Она выбирает Коннора.

– Без обид, миз Пи, но ты старая и все такое. Я не хочу ложиться в восемь.

Я не напоминаю, что дома обычно ложусь как раз последней. Они уходят к себе смотреть телевизор, а я устраиваюсь на кровати с ноутбуком. Слушаю запись последней беседы и делаю пометки. Я перепроверю все файлы досье с предыдущими допросами, но вряд ли обнаружатся расхождения. Вообще наша главная надежда на то, что, посмотрев на дело свежим взглядом, мы сумеем обнаружить какие-то упущенные детали. Шансов немного, но если это поможет найти Джульетту, оно того стоит.

Телефон гудит: сообщение от Ланни. Стремглав бросаюсь к мобильнику. Сегодня я написала дочери несколько раз, но получила только краткие ответы, что она добралась до кампуса и зарегистрировалась в приемной комиссии. Сейчас Ланни отправила сообщение с фотографией, на которой обнимает за плечи другую девушку. Дочь, как обычно, в черном, хотя на этот раз на ней не только черное. Другая девушка – ее полная противоположность: вся с головы до ног в чем-то цветочно-пастельном.

Обычно при виде таких девушек Ланни закатывает глаза, но улыбка на лице дочери выглядит искренней.

Под снимком – подпись:

«Это моя соседка по комнате Хизер. Она потрясная. Два профильных предмета – психология и химия. Настоящая умница. Сегодня в одном таунхаусе вечеринка. Я собираюсь принимать выпивку от незнакомцев и напиваться до беспамятства. Пока!»

Я резко выпрямляюсь, сердце бешено колотится. Уже собираюсь позвонить Ланни, когда приходит еще одно сообщение:

«Конечно, это просто шутка! Не волнуйся, я буду осторожна. Пока, люблю тебя!»

У меня руки чешутся ответить, что ей строго запрещается идти на вечеринку, но я знаю, что не могу. Ей почти восемнадцать – почти совершеннолетняя. Мне нужно научиться разрешить ей жить своей жизнью.

Хотя на самом деле мне хочется завернуть ее в пузырчатую пленку и оберегать от всего мира. И Коннора тоже.

Заставляю себя написать бодренький ответ: «Веселись, детка! И береги себя!»

Затем закрываю дверь, соединяющую мой номер с номером Коннора и Ви, чтобы приглушить звук телевизора, и звоню Сэму. Нужен человек, который может меня успокоить. Сэм отвечает после второго гудка.

– Почему дети так быстро взрослеют и хотят ходить на вечеринки, а не оставаться дома, где уютно и безопасно?

Он хихикает:

– Значит, Ланни тебе написала?

– Она уже собирается на студенческую вечеринку.

– Хочешь, чтобы я проследил за ней и убедился, что с ней все хорошо?

Сэм спрашивает полушутя, но я знаю: он так и сделает, если я скажу «да». И мне очень хочется сказать «да».

Но вместо этого я вздыхаю и нехотя бурчу «нет».

– Она хорошая девочка, – напоминает Сэм. – Ты правильно ее воспитала. Она понимает, что нужно быть осторожной.

– Да, знаю. Просто волнуюсь, что я так долго защищала ее от ужасов, которые натворил ее отец, и не вдолбила ей в голову, каким опасным может быть мир вокруг.

– Она знает, Гвен. Уж поверь, – убеждает он. – Мы говорили с ней об этом всю дорогу.

– И что она сказала?

– Что волнуется, потому что окажется там, где ее не знают. Где сможет познакомиться с новыми людьми, которые не знают, кто она и кто ее отец. Побыть обычным подростком.

От этих слов у меня разрывается сердце. Ненавижу Мэлвина за ту жизнь, какую он устроил моим детям.

– До тех пор, пока кто-то не погуглит ее фамилию, – замечаю я. Увы, такова суровая реальность нашего глобального мира. Хранить тайны практически невозможно.

– Ну, если ты об этом… – Сэм колеблется, подбирая слова. – Она зарегистрировалась как Ланта Кейд, под моей фамилией.

– А…

Даже не знаю, что именно я сейчас чувствую. Я рада, что Ланни воспринимает Сэма как очень близкого человека – настолько близкого, чтобы позаимствовать его фамилию. И ценю ее дальновидность: Ланни понимает, как рискованно называться настоящим именем. Весьма умный ход с ее стороны. Теперь она в большей безопасности, но вместе с тем у меня возникает ощущение, что она отдаляется от меня.

Я понимаю, что не так уж важно, какое имя она выбрала. В конце концов, за последние годы, находясь в бегах, мы не раз меняли имена.

Конечно, Сэм, хорошо зная меня, догадывается, о чем я думаю.

– Не надо искать в этом скрытый смысл. Она просто не хочет все выходные отвечать на вопросы о Мэлвине.

– Знаю, – бурчу я.

– С ней все будет в порядке. И не волнуйся; высадив ее, я припарковался и обошел вокруг общежития, в котором она остановилась, а еще проехал мимо дома, в котором сегодня вечеринка. Вход в общежитие по карте, и на моих глазах никто не распахивал дверь для незнакомцев. К тому же в кампусе надежная система видеонаблюдения.

Я признательна Сэму за то, что в плане безопасности детей он параноик не меньше меня и просто зациклен на этом. Он правда стал для них настоящим отцом. Словно в подтверждение моих мыслей Сэм тут же спрашивает:

– А как Коннор?

– Трудно сказать, – честно отвечаю я. – Ведет себя так, будто ничего и не случилось. Но, по крайней мере, хоть какая-то передышка от журналюг. Коннору не придется волноваться, что они будут ломиться к нему в дверь и донимать вопросами.

– Он больше ничего не рассказывал про стрельбу?

– Ни словечка. Я так и не решила, надо ли заставлять его говорить об этом, или ждать, пока он сам будет готов.

В последние дни сын все больше отдаляется от меня, и я чувствую себя потерянной. Ненавижу это чувство. Он словно становится чужим у меня на глазах.

Сэм на секунду задумывается, потом спрашивает:

– А что подсказывает твоя интуиция?

Я фыркаю:

– Без понятия. В последнее время я с ней не в ладах, иначе бы не разрешила Коннору водиться с Кевином.

– Не вини себя за Кевина, – говорит Сэм. – Никто из нас не мог это предвидеть.

– Знаю.

Звучит не слишком убедительно. На самом деле признаки были налицо: изменившееся поведение Коннора, его угрюмость. Я списывала это на обычные подростковые издержки роста. Но было и то, чего я не замечала, – и это гложет меня больше всего. Если Коннор с Кевином ходили стрелять в лес, то, когда сын возвращался домой, от него должно было пахнуть порохом. А я должна была это заметить. И сразу понять: что-то не так.

Нельзя терять бдительность. Как раньше.

– Я помню себя подростком. И главное, что я запомнил: в этом возрасте всегда найдут способ получить желаемое. Коннор – подросток. Он пытается понять, кто он и каково его место в мире. Если б ты стала на него давить, то еще больше оттолкнула бы его.

– Но я бы защитила его.

– Гвен, ты не сможешь защищать их вечно. Рано или поздно им придется научиться защищаться самим.

– И это говорит человек, только что предложивший следить за собственной дочерью на вечеринке…

Сэм смеется:

– Я не говорю, что отпускать детей легко или что я готов к этому.

У него тот же первобытный инстинкт, что и у меня: защищать наших детей, и поэтому я люблю Сэма еще сильнее.

Я тяжело вздыхаю:

– Я просто не хочу, чтобы, повзрослев, они оказались лицом к лицу с этим миром. Во всяком случае, с тем миром, который их поджидает. Который уже нарисовал на их спинах мишени из-за того, кто их отец.

– Я знаю. – Голос Сэма мягок и серьезен одновременно. – Но это лучше, чем вообще не повзрослеть.

Трудно сказать, думает ли он сейчас о своей сестре Келли, о Джульетте или о них обеих. Иногда я спрашиваю себя: может быть, дела о пропавших людях привлекают меня отчасти из желания искупить преступления Мэлвина? Он украл будущее у стольких молодых девушек, и после каждого раскрытого дела мне кажется, что я возвращаю хоть частицу того будущего, которое он забрал. Не тем девушкам, которых он убил – их уже не вернуть, – а другим, которым не поможет никто, кроме меня.

– Он сильный парень, Гвен. Он справится.

Сэм прав. Я просто не знаю, как легко Коннор переживет все это. В его жизни и так хватало травм.

– И какие у тебя планы на вечер? – меняю я тему.

Сэм вздыхает, и что-то в его голосе настораживает меня. Что-то его беспокоит.

– Я навел кое-какие справки о Леонарде Варрусе, – говорит он. – Том парне из пресс-релиза «Погибших ангелов».

Мои плечи напрягаются.

– И?..

– Я нашел так называемые улики, что ты якобы помогала Мэлвину. Сейчас перешлю.

Как раз в этот момент на мониторе появляется электронное письмо от Сэма. Открываю его и вижу скриншот страницы форума. Быстро просматриваю ее.

Вдоль-и‐поперек: Чувак, откуда ты столько знаешь о Мэлвине Ройяле?

Маленький помощник Мэлвина: Скажем так: у меня есть доступ к внутренней информации.

Вдоль-и‐поперек: Гонишь.

Маленький помощник Мэлвина: Это же понятно по моим прошлым постам, разве нет?

Маленький помощник Мэлвина: Молчание – знак согласия.

Местная фурия: Что здесь непонятного? Маленький помощник Мэлвина так много знает об убийствах, потому что сама в них участвовала. Привет, Джина Ройял. Рад видеть тебя на форуме. У нас есть к тебе вопросы.

IP Маленького помощника Мэлвина обведен красным, и я сразу узнаю́ его. Это мой адрес. К письму прикреплены и другие скриншоты. Я просматриваю все, испытывая тошнотворный страх. Там подробно описаны убийства Мэлвина: как он выбирал жертв, как оглушал, какие приспособления для пыток использовал, как реагировали жертвы. Ужасные, омерзительные подробности.

Кем бы ни был Маленький помощник Мэлвина, он прекрасно осведомлен о Мэлвине и его преступлениях. Другие форумчане правы: кое-какие детали из его рассказов не знаю даже я. Об этом не упоминалось на суде.

Об этом мог знать только сам Мэлвин.

Закрываю глаза и вспоминаю висящую в моем кабинете фотографию кладбища с безымянной меткой, указывающей на то место, где Мэлвина похоронили несколько лет назад. Я знаю, что он мертв. Я сама его застрелила. Я видела его труп. Видела, как его клали в гроб и как хоронили.

Мэлвин Ройял мертв.

Но тогда кто такой Маленький помощник Мэлвина и откуда он столько знает?

И почему пишет с моего IP-адреса?

Ответ очевиден: кто-то пытается выдать меня за Маленького помощника Мэлвина.

Я вскакиваю с кровати и начинаю ходить по номеру туда-сюда.

– Чушь собачья!

– Знаю, – соглашается Сэм. Не понимаю, как он может оставаться спокойным. Ну что ж, по крайней мере один из нас спокоен. Я же киплю от злости.

– Совсем как с тем фейковым фильмом. Они подменяют IP-адрес, чтобы сделать вид, будто я пощу это дерьмо, а другие им поверят. Точно так же, как поверили фильму.

– Хочешь, свяжусь с Майком? – предлагает Сэм. – Он может подключить ФБР, и они докажут, что адрес не настоящий.

– Почему бы и нет? – Я чувствую себя разбитой. – Хотя какая разница… – Глубоко вздыхаю и опускаюсь обратно на кровать. – Они ведь никогда не оставят нас в покое? Будут и дальше безнаказанно выдумывать небылицы и подделывать доказательства…

Я долго убегала от всего. Столько, сколько могла. Пока не поняла: бегство приносит детям больше вреда, чем пользы. Это нечестно по отношению к ним: они никогда не могли обосноваться на одном месте, завести друзей, освоиться в школе. Они всегда знали, что в любой момент мы можем сорваться и оказаться новыми личностями под новыми именами в новом городе.

В конце концов мне это надоело, и я решила остановиться. Я поняла, что от угроз не убежишь, потому что они никогда не прекратятся. Решила смириться, что всегда найдутся те, кто угрожает мне и моей семье. Максимум, на что можно рассчитывать, – это отличать действительно опасных преследователей от обычных «троллей».

Теперь я устала от всего. Устала включать компьютер и получать очередную порцию ненависти в почтовый ящик. Ненавижу, когда мне присылают фотографии с прифотошопленными к телам жертв лицами моих детей. Ненавижу бесконечные рассказы, как бы они отомстили мне, мучая моих детей.

И я чертовски устала от «Ангелов». Именно благодаря их псевдодокументальному фильму жители Стиллхаус-Лейка так разозлились, что вынудили нас уехать.

Я устала, что дети не могут жить нормальной жизнью. Это сказывается на них так же сильно, как постоянное бегство.

Надоело терпеть это дерьмо. Вот только я мало что могу. Я фиксирую все угрозы, почтовые и IP-адреса и отправляю копам и федералам, но наши проблемы для них явно не в приоритете. Хотя друг Сэма и работает в ФБР, киберугроз очень много, а агентов мало.

Хватит на кого-то надеяться – пора действовать самим. Бо́льшая часть угроз поступает из интернета анонимно, но сейчас мы имеем дело с конкретной организацией. У которой есть имя.

У нас появилась цель.

– Знаешь что? Я устала, что все это дерьмо сходит им с рук. Устала терпеть и молчать. – Я делаю вдох и выпаливаю: – Думаю, пора нанести ответный удар.

Сэм не спорит и не пытается меня переубедить.

– И что ты предлагаешь?

– Хочу подать в суд. Преследование, клевета и все такое. Надоело быть пассивной. Хочу покончить с этим.

Наступает пауза: он обдумывает мои слова.

– Ты уверена?

Сэм спрашивает не потому, что не поддерживает меня, – просто хочет просчитать все последствия.

Я совсем не уверена, но понятия не имею, что еще можно сделать.

– Абсолютно.

– Это может привлечь журналистов. Мы окажемся в центре внимания.

Я фыркаю. Это для нас не в новинку.

– Нельзя постоянно убегать. Мне надоело вечно обороняться, вечно в страхе ждать следующего удара. Я понимаю, что мы не сможем покончить со всеми угрозами, но надо хоть что-нибудь сделать.

– Давай я попробую сам связаться с Леонардом. Расскажу ему о наших планах и дам шанс отступить без громкого скандала.

– Думаешь, он послушает?

– Леонард, которого я знал, послушал бы. Он прагматик и должен понимать, что попытка раздуть общенациональную сенсацию выставит его не в лучшем свете и запятнает память о его дочери.

Раньше я, как и Сэм, верила людям. Я долго верила Мэлвину. Но моя прежняя жизнь рухнула в тот день, когда пьяный водитель врезался в наш гараж и раскрыл миру, на какие ужасы способен человек.

Когда понимаешь, как ловко монстры могут прикидываться обычными людьми, трудно снова кому-то доверять.

– Ты веришь людям больше, чем я.

– Я просто знаю, каково быть на его месте. Когда тебя переполняют ярость и горе и не знаешь, что с этим делать.

Его слова – неприятное напоминание о прошлом. Когда Сэм годами ненавидел и преследовал меня, думая, что, если уничтожит меня, это как-то облегчит его боль. К счастью, он понял, что я не такой монстр, как он думал. И еще понял, что не существует волшебной палочки, от одного взмаха которой исчезнет боль от утраты сестры.

– Спасибо, Сэм.

– Ты и дети для меня все. Ваша безопасность для меня самое главное.

– Если б только ты не был так далеко… В этом номере мне ужасно одиноко.

В моем голосе звучит дразнящая нотка. Поскольку Сэм теперь путешествует гораздо больше прежнего, пришлось разнообразить нашу сексуальную жизнь. Наши вечерние телефонные беседы стали гораздо чувственнее и интимнее.

Он заинтересованно хмыкает:

– Что, правда?

– Подумать только – первая ночь, когда мы одни, без детей, вот только торчим в разных штатах, – ворчу я.

– Но мне не обязательно быть рядом, чтобы у нас получилось что-нибудь интересное.

– Вот как? – Я откидываюсь на подушки, чтобы меня заполнило тепло его голоса. – Продолжай.

И Сэм продолжает. Во всех подробностях.

8

Сэм

После разговора с Гвен я слишком взвинчен, чтобы уснуть. Ненавижу находиться так далеко от нее, особенно сейчас. Хочется обнять ее и хоть на время взвалить на себя тяжесть ее ноши. На Гвен всегда столько ответственности: за детей, за преступления бывшего мужа, за своих клиентов… Я каждый день поражаюсь ее силе.

Но у всех есть свой предел. И Гвен почти достигла его в начале года в Сала-Пойнте. Просто чудо, как она смогла это пережить. Однако я не думаю, что она окончательно пришла в себя, хоть и уверяет всех, что это так.

Гвен по-прежнему снятся кошмары. Иногда я замечаю, как она смотрит в одну точку, растирая больное бедро, и понимаю: опять вспоминает бойню, которую устроил тот псих. Гвен знает, что ей нужна помощь: она регулярно ходит к психотерапевту и не торопится нагружать себя на работе по полной.

Но я все равно волнуюсь за нее. Есть многое, чего я не могу контролировать. Не могу вычеркнуть из ее жизни бывшего мужа или его преступления. Не могу остановить поток ненависти, который обрушивают на нее в интернете все эти злобные фанатики. Но я могу попытаться остановить хотя бы одного из них.

Открываю ноутбук и вхожу в свой старый почтовый ящик. Я создал его, когда вернулся из Афганистана, узнал об убийстве моей сестры и решил во что бы то ни стало разделаться с Мэлвином и Джиной Ройял. Там сохранилась переписка между мной, Мирандой Тайдуэлл и другими первыми участниками «Погибших ангелов». Папка «Отправленные» полна гадостей, которые я посылал Джине, угрожая ей и ее семье.

Это напоминание о тех мрачных годах, когда я был в отчаянии и ярости. Я не раз хотел удалить эти письма, но это слишком просто. Нельзя взять и стереть эту часть моего прошлого. Нельзя забывать, кем я был и что творил. Я должен помнить об этом – пусть и со стыдом.

Запускаю быстрый поиск и легко нахожу контакты Леонарда Варруса. Делаю глубокий вдох, на секунду замираю и выдыхаю. Лео был не похож на большинство «Ангелов»: он не стремился подпитываться чужой болью. Он просто хотел быть среди тех, кто понимает, каково лишиться любимого человека столь ужасным образом.

Лео редко участвовал в обсуждениях возможного возмездия. Никогда не призывал к мести. Не преследовал Гвен и ее семью. Значит, что-то изменилось. Но я все равно надеюсь, что в нем осталось что-нибудь от того разумного человека, которого я знал. Когда нужно выбирать между старым другом и защитой семьи, сомнений нет. Ради семьи я готов на все. И если придется открыть охоту на Лео, так тому и быть.

Нахожу его телефонный номер и нажимаю на звонок. Варрус отвечает после третьего гудка:

– Сэм Кейд! А я все думал, когда же ты позвонишь… Как жизнь?

– Давай ближе к делу, Леонард. Ты знаешь, зачем я звоню.

– Неужели?

– Ты угрожаешь моей семье. Я хочу, чтобы ты это прекратил.

– А я‐то думал, что единственного члена твоей семьи убил тот монстр Мэлвин Ройял…

Он имеет в виду мою сестру. Лео явно пытается меня разозлить. Нельзя этого допустить.

– Ты понимаешь, о ком я, – цежу я сквозь зубы.

– А, так ты о любимой женушке Мэлвина Ройяла? И о двух его отродьях, в которых течет кровь монстра?

– Да пошел ты, Лео.

Он хихикает, явно наслаждаясь. Я злюсь еще сильнее.

– Тише, тише! Ну что за характер у тебя, Сэм… Однажды он доведет тебя до беды.

Я качаю головой. Я был знаком с Лео несколько лет, пока состоял в «Ангелах». Он был хорошим человеком – добрым, сострадательным. Совершенно непохожим на того, с кем я говорю сейчас.

– Почему ты ведешь себя как мудак? Ты никогда не был похож на остальных, которые довели себя до саморазрушения.

– Когда ты знал меня, Миранда Тайдуэлл была жива. С тех пор многое изменилось.

Меня удивляет, с каким чувством он это произносит.

– Послушай, я соболезную твоей утрате, но…

Он прерывает меня с усмешкой:

– Серьезно? Отделываешься такой банальной фразой? Перестань. Твое сочувствие для меня пустой звук, учитывая, что именно из-за тебя она погибла.

– Я не имею никакого отношения к ее смерти.

– А вот отчет ФБР с тобой не согласен. Там сказано, что во время ее убийства ты сидел в первом ряду. Хотя я считаю, что ты принимал более активное участие.

Понимаю, о чем он. После смерти Миранды поползли слухи, что это я убил ее, а мой приятель Майк Люстиг из ФБР меня покрывал.

– Я не убивал Миранду, – повторяю я, хотя и понимаю: бесполезно. Лео все равно не услышит.

– Признайся, ты ведь хотел, чтобы она умерла.

Я вздыхаю. Следует прервать разговор и перестать потакать ему, но я и сам когда-то был на его месте. И знаю, каково это, когда душа наполнена только гневом и болью. Мне жаль Варруса, потому что он все еще живет во тьме. И если есть шанс как-то достучаться до него, вытащить из этой ямы, то попробовать стоит.

– Я не хотел, чтобы она умерла.

– Но ты хотел, чтобы она исчезла из твоей жизни.

– Конечно, хотел! Миранда Тайдуэлл отравляла мне жизнь. Она заражала своим ядом все, к чему прикасалась. Меня. И тебя, наверное, тоже. Посмотри, что она с тобой сделала, Лео. Раньше ты был порядочным человеком, а теперь стал озлобленным и мстительным.

– Миранда Тайдуэлл была хорошей женщиной. Любящей. Страстной. Доброй.

Я не могу удержаться от смеха:

– Она была гадюкой.

Мои слова злят Лео.

– Ты не имеешь права так говорить о ней после всего, что она для тебя сделала. Она приютила тебя. Утешала. Вот что она делала, вот кем была. Уж ты-то должен понимать, что я пережил. До встречи с Мирандой я был никем – пустой оболочкой. А благодаря ей снова научился чувствовать…

Его голос срывается.

Теперь мне все ясно.

– Ты любил ее.

Леонард ничего не отвечает, да и не нужно. Вот почему после ее смерти его переполняют злоба и отчаяние. Еще одну дорогую ему женщину убили. Я качаю головой. Как несправедливо… Никто не заслуживает таких утрат.

Но это не дает ему права угрожать тем, кого я люблю.

Я меняю тактику:

– Как часто ты думал об убийстве Гвен? – спрашиваю его.

– Джины Ройял? Наверное, так же часто, как и ты.

Удар ниже пояса, но Леонард прав. Я представлял убийство Джины в мельчайших подробностях. Когда я был уверен, что она виновна в смерти моей сестры, то был готов причинить ей такую же боль, какую она причинила мне.

– Ночами не спишь – думаешь об этом, да?

– Тебе ли не знать… Ты тоже так делал.

– И что же тебя останавливает? – спрашиваю его. – Потому что если ты убьешь Гвен, то ничем не будешь отличаться от Мэлвина Ройяла. Ты станешь убийцей. Таким же монстром, как и он.

Повисает долгое молчание.

– А кто сказал, что меня что-то останавливает? Кто сказал, что у меня нет плана, который я собираюсь осуществить?

Он произносит это таким ледяным тоном, что мне становится тревожно.

Я устал увещевать его и пытаться опровергнуть его заблуждения с помощью доводов рассудка.

– Скажу прямо, Лео: хоть пальцем тронешь Гвен или детей – пожалеешь.

Он только смеется в ответ:

– Ох, Сэм! У тебя такое убогое воображение… Миранда всегда так говорила, и теперь я ее понимаю.

От его тона по спине бегут мурашки. От человека, которого я когда-то знал, не осталось ничего – только бездна ярости и отчаяния. Я впервые начинаю беспокоиться, что Леонард представляет реальную опасность.

– Я серьезно.

Похоже, он не впечатлен:

– Расскажи, как умерла Миранда. Жизнь Гвен в обмен на правду.

– Ты знаешь правду. Ты же читал отчет ФБР.

– И ты готов поклясться жизнью Гвен, что ничего не скрыл? Что там ничего не подтасовано?

Я знаю, что медлить с ответом нельзя – иначе Варрус решит, что победил.

– Ничего.

– Как-то быстро ты ответил. Не хочешь подумать как следует? Вспомнить все, чтобы убедиться, что ты ничего не упустил?

– Я все рассказал ФБР.

– А как насчет факта, что они убили Миранду, только когда ты отказался рассказать им то, что они хотели узнать?

Этот вопрос – словно удар под дых – полностью выводит меня из равновесия. Откуда вообще он это знает? В той схватке выжили всего двое – я и Майк Люстиг: человек, которому я доверил бы свою жизнь[14]. Ни один из нас не стал бы разглашать эту деталь. Тем более учитывая, что она поставит под сомнение правдивость наших показаний.

– Тебя дезинформировали, – наконец отвечаю я.

Варрус смеется. Он явно наслаждается моментом – вот же больной ублюдок…

– Ты уверен, что ответ правильный?

– Уверен, – отвечаю я. А что еще остается? – Смерть Миранды – трагедия, но в этом нет моей вины.

Хотя я все равно чувствую себя виноватым. В погоне за мной Миранда оказалась втянута в то, к чему не имела никакого отношения. Она и мой друг из ФБР Майк были похищены и избиты. Я пытался обменять информацию на ее свободу, но все закончилось ее казнью.

После ее смерти я представлял себе сотни вариантов другого исхода. И все же не я спустил курок. Миранда была одержима Гвен и нашей семьей, и эта одержимость привела ее не в то место не в то время. Откажись она от идеи мстить, осталась бы жива.

– Что ж, посмотрим. Ты знаешь, что Миранда завещала мне свое состояние? И еще попросила в завещании не бросать «Погибших ангелов». Она снимала документальный фильм о Джине Ройял. Называла этот проект своим страстным увлечением. И я собираюсь осуществить ее мечту.

Миранда Тайдуэлл чуть не разрушила наши жизни, сделав Гвен объектом своей охоты на ведьм. Она отправляла детективов и операторов в Стиллхаус-Лейк, разозлив местных жителей. Именно поэтому Бельдены взялись за оружие и угрожали Гвен, требуя, чтобы она убиралась прочь.

Мало того, Миранда едва не разрушила мои отношения с Гвен. Я думал – нет, надеялся, – что с ее смертью все закончится. А теперь понял, что это была просто передышка и скоро все начнется сначала. Это так изматывает…

Теперь я, как никто, понимаю, почему Гвен хочет положить всему конец. Я, как и она, устал позволять этим людям постоянно преследовать нас за преступления, которых мы не совершали. Мы просто хотим спокойной жизни, но такие, как Леонард Варрус, мешают нам.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– Лео, я тебя очень прошу. В последний раз. Прекрати эту вендетту. Найди то, что принесет тебе радость. Двигайся дальше. Знаю, это кажется невозможным, но я был на твоем месте, помнишь? Ты еще можешь стать счастливым. И станешь, если откроешь свое сердце.

– Ну, не каждый может трахать жену человека, который убил члена его семьи… Так что, думаю, такое счастье, как у тебя, мне недоступно, – язвит Варрус.

Хватит переговоров. Пора переходить в наступление.

– Мы не собираемся и дальше терпеть издевательства «Ангелов». Мы дадим отпор. Клевета, посягательство, умышленное причинение морального ущерба… Если будешь продолжать в том же духе, мы найдем способ ответить.

Варрус улыбается, это чувствуется по его голосу. Он наслаждается моим гневом.

– Удачи. Я ценю твою преданность, Сэм. Если б ты был так же предан Келли и сдержал обещания, данные мне, Миранде и другим «Ангелам», мы сейчас не дошли бы до такого.

– Если б я сдержал обещания, то невинная женщина была бы мертва. Я рад, что моя совесть чиста.

– На твоей совести уже есть смерть невинной женщины, Сэм. Или ты так быстро забыл о Миранде?

– Сколько раз повторять: я не виноват в ее смерти, – цежу я сквозь зубы.

– Ну конечно. Можешь и дальше убеждать себя, но мы оба знаем правду. И скоро ее узнают все.

Я качаю головой: Варрус просто исходит ядом.

– Лео, мы же когда-то были друзьями. А сейчас ты хочешь разрушить мою жизнь. Почему?

– Ты предатель, Сэм.

От человека, которого я знал, ничего не осталось. Я больше не буду пытаться спасти его от самого себя.

– Если ты придешь за нами, я приду за тобой. Моя семья для меня все, и я на все готов, чтобы защитить их. Чего бы это ни стоило.

– Учту. Да, последний вопрос: как Ланни проводит уик-энд среди будущих абитуриентов? Вот уж не думал, что ее привлечет Рейнский университет…

В моей груди закипает ярость.

– Ублюдок! – ору я. – Не трогай ее. Я клянусь, гад…

Но он только смеется и отключается.

Я стою, уставившись на мобильник в руке. Так хочется швырнуть его оземь, что я еле сдерживаюсь. Но телефон мне нужен: это единственная связь с Ланни.

Ланни… Последние слова Лео – прямая угроза. Он знает, где она. Это делает ее уязвимой. Я хожу по комнате, обдумывая варианты. Можно позвонить ей, прервать уик-энд, посадить в машину и увезти домой или к Гвен.

Но Ланни ждала этой поездки столько месяцев… Когда она оказалась в кампусе, на ее лице была неподдельная радость. Нельзя лишать ее этой радости. Ведь слова Лео могут оказаться пустыми угрозами, чтобы отравить нашу жизнь, не более того.

Раздумываю, не позвонить ли Гвен, чтобы пересказать разговор с Лео и спросить совета, но я заранее знаю ответ. Она захочет, чтобы Ланни немедленно уехала. Без вопросов.

Ланни и так многого лишена в жизни. Если отнять еще и это, боюсь, ущерб будет непоправимым. Не уверен, простит ли она меня когда-нибудь, особенно если окажется, что мы зря перестраховались, а реальной опасности нет.

– Черт, – рычу я, сжимая кулаки.

Есть еще кое-кто, к кому можно обратиться за помощью. Мчусь к машине и по пути нажимаю быстрый вызов моего друга Майка Люстига. Он отвечает после первого гудка.

– Сделай мне одолжение, – говорю я без лишних слов. – Точнее, два одолжения.

Он привык к подобным просьбам и ничего не спрашивает – просто ждет объяснений.

– Член организации «Погибшие ангелы» Леонард Варрус угрожает Гвен и ее детям. Я только что говорил с ним по телефону. Он не в себе. Боюсь, может что-нибудь натворить. В конце он сказал, что надеется, что Ланни понравится уик-энд в Рейне. Туда приглашали будущих абитуриентов, и она тоже поехала. Он никак не мог узнать об этом, Майк.

– Она там одна? – деловито уточняет Люстиг.

– Я с ней. Точнее, в отеле неподалеку. Сейчас еду в кампус присмотреть за ней. Убедиться, что она в порядке.

– Думаешь, это серьезно?

– Не знаю, в том-то и проблема.

– И чем я могу помочь?

– Можешь отследить его телефон, если я дам номер? Сказать, откуда идет звонок?

– То есть следить за гражданином США, не имея ордера?

– Мне только нужно знать, рядом ли он. Если Варрус по-прежнему в Калифорнии, значит, это просто пустая болтовня, чтобы вывести меня из себя. Но если он на Восточном побережье, есть о чем беспокоиться.

Майк вздыхает:

– Какой номер?

Я останавливаюсь на красный свет и, пользуясь возможностью, пересылаю Майку контакты Лео.

– Говоришь, этот человек угрожал тебе и твоей семье и ты уверен, что нападение с нанесением телесных повреждений реально?

Так Люстиг прикрывает свою задницу. Угроза нанесения телесных повреждений позволит ему отследить телефон Лео без ордера. И я подыгрываю Майку. Тем более это правда.

– Именно.

Я напряженно жду, слушая щелканье клавиш на заднем фоне.

Снова смотрю в телефон, отслеживая Ланни. Она всего в нескольких кварталах, в одном из полудюжины больших домов на краю кампуса. Нахожу поблизости парковку и выключаю фары.

– Хорошая новость: он в Калифорнии. Во всяком случае, его телефон там.

Я вздыхаю и откидываюсь на спинку сиденья.

– Слава богу. – Как гора с плеч. – Спасибо. Ты даже не представляешь, как меня выручил.

Несколько секунд Майк молчит, а потом спрашивает:

– Ты в порядке, Сэм?

Я провожу рукой по лицу, внезапно чувствуя себя истощенным.

– Не знаю. Несколько дней назад ответил бы «да», а сейчас…

– Я слышал про стрельбу. ФБР уже в деле. Нас тоже могут привлечь.

Я хмурюсь. Майк возглавляет опергруппу, которая занимается интернет-угрозами.

– Почему? При чем тут вы?

– Есть мнение, что преступник устроил стрельбу отчасти из-за стычки в интернете. Детей травят в Сети и даже в компьютерных играх, и это становится все большей проблемой. ФБР хочет действовать на опережение и предотвращать это дерьмо, пока оно не случилось. Меньше всего хочется быть застигнутыми врасплох, как будто мы делаем не все, что можем.

Вспоминаю, что сказал Коннор копам на допросе.

– Да, кажется, стрелок поссорился с жертвами накануне вечером в ходе компьютерной игры.

– А Коннор был там во время ссоры? И на следующий день во время стрельбы?

В голосе Майка не просто праздное любопытство. Это уже смахивает на допрос. Я настораживаюсь.

– Ты спрашиваешь как друг или как агент?

– Я всегда в первую очередь твой друг, Сэм.

Майк прав. Он не раз рисковал агентским значком ради меня.

– Хорошо.

– Но от этого я не перестаю быть агентом, – добавляет Майк.

– Коннор – хороший парень. Он здесь ни при чем.

– Его все равно будут проверять. И вас всех тоже.

Черт. Только этого не хватало…

– Майк, Коннор – тоже жертва. В него не стреляли, но он оказался свидетелем. Мы с тобой знаем, как это сильно травмирует психику. – Мы с Майком вместе воевали в Афганистане и видели, какие ужасы люди способны творить друг с другом. У нас обоих остались шрамы. – Не позволяй им сделать из Коннора преступника, Майк.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить его, ты же знаешь.

– Спасибо, – от души благодарю я. – Теперь о втором одолжении…

Люстиг вздыхает, но выслушивает мой рассказ про посты на форуме с якобы IP-адреса Гвен.

– Варрус собирается обнародовать эту информацию как доказательство, что Гвен замешана в убийствах Мэлвина. Ты же помнишь те фейковые видео. Сейчас нам нужно опередить его. Если я перешлю тебе информацию, сможешь доказать, что IP-адрес поддельный?

После короткой паузы Майк выдает:

– Как ты понимаешь, я обязан спросить: ты уверен, что это не Гвен пишет на форуме?

Я стискиваю зубы, чтобы не сказать то, о чем потом пожалею. Майк никогда не доверял Гвен полностью, несмотря на все, через что ей пришлось пройти.

– Она ни при чем, – огрызаюсь я.

После секундного колебания он отвечает:

– Ладно, присылай все, что есть. Разберусь и перезвоню.

Я опять благодарю его, прошу беречь себя, отключаюсь и снова открываю приложение, отслеживающее местонахождение Ланни. Она по-прежнему на вечеринке. Вижу через лобовое стекло машины большой дом, полный людей и света. Сползаю пониже на сиденье, устраиваясь поудобнее.

Я собираюсь не сводить с Ланни глаз всю ночь. Даже если Лео в Калифорнии, это не означает, что нет других опасностей.

9

Коннор

Рано утром мама стучится в дверь, разделяющую наши номера.

– Коннор, – тихонько спрашивает она. – Не спишь?

Я со стоном ерзаю под одеялом, притворяясь, что проснулся только сейчас, а не несколько часов назад. Мама так нервничает из-за меня, что взбесилась бы, узнав, что я плохо сплю.

– Что случилось? – бормочу я, для пущей убедительности протирая глаза.

– Я ухожу, надо кое с кем поговорить о расследовании. Деньги на комоде в моем номере – если вы с Ви захотите позавтракать, здесь рядом кафе. Но больше никуда не ходите, не предупредив меня, тем более поодиночке. Скорее всего, вернусь к ланчу, но, если не получится, напишу.

– Ладно.

Я не утруждаюсь сообщить ей, что Ви вряд ли проснется раньше полудня.

Мама колеблется:

– С вами все будет в порядке?

– Все будет хорошо.

Она снова делает паузу. Мама всегда панически боялась оставлять нас одних, но сейчас ее беспокоит что-то еще. Наверняка это из-за того, что случилось в школе. Знаю, ей хочется поговорить, но я не готов. Боюсь, если заговорю о Кевине, то начну орать без остановки. Я так зол, растерян, расстроен и чертовски сердит на него. Мама верит в психотерапию и явно хочет, чтобы я разобрался в своих чувствах, но я не хочу.

Особенно мне не хочется признавать, что Кевин был моим лучшим другом и что я боюсь за него. Боюсь, что он может умереть. Даже после всего, что сделал. Знаю, я должен ненавидеть его, как и своего отца. И я ненавижу, но одновременно не ненавижу. Все это так сложно…

– Ну, ладно, – наконец говорит мама. – Не забудь запереть за мной.

– Хорошо.

Я стараюсь скрыть раздражение в голосе, но не уверен, что у меня получилось. Знаю, по-другому мама не может: у нее есть причины волноваться за нас. Просто со временем это начинает бесить.

Мама со вздохом уходит в свой номер. Слышу, как она ходит туда-сюда по комнате, собираясь, потом ее дверь открывается и закрывается. Встаю с кровати, захожу в ее номер и задвигаю цепочку, гремя так громко, чтобы мама услышала по другую сторону двери.

Через секунду мотор заводится и стихает: мама выехала со стоянки. Возвращаюсь в кровать, гашу свет и пялюсь в темный потолок. Хочу заснуть, но знаю, что не получится. Голова пухнет от мыслей и слишком острых воспоминаний.

Так делать нельзя, но я все равно хватаю телефон, открываю интернет и с приглушенной подсветкой экрана набираю в поиске свое имя. Я заранее знаю, что именно там найду, но не могу остановиться. Это как с дырой на месте вырванного зуба: не можешь перестать трогать ее, даже если это больно и делается только хуже.

Последний раз я искал себя пару часов назад, и с тех пор появилось около десятка новых статей. Есть серьезные новостные репортажи из авторитетных источников на основе фактов. Но большинство – просто мусор, сенсация ради сенсации, для привлечения читателей. Таким журналистам глубоко плевать на неприкосновенность частной жизни и на то, что я несовершеннолетний и мои права нужно соблюдать.

В топе статья под названием «Яблочко от яблони». Открываю ее, словно хочу сам себя наказать. Вверху страницы моя прошлогодняя школьная фотография рядом с папиной тюремной фотографией. Секунду пристально разглядываю их, ища сходство и отличия, и задумываюсь, что же увидят другие люди.

Статья, само собой, полное дерьмо. Не важно, что стрелком был Кевин, а я всего лишь свидетель – там сказано, что раз я сын известного серийного убийцы, то, значит, тоже как-то замешан. Есть несколько интервью с моими одноклассниками, и у меня внутри все горит, когда я читаю это. Меня описывают как странного одиночку без друзей. Один парень вспоминает, как я сильно избил другого парня и тот попал в больницу. Он не сказал, что это произошло на школьной тренировке по стрельбе из лука, когда у меня началось ПТСР[15] и я запаниковал.

Девушка по имени Эмили, с которой мы вместе ходим на биологию, заявляет, что совсем не удивится, если узнает, что я имею отношение к стрельбе. «Он именно такой парень, понимаете? Есть в нем что-то отталкивающее. Да, с ним что-то не так. Я никогда не оставалась с ним наедине. И мои подруги тоже. Мы все его боялись. И, оказалось, правильно делали».

Мои щеки вспыхивают от этих слов. Мы с Эмили несколько недель назад вместе делали лабораторную работу и, казалось, неплохо ладили. Она вела себя нормально, даже дружелюбно, и я подумал, что моя школьная репутация странного парня идет на убыль.

Закрываю глаза, вспоминая наше общение и пытаясь взглянуть на него объективно. Неужели я видел только то, что хотел видеть?

Есть высказывания и других одноклассников в том же духе. Вспоминаю их по именам. Я не дружил ни с кем из них, но они вроде относились ко мне нормально, в отличие от некоторых других школьников. А теперь как с цепи сорвались. Эти ребята утверждают, что знают меня, хотя на самом деле ничего обо мне не знают.

Читая это дерьмо, я, как ни странно, начинаю скучать по Кевину. Его взбесили бы эти статейки, и он нашел бы, что сказать про Эмили и прочих, выстроившихся в очередь за своими пятнадцатью минутами славы[16].

Мысли о Кевине заставляют меня вспомнить тот момент, когда я увидел его в коридоре в тот день, и как у меня ушло нереально много времени, чтобы понять, что именно у него в руках. По-моему, это просто бессмыслица. Зачем ему проносить ствол в школу? Зачем вообще брать его в руки?

Все так запуталось… Я надеялся, что это какой-то прикол или ошибка, что он просто выпендривается. Но потом раздался выстрел, который получился чертовски громким, потому что мы находились в помещении и наушников на нас не было. А металлические шкафчики, линолеум на полу и плитка на потолке так усиливали и отражали звук, что моя голова словно взорвалась…

Я роняю телефон и перекатываюсь на живот, застонав в подушку: изнутри поднимается тошнота. Не хочу вспоминать. Не хочу снова видеть это.

Уж мне-то следует знать, как остановить бесконечный цикл воспоминаний. Я много раз ходил на психотерапию после других травм. Меня дважды похищали. Я угодил в перестрелку между ФБР и психованным сектантом. Лежал на земле, пока мужчина стоял надо мной и целился мне в голову, готовясь выстрелить. Видел, как женщина вонзила нож ему в шею, убивая. Видел, как жизнь покидает его, как свет гаснет в его глазах; ощущал его кровь на своем лице, когда он рухнул на меня сверху.

Но я не уверен, хочу ли избавиться от воспоминаний о школе. Не уверен, что я заслуживаю покоя. Потому что я был там, а Кевин не выстрелил в меня. Я сбежал, а Майк и Джуниор – нет.

Я в ярости на Кевина из-за того кошмара, который он устроил. И еще больше злюсь на себя, потому что не сумел предвидеть это. И не могу остановиться, и все время ломаю голову: может, были какие-то знаки, а я не заметил?

А еще мне стыдно, что какая-то часть меня грустит, потому что Кевин был – да и есть – мой друг и теперь он в больнице и может не выжить. А всем остальным наплевать. Хотя нет, не так: очень многим не наплевать. Они хотят, чтобы он умер. Или в больнице, или на электрическом стуле.

Они все видят в нем монстра, и это все, что они знают о Кевине: что он принес в школу пистолет и застрелил двух друзей. А больше ничего о нем не знают. И не хотят знать. Они не хотят знать, как он любил узнавать что-то новое. Или как любил спорить на важные для себя темы. Не хотят знать, что его отец иногда бесил его, но Кевин все равно смотрел с ним футбол по понедельникам, чтобы порадовать.

Они не хотят знать, что Кевин был моим лучшим другом. До встречи с ним я был в школе изгоем со странностями, сыном серийного убийцы. Парнем, который на тренировке по стрельбе из лука так вышел из себя, что отправил одноклассника в больницу. Все держались от меня подальше, и только Кевин проявил интерес. Я никогда не забуду тот день, когда он сел напротив в школьной столовой и непринужденно спросил: «Как дела?», словно мы дружим целую вечность.

А поскольку у Кевина уже были друзья, они вдруг появились и у меня. С тех пор я больше не обедал в школе в одиночестве.

Конечно, Кевин иногда вел себя как мудак – и это еще мягко сказано, учитывая, что произошло. Он был безумно азартен и даже орал на монитор, когда проигрывал в видеоигры. Он был нетерпим ко всяким проявлениям глупости и всех, кто с ним не согласен, считал идиотами, на которых не стоит тратить время. Он мог капризничать, когда не добивался своего, и не выносил, когда ему указывали, что делать.

Он был сложным человеком. Как и все люди. Но никто не хочет об этом слышать. Они не хотят знать ничего другого, что не совпадает с их мнением: Кевин – монстр и он заслуживает смерти.

Прямо как мой отец. У людей был праздник, когда его не стало. Репортеры радостно улыбались, рассказывая эту новость. Никому в голову не приходило, что у Мэлвина Ройяла остался сын, который только что потерял отца. Всем было наплевать, что по выходным папа с утра готовил для нас блинчики забавной формы.

Никому неинтересно, что Мэлвин Ройял был любящим отцом. А Кевин – хорошим другом.

Поэтому иногда я думаю вот о чем: а если б я сделал какую-нибудь глупость или что-нибудь страшное, меня так же легко списали бы со счетов?

Скорее всего, да, учитывая, что мои одноклассники наговорили журналистам. Как хорошо, что я сейчас не дома, где мне пришлось бы сталкиваться со всем этим лицом к лицу… Я бы вряд ли справился. Читать гадости от людей, которые плохо к вам относятся, – это одно. И совсем другое – видеть этих людей.

И дело не только в школе. Я знаю, мама разрешила бы мне остаться дома; она делала так раньше, когда ситуация обострялась. Но стрельба вышла за пределы школы – взбудоражен весь город. Мое фото во всех местных газетах. Вряд ли в Ноксвилле найдется место, куда я могу пойти – и меня не узнают. По крайней мере, так мне кажется. Если все в городе думают, что я тоже монстр, то как я смогу туда вернуться?

Я прокручиваю эти мысли уже несколько часов и понимаю: хватит. Нужно отвлечься. Нужно выбраться из этого номера, где я как в клетке.

Ви еще храпит на соседней кровати, и я швыряю в нее подушку. Она фыркает, откидывает волосы с лица и свирепо смотрит на меня.

– Какого черта?

– Идем завтракать, – предлагаю я.

Она переворачивается на бок и глубже зарывается под одеяло.

– Нет.

– Давай, Ви, мне скучно, и я хочу есть.

– А мне-то что…

Я хорошо знаю Ви: сколько ее ни уговаривай, все равно не передумает.

– Ладно, пойду один.

Мама наказывала нам с Ви держаться вместе, но мне уже все равно. Кафе всего в нескольких десятках ярдов отсюда – я же не собираюсь в какой-то большой загул. Натягиваю джинсы, обуваюсь, проскальзываю в мамину комнату, чтобы взять на комоде деньги, и выхожу на улицу.

И резко останавливаюсь.

На бордюре между входом в отель и парковкой сидит девушка. И, похоже, ждет меня.

10

Гвен

С утра пораньше приезжаю в полицейский участок. Мне не назначено, но, судя по ритму жизни в Гардении, вряд ли у шефа полиции слишком напряженный график. Участок находится в старом кирпичном здании в центре города, на большой площади, напротив здания суда. По бокам – церковь баптистов и церковь методистов. Что ж, отделение церкви от государства не везде заходит слишком далеко.

Я паркуюсь на небольшой стоянке и направляюсь к двухэтажному зданию. Оно отремонтировано, оконные рамы недавно выкрашены в ярко-белый цвет, клумбы под окнами в цветах. У входа на флагштоке гордо развеваются флаги США и Северной Каролины.

Двойные парадные двери настолько тяжелые, что приходится толкать одну из них плечом, чтобы открыть. Это слегка выводит меня из равновесия, когда я вхожу в главный вестибюль. Он больше, чем я ожидала: высотой в два этажа, со старинными мраморными полами, истертыми многими поколениями ног.

Направляюсь к стойке регистрации, за которой женщина средних лет с волнистыми светлыми волосами и яркой помадой уже широко улыбается мне.

– Доброе утро, – произносит она приветствие нараспев, гораздо бодрее, чем можно ожидать в такую рань. – Чем могу помочь?

Она так и лучится теплым южным гостеприимством, но по ее проницательному взгляду понятно: характер у нее тверже, чем кажется на первый взгляд. Вряд ли она терпима к всяким глупостям и уж точно не выносит угроз или грубости. Здесь явно тот случай, когда на мед поймаешь больше мух, чем на уксус[17]. Хотя давненько я не использовала мед, чтобы добиваться цели. Я довольно долго жила в Теннесси и умею смягчать голос так, чтобы среднезападный акцент был незаметен и меня не принимали за чужака.

– И вам доброе утро, – отвечаю я, стараясь улыбаться как можно шире. – Меня зовут Гвен Проктор, и я надеялась с утра украсть немного времени у вашего шефа, чтобы расспросить об одном деле.

– У вас назначено? – спрашивает секретарша, наверняка уже зная ответ. Такие, как она, помнят расписание шефа наизусть.

– Боюсь, что нет. Я только вчера днем приехала в ваш город, и, к сожалению, у меня не было времени позвонить заранее.

Она поджимает губы:

– Хм-м‐м… Шеф Паркс – очень занятой человек. Думаю, вы понимаете. Что за дело вас интересует?

– Джульетты Ларсон.

Выражение ее лица становится напряженным.

– Можно узнать почему? Вы журналистка?

Я достаю из бумажника удостоверение:

– Нет, частный детектив. Ларсоны наняли меня расследовать ее исчезновение.

Выражение лица секретарши становится таким, словно ей есть что рассказать об этом. Но она только спрашивает:

– Не возражаете, если я сделаю копию?

И кивает на мое удостоверение.

Я отдаю его, и она вставляет его в сканер одной из последних моделей. Мы обе молчим – тонкости южного гостеприимства на время забыты, пока она щелкает по клавиатуре и кладет удостоверение обратно на стойку.

– Хорошо, сейчас я загляну узнать, сможет ли он уделить вам время.

Чушь собачья, и мы обе это знаем. В приемной так же пусто, как и на парковке, а когда я просматривала местные новости, то не увидела ничего более значительного, чем сообщение о том, что чей-то двор закидали рулонами туалетной бумаги[18].

Я вымученно улыбаюсь ей в знак благодарности, и она исчезает за дверью рядом со стойкой регистрации. Ее нет дольше ожидаемого, но все это – часть представления. Она хочет убедиться, что я поняла: ее босс – важная шишка, в отличие от меня. Ничего, нормально. Я умею быть терпеливой, когда нужно.

К тому же шеф полиции, скорее всего, сейчас набирает в «Гугле» мое имя – посмотреть, что можно нарыть. Ухмыляясь, мысленно желаю ему удачи. Чтобы просмотреть десятки тысяч ссылок на меня, понадобится не один день.

В ожидании достаю телефон. Меня так и подмывает написать Ланни – спросить, как дела, – но еще слишком рано, а я меньше всего хочу ее разбудить. Это гарантированный способ получить односложный ответ. Вместо этого проверяю ее местонахождение и нахожу метку в одном из общежитий для первокурсников в Рейне. Метка Сэма – в отеле на краю кампуса. Мне легче, что он так близко, если что-то случится.

Секретарша снова появляется с натянутой улыбкой.

– Вам повезло, – объявляет она. – У шефа есть несколько свободных минут, и он готов побеседовать. Прошу.

Я иду за ней сквозь дверь и дальше по ярко освещенному коридору.

За свою жизнь я побывала во многих полицейских участках, и большинство из них требовали ремонта и выглядели довольно уныло. Но только не этот. Вместо потертого линолеума на полу широкие сосновые доски, натертые воском до матового блеска. Потолки высокие, обрамленные поясками под лепнину, в этом же стиле – подлокотники кресел и плинтусы. Мы проходим мимо нескольких закрытых дверей, на которых таблички с именами офицеров. Я не вижу ничего похожего на КПЗ или чего-нибудь в этом роде.

Дверь в конце коридора открыта, и секретарша просовывает голову внутрь:

– Можно, шеф?

Я слышу приглушенный ответ, и она отходит в сторону, жестом приглашая меня в просторный, со вкусом обставленный кабинет. Обстановка больше подходит для загородного поместья, чем для полицейского участка.

В окна льется столько солнечных лучей, что помещение, обшитое деревянными панелями, кажется не мрачным, а светлым и просторным. В центре – большой деревянный письменный стол, развернутый к двери. За ним – стена с фотографиями. На большинстве один и тот же мужчина, пожимающий руки разным людям. Почти никого не узнаю́. Наверное, какие-то местные знаменитости и шишки.

Тот самый мужчина с фотографий встает из-за стола и подходит ближе.

– Миссис Проктор, – он протягивает руку. – Доброе утро. Я шеф Паркс. Рад познакомиться.

– Миз, – поправляю его.

Кажется, он слегка смущен, но прячет это за улыбкой.

– Простите, мэм. Виноват, ошибся. Что ж, миз Проктор, рад познакомиться.

Я протягиваю руку, и мои пальцы тонут в его пятерне. Шеф Паркс крупный мужчина и, наверное, всегда был таким. Явно из тех, кто играл в школьной команде в защите[19], но с годами его мышцы одрябли. У него мощная шея, а круглые глазки на широком лице кажутся маленькими. Верхняя губа скрыта густыми каштановыми усами – более рыжего оттенка, чем волосы.

Он указывает на одно из кожаных кресел возле стола:

– Могу я вам что-нибудь предложить? Кофе? Чай?

В каких бы полицейских участках мне ни доводилось бывать, кофе там везде одинаковый – крепкий, густой, со вкусом вчерашней заварки. Поэтому я отвечаю «нет, спасибо» и усаживаюсь в кресло.

– Итак, миссис Мейвезер сообщила, что вы частный детектив.

Как я понимаю, миссис Мейвезер – это секретарша в приемной.

– Да, – я начинаю доставать удостоверение.

Он машет рукой:

– Не стоит. Значит, Ларсоны наняли вас расследовать исчезновение их дочери?

Я снова киваю:

– Они обратились в агентство, в котором я работаю, и мне поручили это дело.

Паркс вздыхает и складывает указательные пальцы домиком у себя под носом, размышляя. В таких случаях вариантов развития событий обычно два. Шеф может занять оборону из-за того, что Ларсоны привлекли постороннего детектива, тем самым косвенно поставив под сомнение возможности местных полицейских, – или он будет рад дополнительной помощи.

Я предполагаю первый вариант. По опыту знаю: очень немногим служителям закона нравится, когда им не доверяют.

– Это дело, – наконец произносит Паркс, прищелкивая языком и качая головой, – до сих пор не дает мне покоя. Я сто раз спрашивал себя, можно ли было сделать что-то еще и дало бы это результат.

Его слова удивляют. Так редко можно услышать от полицейского, не говоря о шефе полиции, готовность признать возможные ошибки.

– Вот как?

– Я был уверен, что мы найдем пикап, на котором она уехала, и того парня, который был за рулем, и получим ответы на все вопросы. – Он широко разводит руки и опускает их. – Но у нас ничего не вышло. Или машина уже на дне какого-нибудь озера, или разобрана на детали и валяется на свалке, или так далеко, что мы никогда не сможем ее найти.

Хотя шеф с готовностью говорит о расследовании, я все равно стараюсь действовать осторожно, чтобы не обидеть его.

– Что вы предприняли, чтобы найти пикап?

Паркс слегка улыбается:

– Понимаю, о чем вы: маленький участок, мало людей – да что мы вообще можем?

Я молчу, не возражая.

– Так и есть. У нас всего пять офицеров, и двое работают неполный день, но я знаю, куда обратиться за помощью, если понадобится. И когда Ларсоны позвонили мне, я тут же понял: понадобится помощь. Сразу связался с Бюро расследований и Центром по розыску пропавших людей Северной Каролины. Мы установили блокпосты на всех дорогах в город и из него, объявили в розыск по всему штату и Джульетту, и машину. Проверили все камеры контроля скорости на шоссе и в больших городах. Когда это ничего не дало, прочесали местность вокруг Гардении с помощью беспилотников. Мы делали все возможное, и у нас было много зацепок, но, к сожалению, безрезультатно.

Впечатляющий перечень, особенно учитывая количество местных полицейских. Я так и говорю Парксу:

– Похоже, вы сделали все, что могли.

– Но этого оказалось недостаточно. – В голосе шефа полиции чувствуется горечь: ведь он взялся за это дело и не смог довести до конца.

Я ерзаю на стуле, обдумывая ранее прочитанные материалы.

– Какова вероятность, что обе свидетельницы – Уилла и Мэнди – могли ошибиться насчет машины?

Шеф Паркс сразу напрягается, его лицо темнеет.

– Я знаю их с пеленок. Мы всю жизнь ходим в одну церковь. Они хорошие девочки.

Меня так и подмывает ответить, что хорошие девочки могут врать так же легко, как и плохие, но это ни к чему не приведет. Лучше не злить Паркса без крайней необходимости, особенно если еще понадобится его помощь.

– Не возражаете, если я все-таки спрошу их?

– Пожалуйста, с согласия родителей. Но, прежде чем вы решите искать дыры в моем расследовании, хочу, чтобы вы знали: я не просто поверил этим девочкам на слово. Я проверил их показания так же тщательно, как и все остальные. И практически все, что они сказали, подтвердили многие другие свидетели.

– Учту, – я киваю. – Что-нибудь еще в этом деле бросается в глаза?

– Ничего такого, чего бы я уже не проверил.

Я опять киваю.

– А что скажете про Угрюмую хибару?

Паркс смотрит вопросительно.

– В показаниях Мэнди и Уиллы сказано, что перед тем, как Джульетта пропала, они были в лесу в Угрюмой хибаре.

Он издает смешок и качает головой.

– А, это они про старый дом Майлама… Об этом месте болтали всякое, еще когда я был мальчишкой. Мы в детстве старались держаться от него подальше – думали, там водятся привидения… Никому из нас и в голову не пришло бы отправиться туда в одиночку даже на десять минут. Но, похоже, нынешнее поколение не верит в старые сказки.

– И сейчас подростки там постоянно тусуются?

Паркс пожимает плечами.

– А что скажете про владельцев дома?

Шеф присвистывает:

– У Майламов свои проблемы. Сто лет назад этот дом был жемчужиной их поместья. Бак Майлам-старший умер лет двадцать назад. У него случилось несколько интрижек на стороне, так что дележ имущества превратился в сущий кошмар. Наследники, как тараканы, полезли изо всех щелей. За этот дом бьются в суде уже несколько поколений. Одному богу известно, сколько денег они потратили впустую, крича друг на друга перед судьей.

Потрясающая история.

– И все это время дом просто стоит пустой? – недоверчиво спрашиваю я.

– Ну да, – шеф полиции посмеивается. – К тому времени, когда они все уладят, победителю достанется в наследство не так уж много.

Я качаю головой:

– Разве это законно, что дети вот так развлекаются на частной территории?

– К сожалению, это вне нашей юрисдикции. Дом находится на земле не города, а округа, а шериф, похоже, считает, что есть вещи поважнее, чем какое-то заброшенное старье посреди леса. – Судя по тону Паркса, он с этим согласен.

Я хмурюсь:

– То есть никого не волнует, что дети ходят в лес в заброшенный дом, выпивают там и бог знает чем еще занимаются?

– Послушайте, я понимаю ваше беспокойство. Но такова реальность. Они в любом случае найдут себе местечко. Когда я был подростком, мы тусовались на старом поле, которое называли Островом. Даже если мы поставим вокруг дома Майлама оцепление, они пойдут куда-нибудь еще.

В чем-то он прав, но, по-моему, так нельзя – закрывать глаза на потенциальную опасность. Дом и так ветхий, а годы тайных вечеринок вряд ли сильно укрепили его. Не представляю, как такое возможно: я знаю, что мои дети собираются в подобном месте, и не обращаю внимания…

– Значит, в том, что три девушки – Мэнди, Уилла и Джульетта – отправились туда в тот день, нет ничего подозрительного?

– Да, я знаю, как это выглядит со стороны. Но в наших краях подростки привыкли так проводить время. Когда им нечем заняться, ищут себе приключений.

Этот спор ни к чему не приведет и вряд ли еще больше расположит шефа ко мне, поэтому расспрашиваю дальше:

– Дом обыскивали? Может, обнаружили какие-то важные улики?

– Конечно, мы это сделали. – Паркс предостерегающе поднимает руку. – И пока вы не спросили, отвечу: мы прочесали весь лес вокруг. Даже взяли лучшую охотничью собаку, старого Битти, чтобы взять след пропавшей девушки.

Я скриплю зубами, едва сдерживаясь, чтобы не выпалить: у пропавшей девушки есть имя – Джульетта. Для меня важно называть ее по имени – как постоянное напоминание, что мы имеем дело с реальным человеком, а не с какой-то абстракцией.

– Значит, дело закрыто?

– Нет, мэм. И не будет закрыто, пока она не найдена, а я сижу в этом кресле.

– Разрешите взглянуть на досье? Я не сомневаюсь в вас, просто…

Он поднимает руку, прерывая:

– Не нужно объяснять, миз Проктор. Конечно, я буду благодарен еще одной паре глаз. Если мы что-то пропустили, дайте знать, и мы все исправим. Миссис Мейвезер уже переписывает для вас материалы на флешку.

Сказать, что я удивлена встречей с шефом Парксом, будет явным преуменьшением. Я пришла, готовясь воевать с его оскорбленным самолюбием. Однако Паркс проявил неслыханную сговорчивость.

Подозрительно. Ненавижу себя за то, что с ходу сомневаюсь в благих намерениях других, но я уже научена горьким опытом никому не доверять. У каждого свой интерес, и обычно он заключается в том, чтобы прикрыть собственную задницу.

– Это так щедро с вашей стороны, – говорю я. – Спасибо.

– Вы будете держать меня в курсе расследования? – спрашивает он.

Я только улыбаюсь в ответ – пусть понимает как хочет.

Встаю, чтобы уйти, и Паркс тоже поднимается с места. Он протягивает руку, и я пожимаю ее.

– Вам и раньше везло в таких делах.

Я почти уверена, что знаю, о чем он. Но все равно смотрю непонимающе.

– Реми Лэндри. «Собрание Святых». Те две девочки из Вулфхантера. У вас репутация человека, который находит тех, кого невозможно найти.

Так и думала: пока я ждала его, он использовал это время, чтобы погуглить меня. Теперь шеф Паркс знает обо мне, о моем бывшем муже, о моем прошлом. Даже странно, что он так долго выжидал, чтобы заговорить об этом.

Я киваю:

– Мне повезло.

Шеф еще какое-то время удерживает мою руку, крепко стиснув. Это вопрос доминирования. Он крупнее, сильнее и хочет, чтобы я знала: он здесь главный. Наконец Паркс, широко и приветливо улыбаясь, отпускает меня.

– Ну что ж, надеюсь, удача не покинет вас, миз Проктор.

11

Гвен

После встречи с шефом Парксом осматриваю центр Гардении, пытаясь сориентироваться на местности. Центр города невелик и ухожен. Бо́льшая его часть ограничивается главной улицей, на одном конце которой – городская площадь со зданием суда и полицейским участком, на другом – старый железнодорожный вокзал. Между ними квартал старинных кирпичных зданий – исторический центр.

В отличие от большинства маленьких южных городков Гардения каким-то образом сумела выжить. И это удивительно, учитывая ее удаленность от мегаполисов. Большинство зданий в хорошем состоянии, зеркальные витрины так и сверкают. В них расположились бутики, картинные галереи и антикварные лавки – все для тех, у кого есть лишние деньги. Странно, поскольку здесь нет ни промышленности, ни особых туристических достопримечательностей.

Старомодную идиллию главной улицы портят только стойки с ярко-желтыми велосипедами с надписью «Шустросипеды» по краям тротуаров. Такая же служба проката есть в Ноксвилле. Помню, многие велики в конце концов оказывались в реке – туда их от скуки швыряли подростки, которым больше нечем было заняться.

В конце соседнего переулка замечаю кафе и направляюсь туда. Едва переступаю порог, как меня встречает знакомый запах крепкого кофе и полированного дерева. Утром пришлось довольствоваться кофе в номере, который я проглотила, только чтобы получить необходимую организму дозу кофеина.

За прилавком женщина среднего возраста с гладкой кожей и короткими седыми волосами. Она приветствует меня широкой улыбкой, от которой вокруг ее глаз разбегаются морщинки. Заказываю кофе без сливок и сахара и булочку, которую, как мне сказали, испекли меньше часа назад. Делаю первый глоток, чуть не застонав от удовольствия. Здесь явно знают толк в кофе, что я очень-очень ценю.

– Восхитительно, – говорю я женщине.

Ее улыбка становится шире.

– Спасибо. Я выросла в Колумбии на семейной ферме. Сейчас ею управляет моя сестра, и она присылает мне кофейные зерна. Как видите, из хороших зерен получается хороший кофе.

– Это точно, – соглашаюсь с ней и добавляю со смехом: – Наверное, теперь я не захочу уезжать отсюда.

– Не вы первая… – Она прислоняется бедром к стойке. – Надолго к нам?

Я пожимаю плечами:

– Пока не знаю.

– У вас здесь родственники?

– Вообще-то, я по делам. – Я колеблюсь всего секунду и продолжаю: – Я частный детектив, расследую исчезновение Джульетты Ларсон.

Главное, что я усвоила, работая детективом, – никогда не известно наперед, где получишь нужную информацию. Иногда люди сами не понимают, что обладают важными сведениями, или просто не знают, кому рассказать.

Женщина медленно кивает:

– Да, грустная история…

Ощущение, что она сказала это не просто так. Я делаю еще один глоток и интересуюсь как бы невзначай:

– Вы знали ее?

Женщина пожимает плечами:

– Она с подругами иногда заходила к нам днем. Подростки как подростки – милые, когда им нужно, и невыносимые, если не получают что хотят. После себя оставляли мизерные чаевые и беспорядок. Как обычно в таком возрасте.

Интересно. От всех остальных я слышала только об исключительной вежливости этих девушек. А сейчас мне рассказывают, что они вели себя как самые обычные подростки…

– А вы когда-нибудь видели их с мальчиками?

Женщина на секунду задумывается:

– Вряд ли. Большинство из них обычно зависают в закусочной на Рокмаунт. Там лучшая в городе картошка фри.

Обдумаю это вечером.

– Больше ничего не вспомните?

– Да ничего такого. Они были сами по себе. – Женщина кивком подбородка указывает в дальний угол. – Приходили где-то раз в неделю и сидели вон там, всегда говорили между собой очень серьезно, но о чем – понятия не имею. Им явно хотелось побыть отдельно от всех, и я была только рада, что здесь они могут это сделать.

Я улыбаюсь ей:

– Спасибо. Если что-то еще вспомните, свяжитесь со мной в любое время. – Достаю визитку и кладу на стойку. – Я Гвен.

Женщина берет карточку и читает мои имя и фамилию. Я жду ее реакции: узнает или нет? Такое ожидание стало для меня настолько привычным, что я делаю это бессознательно. Но она никак не реагирует, и я слегка расслабляюсь, хоть и не до конца. Как всегда.

– Приятно познакомиться. – Она протягивает руку. – Я Валерия. Если что-то еще понадобится, дайте знать.

Прихватив свою булочку, выхожу на улицу, чтобы сесть за столик поближе к ухоженному садику. Бо́льшая часть растений уже убрана к зиме, но несколько осенних цветов пока цветут. Небо ярко-голубое, воздух свежий, легкий ветерок играет листьями.

Оглядываюсь по сторонам на случай возможной опасности. Есть по крайней мере два выхода: один – через калитку в заборе вокруг внутреннего дворика, другой – через заднюю дверь к маленькой стоянке. Из-за столика, который я выбираю, улица хорошо просматривается в обе стороны, так что я увижу любую приближающуюся угрозу. Не то чтобы я этого жду, но нельзя терять бдительность.

Устраиваюсь на стуле и несколько мгновений наслаждаюсь кофе, прежде чем достать телефон и связаться со всеми. Сначала по приложению проверяю, где Коннор. Еще в мотеле. Понятно: после моего ухода опять завалился в кровать и до сих пор спит. Лучше его не будить. Что ж, тогда пишу Ланни – узнать, как дела. В ответ получаю эмодзи с поднятым большим пальцем. Тот самый минимум, чтобы я знала: все хорошо. Без всяких подробностей, и это очень расстраивает.

Решаю позвонить Сэму. Уж он, по крайней мере, не откажется поговорить. От тепла его голоса я сразу улыбаюсь:

– Доброе утро. Как прошла ночь?

– Была долгой, – отвечает он, зевая.

– Что-то случилось? – сразу волнуюсь я. – С Ланни все в порядке?

– Да, в порядке.

– Ты говорил с ней с утра?

– Нет, но я следил за ней вчера вечером. Может, я слегка помешался, но был осторожен.

Я смеюсь, и мой смех эхом разносится по пустому дворику.

– Повезло, что тебя никто не увидел, а то могли бы арестовать!

– Я не шучу.

– А что, было из-за чего беспокоиться?

– Пока не знаю, – после паузы отвечает Сэм.

– Звучит как «да».

Он вздыхает:

– Я говорил с Лео Варрусом.

По моему телу пробегают мурашки.

– И?..

– Он не отстанет.

Неудивительно, учитывая историю «Погибших ангелов».

– Думаешь, он правда опасен?

– Не знаю. Я попросил Майка помочь.

Если Сэм обратился к Майку, значит, все серьезнее, чем он говорит.

– И что же сказал Лео, отчего ты так разволновался?

– Он знает, что Ланни сейчас на встрече для будущих абитуриентов.

Я выпрямляюсь; мышцы напрягаются, рука сжимается в кулак.

– Он угрожал Ланни? – Мой голос переходит в рычание. Когда психи преследуют меня – это одно. И совсем другое, когда они угрожают моим детям, – я мигом превращаюсь в мать-медведицу.

– Не волнуйся, я попросил Майка отследить звонок Лео. Варрус сейчас в Калифорнии, так что опасности нет. По крайней мере, физической. Он просто хотел достать меня.

Хоть я и рада, что Лео далеко от Ланни, все равно не успокаиваюсь.

– Но ты же следил за нашей дочерью, – спорю я.

– Подумал, лучше перестраховаться, чем потом пожалеть.

Я оглядываю пустой внутренний дворик, вдруг почувствовав себя беззащитной. Ланни и Сэм слишком далеко – если что-то случится и им потребуется помощь, на то, чтобы добраться до них, уйдет несколько часов.

– Может, вы поедете к нам? Встретимся на севере Каролины. Безопаснее держаться вместе.

– Поверь, я бы тоже предпочел быть вместе. Но вряд ли сейчас для Ланни это оптимальный вариант.

– Безопасность – вот что главное для Ланни! – Я уже вне себя.

Сэм выдерживает паузу, прежде чем ответить:

– Теперь я не уверен, Гвен. Ты бы видела ее вчера вечером. Она улыбалась и смеялась – так свободно… Я едва узнавал ее. Она была так… счастлива. Раньше я не понимал, как сильно ей приходится контролировать себя дома. Она всегда на взводе, всегда в ожидании чего-то страшного. Ей необходимы эти выходные. Ей нужно попробовать, какая бывает жизнь. Узнать, что в жизни есть нечто большее, чем страх и бегство.

Я прикрываю глаза. Его слова ранят меня. Больно думать, что Ланни несчастна. Но пусть лучше несчастна, чем ранена или, хуже того, мертва.

– Я не допущу, чтобы с ней что-нибудь случилось, – добавляет Сэм.

– Знаю.

И еще я знаю: он прав. Я не могу вечно оберегать Ланни. Нельзя и дальше откладывать ее жизнь на потом из-за нашего прошлого. Она должна жить своей жизнью, несмотря на опасности. Иначе мы проиграем.

– Ты увидишь ее сегодня?

Его голос становится бодрее.

– Днем в ботаническом саду колледжа будет чаепитие для будущих абитуриентов и их родителей. Наверное, чтобы показать, на что уходит плата за обучение.

Я пытаюсь прогнать страх и паранойю из своего голоса:

– О, чаепитие, как необычно… Надеюсь, у тебя есть что надеть по такому случаю.

– Я решил пойти в драных камуфляжных шортах, грязной футболке и шлепанцах, чтобы выглядеть папашей, за которого стыдно.

– До сих пор пытаешься выиграть у ее биологического отца?

Сэм хихикает:

– Низкая планка.

Я улыбаюсь:

– У тебя отлично получается.

– Кстати, как Коннор?

Вздыхаю, не зная, что ответить. В последнее время мне трудно понять сына.

– Когда я спросила его об этом утром, он сказал, что все в порядке.

– Ты до сих пор волнуешься.

– Ну конечно. Если только что у него на глазах в школе лучший друг застрелил двух других друзей, как Коннор может быть в порядке? Никто не может.

– Он через многое прошел. Он сильный парень.

В горле спазм, сердце привычно сжимается от гнева и горечи.

– Он еще ребенок и не может быть настолько сильным. Не может принимать все это как должное.

– Я знаю, он справится.

Сэм говорит так уверенно, что я разрешаю себе согласиться с ним. Потому что тоже хочу верить в Коннора.

Мы болтаем еще несколько минут, но Сэму пора в душ и завтракать. Закончив разговор, я продолжаю сидеть в кафе возле садика, наслаждаясь кофе и пользуясь возможностью просмотреть аккаунт Джульетты Ларсон в социальных сетях.

Своим детям я не разрешаю пользоваться соцсетями – это слишком рискованно и делает Ланни и Коннора доступными для массы интернет-троллей. И хотя понимаю важность общения в интернете для большинства подростков, все равно ошарашена, как же много в Сети Джульетты.

Нет ни одного наряда, который не сфотографирован, ни одного блюда, которое не описано во всех подробностях, ни одного события, которое не увековечено. И тысячи комментариев. Просматривая все, я гораздо лучше представляю Джульетту, чем по любым другим источникам. Ведь это писала она сама, а на фото – то, что для нее действительно важно. Неудивительно, что обе ее лучшие подруги, Уилла и Мэнди, фигурируют во многих постах. Вот их селфи в школьной столовой, вот они в купальниках на озере прошлым летом, вот они, накрашенные, перед школьной дискотекой… На большинстве снимков девушки позируют в тщательно продуманных образах.

Кудрявая блондинка Уилла смотрит в объектив слегка удивленно. Это могло бы выглядеть естественно, но точно такое выражение лица у нее больше чем на половине снимков. Мэнди куда разнообразнее: то высовывает язык, то изображает пальцами букву V, то приподнимает бровь. Джульетта почти всегда улыбается, хотя ее улыбка кажется отрепетированной. Редко попадаются кадры с искренними эмоциями, но в том и смысл соцсетей: показать миру не какая ты на самом деле, а какой хочешь быть.

В этом бесконечном потоке я начинаю замечать определенную закономерность. В начале и середине каждой недели – фото, сделанные в школе, за выполнением домашних заданий, за ланчем. А в конце, на выходных, – снимки во время ночевок друг у друга: новый маникюр или новый макияж.

И хотя на фотографиях кое-где мелькают мальчики, никто не похож на постоянного бойфренда, особенно на последних снимках. Если у Джульетты и был парень, он не замечен в ее аккаунте. Так что юноша из пикапа остается загадкой. Учитывая, насколько Мэнди, Уилла и Джульетта были осведомлены о жизни друг друга, кажется невозможным, что Джульетта с кем-то встречалась и не рассказала лучшим подругам.

Почему она не хотела, чтобы они знали? Я барабаню пальцами по столу, пытаясь понять, зачем Джульетте скрывать это. Первое, что приходит в голову: он тот, с кем ей нельзя встречаться, – например, намного старше, или ее учитель, или женат.

Но парень из пикапа, который увез Джульетту, по описанию Уиллы и Мэнди, – их ровесник или старше на год-другой. То есть не старик. И не учитель или отец подруги.

Внезапно я вздрагиваю от колокольного звона – он раздается с двух сторон одновременно, но вразнобой. Валерия, убирающая посуду с соседнего столика, смеется, заметив мою реакцию:

– Привыкайте.

Я морщусь:

– Что за какофония?

– Методисты воюют с баптистами. Когда-то один наш мэр завещал свое состояние методистам, и на эти деньги они построили новую церковь с большой колокольней. В ответ баптисты начали масштабный сбор пожертвований на строительство своей церкви напротив, через площадь. Тоже с колокольней, конечно. Договорились, что методисты будут звонить по четным часам, а баптисты – по нечетным. Но потом у баптистов появился новый пастор и стал плакаться, что нечетные числа – от дьявола, ну и все в этом роде. Поэтому баптисты заявили, что будут звонить по четным часам, но методисты не захотели ничего менять… – Валерия поднимает руки вверх, как будто сдаваясь. – И вот что получилось.

– Звук такой, будто две кошки выпускают друг другу кишки.

– Привыкнете.

Я качаю головой, пока перезвон продолжается.

– Почему никто в городе не взбунтовался, чтобы покончить с этим?

– Половина города, включая мэра, – методисты, а другая половина, включая шефа полиции, – баптисты. Ни те, ни другие не уступают. Остальным остается ждать, кто победит.

– Местечковая политика во всей красе…

Валерия усмехается: «Вот именно», берет корзину с грязными кружками и блюдцами и возвращается в кафе, пока колокола звонят в последний раз.

Наконец их эхо стихает, и я вздыхаю с облегчением. А потом мне кое-что приходит в голову. Шеф полиции сказал, что ходит в одну церковь с семьями Уиллы и Мэнди. Интересно, какую церковь посещала Джульетта Ларсон и ее семья? Запускаю быстрый поиск в интернете и нахожу список прихожан Объединенной методистской церкви Гардении. Там есть и Ларсоны. Единственное отличие между Джульеттой и ее подругами, которое я нашла. Пока не слишком многообещающе, но это только начало.

12

Коннор

Девушка на улице видит меня, встает с бордюра и приближается.

– Уилла, – представляется она, протягивая руку.

Я удивленно моргаю: имя кажется мне знакомым. Секунду собираюсь с мыслями – и наконец вспоминаю: подруга пропавшей девочки. В день, когда исчезла Джульетта, Уилла тоже была с ней и Мэнди.

В мамином досье я видел фотографии Уиллы – и ни одна не передает ее очарования. На этих снимках она странная, нескладная. Волосы слишком курчавые, лицо и плечи слишком узкие. Непропорциональная, словно не в своей тарелке, она теряется на фоне остальных.

В жизни Уилла совсем другая – удивительная. Она необычная – фотографии врут. Похожа на настоящую лесную фею с копной густых кудрявых золотистых волос за спиной и тонким, слегка вздернутым носиком. У нее острый подбородок, самые голубые глаза, которые я встречал, а светлая кожа вся в веснушках. На ней белое платье с короткими рукавами, доходящее до середины бедер. Достаточно длинное, чтобы оставаться в рамках приличий, но едва-едва.

Я и так взволнован ее внезапным появлением, а теперь совсем растерялся, потому что не могу не смотреть на нее. Cмущенно откашливаюсь.

– Коннор, – говорю я, беря ее протянутую руку. Кожа мягкая и сухая, рукопожатие крепче, чем я ожидал.

Уилла усмехается. Два ее передних зуба слегка кривоваты, но от этого она только очаровательнее.

– Я знаю.

Я жду, что Уилла скажет что-нибудь еще, но она молчит. Мысли путаются, пока я пытаюсь понять, что она здесь делает. Не знаю, что ей сказать, и от этого еще сильнее чувствую неловкость.

– Мм, а что ты здесь делаешь? – Тут я пугаюсь, что это прозвучало грубо, и добавляю: – То есть я не против. Просто… сегодня будний день, разве тебе не нужно в школу?

Она вскидывает бровь:

– А тебе?

Я краснею. К этой теме не хочу приближаться даже на километр.

Она смеется – легко, высоко, мелодично.

– На этой неделе у нас каникулы. Мэнди сказала, что вчера познакомилась с вами. Мне тоже захотелось.

– О… – Я жду продолжения, но Уилла больше ничего не говорит. Я научился у мамы, что одна из самых эффективных тактик ведения допроса – молчание: большинство людей его не выносят и готовы на все, чтобы его заполнить, даже ценой саморазоблачения.

Впервые я понимаю, почему эта тактика эффективна. Молчание Уиллы ощущается почти болезненно. Я изо всех сил пытаюсь его прервать:

– Долго ждешь?

Она пожимает плечами:

– Недолго.

Вранье. Что-то в выражении лица выдает ее, хотя точно не знаю, что именно. Да и какая разница? От одной мысли, что Уилла ждала меня, у меня горят щеки.

– Как ты узнала, где я?

Она снова пожимает плечами:

– У нас в городке только один мотель, так что нетрудно догадаться. Особенно когда я увидела машину твоей мамы рядом на парковке.

Я смотрю на то место, где вчера вечером мама поставила машину. Сегодня она уехала рано, еще до восьми. Значит, Уилла караулит давно. Пока я раздумываю, сказать ли ей об этом, она спрашивает:

– Не хочешь прогуляться?

Это так неожиданно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не выпалить: «Зачем?», но вместо этого оглядываюсь на вход в мотель. Ви продрыхнет еще несколько часов, мама вернется не скоро. Если останусь, буду маяться от безделья и снова и снова думать о Кевине, о том, что произошло, и про тот кошмарный бред обо мне в интернете.

Нет, только не это…

Я знаю, что должен отпроситься у мамы или хотя бы сказать, куда иду. Но делать это при Уилле означает показать себя каким-то несмышленышем. Мне уже пятнадцать. Я могу сам о себе позаботиться и имею право погулять, если захочу.

Мой телефон все еще на зарядке в номере на тумбочке у кровати, и надо бы сходить за ним, но я боюсь, что Уилла передумает и уйдет без меня. К тому же меньше всего хочется, чтобы мама проверила меня по приложению, увидела бы, что я не в мотеле, обозвала бы психом и говорила со мной как с ребенком. Да еще при Уилле – это так унизительно…

Она протягивает руку:

– Идем.

И я решаюсь. Украдкой вытираю о джинсы вспотевшую ладонь, прежде чем взять ее за руку. Уилла широко улыбается. У меня внутри все переворачивается, и это очень приятное ощущение.

Звонко смеясь, Уилла бежит через парковку, увлекая меня за собой.

Все это странно, и я понимаю, что нужно быть настороже, но в Уилле нет ничего опасного. Наоборот, она такая яркая, жизнерадостная, искренняя, что рядом с ней у меня поднимается настроение.

И она правда хочет побыть со мной.

Это так приятно после кошмаров и напряжения последних дней…

Вместо того чтобы вернуться к входу в мотель и пойти по улице, Уилла ведет меня в рощу за парковкой.

– Куда мы?

Она смотрит на меня.

– В лес. – И морщится. – Ненавижу все эти машины и асфальт.

Делает паузу, склоняет голову, и вдруг на ее лице появляется беспокойное выражение:

– А ты согласен? Ты не против погулять в лесу?

Я вспоминаю деревья и горы возле нашего дома в Стиллхаус-Лейке. Я скучаю по этому тихому уединенному месту с тех пор, как переехал в Ноксвилл.

– Наоборот – только «за».

– Здорово, – Уилла сияет.

За парковкой начинается узкая лесная тропинка. Не похоже, что по ней часто ходят: она вся заросла сорняками. Уилла впереди, я плетусь следом. Она идет вприпрыжку – почти скачет, и от этого ее короткое платьице задирается еще выше. Я стараюсь не пялиться, но ничего не могу с собой поделать.

Уилла оглядывается через плечо, и я пугаюсь, что она заметила мой взгляд, но она только улыбается:

– Все нормально?

Я тоже улыбаюсь:

– Да.

И вдруг понимаю, что в первый раз за несколько недель, а может быть, даже месяцев говорю правду.

Тропинка петляет, мы уходим все дальше, уличный шум остался позади. Теперь есть только мы, звук нашего дыхания, шелест ветерка в листьях деревьев, чириканье птиц над головой. Вскоре тропинка выводит на заброшенную заросшую дорогу, по которой давно не ездят лесовозы. Прежде чем свернуть туда, Уилла оборачивается и ждет, когда я догоню ее.

Наконец-то мы можем идти бок о бок, и время от времени ее пальцы касаются моих, отчего все внутри сжимается. Она смотрит на меня, склонив голову и застенчиво улыбаясь:

– Ну что ж, Коннор, расскажи о себе.

Это очень общий вопрос.

– А что ты хочешь знать?

Уилла пожимает плечами:

– Все, что сам считаешь важным.

Я опускаю глаза: кажется, здесь какой-то подвох. Но если это тест, то я очень-очень хочу его пройти.

– Меня зовут Коннор Проктор. Я живу в Ноксвилле, в Теннесси, хотя дольше всего жил в Уичито, в Канзасе. Мне пятнадцать. У меня есть сестра Ланни. Домашних животных нет. Маму зовут Гвен, она частный детектив, а отца – Сэм, он пилот.

Как сухо и скучно… А ведь можно было рассказать совсем по-другому. Что меня не всегда звали Коннор. Что мой отец был серийным убийцей. Что однажды меня похитили сектанты, которые топили в воде своих последователей. Что мой лучший друг на глазах у меня застрелил в упор двух одноклассников.

Уиллу, похоже, не впечатлил мой рассказ, и я начинаю внутренне паниковать. Так хочется ей понравиться… Хочется, чтобы она считала меня интересным и крутым.

– А что ты расскажешь о себе? – Я изо всех сил стараюсь отвлечь ее от своей отстойной биографии.

Уилла проходит вперед еще немного, останавливается, всматривается куда-то в лесную чащу и глубоко вздыхает. Когда она поворачивается, в ее распахнутых глазах блестят слезы.

– Кажется, это из-за меня пропала моя лучшая подруга Джульетта.

Сразу после этих слов она закрывает лицо руками и начинает рыдать, ее плечи трясутся.

Не знаю, что делать в таких случаях. Знаю только одно: мне очень хочется ее утешить. Вспоминаю, как утешают мою сестру, когда она расстроена, и осторожно кладу руку Уилле на плечо. И медленно, давая ей возможность отстраниться, обнимаю. Она прислоняется ко мне, почти теряя сознание, и быстро обнимает за шею, уткнувшись мне в плечо.

– Извини, – плачет она.

Я отвечаю, что извиняться не за что, и пытаюсь нежно погладить ее по густым волосам – так, чтобы не запутаться пальцами.

Через минуту Уилла отстраняется, смущенно улыбаясь и вытирая глаза, хотя несколько слезинок так и повисли на ресницах. Удивительно, что после рыданий у нее ни красных пятен на лице, ни опухших покрасневших глаз. Моя сестра всегда говорит, что есть девушки, кого слезы только красят, и те, кого уродуют. Уилла явно из первых.

Мне уже не хватает тяжести ее головы на своем плече, я до сих пор чувствую тепло ее ладони.

– Ты в порядке? – спрашиваю.

Она кивает:

– Прости, просто я… все это еще очень тяжело, понимаешь? Прошли уже месяцы, и все говорят, что нужно забыть Джульетту и жить дальше. Смириться, что ее нет. Но я не могу. – Уилла хихикает, словно смеясь сама над собой. – Ты, конечно, думаешь, что я рехнулась, потому что до сих пор надеюсь, что ее найдут…

– Совсем нет, – отвечаю я, даже не задумываясь. – Я тебя прекрасно понимаю. Иногда нужно просто верить, даже если все считают тебя психом.

Я думаю о Кевине, которого по-прежнему считаю своим лучшим другом. И о папе – мне необходимо верить, что он по-настоящему любил нас. Я думаю о них, несмотря на все ужасы, которые они натворили.

– Особенно в этом случае, – добавляю я.

Наши глаза встречаются. Секунда, пока Уилла рассматривает меня, кажется такой долгой, что мне становится неловко.

– Значит, ты понимаешь, – наконец произносит она почти удивленно.

Я киваю, боясь, что она начнет расспрашивать дальше, и тогда придется рассказать о стрельбе и об отце, а это все испортит. Как обычно. Поэтому я спрашиваю сам:

– Почему ты сказала, что она пропала из-за тебя?

Уилла скрещивает руки на груди, отчего кажется еще более маленькой и хрупкой, и еле слышно произносит:

– В тот день мы поругались.

Не помню, чтобы читал об этом в маминых материалах.

– Правда?

Она кивает, прикусив нижнюю губу и внезапно встревожившись, словно ляпнула что-то не то.

– Но ты не должен рассказывать своей маме. И никому не рассказывай.

От такой просьбы мне становится не по себе.

– А если это поможет найти ее?

– Не поможет.

– Откуда ты знаешь?

Она вся сжимается и опускает взгляд. Что бы тогда ни случилось, это тревожит Уиллу, и она явно хочет поговорить об этом.

– Ты кому-нибудь рассказывала? Кто-то еще знает? – расспрашиваю я.

Она качает головой:

– Мне слишком стыдно. Это так ужасно…

Я всегда считал неправильным скрывать информацию от полицейских. Но теперь не могу рассказать им тайну Уиллы. У меня никогда не было близких друзей, кроме Кевина, – мне редко доверяют. А Уилла доверилась, и от этого я чувствую себя таким значимым. Меня ценят. Мне доверяют.

Да, мы с Уиллой только-только встретились, но иногда я думаю: а не проще ли делиться личным с незнакомыми людьми? С которыми ничем не связан и ничего от них не ждешь.

– Хорошо, обещаю ничего не рассказывать маме без твоего разрешения, согласна?

Надеюсь, что смогу сдержать обещание, хотя я готов предать доверие Уиллы ради спасения Джульетты.

Она разглядывает меня еще секунду и говорит:

– В тот день, когда Джульетта пропала, я сказала ей, что она плохая подруга.

Я жду продолжения, но Уилла молчит, и я уточняю:

– Это все?

По опыту общения с сестрой и одноклассницами я знаю, что логику женской дружбы бывает невозможно понять.

– А что случилось?

Уилла вздыхает:

– Я узнала, что она общалась в интернете с каким-то парнем и рассказывала ему обо мне – о личном. Секреты, которые я ей доверяла. Хуже того, распространяла сплетни обо мне. Рассказывала ему, какой ужасной я бываю… – При этих словах голос Уиллы дрожит, на глаза опять наворачиваются слезы. – Она сказала, что я жестокая.

Такая откровенность удивляет. Не представляю, как можно назвать Уиллу жестокой. Да, я едва знаю ее, но она кажется такой искренней, такой милой…

– А почему?

Она расстроенно разводит руками:

– Не знаю. Не могу вспомнить, чем это заслужила. Она была моей лучшей подругой – я была ближе с ней, чем с Мэнди.

– Но как ты узнала?

Уилла слегка вздрагивает и отводит глаза.

– Видела кое-что из их переписки.

Я снова понимаю: она что-то скрывает. Но ни на чем не настаиваю. Неудивительно, что Уилла не хочет признаться в чтении личных сообщений подруги.

Обдумываю новую информацию и ее ценность для расследования. Это не какой-то мелкий пустяк – это важно. Это может иметь значение.

– Прости, Уилла, но, я думаю, тебе нужно рассказать копам.

На ее лице появляется ужас, она хватает мою руку и стискивает ее.

– Я не могу.

– Почему?

– Разве не понятно? Если они узнают, что мы тогда поссорились, то могут начать подозревать меня.

Я смеюсь при мысли, что Уилла окажется подозреваемой.

– Ну, это вряд ли.

Уилла как будто обижена моим ответом, и я понимаю: она всерьез считает, что ее могут в чем-то заподозрить. Но, как последний идиот, не придаю значения ее тревоге.

– А вот ты сам рискнул бы? Признался бы в чем-нибудь таком, что может тебя разоблачить?

Я тут же холодею, вспомнив, что скрыл от копов кое-какие подробности насчет стрельбы – испугался за себя. Но здесь совсем другое дело. В Уилле нет ни капли жестокости, а я – сын серийного убийцы. Конечно, никто ее не заподозрит. Не то что меня.

– Ты не станешь из-за этого подозреваемой, – убеждаю я ее. – Копы займутся кем-нибудь другим – например, парнем, с которым Джульетта переписывалась…

– Поэтому я рассказала им про машину, которая остановилась, когда мы шли обратно в город. Парень в ней и должен быть тем самым парнем, с которым она переписывалась, так? Значит, копы уже знают и ищут его. Если я расскажу о нашей ссоре в тот день, это ничем не поможет.

Наверное, в ее словах есть логика. И все-таки мне это не нравится.

– Ты знаешь что-то еще об этом парне? Что поможет копам найти его?

Уилла грустно качает головой:

– Нет, к сожалению… Я думала, мы с Джульеттой лучшие подруги, но от лучшей подруги не бывает секретов. Иногда я думаю, что потеряла ее не когда она уехала на машине с тем парнем, а гораздо раньше, когда у нее появились секреты от меня.

Она говорит с такой грустью, что у меня начинает болеть в груди.

– Мне жаль, – сочувствую я.

У Уиллы такие огромные глаза и такое растерянное выражение лица, когда она смотрит на меня снизу вверх… В этот момент она кажется совсем маленькой и беспомощной, и мне очень хочется обнять ее и защитить.

– Ты же не считаешь, что я ужасная? – спрашивает она.

Меня так и подмывает расхохотаться от нелепости вопроса, но я сдерживаюсь, боясь, что она неправильно поймет. И просто честно отвечаю:

– Ни в коем случае.

– Почему ты так уверен?

Надо постараться объяснить ей так, чтобы обойтись без лишних подробностей о своем прошлом:

– По-моему, несправедливо судить человека строго по отдельным поступкам.

«Как моего отца», – хочу добавить, но молчу. Он был монстром. Но он был моим отцом, он любил меня. Одно другому не мешает.

Уилла долго смотрит на меня и наконец улыбается. Ее улыбка – как солнце, которое пробивается из-за туч после бури.

– А знаешь, ты мне нравишься, Коннор Проктор из Ноксвилла, Теннесси, у которого сестра Ланни и отец-пилот.

От ее слов у меня кружится голова.

– А знаешь, ты мне тоже нравишься, Уилла Девлин из Гардении, Северная Каролина, о которой я почти ничего не знаю.

– Ну, что ж… – Она берет меня за руку, чтобы идти дальше. – Давай это исправим?

* * *

Я возвращаюсь в мотель через два с лишним часа после долгого блуждания по лесу с Уиллой. Когда мы прощаемся на парковке, я раздумываю, не поцеловать ли ее. Но прежде чем я успеваю сделать первый шаг, Уилла касается губами моей щеки.

Она делает это так нежно, легко и быстро, что я еле успеваю почувствовать. Затем отстраняется с нервным смешком, улыбается, машет рукой, молча поворачивается и бежит к шоссе – так, что подол платья опасно задирается вокруг бедер.

Я хочу окликнуть Уиллу и спросить, когда увижу ее снова. У меня нет ни ее номера, ни другого способа связаться. Когда она выбегает с парковки, я понимаю, что могу больше никогда ее не увидеть, и откуда-то из глубин живота поднимается паника.

Едва не бросаюсь за ней, но боюсь показаться слишком назойливым. Я не знаю, что нужно делать и чего Уилла ждет от меня, – просто стою как вкопанный и смотрю ей вслед.

Но точно знаю одно: я очень сильно хочу снова ее увидеть. И должен найти способ, как это сделать.

Когда я захожу в номер, Ви сидит перед телевизором на неубранной кровати, прислонившись спиной к изголовью, и переключает пультом каналы.

– Ты где был? – спрашивает она, не глядя на меня.

– Так, прогулялся.

К счастью, Ви не лезет с расспросами. Вряд ли я захочу рассказывать, как провел утро с Уиллой.

– Мэнди заходила, – сообщает она.

Я удивлен:

– Правда? И чего хотела?

– Просто потрепаться, по-моему.

– А еще?

– Позвала меня попозже домой к Джульетте вместе с ней и Уиллой. – Ви говорит небрежно, хотя знает, насколько это важно.

При упоминании Уиллы мой пульс учащается.

– Погоди, и что?

Ви пожимает плечами, продолжая пялиться в телевизор.

– Такая у них традиция. Она появилась еще до пропажи Джульетты. Они тусили у нее дома по субботам.

– И что делали?

Ви опять пожимает плечами:

– Не знаю, всякая девчачья фигня…

– И они продолжают туда ходить, хотя Джульетта пропала?

– Ну да, раз меня позвали.

– А ее родители не против?

Какая-то жуткая бессмыслица. Их дочь пропала, а они словно притворяются, что ничего не случилось…

– Значит, не против, раз позволяют. Мэнди сказала, что мама Джульетты печет для них печенье и все такое.

Я встаю перед ней и загораживаю экран, чтобы привлечь внимание.

– Ви, а тебе не кажется это странным?

Наконец она поднимает на меня глаза и еще раз пожимает плечами.

– Не знаю. В их возрасте я тайком ходила в лес бухать с парнями, которых даже не знала по имени. Откуда, черт побери, мне знать, что нормально, а что нет для богатеньких девиц из верхушки среднего класса?

Так и есть. Никто из нас не знает, что значит быть обычным подростком. К тому же если Ви пойдет туда, то увидит Уиллу. Может, она что-нибудь спросит обо мне или попросит у Ви мой телефон…

– Ты пойдешь?

Ви усмехается:

– Да, черт побери.

– А маме скажешь?

Ви отрывисто смеется:

– Черта с два. Думаешь, она отпустит, если я попрошу?

Мама ни за что не разрешит, мы оба знаем. И на это есть причины. Дело не только в паранойе.

– Но ты не можешь делать все, что захочешь и когда захочешь.

Ви встает и потягивается:

– Всегда делала и буду делать.

Она протискивается мимо меня в сторону маленькой ванной комнаты, попутно потрепав по голове, будто я какой-то домашний зверек.

Я уворачиваюсь и иду следом.

– А если ты сделаешь что-то не так и помешаешь расследованию? Мама разозлится.

Ви оборачивается на пороге ванной, приподняв бровь.

– Так вот почему ты все утро шлялся с Уиллой?

Я свирепо смотрю на нее – значит, она все-таки знала, где я.

– Пока гулял, узнал что-то интересное? Или было не до того, пока ты таскался за ней, как лунатик, и таращился влюбленными глазами? – подкалывает она.

Я краснею и тут же защищаюсь:

– Чтоб ты знала, я разведал кое-что полезное, большое спасибо.

– Правда? – Похоже, Ви в самом деле удивлена и заинтересована. – Тогда говори.

– У Джульетты в интернете был тайный бойфренд.

Как я и ожидал, Ви впечатлена:

– Вау, похоже, это реально важно. Ведь этого не было в материалах дела?

– Нет. Потому что он был тайным бойфрендом.

Ви поджимает губы, и у меня возникает ощущение дежавю. Точно так же смотрит Ланни, когда я веду себя слишком нагло. В эту секунду я понимаю, как сильно скучаю по сестре. Без нее так странно – мы всегда были вдвоем, и я чувствую себя потерянным.

– А почему Уилла сказала об этом тебе, а не копам? – интересуется Ви.

Пожимаю плечами. Я уже решил не рассказывать остальное – про ссору Уиллы и Джульетты в день исчезновения. Чем больше я думаю, тем больше понимаю, что Уилла права: это только навлечет на нее подозрения и все усложнит.

– Она думает, что тайный бойфренд и есть тот парень, который увез Джульетту, так что косвенно она рассказала о нем копам.

Ви на секунду задумывается, затем произносит:

– Да, наверное… Хотя все-таки странно. Какой наш следующий шаг, Шерлок?

Я не могу не улыбнуться. Каждый раз, когда мы с Ланни помогали маме в расследованиях, сестра присваивала себе роль Шерлока и называла меня своим Ватсоном. А теперь главный я, и мне это нравится.

– Попробую найти того парня из интернета, а ты узнай, есть ли что-нибудь еще, о чем Уилла и Мэнди не сказали копам.

Ви поднимает бровь:

– А маме не расскажешь?

Я знаю, что должен это сделать, но еще я точно знаю, что сделает она. Разозлится, что я говорил с Уиллой о деле, и запретит нам видеться. И в очередной раз отнимет что-то хорошее в моей жизни.

– Пока нет.

Ви улыбается:

– Похоже, в тебе все-таки живет маленький бунтовщик… Ты молодец.

13

Гвен

Объединенная методистская церковь Гардении расположена на той же площади, где полиция, суд и баптистская церковь. Огромное белокаменное строение с высоким четырехгранным шпилем впечатляет и снаружи и внутри. По обеим сторонам нефа[20] – витражи, за алтарем – самый большой витраж на три окна.

Указатель на входе предупреждает, что администрация находится слева, и я иду по стрелкам по неприметному коридору к большой стойке, за которой сгорбилась крошечная пожилая женщина. Представляюсь и объясняю, что хотела бы побеседовать с кем-нибудь о Джульетте Ларсон.

Она берет трубку и, коротко переговорив, улыбается и указывает в обратную сторону. В одном из кабинетов в дверях уже ждет мужчина, представившийся преподобным Тимоти Уокером. Мы пожимаем друг другу руки, и он жестом приглашает меня присесть.

Пока я усаживаюсь, внимательно разглядываю кабинет и его хозяина. Тимоти Уокер выглядит невзрачно: редеющие каштановые волосы с залысинами по бокам, подслеповатые карие глаза, бледные щеки – он явно не слишком много времени проводит на воздухе. Вокруг глаз и рта не заметно морщинок, которые бывают у людей, которые часто смеются. Честно говоря, вид у Уокера довольно унылый.

Как и у его кабинета. Безукоризненно чистый стол, на котором нет ничего, кроме потрепанной Библии, лежащей в центре. Вся комната такая же аскетичная, за исключением коллекции крестов на стене над столом. Нет даже компьютера. Можно подумать, что Тимоти Уокер только что переехал и не успел обустроиться, но на сайте указано: он служит здесь пастором двадцать лет.

Преподобный садится и скрещивает руки на столе. Ногти подстрижены и отполированы, кожа на руках гладкая, без единой царапины. Этот человек не слишком утруждает себя физической работой.

– Чем могу помочь, миз Проктор?

Я улыбаюсь:

– Спасибо, что уделили мне время. Семья Ларсон – ваши прихожане?

Он кивает, на его лице появляется озабоченное выражение.

– Да. Я молюсь за них и их дочь каждое утро и каждый вечер.

Даже не сомневаюсь. Уокер кажется очень набожным.

– Вы хорошо знали Джульетту?

Он задумывается, не торопясь с ответом.

– Я крестил ее. Она росла и развивалась как член общины у меня на глазах. И была примерной участницей нашей молодежной группы.

Я ерзаю на стуле. Интересно, повторил бы он это, увидев кое-какие снимки Джульетты в соцсетях? Такие, как Уокер, придерживаются строгих религиозных принципов и не в восторге от макияжа и трепа о флирте и мальчиках.

– У нее здесь было много друзей?

– Думаю, да. Она очень активно участвовала в церковной жизни. Было столь приятно видеть ее преданность Господу…

Пастор говорит так сухо, что я невольно спрашиваю себя, не шутит ли он. Хотя в Уокере нет даже намека на юмор – ни на сухой, ни на какой-то еще.

– И в чем же она участвовала?

– Она несколько лет пела в детском хоре – насколько помню, у нее был альт. А потом повзрослела. Раньше у нас был хор для подростков, но у них столько уроков и других дел, что не хватает времени репетировать.

– А что она делала, например, в прошлом году?

Пастор хмурится и протягивает руку – поправить лежащую на столе Библию, как будто только что заметил, что она не на месте.

– Полагаю, она оставалась членом молодежной группы.

Об этом я нигде не читала. Ни в материалах дела, ни в аккаунте Джульетты ничто не указывает на ее активное участие в делах церкви.

– Можно поподробнее?

Пастор вздыхает, словно вопрос утомляет его.

– Что конкретно вы хотите узнать?

– Сколько человек в группе, как часто встречались, чем именно занимались…

Уокер опять скрещивает руки на столе. Он по-прежнему выглядит добродушным, но теперь его губы сжаты.

– Боюсь, я не понимаю, как это поможет вашему расследованию.

Что-то в моих вопросах беспокоит его, и это тревожно. Мой пульс учащается – как всегда, когда я думаю, что на верном пути.

– О, я просто пытаюсь как можно больше узнать о Джульетте. О чем она болтала с подругами и так далее.

– Не представляю, кто из наших прихожан может иметь отношение к ее исчезновению.

Интересно, что Уокер сделал такой вывод, хотя я говорила о Джульетте в общем, а не конкретно о ее исчезновении. Я наклоняю голову набок.

– А есть основания предполагать, что кто-то может иметь?

– Разумеется, нет, – рявкает Уокер. От его спокойствия не осталось и следа, и он делает глубокий вдох, явно пытаясь сдержаться.

Слишком поздно. Он себя выдал. Я подумываю надавить на него, но это наверняка бесполезно. Такие защищают своих до последнего вздоха. Я одариваю его самой обезоруживающей улыбкой. Если Уокер решит, что я подозреваю в преступлении кого-то из общины, то больше ничего не расскажет.

– Учту на будущее. Кстати, можно поговорить о Джульетте с кем-нибудь из молодежной группы?

Пастор секунду колеблется, открывает ящик стола, достает блокнот и записывает на листке имя и номер телефона.

– Бекки Идис. Руководитель группы. Чудесная девушка. Очень увлеченная. Она должна ответить на все ваши вопросы. Но если не сможет, приходите, и я найду кого-нибудь еще.

Уокер аккуратно складывает листок пополам и протягивает через стол. Значит, встреча окончена. Я встаю, снова благодарю за уделенное время и ухожу. Выйдя на площадь, разворачиваю листок и звоню Бекки Идис. Оказывается, та работает в детском саду при церкви, и, если я захочу встретиться, она как раз окажется в парке по соседству в обеденный перерыв.

– Я одна буду там в медицинской форме, – сообщает Бекки.

И, конечно, в парке ее трудно не заметить. Форма неоново‐розового цвета – я и не знала, что такие бывают – совсем не сочетается с рыжими волосами, собранными в растрепавшийся конский хвост. Заметив, что я направляюсь к ней, она вскакивает и машет рукой:

– Здравствуйте, миз Проктор! Сюда! Это я, Бекки!

Когда я подхожу ближе, она улыбается до ушей. Кажется, готова броситься ко мне в объятия, не разделяй нас парковый столик для пикника.

– Спасибо, что нашли время встретиться, – благодарю я.

– Нет проблем! Вы удачно меня застали. Обычно у меня короткий перерыв – нас всего двое на двенадцать детей. Это чудесно, мне нравится, но иногда нужно передохнуть хоть на секунду, понимаете? К счастью, они хорошо спят, а миз Луэнн была только рада подменить меня, потому что потом и у нее будет перерыв подольше. Так что все получилось как надо.

Бекки Идис явно замечательно ладит с людьми и могла бы разговорить даже стену. Для меня она отличный свидетель.

– Я не отниму у вас много времени. Как уже сказала по телефону, я частный детектив, расследую исчезновение Джульетты Ларсон.

Едва я произношу это, Бекки начинает говорить без остановки:

– Да, боже мой, Джульетта… Все это очень-очень грустно. Есть какие-нибудь новости? Я знаю, что должна подписаться на местную газету, чтобы поддерживать журналистов и нашу общину, но я только-только из колледжа, а здесь все так дорого, черт возьми! Вы даже не представляете, какая дорогая аренда в этом городке, но это и вправду так.

Бекки говорит это, широко раскрыв глаза, с видом невинного наивного ребенка. Так и хочется по-матерински взять ее под крыло и все объяснить про этот мир и его опасности… Но я здесь по другому делу.

– Я говорила с отцом Уокером, и он сказал, что Джульетта была членом вашей молодежной группы.

– Да. Мы собираемся по средам. Я называю это «Пиццей и молитвой». Хорошие ребята. Постоянных человек восемь – вот в них я точно уверена, что придут. Ну а с остальными игра в угадайку. Просто у них так много дел, понимаете? Уроки и всякие другие занятия… Поэтому точно не знаешь, сколько пиццы заказать. Я всегда заказываю слишком много, и кое-что остается. Только не говорите пастору Уокеру.

Бекки нервно хихикает, словно и правда боится: я настучу ее боссу, что она забирает домой недоеденную пиццу.

– Джульетта была постоянным участником вашей группы? – спрашиваю ее.

– Ну… наверное. Приходила иногда.

Интересно, понимает ли Бекки вообще, что значит «постоянный участник».

– Она не была с кем-то особенно близка? Может, завела друзей или бойфрендов?

Бекки вскидывает руки, словно пытаясь остановить меня:

– Господи, я знаю, о чем вы. Это как в кино про молодежные тусовки, где только и занимаются С‐Е‐К‐С‐О‐М.

Она выговаривает каждую букву отдельно, словно произносить слово целиком опасно.

– Но, поверьте, у нас нет ничего подобного. Пастор Уокер все четко объяснил, когда принимал меня на работу. Он хотел быть уверенным, что ситуация не выйдет из-под контроля: что разнополые ребята не пойдут куда-нибудь вместе и не влипнут в неприятности. А я сказала, что однополые тоже могут пойти куда-то вместе и влипнуть в неприятности. А он так побагровел, что, честно говоря, я подумала, что он выгонит меня прямо сразу. Да, я знаю, что это церковь методистов, что надо поддерживать репутацию и все такое, но равноправие тоже важно, понимаете? Все Божьи дети прекрасны и благословенны Господом.

От ее непрерывного словесного потока голова идет кру́гом.

– Значит, в вашей группе у Джульетты не было бойфренда?

Бекки пожимает плечами:

– Нет, насколько я знаю. Хотя, честно говоря, вам лучше поговорить с тем парнем, который руководил группой до меня. Я проработала там чуть больше месяца до исчезновения Джульетты. Я это хорошо помню, потому что долго ломала голову, как объяснить остальным ее отсутствие.

Я не сразу улавливаю важную информацию, которая тонет в потоке слов, а уловив, перебиваю:

– Постойте, так вы проработали всего около месяца до того, как Джульетта пропала?

Бекки кивает:

– Ну да, сразу после выпускного. У меня даже не было времени ходить на пляж с подружками.

– То есть вы не слишком хорошо знаете Джульетту, – замечаю я.

Кажется, это немного задевает Бекки.

– Я знаю ее не очень хорошо, но она была такой милой, и мы общались несколько раз.

– А как насчет ее прошлых отношений с другими участниками группы…

– Ну да, об этом я почти ничего не знаю. Только если б кто-то из группы сам рассказал… Извините, – добавляет она, пожимая плечами.

Странно, что Уокер отправил меня к Бекки как к той, кто ответит на все вопросы, хотя она едва знала Джульетту.

– Вы сказали про прежнего руководителя группы. У вас есть его контакты?

Бекки с досадой хмурит брови:

– К сожалению, нет. И не спрашивайте ни у кого в церкви – только зря время потратите. Я уже пыталась, но им явно не хочется, чтобы я связалась с ним. Я говорила им, что хочу знать, что он думает об участниках группы и чем они прежде занимались, чтобы не ходить вокруг да около. Но отец Уокер ответил, что лучше, если я начну работать без всяких предвзятых мнений. С чистого листа, так сказать. Может, в этом есть смысл…

По-моему, это просто дешевая отмазка, но неудивительно, что Бекки согласилась без лишних вопросов. Она из тех, кто принимает все за чистую монету и вряд ли заподозрит обман.

– А вы не знаете, как его зовут? – спрашиваю я.

Она склоняет голову набок, задумавшись.

– Теперь, когда вы спросили, я вспомнила, что отец Уокер никогда не называл его по имени. Просто «джентльменом, который занимал эту должность перед вами», или как-то так. Но, по-моему, его зовут Джосайя, потому что в самом начале один из мальчиков жаловался, что со мной не так весело, как с Джосайей, и это сильно задело меня, понимаете? Но я стала стараться изо всех сил, и, кажется, у меня неплохо получается.

Ее прерывает гул ближайшего колокола, к которому тут же присоединяются другие, и между методистскими и баптистскими колоколами начинается хаотическая дуэль. Бекки вскакивает с места.

– Боже, вот и конец моему перерыву! – Ей приходится кричать, чтобы ее было слышно сквозь дикую какофонию. – Мне пора, пока малыши не проснулись! Стоит одному слишком громко закричать, и он разбудит остальных, и они начнут вопить один за другим, как костяшки домино… У вас еще есть вопросы? Можем снова встретиться, если нужно.

Я улыбаюсь:

– Вы очень помогли мне. Спасибо, Бекки.

Она снова широко улыбается в ответ, прижимая руки к груди.

– Здо́рово! Я так рада, что смогла помочь… Мне пора бежать. Хорошего дня, миз Проктор!

Она машет рукой и идет обратно к церкви.

К счастью, колокола прекратили свою какофонию. Я еще немного наслаждаюсь тишиной, давая ушам очиститься от звуковой волны, возвращаюсь в администрацию Объединенной методистской церкви и останавливаюсь у стойки.

– Так быстро вернулись? – спрашивает секретарша. – Чем еще могу помочь?

– Я хотела бы узнать контакты человека, который руководил молодежной группой до Бекки Идис. Кажется, его зовут Джосайя.

Она вымученно улыбается:

– Минуту, пожалуйста.

Вскоре появляется отец Уокер.

– Есть проблема? – интересуется он. – Неужели мисс Идис не помогла вам?

– Она просто прелесть. Но я надеюсь поговорить с тем, кто дольше знал Джульетту.

Пастор выпрямляется, сложив руки на животе.

– Боюсь, это невозможно.

Моя интуиция подает тревожный сигнал: здесь явно что-то не то.

– Почему?

– Увольняясь, он не оставил нам свои новые контакты.

– А почему он уволился?

Улыбка Уокера становится натянутой.

– Уверен, вы понимаете, кадровые вопросы – дело деликатное. Думаю, лучше не обсуждать это.

Чушь собачья, но я решаю не настаивать.

– Как его имя? Наверняка я сумею его найти. В конце концов, именно этим я зарабатываю на жизнь.

– Боюсь, я не помню.

Надо отдать ему должное: так нагло лгать с таким невозмутимым видом…

Я с сомнением приподнимаю бровь.

Пастор спокойно выдерживает мой взгляд и добавляет:

– Я могу еще чем-то помочь, миз Проктор?

Приходится напомнить себе, что это маленький городок, и Ларсоны вряд ли обрадуются, узнав, что нанятый ими частный детектив врезала их пастору. А так хочется броситься на него, схватить за грудки и заорать, что пропала девочка-подросток… И что бы он ни пытался скрыть, это не стоит ее жизни.

Вместо этого я успокаиваю себя, что все равно узнаю, что же скрывает отец Уокер. Связано это с исчезновением Джульетты или нет, я сотру самодовольное выражение с его лица.

Я так же натянуто улыбаюсь в ответ, говорю «нет, спасибо», поворачиваюсь, чтобы уйти, и уже в дверях оглядываюсь.

– Кстати, когда я найду контакты Джосайи, то обязательно сообщу вам, чтобы вы могли их записать.

И, изобразив на лице самую милую улыбку и насладившись побагровевшим лицом Уокера, выхожу на улицу.

14

Гвен

Вернувшись в мотель проверить, как там дети, я застаю Коннора и Ви в моем номере. Ви валяется на одной кровати, переключая каналы, а Коннор на другой, уткнувшись в планшет. Ни один не поднимает глаз, когда я вхожу, и вообще не реагирует на мое появление.

Я подхожу к телевизору и выключаю его.

– Эй, я же смотрела, – хмурится Ви.

Одним взглядом я даю понять, что меня это мало волнует.

– Правило номер один: когда вы в мотеле, дверь должна быть на цепочке.

– Она и была, – возражает Ви.

– В таком случае как я вошла?

Она демонстративно громко стонет:

– Да остынь уже. Я просто ходила к торговому автомату пару минут назад. Мы ведь в порядке, да?

– Вы бы не были в порядке, окажись на моем месте убийца с топором, – парирую я.

Ви закатывает глаза:

– Да, но ты – не он.

– Ви, с безопасностью шутки плохи, – рявкаю я.

– Ладно-ладно…

Она встает с кровати и топает через смежную дверь к себе в номер. Слышу, как телевизор там включается громче, чем нужно: так Ви выражает недовольство.

Поворачиваюсь к Коннору:

– Уж от тебя-то я такого не ожидала. Ты должен был проверить, что дверь на цепочке, когда вернулась Ви.

Он не отрывается от планшета, по-прежнему что-то увлеченно читая.

– Прости, мам.

Извинение – просто чтобы отвязаться.

Я подхожу к кровати и присаживаюсь рядом.

– Милый, я понимаю, что это надоедает, но нужно всегда быть начеку. Один промах – и…

Сын смотрит на меня:

– Мам, я знаю.

Коннор прав: он правда знает. Он сам видел, что бывает, если расслабишься даже на секунду.

– Я просто отвлекся, – продолжает сын. – В следующий раз обязательно проверю. Обещаю.

Я киваю.

– Спасибо. – Смотрю на его планшет: – Что делаешь?

– Кажется, я кое-что нарыл по делу Джульетты. – Коннор поворачивает планшет, чтобы я лучше видела открытую страницу. – Это приложение для знакомств. А это явно Джульетта.

Он прав: это фото Джульетты я уже видела в ее аккаунте. Она стоит на пляже, широко улыбаясь, волосы развеваются. Смотрю название приложения: незнакомое.

– Кажется, этого не было в деле.

– Да, не было, – подтверждает сын.

Беру у него планшет, сажусь на кровать с другой стороны и изучаю профиль. Там ненастоящее имя, ненастоящее место жительства и ненастоящий возраст. Чтобы Джульетту точно не нашли по поиску.

– Как ты это нашел?

Его глаза загораются. Коннор пододвигается ближе на краешек кровати и разворачивается ко мне.

– Я подумал о парне, к которому она села в машину. Ясно, что они были знакомы. Тогда я начал думать, где она могла с ним познакомиться, чтобы Уилла и Мэнди не узнали.

Я впечатлена: Коннор думает, как я.

– Умно.

Похоже, он рад похвале.

– И тогда я подумал, что у нее могут быть другие секретные аккаунты в соцсетях – финста[21] и все такое. Многие создают несколько аккаунтов, чтобы другие не знали.

Что-то в его словах меня тревожит. Я пристально смотрю на сына.

– У тебя тоже есть аккаунты, о которых я не знаю?

Коннор закатывает глаза:

– Серьезно, мам?.. Думаешь, я не понимаю, что так нельзя?

В обычной ситуации такой ответ меня устроил бы, но я замечаю, что Коннор не ответил на вопрос прямо. После происшествия с Кевином я узнала, что сын многое скрывал от меня, и поэтому настаиваю:

– Ты не ответил «да» или «нет».

Он стискивает зубы.

– Нет, мама. У меня нет аккаунтов в соцсетях. Довольна?

Я киваю:

– Хорошо.

– Как бы то ни было, – он подчеркивает эту фразу, – я забил ее фотографию в поиск картинок, чтобы узнать, не использует ли она его в качестве аватарки на другом аккаунте. – Кивает на планшет. – И нашел.

Я внимательно смотрю на аватарку. Джульетта такая юная и беззаботная… Готовая жертва. Не она первая, не она последняя. Тошнота стискивает желудок. Если Джульетту увез парень, с которым она познакомилась онлайн, она сейчас может быть где угодно.

– Это еще не все, – продолжает Коннор. – Она познакомилась с парнем по имени Бо, и у них, похоже, завязались отношения. В этом приложении есть внутренний чат, и они там постоянно переписывались.

Он забирает планшет, открывает несколько ссылок и возвращает мне. На этот раз на экране окно чата, но сообщений не видно – только даты.

Я хмурюсь:

– А где сообщения?

Коннор взмахивает руками:

– В том-то и дело – похоже, кто-то все стер. Но приложение устроено так, что даты сообщений все равно сохраняются.

– Значит, нам известно, когда они разговаривали, но неизвестно о чем.

Он кивает:

– Вот именно.

Мои глаза скользят вниз по странице.

– Потрясающая находка, Коннор. Отлично сработано.

Сын улыбается.

– Но есть и плохая новость: Бо удалил свой аккаунт.

Я собираюсь напомнить Коннору, что в интернете ничего не исчезает бесследно, и поэтому нужно быть осторожным с тем, что пишешь. Но тут мне кое-что приходит в голову.

– Погоди, а как ты получил доступ ко всему этому? – Я указываю на окошко чата.

Сын пожимает плечами:

– Вычислил ее пароль.

У меня отвисает челюсть.

– Что? Ты взломал ее аккаунт?

– Это было нетрудно. Большинство ее паролей есть в твоих файлах. Если присмотреться внимательнее, становится ясно, что они созданы по одному принципу. Так что вычислить пароль на этом сайте оказалось нетрудно. Угадал с третьей попытки.

Коннор произносит это с гордостью, без тени раскаяния. Словно понятия не имеет, что так нельзя.

– Коннор, есть определенные правила. Нельзя просто взламывать чужие аккаунты. Ты же мог испортить все расследование. Если ты получил информацию незаконно, это может плохо кончиться.

– Ладно-ладно…

Бормоча это, Коннор тянется к планшету, но я убираю руку. Поразительно, что он не воспринимает это всерьез. Он правда не понимает, чем это грозит?

– Существует такая штука, как плод ядовитого дерева[22] – доказательства, полученные незаконным путем. Они могут навредить всему расследованию.

Сын закатывает глаза:

– Ну, мам, мы же не копы. К нам это не относится.

– Но мы все равно должны соблюдать законы, Коннор.

Он скрещивает руки на груди:

– А ты их никогда не нарушала?

Конечно, нарушала, но, по крайней мере, понимала это. Я всегда взвешивала все «за» и «против»: необходимость следования законам и последствия их несоблюдения. А Коннор даже не задумался об этом. Похоже, он вообще не думал.

– Сейчас не обо мне речь.

Он вскакивает на ноги, нависая надо мной:

– А может, стоило бы и о тебе.

Сын тяжело дышит, сгорбившись. Он так взволнован, что я задумываюсь: а не много ли от него требую? Он все еще приходит в себя после трагедии в школе. Возможно, ему нужно больше времени.

– Думаю, тебе сто́ит передохнуть от расследования.

Он делает круглые глаза.

– Серьезно? – Взмахивает руками, срываясь на крик: – И чем мне тогда заняться, черт побери?

В его голосе гнев и обида, и это тревожно. В последние месяцы я все чаще замечаю в сыне такое, и мне это не нравится. Нельзя не задуматься, нет ли здесь связи с Кевином, и если да, то как еще Кевин мог повлиять на сына.

От этой мгновенной вспышки гнева внутри меня что-то тревожно сжимается. В какой-то момент я почти пугаюсь собственного сына. Мое сердце бьется чаще, и я опять чувствую прилив адреналина – как во время опасности, когда я готова сражаться или бежать.

Это выводит меня из равновесия. «Это же мой сын, – напоминаю я себе. – Он хороший мальчик. Мне нечего бояться».

Но это не значит, что я должна одобрять его поведение в последнее время.

– Просто мне кажется, что, учитывая все происходящее…

Сын становится мрачнее тучи:

– Ты имеешь в виду Кевина? Можешь называть его по имени. Незачем ходить вокруг да около, как будто я забыл, почему мы уехали из города.

Он в первый раз заговорил про Кевина и стрельбу.

– Хочешь поговорить об этом?

Коннор фыркает:

– Нет. Все, чего мне хочется, – так это убраться отсюда. – Он направляется к двери. – Пойду прогуляюсь.

– Коннор, ты же знаешь, так нельзя. Мы в незнакомом городе. Гулять в одиночку слишком опасно.

Он поворачивается и всплескивает руками:

– Тогда чем мне, по-твоему, заниматься весь день, а?

В дверях появляется Ви, давая понять, что слышала весь разговор.

– Я пойду с ним, миз Пи. Тебе так будет легче?

Не уверена, будет ли. Ви далеко не образец ответственности. Но Коннор прав: заставлять его сидеть сутки напролет в номере несправедливо. Вспоминаю слова Сэма после стрельбы: нужно дать Коннору время и личное пространство, чтобы он разобрался во всем сам, а не заставлять откровенничать насильно. Вряд ли это приведет к чему-то хорошему. Хотя на самом деле я до сих пор не уверена, прав ли Сэм.

И я уступаю.

– Только все время держите мобильники под рукой, вы оба.

Коннор уже вышел за дверь и ничего не отвечает.

Ви останавливается.

– Я присмотрю за ним, миз Пи. Обещаю, – искренне говорит она.

Я благодарно киваю.

Стою в дверях, наблюдая, как Коннор и Ви идут через парковку к шоссе. Я уже сомневаюсь, стоило ли отпускать их одних, и подумываю пойти следом. Внутри меня вечно идет трудная борьба: я разрываюсь между желаниями держать детей в защитном коконе или дать им свободу, без которой они не смогут вырасти самостоятельными.

Это одно из главных последствий Сала-Пойнта. Тогда я оказалась так близко к смерти – буквально висела на волоске. Если б Кец, рискуя жизнью, не предупредила меня, что этот псих Джонатан Брюс Уотсон собирается пустить ток по металлической лестнице, по которой я поднималась, я бы поджарилась до смерти. А если б поднялась выше до того, как пришлось прыгать, разбилась бы насмерть. Еще несколько ступенек, еще несколько лишних секунд колебаний – и мне конец.

И я больше не смогла бы защищать моих детей.

Сэм – их приемный отец, и я знаю, что он любит их как родных и ради них пожертвует собой. Знаю, что с ним они в такой же безопасности, как со мной.

Но где-то в глубине души я все равно каждый раз чувствую панику при мысли, что дети сейчас не рядом.

Мой психотерапевт подталкивала меня встретиться со своим кошмаром лицом к лицу. Осознать, как близко я была к смерти и что это означало для моих детей. Но каждый раз, когда разговор заходит об этом, я глухо молчу. Я просто не могу. Легче отвлечься, погрузившись в работу, заниматься проблемами других людей, а не собственными.

Кстати, о работе… Я беру планшет Коннора, копирую информацию из аккаунта в приложении для знакомств и отправляю в офис. К счастью, на Джи Би работают несколько настоящих компьютерных гениев, и вскоре один присылает мне IP, привязанный к учетной записи Бо, и физический адрес, привязанный к этому IP.

Я благодарю и вставляю адрес в приложение с картами. Это какая-то глушь даже по меркам Гардении, которая отнюдь не шумный мегаполис. Переключаюсь на вид со спутника и увеличиваю масштаб. Небольшое прямоугольное строение, похожее на трейлер или что-то в этом роде, находится в конце длинной подъездной гравийной дорожки. Ближайший сосед не меньше чем в полумиле.

Переключаюсь на приложение, отслеживающее мобильники моих родных. Метка Ланни показывает, что она в кампусе Рейна. Я улыбаюсь, заметив метку Сэма в кафе всего в нескольких кварталах от нее. Значит, по-прежнему не спускает с Ланни глаз. Метки Коннора и Ви недалеко от центра Гардении.

Пишу им обоим: «Нужно кое-что проверить, меня не будет пару часов. С вами все в порядке?»

«Нас пока не похищали, не грабили и не калечили, но день только начинается», – отвечает Коннор.

«С нами все в порядке, миз Пи. Мы нашли кофейню и решили зависнуть там. Если что, сразу позвоним», – тут же добавляет Ви.

Странно, что Ви ведет себя как взрослый ответственный человек, но случаются и более странные вещи. Единственное, что я точно знаю о Ви, – с ней ничему нельзя удивляться.

15

Ви

Коннор – мой должник, после того как я промолчала о его маленьком утреннем свидании с Уиллой. Так что будет справедливо, если он прикроет меня, когда днем я пойду в дом Джульетты. А его недавняя стычка с миз Пи – просто идеальный повод: его даже не пришлось особо уговаривать, чтобы он согласится посидеть в кафе, пока я немного повеселюсь.

– Ты же знаешь, что мама проверяет по приложению, где находится твой мобильник. Так что или оставь телефон у меня, или она разорвет тебя на клочки.

Я делаю круглые глаза:

– Разве у тебя в жизни не было более серьезных неприятностей?

Коннор краснеет.

– Да нет, были, – бормочет он. – Я просто стараюсь не влипать в них. Мама сходит с ума из-за таких вещей. Серьезно, ты же не хочешь видеть ее разозленной.

– Я видела и кое-что похуже. Уж поверь.

Коннор фыркает:

– Ну, это вряд ли. Мама может быть очень свирепой.

Я знаю, что этот мальчик пережил многое. Но Коннор до сих пор понятия не имеет, под какой он защитой. Его мама и правда может взбеситься, я сама это видела, но ее ярость всегда направлена только на тех, кто преследует ее семью. А семья получает от нее только любовь и поддержку. Конечно, миз Пи бывает строгой, но все-таки не свирепой.

– Не волнуйся, я все продумала.

Я роюсь в сумке и достаю одноразовый телефон, который купила на заправке у мотеля.

Коннор смотрит на него с опаской:

– Что это?

– Телефон.

Он моргает:

– Само собой. Но как это поможет?

Я усмехаюсь, довольная, что могу объяснить:

– Все просто. Я настроила переадресацию со своего телефона на этот. Я оставлю его тебе, и миз Пи подумает, что я тоже с тобой. А если она или кто-нибудь другой пришлет сообщение, я все равно получу и отвечу.

Коннор, похоже, удивлен:

– Весьма умно… Как ты додумалась?

– Конспирация, выработанная годами, – отвечаю я. Я не говорю ему, что на самом деле моей матери было совершенно наплевать, где я, и она ни разу не отслеживала меня по телефону. Но от друзей я научилась кое-каким приемчикам. И некоторые из них пригодились.

– Если хочешь, могу и тебе так сделать, – предлагаю я. – Просто купи одноразовый мобильник, и я его настрою.

Его глаза округляются, как будто сама мысль об этом ужасает. Я уже говорила, что Коннор хорошо защищен от жизни.

– Мама меня убьет, если узнает.

– Твоей маме нужно научиться расслабляться.

Он качает головой:

– Нет, после того, что она пережила…

– Мы все пережили столько дерьма, – бурчу я.

– Но не такого, как у нее.

Я только пожимаю плечами. Не люблю споров, у кого более дерьмовая жизнь. У каждого своего дерьма хватает.

Какое-то время мы идем молча. Наш мотель стоит на шоссе сразу за городом, но здесь нет большого движения. Наверное, мало у кого находятся срочные дела в Гардении, Северная Каролина. Хотя кто знает…

Я смотрю на Коннора.

– Тебя когда-нибудь доставала ее паранойя? Все время бояться, что за тобой придет бугимен[23]?

Он фыркает:

– Если бы бугимен… Так было бы куда проще, чем на самом деле. – Пинает камешек на земле и следит, как тот отскакивает на дорогу.

Мы проходим еще немного, и я спрашиваю:

– У тебя все нормально, Коннор?

Кажется, он удивлен:

– А почему ты спрашиваешь?

Я снова пожимаю плечами:

– Ну, кто-то же должен спросить.

Я немало времени провела с Ланни и знаю, как легко она умеет притворяться, что все нормально, хотя на самом деле ровно наоборот. И не сосчитать, сколько раз по ночам я пробиралась к ней в комнату и обнимала, пока она плакала. А наутро Ланни улыбалась как ни в чем не бывало, словно и не было никаких слез.

Коннор резко вздыхает, и на секунду мне кажется, что он вот-вот расплачется. Но он несколько раз сглатывает ком в горле и качает головой:

– Я в порядке.

Ответить «я в порядке» – все равно что не ответить совсем. Уж я‐то знаю. Я провела бо́льшую часть жизни «в порядке», хотя никогда в нем не была.

– Нет, не в порядке, – возражаю я, потому что так и есть, и это любой идиот заметит. А я не идиотка.

– Ты права. Я не в порядке.

– Хочешь поговорить об этом?

Коннор смотрит на меня, потом на тротуар в поисках еще одного камешка, который можно пнуть.

– Не особо.

Я киваю. Не собираюсь давить, раз не хочет. Остаток пути мы проходим молча. Я оставляю Коннора в кафе и ловлю попутку до дома Джульетты, где Мэнди и Уилла уже ждут меня на обочине. Они стоят и смотрят, как машина останавливается и я выхожу.

– Кто это был? – интересуется Мэнди, глядя вслед удаляющейся машине.

Я пожимаю плечами:

– Какой-то парень, который предложил меня подбросить, чтобы прочитать лекцию об опасностях автостопа.

Глаза Уиллы округляются.

– Ты ездила автостопом? – Похоже, она действительно потрясена.

Я смотрю на Мэнди – кажется, она тоже в шоке, но и под впечатлением. Мне нравится блеск в ее глазах: теперь она проявляет ко мне больше интереса. И я чувствую себя не такой ущербной в компании этих девушек, которые явно птицы не моего полета.

– Надо же как-то передвигаться, – отвечаю я.

– А если б он оказался каким-нибудь маньяком с топором?

– На такой случай у меня есть вот это.

Открываю сумку и показываю лежащий там жесткий чехол. Девушки никак не реагируют – видимо, даже не поняли, что это кобура. Вытаскиваю и щелкаю, открывая, чтобы был виден пистолет.

Узнай миз Пи, что я повсюду таскаю его с собой, просто убила бы меня. Но она сама никогда не расстается со стволом и, как никто, должна понимать важность самообороны. К тому же я много раз ходила в тир и тренировалась. Я умею обращаться с оружием.

Девушки разевают рты при виде пистолета.

– Ты им когда-нибудь пользовалась? – спрашивает Мэнди.

Я киваю:

– Несколько раз.

Я не уточняю, что пользовалась в основном в тире. Хотя бывало, что среди ночи в дверь ломились пьяные парни – то ли заблудившись, то ли перепутав. Стоило только показать пистолет, как проблема решалась.

Девушки переглядываются. Затем Мэнди улыбается и протягивает руку, явно ожидая, что я возьму ее. Простой жест, который она наверняка повторяла сотню раз, даже не задумываясь. А я не привыкла к такому. Там, откуда я родом, люди не дотрагиваются друг до друга запросто. Мы держимся особняком.

Для меня странно, что эта практически незнакомая девушка хочет пожать мне руку, хочет позвать меня в свою компанию. Но, пожалуй, мне это нравится.

– Давай, – говорит она. – Идем в дом.

Я бросаю кобуру с пистолетом обратно в сумку и сплетаю пальцы Мэнди со своими, позволяя затянуть себя в ее мир.

Миссис Ларсон явно готовилась к нашему приходу, потому что в доме пахнет как в пекарне, и у меня тут же текут слюнки. Девушки ведут меня на кухню, где миссис Ларсон стоит у плиты в фартуке с оборками.

Мэнди представляет меня как новенькую из школы, и я ей благодарна. Меньше всего хочется, чтобы миссис Ларсон рассказала миз Пи, что я была здесь. Хозяйка дома обнимает меня, будто мы давно знакомы. Вообще я не из тех, кто любит телячьи нежности, и поэтому напрягаюсь в ее объятиях. Она держит меня какое-то время, но я не отстраняюсь: ее дочь пропала и, наверное, так она пытается справиться с горем.

Наконец миссис Ларсон отпускает меня и суетится вокруг Мэнди и Уиллы: гладит по голове, предлагает печенье и смотрит на них, словно отчаянно ища чего-то. Она не находит странным, что подруги привели меня с собой, и просто считает меня частью их компании, как будто я всегда была с ними.

Когда Мэнди спрашивает, можно ли потусить в комнате Джульетты, миссис Ларсон с улыбкой приглашающе машет нам.

Странно все это.

Девушки с топотом поднимаются по лестнице, словно они у себя дома, я иду следом. Дверь в комнату Джульетты закрыта, но они распахивают ее не раздумывая. Уилла идет прямо к кровати и падает на нее, откинувшись на подушки. Мэнди подходит к шкафу и начинает перебирать одежду на вешалках.

Я так и стою в дверях, потому что это комната пропавшей девушки, которой, может быть, уже нет в живых. И зайти внутрь – значит нарушить границы. Не то чтобы я слишком церемонна, но с годами поняла: нужно уважать мертвых, если хочешь, чтобы они уважали тебя.

Мэнди оборачивается ко мне:

– У тебя какой размер?

Пожимаю плечами. Я уже давно не покупала одежду. В основном ношу то, что одолжила у Ланни или стащила у Гвен. Мэнди достает вешалку с платьем на бретельках.

– Как думаешь, тебе подойдет? – И смотрит на Уиллу: – У нее ведь один размер с Джульеттой?

Уилла и Мэнди оглядывают меня с головы до ног. Да, все это как-то странно… Наконец Уилла кивает:

– Она немного ниже ростом, но примерно такая же.

– Вот и посмотрим. – Мэнди бросает мне вешалку. – Примерь.

Я так удивлена, что запутываюсь в брошенном платье, едва не уронив.

– Зачем?

– Ты же не можешь пойти сегодня на вечеринку в таком виде. – Она многозначительно кивает на мои старенькие джинсовые шорты и футболку «Рэмоунз», которую я позаимствовала у Ланни перед отъездом.

– Сегодня вечеринка?

– Да. В лесу, где Угрюмая хибара. Ты же пойдешь? – Мэнди произносит это с вызовом.

Я не из тех, кто отступает.

– Ну конечно. А чем еще здесь заняться…

Уилла перекатывается на кровати с боку на бок, подперев голову рукой:

– Возьми с собой Коннора. Он такой милашка.

Пропускаю это мимо ушей. Никогда не думала о Конноре в таком смысле и не хочу начинать.

Мэнди продолжает перебирать одежду в шкафу Джульетты, и я вспоминаю: вообще-то, я здесь для того, чтобы побольше разузнать о пропавшей девушке и о том, что произошло в тот день. И с вешалкой наперевес прохожу в комнату – осмотреться как следует.

На большой, удобной с виду кровати куча подушек – явно перебор для одного человека. Уилла даже не заметила, что сбросила несколько штук на пол, устраиваясь поудобнее. Мне, в общем-то, плевать на чистоту, но все-таки кажется неуважительным устраивать здесь бардак. Однако я не утруждаюсь подобрать подушки и вернуть на место.

Справа от меня битком набитый книжный шкаф. Останавливаюсь перед ним, разглядывая содержимое. На нижней полке пара учебников с потрепанными корешками, явно зачитанные до дыр. Мне становится интересно: их читала сама Джульетта? Или она, как и я, покупала подержанные книжки подешевле? Хотя деньги для нее не проблема. Значит, она из тех, кто много занимается.

– Джульетта была умной? – спрашиваю я.

– Да, она умная. – Мэнди подчеркнуто говорит о подруге в настоящем времени.

Я трогаю и даже открываю всякие коробочки и шкатулочки – в таких люди обычно хранят всякую дребедень, которая важна только им самим. Вижу пару билетов в кино, отполированный камешек, серебряный доллар и двухдолларовую купюру. Что это за жизнь такая, если ты собираешь записочки из печенья с предсказаниями и веришь, что предсказания сбудутся?

На одной из полок несколько фотографий в рамках – разные вариации на одну тему: Уилла, Мэнди и Джульетта явно позируют перед объективом, хотя притворяются, что это не так. Я тычу в один снимок:

– Были три подружки, остались две. Хреново.

Уилла ахает. Похоже, она не привыкла прямо говорить о таких вещах.

А Мэнди просто секунду рассматривает меня, обернувшись, а потом смеется.

– А ведь тебе на самом деле на все плевать, да? – спрашивает она.

Она ошибается, мне на многое не плевать, но я не собираюсь с ней откровенничать. И просто киваю.

– Это одна из тех вещей, которые мне нравятся в тебе. – Мэнди улыбается еще шире. – Одна из многих вещей.

Ее слова невольно очаровывают меня. За свою жизнь я знала много разных девушек, и ни одна не похожа на Мэнди. Она – не моего поля ягода. Но ощущение приятное.

Мэнди возвращается к перебиранию вещей в шкафу, Уилла снова утыкается в телефон. Я продолжаю осматривать комнату, хотя шансы найти что-нибудь важное невелики.

Комната Джульетты похожа на альтернативную вселенную, в которой куча разной фигни. Столько всякой всячины… В моем детстве у нас не было лишних денег на подобную ерунду. У меня в комнате были голые стены, а занавески и одежда – из секонд-хенда. Может, ребенком я и хотела все эти вещицы, которыми уставлены полки в шкафах Джульетты, но уже очень давно научилась перестать хотеть.

– Насчет сегодняшней вечеринки. Говоришь, она будет в лесу? – уточняю я.

Уилла согласно хмыкает и отвечает:

– Да, в Угрюмой хибаре.

Я беру со стола блокнот Джульетты и листаю. Математические уравнения и цифры, написанные идеальным четким почерком.

– Это туда вы ходили все вместе, когда пропала Джульетта?

– Нам было скучно, – отвечает Уилла, и теперь в ее голосе тоже слышится скука.

– Это была ее идея, – добавляет Мэнди и достает из шкафа вешалку с мини-платьем. – Думаю, вот это.

Она мигом стягивает через голову рубашку и бросает на пол. За рубашкой следуют шорты, скользя по ее гладким бедрам, чтобы растечься вокруг ног джинсовой лужей. Теперь на Мэнди только белый хлопковый лифчик и такие же трусики – самые обычные, без изысков. Но в их простоте есть что-то такое, отчего мое сердце начинает биться чаще.

Я видела много голых девушек (да и парней тоже) и должна сказать, что Мэнди – одна из самых красивых. Наверное, нужно отвернуться, но я не могу. Когда я перевожу взгляд с ее тела на лицо и вижу, что она смотрит в ответ, мои щеки горят.

Показываю себе за спину:

– Хочешь, отвернусь?

Мэнди медленно расплывается в улыбке. В выражении ее лица есть что-то понимающее. Словно она знает, как сильно волнует меня и ей это нравится.

– Ничего страшного, мы же подруги. Да, Уилла?

Уилла даже не поднимает взгляд от найденного журнала мод. Она лениво перелистывает его, лежа на кровати, и только мычит в ответ – наверное, в знак согласия.

Мэнди указывает подбородком на меня и платье в моих руках.

– Твоя очередь, – говорит она.

Я мешкаю и замечаю в ее глазах усмешку. Ну уж нет. Черта с два я позволю этой девице одержать надо мной верх. Бросаю платье на бретельках на кровать, сбрасываю туфли, следом шорты и футболку. Вскидываю подбородок и смотрю вызывающе, почувствовав, что Мэнди разглядывает меня. Мои лифчик и трусы не особо красивые, но, по крайней мере, чистые.

Мэнди подходит к комоду у дальней стены.

– Это для начала, – говорит она, выдвигая верхний ящик. Вынимает два ярко-розовых лоскутка и подходит ко мне. Оказывается, у Мэнди в руках ярко-розовый бюстгальтер. Она прижимает его шелковистые чашечки к моей груди – проверить, впору ли.

Я так ошарашена, что даже не пытаюсь сопротивляться. К тому же кончики ее пальцев на моих боках такие теплые… У меня по рукам и телу бегут мурашки.

– Тебе холодно?

У Мэнди такой нежный голос… Она стоит так близко, что я чувствую сладкий аромат ее шампуня. Она по-прежнему почти раздета, а ее кожа, наверное, мягкая и гладкая. Хочется положить руки ей на бедра и притянуть к себе. Но потом я вспоминаю, что нахожусь в комнате пропавшей девушки. И делаю шаг назад.

– Я не стану носить нижнее белье покойницы.

Глаза Мэнди вспыхивают.

– Она не покойница.

Я отмахиваюсь:

– Все равно.

Но мне нравится игра, которую начала Мэнди, и я решаю поднять ставки:

– И для такого платья не нужен лифчик. Бретельки будет видно.

Я завожу руку за спину, расстегиваю лифчик и позволяю ему соскользнуть вниз по рукам. Она смотрит мне в глаза еще секунду и опускает взгляд на мою грудь. Мои груди не самые большие в мире, но я считаю их красивыми. Во всяком случае, многие делали им комплименты.

Мэнди разглядывает меня очень долго, и мне кажется, что она все-таки может сделать шаг навстречу. Снова смотрит мне в лицо.

– А ты смелая, Ви. Ты мне нравишься. – Она поворачивается, прежде чем я успеваю ответить, и снова идет к шкафу. – Примерь платье. Нам еще нужно поработать над макияжем и прической.

Уилла едва отрывает взгляд от журнала, когда я беру платье с кровати и натягиваю через голову. Оно мягкое, эластичное и приятное на ощупь – приятнее, чем вся моя одежда. Бретельки должны завязываться на шее. Я пытаюсь несколько раз, но волосы мешают. Слышу, как Уилла приподнимается и садится на колени на кровати позади меня. Ее прохладные изящные пальцы касаются моего позвоночника, пока она умело завязывает идеальный бант.

Затем снова настает очередь Мэнди. Она подталкивает меня к столу у окна, усаживает в кресло и объявляет:

– Время макияжа. Закрой глаза.

Я подчиняюсь и молча сижу, пока Мэнди и Уилла роются в ящиках с флакончиками и тюбиками умопомрачительных цветов. Они неторопливо обрызгивают меня и делают макияж. Когда очередь доходит до глаз, Мэнди наклоняется, и я чувствую ее дыхание на своей щеке совсем рядом.

Нелегко сидеть с закрытыми глазами, зная, что она так близко. Я чувствую себя беспомощной. Черт возьми, Уилла могла бы сейчас стоять за спиной с ножом, готовясь пырнуть меня, а я бы даже не узнала…

Я как раз собираюсь сказать им «хватит», когда Мэнди глубоко вздыхает и отодвигается.

– Не подглядывай, – велит она. Что-то шуршит, в шкафу передвигают вешалки. Мэнди берет меня за руки, поднимает, заставляет сделать несколько шагов вперед и берет под руку.

– Смотри, – приказывает она.

Я открываю глаза – и не узнаю девушку в зеркале. Я не из тех, кто наряжается, живу под девизом «удобство важнее стиля» и «кого волнует чужое мнение», моя любимая обувь – тапочки, и я не носила платья с тех пор, как мать пыталась заставить меня ходить в церковь.

Но, черт побери, я клево выгляжу. Реально клево. Ярко-розовое платье с оранжевыми цветами – сама я даже не взглянула бы на такое – сидит идеально, облегая фигуру, под коротким топиком дерзко и упруго торчат груди.

Но куда я пялюсь неотрывно – так это на свое лицо. Мэнди просто гений макияжа. Мои глаза никогда не были такими огромными, а губы – такими идеально пухлыми.

Мэнди держит меня за руку, дрожа от возбуждения. Платье на ней почти не оставляет места для воображения.

– Ну, что скажешь? – Она почти взвизгивает.

Я молчу – у меня просто нет слов.

Кажется, она довольна.

– Пойдем, покажемся миссис Ларсон. – Мэнди тянет меня к двери, но я упираюсь.

– Ты уверена, что стоит? – спрашиваю я. Все-таки на мне платье ее пропавшей дочери. По-моему, это как-то дико.

– Мы здесь постоянно переодеваемся, – старается развеять мое беспокойство Уилла. – Миссис Ларсон нравится.

Я по-прежнему сомневаюсь, но Мэнди настойчива и, не успеваю я возразить, тащит меня вниз по лестнице на кухню. Уилла бежит за нами.

– Зацените, миссис Ларсон, – Мэнди выталкивает меня вперед так, что я спотыкаюсь.

Миссис Ларсон моет посуду в раковине и поворачивается, держа кружку, с которой капает вода. Смотрит на меня, замирает и бледнеет, округлив глаза. Кружка выскальзывает из рук и разбивается.

– Боже, – шепчет миссис Ларсон, цепляясь за стол, будто ноги не держат ее. – Ты выглядишь совсем как… – Она замолкает, в глазах слезы.

Здесь что-то не так, а я понятия не имею, в чем дело. Смотрю на Мэнди, чтобы та объяснила, что происходит. Миссис Ларсон, как надломленная, падает на пол и рыдает, закрыв лицо руками.

– Моя малышка, – причитает она.

Мэнди подскакивает к ней, садится рядом, обнимает.

– Ох, миссис Ларсон, простите… Я не хотела вас расстроить.

– Я знаю, милая… – Миссис Ларсон старается, но никак не может взять себя в руки.

Что бы здесь ни произошло, это явно из-за меня. Я хватаю Уиллу за руку и тащу в соседнюю комнату – подальше от непрерывных рыданий.

– Что это было? – спрашиваю я.

Уилла молча указывает мне за спину; я оборачиваюсь и вижу стену, увешанную фотографиями. На всех одна и та же девушка. Джульетта. А в центре, на каминной полке, самое большое фото, сделанное, похоже, на какой-то школьной дискотеке. На нем три подруги: посередине Джульетта, по бокам Уилла и Мэнди. На Джульетте то же платье, что и на мне. Такая же прическа. И макияж.

Над каминной полкой есть зеркало, и когда я подхожу ближе к фотографии, то вижу свое отражение. Звучит бредово, но я очень похожа на Джульетту.

Это они сделали меня так похожей на нее.

Неудивительно, что ее мама сразу забыла все эти сюси-пуси и прочую хрень, когда меня увидела.

Я поворачиваюсь к Уилле:

– Это что за херня?

Она поднимает руки ладонями вверх, словно защищаясь:

– Это вышло случайно, клянусь. Мы с Мэнди в тот вечер накрасили Джульетту, вот и решили повторить.

По ее щеке скатывается слезинка, потом другая.

– Пожалуйста, не сердись. Я не хотела, чтобы так получилось, правда. И Мэнди тоже.

Я скрещиваю руки на груди и по-прежнему хмуро смотрю на Уиллу, раздумывая, верить ей или нет. Я понимаю ее оправдания, но они выставили меня тварью. А я этого не люблю.

Уилла делает осторожный шажок ко мне и шепчет:

– Слушай, только не говори ей, но, я думаю, ты нравишься Мэнди. Поэтому она захотела, чтобы ты пришла сюда потусоваться с нами. И хочет, чтобы ты пришла сегодня на вечеринку. Вот она и подумала, что ты скорее согласишься, если накрасить тебя как следует.

Меня греет мысль, что Мэнди с ее идеальной прической, маникюром и гладкой кожей заинтересовалась мной. Мой гнев стихает.

– Ты же понимаешь, я не могу пойти в таком виде, – киваю на фотографию на каминной полке. – Я не могу выглядеть как она.

Уилла кивает в ответ:

– Понимаю. Давай помогу тебе все смыть?

Она ведет меня в ванную и берет губку, но я отмахиваюсь. В конце концов мне удается самой смыть косметику. Правда, в процессе этого приходится худо одному из полотенец Ларсонов.

Когда я уже почти заканчиваю, раздается стук в дверь. Открываю. Уилла молча протягивает мою одежду. Я быстро переодеваюсь, радуясь, что на мне больше нет платья пропавшей девушки.

Умытая, снова в своих обрезанных джинсах и рваной футболке, выхожу из ванной. Мэнди ждет в другом конце коридора, прислонившись к стене и заведя ногу за ногу. Завидев меня, она подходит ближе.

– Уилла сказала, ты расстроилась…

Я скрещиваю руки на груди:

– Вы поступили по-свински и выставили меня мерзавкой.

Она морщится.

– Ты же знаешь, я бы никогда не сделала это нарочно. – Я не смягчаюсь, и тогда Мэнди протягивает руку, сплетая свои пальцы с моими. – Ты же мне веришь?

Она делает шаг ко мне. Я чувствую ее близость. От этого трудно сосредоточиться и еще труднее злиться.

– Пожалуйста, пообещай, что придешь сегодня на вечеринку.

Я выгибаю бровь:

– Даже в таком виде?

Чуть раньше Мэнди ужасала такая перспектива. Сейчас она только улыбается. Ее взгляд задерживается на моих губах. Мне становится жарко, под кожей начинает зудеть.

– Можешь одеться как хочешь.

Я уже готова взять быка за рога и поцеловать ее, когда звонит телефон. Я бы пропустила звонок, но вдруг это Коннор… Поскольку он сейчас на стреме, придется ответить. Достаю телефон из кармана.

– Надеюсь, у тебя что-то важное, – рявкаю я.

– Возвращайся, – говорит он. – Мама скоро приедет за нами – меньше чем через полчаса. Она с ума сойдет, если узнает, что ты сбежала.

Чертыхаюсь себе под нос.

– Уже иду. – Виновато смотрю на Мэнди. – Извини, мне пора.

– Будешь сегодня? На вечеринке? – спрашивает она.

Я прижимаюсь губами к ее губам. Поцелуй закончился, даже не начавшись. Но мне хочется шокировать ее, вывести из равновесия.

– Постараюсь.

А потом поворачиваюсь и ухожу не оглядываясь.

16

Гвен

Приложение с картами показывает, что поездка к Бо по адресу, найденному нашими программистами, займет полчаса, но оно не учитывает состояние старых проселочных дорог. Пока я объезжаю колдобины и несколько миль плетусь за трактором, проходит около часа. Добравшись до гравийной подъездной дорожки, съезжаю на обочину и глушу мотор.

По законам штата, мне нельзя проносить оружие в полицейский участок, поэтому я держу пистолет в бардачке. Открываю кобуру и достаю свой «ЗИГ-Зауэр». Быстро проверяю, есть ли патрон в патроннике, прежде чем сунуть пистолет в наплечную кобуру под мышку. С оружием я всегда чувствую себя увереннее, особенно в такой непонятной ситуации.

На улице тепло и душно – последние остатки лета цепляются изо всех сил, прежде чем уступить место осени. Вокруг в основном равнины, невспаханные поля между зарослями кудзу[24].

Начинаю спускаться по подъездной дорожке, которая раньше была посыпана гравием, а теперь почти вся грунтовая, и оглядываюсь по сторонам. Тишину вокруг не нарушает даже жужжание насекомых или чириканье. Подъездная дорожка под конец превращается в грязное месиво. За ним виднеется старенький трейлер. Кто-то постарался украсить его – венок из сухих цветов на двери, несколько чахлых кустиков под окнами, ступеньки с окантовкой, но это напрасные усилия. Алюминиевые панели трейлера заржавели, а для обрушения крыши хватит одного-двух ливней с градом.

Я медленно подхожу к трейлеру, чтобы меня могли заметить изнутри. Москитная сетка на двери путается, когда я откидываю ее, чтобы постучать в основную дверь. Ответа нет. Стучу снова. По-прежнему тишина.

Складываю ладони домиком и заглядываю в окно. Вижу маленькую гостиную – диван и глубокое кресло, рядом квадратный журнальный столик. Вытертые подлокотники в самых изношенных местах прикрыты салфетками, ковер кое-где протерт до дыр, но в целом все выглядит аккуратно.

Спускаюсь по ступенькам и обхожу трейлер сзади, чтобы осмотреться. Обнаруживаю там несколько хозяйственных построек разной степени ветхости. Вокруг мусорные кучи – старые шины, разный металлолом, на бетонных блоках лежит заржавевший двигатель. Еще дальше – несколько автомобилей, на которых не ездили годами, если не десятилетиями.

Некоторые укрыты старым брезентом, обтрепавшимся по краям от дождя и ветра. Но одна машина выделяется – ее брезент совсем новый. Подхожу и отгибаю угол – посмотреть, что под ним.

У меня перехватывает дыхание. Старый драндулет по описанию очень напоминает тот, который, по словам Уиллы и Мэнди, увез Джульетту. Я обхожу его со всех сторон, стараясь не прикасаться на случай, если там остались улики. Он выглядит вполне прилично – гораздо лучше своих соседей. Шины лысые, но не спущенные, а грязевая корка под арками колес почти свежая.

Подхожу сзади взглянуть на номер. Он временный, срок истек четыре года назад. Фотографирую и отправляю снимок офицеру Парксу с сообщением, где я и что ему, возможно, тоже захочется посмотреть. Вдруг слышу вдалеке прерывистый визг и замираю, прислушиваясь. Похоже на звук двигателя на холостом ходу. Потом он с шумом набирает обороты и снова трогается с места. Достаю пистолет и, держа его сбоку в опущенной руке, пробираюсь мимо машин обратно к трейлеру.

Уже издалека мне бросается в глаза что-то яркое, как вспышка, желтое и знакомое: школьный автобус. Кто-то выходит из него и идет по подъездной дорожке, опустив голову и не глядя по сторонам, с большим рюкзаком на плече. Кричу ему, пока не подошел слишком близко. Нужна дистанция, чтобы он не напал внезапно, а я могла воспользоваться пистолетом.

Он спотыкается, останавливается и наконец поднимает голову. Едва взглянув, я понимаю, что парень моложе, чем я думала, – всего на год-другой старше Коннора. Белый, высокий, мускулистый, худощавый, с растрепанными каштановыми волосами, загаром и светлыми глазами, он явно много времени проводит на улице.

Он похож на парня, которого описала Мэнди и который увез Джульетту. То есть передо мной, возможно, тот самый человек, с которым Джульетта уехала два месяца назад. Моя первая мысль – он такой юный; вторая – он невиновен. Но я лучше других знаю, как обманчива бывает внешность. При взгляде на Мэлвина Ройяла никто не подумал бы, что он серийный убийца.

Я слегка поворачиваюсь, чтобы не было видно пистолет.

Передо мной, по сути, еще ребенок, и я не хочу его пугать; но и нельзя терять бдительность.

Я машу ему другой рукой:

– Эй, я просто хочу, чтоб ты знал, что я здесь. Так что не удивляйся.

Он отвечает не сразу:

– Ладно. А вы кто?

– Гвен Проктор, частный детектив.

Парень на секунду задумывается:

– Ладно.

И даже не спрашивает, зачем я здесь… Странно. Если б я вернулась домой и увидела, что по моей территории разгуливает неизвестно кто, то потребовала бы ответа, с какой целью. Хотя, возможно, он уже знает, зачем я здесь.

– А как твое имя? – спрашиваю я.

– Тревор Мартиндейл.

– Не возражаешь, если я задам несколько вопросов, Тревор?

Он переминается с ноги на ногу:

– Наверное.

Я указываю через плечо:

– Вон там твой пикап?

Тревор хмурится, похоже, не понимая, о чем я.

– Который под новым синим брезентом, – уточняю я.

В его глаза появляется проблеск понимания.

– А, ну да. «Такома». Это моего дяди Рэя. У него проблемы с законом, и он оставил машину здесь, пока не выйдет из тюрьмы.

– Ты когда-нибудь водил его?

Парень мнется:

– Вообще-то мне нельзя…

Что не означает, что он этого не делал.

– Я не скажу твоему дяде.

Тревор улыбается:

– Я не из-за дяди беспокоюсь.

Улыбаюсь в ответ:

– То есть ты, возможно, прокатился пару раз…

Парень слегка краснеет.

– Ну, может, разок-другой.

– Ты когда-нибудь подбирал девушек на дороге и катал их?

Его щеки вспыхивают ярче, он кивает и бормочет «может быть».

– Ты знаешь девушку по имени Джульетта Ларсон?

Тревор чешет в затылке:

– Кого?

Я повторяю имя, он ненадолго задумывается.

– Вряд ли. У нас большая школа.

Понятно, что он мог знать ее под придуманным именем, которое она использовала в своем аккаунте. Я спрашиваю об этом и внимательно изучаю выражение его лица, пытаясь рассмотреть хоть какой-то намек на узнавание. И ничего не вижу. Тревор качает головой.

– Не-а. Я уже сказал, что у нас в школе много народу, а я не особо запоминаю имена.

Я слышу полицейские машины задолго до того, как вижу: вой сирен эхом разносится по пустынным полям. Тревор тоже слышит их, склоняет голову набок и хмурится:

– Интересно, что это?

Судя по сиренам, машина не одна, и мне лучше не оставаться рядом с Тревором, когда приедут полицейские. Особенно учитывая пистолет в руке, который я не хочу прятать в кобуру, пока не отойду от Тревора подальше.

– Мне пора, – прощаюсь с ним. – Спасибо, что нашел время ответить на вопросы.

И обхожу его по дуге, направляясь к началу подъездной дорожки.

– Я чем-нибудь помог? – спрашивает Тревор. На его лице нетерпеливое ожидание и надежда, совсем несвойственные потенциальному похитителю пятнадцатилетней девочки.

Я киваю:

– Да, помог.

Он довольно улыбается:

– Отлично. Хорошего дня, мэм.

Есть в нем что-то такое, что пробуждает мой материнский инстинкт. Хочется защитить его, а почему – сама не знаю. Тревор уходит по дорожке к трейлеру, а я так и стою на полдороге.

Хочется броситься ему вслед, предупредить, что копы едут как раз за ним, посоветовать не сопротивляться. А если мой инстинкт ошибается? А если Тревор просто ловкий манипулятор, который умеет заставить других поверить в свою безобидность?

В конце концов, разве то, что случилось с Джульеттой, не его рук дело? Заманил ее в интернете и убедил встретиться?

Я так и стою на том же месте, когда первая патрульная машина сворачивает на подъездную дорожку. За ней еще несколько, с сиренами и мигалками. Тревор, не успевший зайти в трейлер, поворачивается к ним.

Копы выскакивают из машин с пистолетами наготове и кричат, чтобы он поднял руки и опустился на колени. Тревор растерянно замирает и делает себе только хуже: получается, он не подчиняется приказу. Крики становятся громче.

Наконец Тревор вскидывает руки вверх, всхлипывая:

– Просто скажите, что нужно сделать, и я сделаю! Вас так много, и я не понимаю, чего вы все хотите…

Два офицера бросаются на него, скручивают руки и валят на землю. Он падает с глухим стуком и не сопротивляется, когда с него срывают рюкзак и надевают наручники. Только плачет, прерывисто всхлипывая, пока они тащат его за собой и заталкивают в машину.

У меня внутри все переворачивается. Зачем же так? Мы даже до сих пор не знаем, тот ли он, кого мы ищем.

Один из полицейских подходит ко мне:

– Вы Гвен Проктор? Это вы нас вызвали?

– Да, я. Я тоже вооружена – у меня слева в наплечной кобуре пистолет. Чтобы для вас не было неожиданностей.

Он согласно кивает:

– Шеф уже едет с ордером. Он хочет поговорить с вами. Просил вас не уезжать.

– Я припарковалась на дороге. Подожду в машине.

Офицер морщится:

– Мне жаль, но он попросил меня проконтролировать вас, а я не смогу, если вы будете далеко.

Я скрещиваю руки на груди:

– И что вы предлагаете?

– Может, вам удобно подождать в нашей машине?

Черта с два. За свою жизнь я насиделась в полицейских машинах.

– Лучше посижу на ступеньках.

Полицейский собирается возразить, но моя поза и выражение лица ясно дают понять: этот спор ему не выиграть. Офицер кивает.

– Ну что ж, ладно, – ворчит он.

Возвращаюсь к трейлеру, присаживаюсь на нижнюю ступеньку и жду. Шеф Паркс появляется только через полчаса, едва удостоив меня взглядом. Первым делом он с одним из офицеров идет куда-то за трейлер – наверное, смотреть пикап.

Я уже начинаю злиться, когда наконец ко мне подходит все тот же полицейский.

– Шеф готов поговорить с вами.

И, не дожидаясь ответа, поворачивается и идет обратно. Это такое давление со стороны шефа – заставить меня самой пойти к нему. Чтобы разозлить меня, но не настолько, чтобы я могла дать отпор.

На заднем дворе копы толпятся возле старых машин. Они уже содрали брезент с пикапа и открыли передние дверцы. Оглядываюсь в поисках криминалистов, но не нахожу. У меня остается неприятный осадок: дело слишком серьезное, чтобы рисковать потерей улик из-за плохой организации.

Шеф Паркс, завидев меня, снова кивает. Он горд и важен, что неудивительно. Наверное, это его самое крупное дело, и он не хочет упустить награду, если найдет весомую улику. Уверена, сюда уже мчатся фургоны репортеров, чтобы заснять все на камеру.

– Миз Проктор, – говорит он вместо приветствия. – Похоже, у вас выдался удачный денек.

Шеф улыбается, но смотрит серьезно. Еще бы, он работал над этим делом несколько месяцев, а я провела в их городке меньше суток и, возможно, обнаружила ключ к разгадке, который не нашли остальные.

– Вы уверены, что это тот самый пикап, который увез Джульетту? – спрашиваю я его.

– Он подходит под описание свидетелей.

Я не напоминаю ему, что их описания настолько общие, что можно считать подходящей почти любую машину. Вместо этого указываю на офицера, перегнувшегося через переднее сиденье:

– А где криминалисты? Вас не беспокоит, что они могут уничтожить улики на потенциальном месте преступления?

Шеф Паркс смотрит на меня долгим и тяжелым взглядом. Совершенно ясно: я ему не нравлюсь. Но он не может открыто проявлять враждебность: ведь это благодаря мне он только что, возможно, раскрыл дело, которое не давалось ему несколько месяцев.

– Мои парни знают, что делать. Я сам их обучил.

Настаивать бесполезно – он будет только сильнее упираться руками и ногами. Такие, как Паркс, не любят, когда им указывают. Особенно если указывает женщина.

– Нужно, чтобы вы приехали в участок дать показания. Уверен, вы понимаете это, – говорит он.

– Разумеется, – киваю я.

Паркс прищуривается:

– Надеюсь, вы никак не навредили моему расследованию. Я очень расстроюсь, если узнаю, что вы сделали что-то незаконное, и это скомпрометирует найденные нами улики.

Я бы охотно посоветовала ему вести себя иначе и быть более благодарным, но хорошо знаю, какой властью пользуются шефы полиции в маленьких городках. Похоже, Паркс из тех, кто способен арестовать и затолкать человека в камеру и только потом придумать причину. Вместо ответа я скрещиваю руки на груди.

– И как же вы узнали, что нужно приехать сюда? – спрашивает он. – Это как найти иголку в стоге сена.

Я решаю не впутывать Коннора. Не стоит, особенно с учетом того, что взлом чужого аккаунта можно расценить как уголовное преступление.

– Нашла фейковый аккаунт Джульетты на сайте знакомств. Она часто общалась с парнем по имени Бо. Я попросила свое агентство вычислить адрес по IP и приехала сюда. – Пожимаю плечами. И не могу удержаться, чтобы не добавить: – На самом деле довольно просто.

Судя по прищуренному взгляду шефа полиции, он не в восторге от моей последней фразы.

– Ну что ж, мне нужно взять у вас показания сегодня вечером, по свежим следам. Я хочу, чтобы к утру дело было закрыто.

Вспоминаю растерянное лицо Тревора, когда полицейские машины с воем мчались по подъездной дорожке. Что-то мне во всем этом не нравится.

– Если этот парень виноват. Может, и нет, – замечаю я.

Шеф полиции смеется:

– Предоставьте детали мне. Я попрошу сопроводить вас обратно.

Он поворачивается и возвращается к пикапу, что-то бормоча себе под нос, отчего остальные смотрят в мою сторону и хихикают.

Во мне нарастает раздражение. Как я могла так сильно ошибиться в этом человеке при первой встрече? Тогда меня поразило, что он охотно позволил мне участвовать в расследовании. Поделился информацией. Теперь-то понятно, что он просто был в отчаянии.

Если версия окажется верной, он присвоит все заслуги себе, это ясно. Хотя неважно. Главное – выяснить, что с Джульеттой. Но у меня все равно остается нехорошее предчувствие.

Возвращаюсь к своему внедорожнику мимо вереницы полицейских машин. В одной из них вижу на заднем сиденье силуэт Тревора с опущенной головой.

Не останавливаясь, иду к своей машине, забираюсь внутрь, облегченно вздыхаю и открываю приложение, отслеживающее местонахождение детей. Метки Коннора и Ви в кофейне, куда я заходила утром. Хороший выбор. Нельзя винить их за то, что они проторчали там полдня, – я сама провела утром в кофейне несколько часов.

Звоню Коннору, он что-то бурчит. Значит, до сих пор дуется. Надеюсь, новости его обрадуют.

– У меня для тебя кое-что есть: мы отследили IP-адрес того аккаунта и нашли потенциального подозреваемого.

– Серьезно? – Обида Коннора мигом сменяется энтузиазмом, которого я не замечала уже давно. Это напоминает о прошлом, когда мы больше времени проводили вместе. Когда сын не был таким угрюмым и чужим. От этих воспоминаний у меня начинает болеть сердце. Как я могла не замечать, насколько сильно мы отдалились друг от друга? Конечно, в последнее время мне приходилось много ходить по врачам, заниматься физиотерапией и к тому же лечить душевную травму… Но нужно взять себя в руки. Быть рядом с детьми. Больше участвовать в их жизни.

И, конечно, я понимаю это только тогда, когда предстоит провести почти весь вечер в полицейском участке, давая показания. Я не сомневаюсь, что если б решила отложить это до завтра, шеф Паркс без колебаний послал бы за мной патрульную машину и вежливо настоял на моем личном присутствии в участке. И не сомневаюсь, что он заставит меня ждать очень-очень долго, пока не соизволит побеседовать.

– Мы еще точно не знаем. Полиция уже допрашивает подозреваемого, но чтобы узнать больше, нужно время.

– А если это он, значит, я практически раскрыл дело, да?

Я смеюсь:

– Уверена, тебе воздадут по заслугам.

– Вот видишь… Разве ты не рада, что взяла меня с собой и позволила участвовать в расследовании?

– Рада. Насчет расследования… боюсь, я вернусь очень поздно, так что вам придется побыть одним. У полиции есть ко мне вопросы, и они хотят, чтобы я приехала в участок дать показания. По дороге туда заскочу в кафе забрать тебя и Ви и отвезти в мотель. Уже поздно, и я не хочу, чтобы вы возвращались в темноте.

– А… гм… – Коннор с минуту мнется и спрашивает: – А ты далеко? Я только что заказал еще кофе и хочу знать, не отменить ли заказ.

Смотрю на приложение с картами.

– В получасе, наверное. Или чуть больше.

– Хорошо. Пойдет. – Я думаю, что он уже закончил разговор, но вместо этого Коннор делает паузу и добавляет: – Постой… Если ты уже практически раскрыла дело, значит, мы скоро уедем отсюда?

– Не знаю, – отвечаю я. – Может быть.

Он спрашивает как-то странно, и я добавляю:

– Это же хорошо?

Еще одна пауза.

– Как думаешь… может, нам лучше задержаться здесь ненадолго?

Я удивлена и самой просьбой, и тем, как робко Коннор об этом спрашивает.

– А есть серьезная причина?

– Да нет, просто… – Он вздыхает. – Я пока не особо хочу возвращаться.

– Из-за школы?

Сын молчит так долго, что я волнуюсь, не слишком ли давлю на него. Наконец он произносит:

– Они считают, что я тоже замешан, мама.

Во мне тут же просыпается защитный инстинкт.

– Кто считает? – возмущенно требую я.

– Все ребята в школе. И в новостях пишут. Да вообще все.

Я вскипаю от гнева:

– Как они могли такое подумать?

– Ты же понимаешь: яблочко от яблони недалеко падает… Убивать у меня в крови. И все такое.

Снова гребаный Мэлвин Ройял. Он по-прежнему вредит нашей семье, и конца этому нет. Прикрываю глаза, ненавидя себя за то, что сейчас я так далеко от сына. Хочется обнять его и защитить.

– Милый, все будет хорошо.

– Просто пока Кевин не очнется и не сможет рассказать правду…

Я прикусываю язык, чтобы промолчать. Коннор верит в своего друга куда больше меня.

– Прошло уже много времени, – продолжает сын, – но я хорошо помню, как было с папой: журналисты, письма с угрозами, постоянное внимание… Я не хочу повторения. Это началось до отъезда, но я потом смотрел в интернете, и все стало только хуже. Я просто хочу, чтобы хоть раз в жизни все было нормально.

Сын так расстроен и напуган, что у меня сердце разрывается.

– Понимаю, – отвечаю я. Если б я могла исполнить его желание, то обязательно бы это сделала. Но я не могу. Зато могу дать ему больше времени на передышку. – Нам не обязательно возвращаться прямо сейчас, если ты не готов.

Я слышу, как он вздыхает – сдержанно, но с явным облегчением.

– Спасибо, мам.

Немного поколебавшись, я предлагаю:

– Знаешь, если тебе захочется поговорить о том, что случилось…

Долгая пауза.

– Знаю.

Я жду продолжения, но Коннор молчит. А потом говорит «скоро увидимся» и отключается. Я возвращаюсь в город, сжимая руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Если б я могла снова убить Мэлвина Ройяла за то, что он сделал с нашими детьми, я не колебалась бы. И его смерть оказалась бы гораздо мучительнее.

17

Кеция

Я уже подъезжаю после работы к дому отца, когда по рации передают экстренный вызов. Что-то в Стиллхаус-Лейке, адрес знакомый: дом Гвен, чуть дальше по дороге.

– Вот черт, – ругаюсь себе под нос. Полицию вызывают к ней домой не в первый раз. Обычно речь о незаконном проникновении или порче имущества, но я обещала Гвен присматривать за домом и должна убедиться, что все в порядке.

Достаю телефон, набираю диспетчерскую, называю себя и спрашиваю:

– Я рядом, что случилось?

– Срочный вызов от мужчины: они с женой сняли дом на выходные, а когда приехали, то увидели, что все в крови.

Я округляю глаза. Первая мысль о Гвен: она или кто-то из ее семьи ранены. Но я вспоминаю, что сегодня утром получила от нее сообщение: они уехали из города. Их не может быть в Стиллхаус-Лейке, в доме, залитом кровью.

Я уже дала задний ход и пячусь по подъездной дорожке обратно на шоссе.

– Есть пострадавшие? Признаки угрозы?

– Пока у нас нет информации. Полиция уже в пути.

Выезжаю на шоссе и жму на газ, даже не потрудившись включить фары или мигалку.

– Буду там через две минуты.

Доезжаю еще быстрее. Вылетаю на подъездную дорожку и вижу возле почтового ящика мужчину и женщину, прижавшихся друг к другу. Женщина сильно дрожит, глаза мокрые, на щеках потеки туши. Мужчина обнимает ее одной рукой, утешая.

Выбираюсь из машины, держа наготове снятый с предохранителя пистолет – на всякий случай. Подхожу к ним и указываю на значок, прикрепленный к моим брюкам.

– Сэр, мэм, я детектив Кеция Клермонт, полиция Нортона. Это вы звонили в участок?

Мужчина кивает:

– Мы здесь не живем, просто арендовали дом. На двери есть электрический замок, но, когда мы подошли, чтобы ввести код, она была открыта. Я подумал, может, там еще работают уборщики после предыдущих арендаторов или что-то в этом роде, но когда мы вошли…

Он медлит. Женщина утыкается головой ему в грудь.

– И что вы увидели? – поторапливаю я. Мужчина сглатывает ком в горле.

– Кровь. Очень много крови.

– Вы не видели тела или раненых?

Мужчина слегка краснеет.

– Мы… мм… мне даже в голову не пришло. Мы были в таком шоке… Не знали, что делать.

– Не видели, в доме кто-то есть? Ничего не слышали? Может, заметили какое-то движение?

– Нет. – Он смотрит на жену, которая тоже качает головой.

– Ладно. Оставайтесь здесь, а я посмотрю.

С пистолетом в руке бегу трусцой по подъездной дорожке. Издалека слышу приближающийся вой полицейских сирен. Я могла бы дождаться подкрепления, но, если внутри раненые, промедление может оказаться смертельным.

Дойдя до входной двери, вижу, что она приоткрыта. На секунду замираю и прислушиваюсь. Ни шагов, ни криков о помощи. Если там кто-то есть, то они или мертвы, или без сознания, или устроили засаду.

Прилив адреналина заставляет сосредоточиться, обостряя все чувства. Я действую автоматически, как учили. Поднимаю пистолет, пинком распахиваю дверь и осматриваю комнату.

Пусто.

Где-то на периферии сознания отмечаю детали: удушливый запах крови, залитые ею стены, тяжелая, гнетущая тишина пустой комнаты – как удар под дых. Но прямо сейчас это не так важно, и я иду дальше.

Я уже бывала в этом доме десятки раз и хорошо его знаю. Так что у меня уходит немного времени, чтобы пройти по коридору, заглядывая во все комнаты, и убедиться: здесь никого нет.

Последней проверяю комнату страха возле кухни. О ней почти никто не знает, но это идеальное укрытие. Бедром отодвигаю шкаф, скрывающий вход, и открываю толстую металлическую дверь с кодовым замком рядом на стене. Набираю код и слышу, как открываются замки.

Если там кто-то есть, они поймут, что я вот-вот войду. Сердце бешено колотится. Собираюсь с духом, открываю дверь и облегченно выдыхаю.

Пусто.

Только убедившись, что в доме безопасно, возвращаю пистолет в кобуру и осматриваюсь. Мужчина не шутил, сказав, что внутри очень много крови. Почти каждый дюйм гостиной покрыт ею. Брызги широкой дугой разлетелись по стенам и потолку, огромные лужи покрывают пол. В основном кровь засохшая, но кое-где еще поблескивает.

Вонь просто невыносимая. От резкого медного запаха у меня сводит внутренности. Инстинктивно кладу руку на низ живота. Живот еще не слишком заметен, хотя приходится использовать резинку для поддержания брюк.

Я очень стараюсь скрывать беременность. Меньше всего хочется, чтобы против меня использовали еще и это – хватает того, что я миниатюрная чернокожая женщина.

Я до сих пор не чувствовала, как ребенок шевелится, но все равно так приятно держать руку на маленькой выпуклости… Меня успокаивает мысль, что он или она там, внутри, в безопасности. Не знаю, гормоны это или физиологические изменения в мозгу из-за беременности, но мне очень тяжело думать о насилии. Не могу не думать о ребенке и не ужасаться, представляя, что с ним или с ней что-то случится.

Слышу снаружи писк рации, опускаю руку и, обернувшись, вижу на пороге двух полицейских. Тот, который впереди, оглядывает место происшествия широко раскрытыми глазами.

– Смотрите под ноги, – предупреждаю, пока он не успел войти. – Когда слишком много народу, можно затоптать улики. Надо как можно скорее вызвать криминалистов.

Он что-то говорит полицейскому, стоящему сзади, и тот начинает куда-то звонить.

– Нашли кого-нибудь? – спрашивает он меня.

Я качаю головой:

– Здесь пусто.

Он по-прежнему озирается вокруг.

– Вы же знаете, что это дом той самой женщины, которая была женой серийного убийцы. Думаете, это как-то связано?

– Ее зовут Гвен Проктор, – подчеркиваю я. – И – нет, я так не думаю.

Как только станет известно прежнее имя Гвен и кем она приходилась Мэлвину Ройялу, неизбежно поползут слухи. Но я сделаю все, чтобы помешать этому.

– Мы даже не знаем, человеческая ли кровь, и не узнаем, пока не приедут эксперты, – добавляю я.

– Если человеческая, у нас на руках труп. Никто не мог потерять столько крови и выжить, – озвучивает мою мысль полицейский.

Наверняка дело достанется мне: в полиции Нортона всего два детектива, а я как раз на месте преступления. Учитывая, кто такая Гвен, и ее прошлую жизнь в Стиллхаус-Лейке, это дело с большой вероятностью получит огласку, что означает тщательное расследование.

Не то чтобы я не привыкла к пристальному вниманию. Как единственная женщина-детектив в департаменте, к тому же чернокожая, я работаю под прицелом тех, кто ждет, когда я облажаюсь. И стараюсь не давать им в руки то, что можно использовать против меня.

Осторожно пробираюсь через гостиную к двери, стараясь не наступать на брызги крови, хотя это практически невозможно. Выхожу, достаю из кармана перчатки, надеваю и осматриваю дверь. Криминалисты определят точнее, но на первый взгляд никаких следов крови ни на дверной ручке, ни на косяке. Любопытно. Ведь что бы здесь ни случилось, вряд ли кто-нибудь мог скрыться, не потеряв так много крови и не запачкав все, к чему прикасался.

Смотрю под ноги в ожидании увидеть следы волочения или другие признаки перемещения тела, но ничего не нахожу. И вообще не вижу ничьих следов, кроме собственных, поскольку не наступать на брызги невозможно.

– Как думаете, что здесь произошло? – спрашивает офицер.

Я качаю головой:

– Даже не представляю.

Он явно не прочь поболтать и строить разные догадки, но мне это неинтересно.

– Возможно, соседские дети разбрызгали краску…

– Здесь нет запаха краски, – замечает он.

Я ничего не отвечаю.

Криминалисты приезжают довольно быстро – я встречаю их фургон на подъездной дорожке.

– Привет, Бето, – окликаю мужчину средних лет в ветровке. Я много раз работала с ним. Он классный специалист и не болтает о том, что видел на местах происшествий, – и то и другое я ценю в коллегах.

Он берет сумку и идет к дому:

– Так, и что же ты мне приготовила?

– Наверное, это тот случай, когда тебе лучше увидеть самому, – отвечаю я.

Он смотрит на меня:

– Все настолько паршиво, да?

– Представления не имею, что произошло. Надеюсь, просто какой-то розыгрыш.

Мы останавливаемся у входной двери и надеваем защитные костюмы, чтобы еще больше не затоптать место происшествия. Едва заходим внутрь, Бето издает тихий свист:

– Да, похоже, здесь что-то случилось. Это точно. – Он расстегивает молнию на сумке и достает пробирку и ватную палочку. – Когда ты приехала, в доме никого не было?

Я киваю.

Бето проводит палочкой по кровавому пятну и наносит мазок на стекло. Через несколько секунд хмыкает и поднимает пробирку повыше, чтобы я могла рассмотреть.

– Кровь человеческая.

Мое сердце замирает. Я еще надеялась, что это кровь животного, которую разбрызгали ради какой-то идиотской шутки. Но если человеческая, дело принимает чертовски серьезный оборот.

– Можно определить, одного человека или нет? – спрашиваю я.

– Возьмем образцы, сделаем анализ и выясним.

– А если это один человек, он мог выжить, потеряв столько крови?

На самом деле я хочу знать, нужно ли нам искать тело.

Бето разводит руками:

– Трудно сказать.

В дверях вижу еще одного криминалиста в защитном костюме вместе с фотографом.

– Не буду вам мешать, – говорю я Бето. – В досье есть все необходимое, чтобы обойтись без меня. Но если нужно, дайте знать. Держите меня в курсе, когда что-нибудь найдете.

Выхожу из дома, кивнув второму эксперту и фотографу. Вечер уступил место ночи, похолодало. Подъездная дорожка к дому Гвен заставлена машинами «Скорой помощи». У одной до сих пор включена мигалка, и все вокруг окрашивается то красным, то синим.

У меня кружится голова. Останавливаюсь, опираясь рукой о фургон криминалистов, чтобы сохранить равновесие. Я уже не первый раз чувствую слабость во время беременности. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз что-то ела, но не могу. Может, стоило позавтракать?

Хавьер был бы в ярости. Он знает, что я часто так увлекаюсь работой, что забываю поесть. Раньше он просто закатывал глаза, но теперь, когда я беременна, следит за мной. И не раз угрожал провести обеденный перерыв в полицейском участке – убедиться, что я ем как следует.

Смотрю на часы. Хавьер сегодня работает допоздна, так что поужинаю у Изи. Наверняка отец заметил проезжавшие мимо дома полицейские машины и понял, что, скорее всего, я занята и опоздаю. Он будет волноваться за меня, но нужно еще кое-что сделать, прежде чем ехать к нему.

Быстро пишу ему сообщение, что все хорошо, но у меня дела, так что пусть ужинает сам, а я буду позже.

Затем делаю глубокий вдох и набираю номер, по которому боялась звонить.

Гвен отвечает после второго гудка:

– Привет, Кец. Все в порядке?

Похоже, она чем-то занята. Я знаю, как она погружена в свои дела, и не люблю ее отвлекать.

Но делать нечего – придется сказать как есть.

– Привет, Гвен. Я сейчас в твоем доме в Стиллхаус-Лейке. Боюсь, тут кое-что произошло.

18

Гвен

Услышав напряжение в голосе Кец, я сразу съезжаю на обочину и останавливаюсь. Сердце колотится так, что отдается в ушах. Я спрашиваю:

– Что случилось?

– Нам позвонили твои арендаторы и сказали, что в доме что-то не так. Я оказалась совсем рядом и приехала первой. Входная дверь была открыта, а внутри кровь. Много крови.

Я делаю глубокий вдох:

– Что случилось? Кто это был?

Она колеблется долю секунды:

– Видишь ли, там никого. Только кровь. Ни тела, ни пострадавших.

Я хмурюсь:

– Значит, они в больнице, да? Если столько крови…

– Уже проверила. Ни в одной больнице или клинике в этом районе нет пациентов с такими ранениями.

У меня внутри все сжимается от тревоги, что кого-то ранили в нашем доме, и теперь он лежит где-то совсем беспомощный.

– А вдруг они истекли кровью, пытаясь добраться до помощи? Ты проверила все дороги к больницам? Может, машина съехала в кювет или…

Кец прерывает меня:

– Гвен, ты не понимаешь. Это ненормально. Я видела много несчастных случаев и преступлений и знаю, как бывает, когда люди избивают друг друга до полусмерти или пускают в ход оружие. На месте преступления всегда такой бардак – кровавые отпечатки рук и ног, кровь на стенах, опрокинутая мебель… В твоем же доме ничего похожего. Только кровь. Никаких следов борьбы, никаких признаков, что куда-то тащили тела.

Я моргаю, пытаясь понять ее слова. Знакомое чувство страха начинает пульсировать глубоко внутри, и я изо всех сил стараюсь подавить его.

– Значит, это розыгрыш. Дом громят не в первый раз, чтобы так по-идиотски выразить свое отношение к нам.

– Кровь человеческая. Мы проверили.

Я стискиваю руль, чтобы унять дрожь в руках.

– Значит, крови много?

– Не уверена, что кто-то мог выжить, потеряв столько.

Я холодею, поняв, что Кец имеет в виду.

– Думаешь, в доме кого-то убили?

– Вполне вероятно.

Всем остальным показалось бы, что Кец говорит сдержанно, как настоящий профессионал, но я‐то слышу дрожь в ее голосе. Она напугана. А ее не так легко напугать.

Я закрываю глаза. Не может быть. Только не снова. В голове мелькают воспоминания, как я только переехала в Стиллхаус-Лейк. Вскоре в озере нашли изуродованные тела убитых женщин. Тот же почерк, что у Мэлвина.

Они оказались пешками в чужой игре – бывший муж использовал их, чтобы отомстить мне. Они погибли из-за меня. Я достаточно долго посещала психотерапевта и знаю, что не должна винить себя. Их убил Лэнсел Грэм, последователь Мэлвина[25]. Но если б не я, эти женщины остались бы живы.

Так кто жертва на этот раз? И кто оставил кровавый след, чтобы заявить о себе?

– Это не совпадение, – говорю я. – Такого не может быть. – И еще сильнее стискиваю руль. – Мой дом выбрали неслучайно. Это адресовано лично мне. Угроза или предупреждение.

Когда я переехала в Стиллхаус-Лейк, Кец была гораздо моложе, но уже служила в полиции. И не может не заметить связь с теми убийствами.

– Согласна, похоже на то. Но мы не можем принять эту версию как официальную, пока не получим больше информации. – Она и сама понимает, что несет ту собачью чушь, которую и положено нести полицейским.

– Кец…

– Я понимаю, – обрывает она. – Но и ты пойми: когда дело касается тебя и твоей семьи, мы должны действовать по закону. Мы не сможем долго скрывать все от журналистов, особенно в таком маленьком городе. А пресса – это всеобщее внимание, так что мы должны действовать тщательно и не идти напролом.

– Но это моя семья, – огрызаюсь я.

– Думаешь, я не знаю? – выпаливает она в ответ. – А ты знаешь, о чем я сразу подумала, когда увидела все это? Что я ужаснулась: а если это кровь кого-то из вас? И я лишилась тебя, или Сэма, или кого-то из детей?

Кец так взволнована, что мой гнев стихает. Мне и в голову не приходило, что она тогда пережила, о чем думала.

Я вздыхаю:

– Прости, Кец. Мне просто страшно, что же все это значит. Я привыкла к угрозам по электронной почте, на форумах, на сайтах. А тут что-то новое. Это… – Я качаю головой.

– Мы еще не знаем, что случилось, – напоминает Кец. Я ценю ее оптимизм, хотя мы обе понимаем: сейчас он неуместен.

– Знаем, что ничего хорошего, – отвечаю я. – Раз это касается моей семьи и нашей жизни в Стиллхаус-Лейке.

– Я отправила образцы крови в лабораторию и попросила сделать все как можно быстрее. Криминалисты сейчас осматривают место происшествия, но поскольку в доме жили арендаторы, там будет много посторонних отпечатков пальцев, которые нужно исключить. – В ее голосе усталость и пустота.

Знаю, Кец делает все возможное. Но у меня нет времени ждать, пока будут готовы результаты лабораторных исследований и отсеются лишние отпечатки. Мне нужно знать, кто это сделал, прямо сейчас. Знать, с каким врагом предстоит столкнуться.

Будучи полицейской, Кец ограничена в своих действиях в отличие от меня, гражданского лица. Есть вещи, которые мне позволены, а ей – нет. Мне нужно ехать туда немедленно. Увидеть все самой, чтобы разобраться.

– Уже выезжаю, – говорю я. – Буду к утру.

Мы прощаемся, и я сразу звоню Сэму. Тот отвечает легко и шутливо.

– Дай-ка угадаю, – говорит он, прежде чем я успеваю произнести хоть слово. – Ланни тебе не ответила, и ты звонишь, чтобы проверить, как она. Не переживай, все в порядке. Я стою прямо рядом с ней – хочешь поговорить?

Я облегченно вздыхаю оттого, что Сэм говорит своим обычным тоном. Обычный – это хорошо. Значит, он и Ланни в безопасности. По крайней мере, сейчас.

– Кое-что случилось, – говорю я. И почти физически чувствую, как он напрягается. Молчит, ожидая продолжения, и я быстро передаю ему рассказ Кец.

Сэм реагирует так же, как я, и засыпает меня теми же вопросами, которыми я засы́пала Кец. И, как и я, разочарован, что так мало информации.

– Мы еще ничего не знаем, вот в чем проблема, – говорю я. – Ясно только, что это угроза. Так и задумано. Сейчас заберу Коннора и Ви, соберемся и поедем – нужно быть в Стиллхаус-Лейке к утру.

– Подожди, – просит Сэм. – Надо сначала все обдумать.

– Не о чем думать. Кто-то угрожает нашей семье. Нужно принять вызов.

– Нужно действовать с умом, – возражает Сэм. – А если это ловушка, чтобы заманить тебя в Стиллхаус-Лейк?

– Меня не так уж трудно найти, – бурчу я. – Если б кто-то захотел напасть на меня, незачем устраивать ловушку. Благодаря интернет-троллям наш адрес в Сети доступен всем желающим.

– И все-таки до тебя не так просто добраться, Гвен, – возражает Сэм. – По крайней мере, сейчас. Кому придет в голову искать тебя в Гардении, Северная Каролина? Но как только ты отправишься в Стиллхаус-Лейк, снова станешь мишенью.

Я прикрываю глаза, вспоминая недавний разговор с Коннором. Тот сказал, что не хочет возвращаться домой – туда, где его могут узнать. После нашего разговора я поискала сына в интернете, и меня чуть не стошнило. Столько ярости и лжи обрушилось на пятнадцатилетнего мальчика, который не сделал ничего плохого…

Но в этом и проблема. Никто не хочет верить, что он ничего не сделал. Вот если б сын серийного убийцы сорвался – совсем другое дело. И как только эта история станет известна всем, – а это только вопрос времени, – то «тролли», которые метили в меня, начнут преследовать его.

У меня внутри все сжимается при мысли, что волна ярости в Сети накроет сына. Откашливаюсь, чтобы унять дрожь в голосе, и спрашиваю:

– А если происшествие в Стиллхаус-Лейке как-то связано с Коннором? Со стрельбой в школе?

Сэм секунду раздумывает:

– Не исключено.

Он говорит разумно и рассудительно. Не знаю, как у него это получается. Мой разум пылает, а тело борется, чтобы не дать гневу выплеснуться наружу. Хочется разнести весь мир в клочья, найти тех, кто угрожает сыну, и просто разорвать. Знаю, это бессмысленно, но воображение уже не остановить.

– Я же знаю тебя, Гвен. Нет такой опасности, с которой ты не готова встретиться лицом к лицу. Но я не уверен, что прямо сейчас это лучший выход. По крайней мере, пока мы не узнаем больше.

– То есть ты считаешь, что нужно просто сидеть сложа руки и ничего не делать?

– Нет, я считаю, что ехать нужно мне.

Его предложение ошарашивает: оно настолько очевидно – и все же не пришло мне в голову…

– Мы – команда, Гвен. А быть командой означает поддерживать друг друга.

Ему даже не нужно произносить «Сала-Пойнт» – это и так повисает в воздухе. Когда Джонатан Уотсон угрожал нашей семье, я все скрывала и не рассказывала Сэму. Думала, так будет лучше. Думала, смогу справиться с Уотсоном сама, но не сумела. И в итоге мне понадобилась помощь Кец и Сэма. Без них я погибла бы.

Я вздыхаю. Хоть я и доверяю Сэму свою жизнь и жизни моих детей, мне трудно не пытаться держать все под контролем. Трудно не пытаться делать все самой, хотя я знаю: это не лучший вариант.

– А Ланни? – спрашиваю.

– Могу отвезти ее к Кец и Хави. Они присмотрят за ней, пока мы не узнаем больше.

Я киваю. Разумно. Но тогда уик-энд для будущих абитуриентов закончится для Ланни раньше, а ей будет нелегко это принять.

– Давай я сама скажу ей?

Я вспоминаю, сколько раз приносила дочери плохие новости. Сколько раз открывала дверь ее комнаты и говорила, что у нее пятнадцать минут на сборы и прощание с привычной жизнью. Сколько раз приходилось отвечать «нет», когда она просила разрешить ей то же, что и всем ее ровесникам.

После раздумий Сэм предлагает:

– Давай лучше я.

Ненавижу себя за то облегчение, которое ощущаю после его слов, но не отказываюсь:

– Передай ей, что мне жаль. И что я придумаю, как загладить вину. Обещаю.

– Она все поймет, – уверяет Сэм, но мы оба знаем: полной уверенности нет. И еще мы знаем, что наступит момент, когда Ланни откажется понимать. Потому что больше не выдержит.

Нельзя допустить, чтобы это произошло.

– Береги Коннора и Ви и занимайся расследованием, – продолжает он. – Об остальном я позабочусь.

– Слушай, Сэм… Спасибо.

– Я люблю тебя, Гвен. Вместе мы справимся с чем угодно, ведь мы семья.

Его слова согревают. Так хорошо, когда есть кто-то, кого можно любить и доверять ему без вопросов и сомнений…

– И я тебя люблю.

– Позвоню, как доберемся.

Я улыбаюсь. Сэм знает, что я буду на нервах, пока он снова не выйдет на связь.

– Поезжай осторожно.

19

Ланни

Через год после того, как отца арестовали, мама села в тюрьму, а мы стали жить с бабушкой, у меня начались головные боли. Сильные.

Моя бабушка не сторонница нетрадиционной медицины, но избегает ходить по врачам из страха, во сколько это может обойтись. Когда я жаловалась на головную боль, она сначала давала мне лекарства, которые продают без рецепта, потом пробовала другие средства: холодные компрессы, темнота, эфирные масла.

В конце концов мне стало так плохо, что меня увезли на «Скорой»; все тело болело, меня непрерывно тошнило. Мне сделали анализы, поставили капельницу, и я вырубилась. А когда проснулась, боль прошла. Совсем.

Только тогда я поняла, что боль стала управлять моей жизнью. Я обращала внимание на головные боли, только когда они становились совсем невыносимыми. Но когда боли не стало, я поняла: она преследовала меня постоянно.

Потребовалась куча анализов, и в итоге врачи решили, что дело, наверное, в стрессе, из-за которого у меня произошел гормональный сбой. Они на пару лет посадили меня на гормональные, и голова перестала болеть.

Но больше всего мне запомнились не головные боли, а тот момент, когда я очнулась в больнице и поняла, насколько хреновой стала моя жизнь, хотя раньше даже не осознавала этого.

Именно так я чувствую себя в Рейне. Тусуюсь с соседкой, первокурсницей Хизер, представляюсь ее друзьям как Ланта Кейд, и никто не моргнет глазом и не посмотрит косо. И я понимаю, в какое дерьмо превратилась моя жизнь.

Я уже так привыкла быть Ланни Проктор, дочерью печально известного серийного убийцы Мэлвина Ройяла, что начала думать, что это нормально.

Но нормальных людей не преследуют целые группировки, готовые выследить их и убить. Нормальные люди не растут, меняя имена и переезжая из города в город, снова и снова начиная все сначала, чтобы спрятаться от отца-убийцы и его сумасшедших подельников. У нормальных людей сектанты не похищают братьев и не приносят в жертву отцов, пытаясь утопить. Нормальным не приходится иметь дело с последствиями стрельбы в школе или бежать из города подальше от бури в прессе. Для нормальных людей интернет-тролли – это те, кто пишет гадости в «Твиттере», а не отправляет снимки изнасилованных и изуродованных женщин, прифотошопив ваше лицо.

Ланни Проктор какая угодно, только не нормальная. А Ланта Кейд – совершенно нормальная. Совсем обыкновенная. Это даже скучновато. И мне это нравится. Нравится тусоваться с Хизер и ее друзьями, ходить на шумные домашние вечеринки, танцевать с другими студентами и не находиться в постоянной боевой готовности.

Мама пришла бы в ярость, узнав, что, придя на вечеринку, я не стала сразу озираться по сторонам в поисках возможных путей отступления. Ну ладно, на самом деле я так и поступила – по привычке, – но не стала прокручивать в голове возможные маршруты бегства. Я просто прикрываю глаза, позволяю музыке полностью завладеть мною, и беззаботно танцую. Маму удар хватил бы.

Наверное, это была одна из лучших ночей в моей жизни, но и после нее чудесное ощущение свободы остается. На следующий день я иду с Хизер на лекции и сижу в огромных аудиториях, где никто на меня не пялится. Никто не шепчется, когда я прохожу мимо. Никому до меня нет дела. И это так замечательно!

Я постоянно собираюсь написать маме, Коннору и Ви – узнать, как дела, – но каждый раз, беря телефон, начинаю сомневаться. Знаю, нужно быть с ними на связи, особенно с Коннором. После стрельбы ему тяжело, и я должна быть рядом. Да, ему очень нелегко.

Отправляю несколько сообщений. Маме пишу, что со мной все в порядке. Ви присылаю селфи, где танцую на вечеринке. Коннора спрашиваю, как он. Тот отвечает, что нормально. Надо бы расспросить подробнее, но тогда я вернусь в свой прежний мир – мир Ланни Проктор.

А я не хочу возвращаться. Не хочу оказаться там даже на то короткое время, которое уходит на отправку сообщения. Хоть и чувствую себя виноватой перед Коннором, учитывая последние события. Но у него есть Ви. Пускай большинство видят в ней только сложного, резкого человека, но Ви – надежный друг, на которого можно положиться. Она позаботится о моем брате, я знаю.

Так что я могу и дальше притворяться Лантой Кейд – обычной девушкой, будущей абитуриенткой Рейнского университета.

Мой второй вечер в Рейне занят чаепитием в ботаническом саду. Я даже надеваю платье. Оно тоже черное, но в стиле ретро. Хизер радостно визжит, увидев меня в платье, и одалживает красный кожаный пояс, который подчеркивает талию и делает меня чертовски привлекательной.

Даже Сэм замечает это, когда я встречаю его у входа в сад. Он весь сияет при виде меня и предлагает свою руку. На нем шорты цвета хаки и синяя рубашка на кнопках, на которой бирка с его именем. Его волосы еще влажные, и от него пахнет дешевым гостиничным мылом, но когда мы подходим к месту чаепития, я думаю только об одном: для всех остальных мы просто Ланта Кейд и ее папа Сэм: нормальные, обычные отец и дочь.

Пока мы общаемся с преподавателями и знакомимся с другими будущими студентами, я понимаю, как сильно мне хочется жить такой жизнью. Как будто последних семи лет не бывало. Мэлвин Ройял больше не существует для меня – он просто пустой звук, как и для почти всех остальных на этой вечеринке.

Сэм смотрит на меня сверху вниз, пока я потягиваю лимонад, глядя на деревья, сбрасывающие яркие осенние краски.

– Ты выглядишь необычно, – замечает он.

– Это все пояс, – отвечаю я. – Я не ношу яркое. Странно, что ты вообще меня узнал.

Он улыбается:

– Пояс красивый. Но дело не в нем.

Я собираюсь ответить, что дело в том, что я счастлива, что я в кои-то веки свободна от своего прошлого, но тут звонит телефон Сэма. Тот достает его из кармана, смотрит на экран и хмурится:

– Это твоя мама. Погоди-ка…

Что-то не так. Я понимаю это по изменившемуся выражению лица Сэма. Глаза прищурены, губы сосредоточенно сжаты. Он смотрит на меня, видит, что я смотрю на него, отворачивается, отходит в сторону и понижает голос, чтобы я не слышала.

Я смотрю ему в спину, пока он разговаривает, прокручивая в уме все несчастья, которые могли приключиться. Меня переполняет чувство вины. Вдруг что-то с Коннором? Вдруг последствия школьной стрельбы серьезнее, чем я думала? Вдруг что-то случилось, потому что меня не было рядом, чтобы поддержать его? Вдруг это из-за меня, потому что я, как эгоистка, помчалась на уик-энд для будущих абитуриентов, вместо того чтобы вместе с братом помогать расследовать мамино дело?

Обхватываю себя руками, чувствуя физическую боль. Неизвестность и нарастающая паника уже просто невыносимы. Подхожу к Сэму и встаю перед ним, подслушивая в открытую.

Сэм смотрит мне прямо в глаза, кивает, говорит: «Перезвоню, как только приедем», – и заканчивает разговор.

Меня колотит изнутри. Дыхание перехватывает. Я пытаюсь спросить Сэма, что все это значит, но не могу выговорить ни слова. Мой настоящий, реальный мир опять обрушивается на меня. Постоянные угрозы, постоянное предчувствие опасности, когда в любой момент может произойти что угодно. Когда жизнь может рухнуть из-за телефонного звонка, если мне скажут, что кого-то из моих любимых людей больше нет.

– Это Коннор? – наконец удается прохрипеть мне.

– С ним все в порядке. Все они в порядке.

Сэм кладет руку мне на плечо как раз вовремя: мои ноги подкашиваются от облегчения.

– Тогда в чем дело?

– Я говорил с твоей мамой. Ей позвонила Кец. В доме в Стиллхаус-Лейке кое-что случилось. Кто-то, похоже… пострадал. – Он запинается на последнем слове.

– Кто?

– Мы не знаем.

Бред какой-то.

– Тогда откуда знают, что кто-то пострадал?

Сэм молчит.

– Да говори уже.

– Есть факты, – произносит он, тщательно подбирая слова. – Например, кровь. Но ни трупа, ни свидетельств, что именно там произошло. Кец позвонила твоей маме. Нужно, чтобы кто-нибудь приехал на место происшествия как можно быстрее – помочь разобраться.

Сэм опять запинается, выражение его лица становится виноватым. И через секунду до меня доходит. Кто-то должен ехать в Стиллхаус-Лейк, и этот «кто-то» – Сэм.

А раз едет он, то и мне придется.

Значит, мой уик-энд закончится раньше. Ни концерта в компании Хизер, ни шумной вечеринки потом, ни зависания допоздна с ее подружками, когда я слушаю их сплетни о каких-то незнакомых людях и представляю, что это и есть моя жизнь…

Ничего удивительного. Я только-только расслабилась и поверила, что возможна другая жизнь, в которой меня не судят по отцу. В которой никто не знает, кто я. В которой я могу просто быть самой собой. Или кем-то, кем захочу, а не тем, кого видят во мне остальные. Жизнь, в которой не нужно все время озираться в ожидании, что неизвестно откуда выскочит какой-нибудь преследующий меня псих.

И как только я начинаю верить, что это возможно, – все исчезает… И так всегда. Такая у меня жизнь с того самого дня, когда нашли сестру Сэма, висящую в нашем гараже.

Так нечестно. Но разве жизнь бывает справедливой?

– Я останусь. Со мной ничего не случится. – Я и сама не верю в то, что говорю. Сэм ни за что не бросит меня одну в чужом городе. И даже допусти он такую возможность, мама пришла бы в ярость.

Сэм – надо отдать ему должное – выглядит по-настоящему виноватым.

– Ты же знаешь, я не могу оставить тебя одну.

Знаю, что бесполезно, но пытаюсь спорить:

– Почему мама не может поехать сама?

– Она работает. У нее дела. К тому же ей дальше добираться.

Я стискиваю кулаки. Да, я хорошо понимаю, что кругом люди и нас могут услышать. Знаю, что нужно оставаться спокойной и не закатывать истерику, но от этого еще острее чувствую несправедливость.

Другие могут нарушать правила. Другие могут ходить везде, напиваться, танцевать с незнакомцами и орать, когда злятся.

Но только не я.

Мне никогда ничего нельзя.

– Но уик-энд еще не закончился. Хизер со своими сокурсниками поведет меня на концерт в кампусе, а потом мы собирались устроить костер… Она говорит, это одна из самых веселых вечеринок года.

– Прости, Ланта. – Сэм не забыл, что нужно называть меня тем именем, под которым я зарегистрировалась, и от этого почему-то только хуже. Потому что здесь я просто Ланта Кейд, но, как только я уеду из кампуса, эта девушка перестанет существовать. И вместе с ней испарится то будущее, о котором я мечтала для нее.

Куда бы я ни поехала и кем бы ни притворялась, моя настоящая жизнь всегда будет вставать у меня на пути.

К моему ужасу, на глазах у меня выступают слезы, и одна слезинка скатывается по щеке. Нельзя плакать при всех. Нельзя показывать слабость при посторонних.

– Как же я сейчас тебя ненавижу, – шиплю я. На самом деле я так не думаю. Конечно, я не ненавижу Сэма. И он наверняка понимает это, но все равно вздрагивает от моих слов. Его лицо искажается гримасой, и на секунду я радуюсь, что он чувствует ту же боль, которую причинил мне.

Да, я пожалею о своих словах. И, конечно, извинюсь. Но прямо сейчас я разворачиваюсь и ухожу прочь, даже не попытавшись найти Хизер и попрощаться. Не знаю, как объяснить ей, почему я уезжаю, не рассказав про Мэлвина Ройяла и про то, что наша семья всегда под прицелом.

Если я расскажу, Хизер уже никогда не сможет относиться ко мне как раньше. Я больше никогда не буду Лантой Кейд, я стану дочерью серийного убийцы.

Я уже давно знаю, что жизнь несправедлива. Но от этого мне больнее, чем остальным. И сейчас как раз такой случай.

20

Гвен

Доехав до городка, торможу возле кофейни. Коннора и Ви не нужно искать: они ждут на улице. Едва взглянув на меня, Коннор сразу понимает: что-то случилось.

Он бледнеет:

– Что такое? С Ланни все в порядке?

Я изо всех сил ободряюще улыбаюсь ему, но, кажется, неубедительно, потому что сын не успокаивается.

– С ней все хорошо, – отвечаю я. – И с Сэмом тоже.

– А что тогда? – настаивает он.

Я вздыхаю:

– В Стиллхаус-Лейке кое-что произошло. Похоже, несчастный случай, и кто-то ранен.

Коннор морщит лоб:

– Кто? Что там случилось?

За последние дни сын навидался достаточно крови, и я не собираюсь вдаваться в подробности.

– Сейчас выясняют. Сэм и Ланни уже едут туда. Надеюсь, завтра мы узнаем больше.

Ви со своего заднего сиденья толкает мое кресло:

– Ланни едет туда? А как же ее уик-энд в этом крутом колледже?

– Ей придется кое-что пропустить.

Ви аж присвистывает:

– Она явно не обрадовалась.

– Мы тоже туда поедем? – спрашивает Коннор. Замечаю, что его коленка нервно подергивается.

Пытаюсь понять выражение его лица и думаю о словах Сэма: детям нужно больше свободы для принятия решений.

– А ты сам хочешь?

Сын, прикусив губу, оглядывается на Ви:

– Не очень. Вообще-то совсем не хочу, если в этом нет необходимости. Я бы лучше здесь остался.

Я киваю:

– Ви, а ты не против?

– Можно и остаться, миз Пи.

Пока мы возвращаемся в мотель, я пытаюсь разузнать, что они делали после обеда, но Коннор снова замкнулся и отвечает односложно: «нормально» и «ничего». Ви уставилась в окно и думает о чем-то своем.

– Буду поздно, – говорю я, открывая номер. Как только мы заходим, я машинально вешаю цепочку и проверяю дверь между нашими комнатами. – Мне придется давать показания в полиции, и у меня предчувствие, что это может затянуться.

– Насколько поздно? – уточняет Коннор.

– Если выберусь до полуночи, считай, это победа.

Сын и Ви переглядываются. Нехорошо снова бросать их одних. Учитывая происшествие в Стиллхаус-Лейке, куда спокойнее, если они будут у меня на глазах.

– А давайте и вы со мной? Поужинаем по дороге… Они не смогут слишком затянуть дело, если со мной будут дети.

Коннор смотрит с раздражением, на которое способен только подросток.

– Ты просишь нас проторчать весь вечер в полиции? Серьезно?.. Ну да, для тебя это нормально, но, вообще-то, дети обычно такими вещами не занимаются.

Я понимаю его, но настаиваю:

– Мне будет легче, если вы тоже поедете.

Сын скрещивает руки на груди:

– А мне будет легче не торчать в полиции до ночи. На этой неделе мне хватило их допросов, спасибо.

Я вздрагиваю. Его насмешка попала в цель.

– Ладно. Я оставлю деньги, чтобы вы могли заказать еду в номер, но пусть курьер оставит ее за дверью. Убедитесь, что рядом никого нет, когда будете открывать, чтобы забрать пакеты.

Ви присвистывает:

– Черт возьми, миз Пи, ты что, постоянно сидишь и придумываешь, как бы устроить кому-то засаду? Потому что у тебя неплохо получается.

Возможно, Ви права. Возможно, я переборщила с паранойей. Но она помогала мне выжить все это время. Помогала выжить нам всем. Черт побери, мне следовало стать более параноидальной еще несколько месяцев назад, когда я выслеживала Джонатана Уотсона. И он бы не смог едва не разрушить все, что мне дорого.

– Правило номер один: не покидать мотель, – наставляю Коннора и Ви. – Хорошо?

И смотрю им прямо в глаза, чтобы убедиться: они поняли.

Ви валится обратно на кровать.

– Да-да… – И театрально вздыхает. – По-моему, придется отменить ту большую вечеринку в лесу, на которую мы собирались.

Коннор замахивается на нее с притворным возмущением:

– Ви! Как ты могла проболтаться!

Она перекатывается на живот, подпирая подбородок руками.

– Правда, миз Пи, у нас все будет нормально. Я позабочусь, чтобы Коннор ни во что не вляпался.

Она протягивает руку взъерошить ему волосы, сын уворачивается.

Я не уточняю, что больше волнуюсь за Ви, чем за Коннора.

– Хочу, чтобы вы оба были в порядке.

– Мы будем паиньками, обещаю.

Я вздыхаю.

– Так я на вас надеюсь, да?

И наклоняюсь обнять их по очереди. Кажется, они не в восторге.

– Спокойной ночи.

– Миз Пи? – окликает меня Ви уже на полпути к двери. – Пришлешь сообщение, когда поедешь назад из полиции? Не важно, даже если совсем поздно.

Я прищуриваюсь. Раньше Ви никогда не просила так делать, и это подозрительно.

Прежде чем я успеваю спросить зачем, она смущенно пожимает плечами.

– В этих маленьких городках мне всегда так тревожно. Они напоминают о доме.

Я вспоминаю место, где выросла Ви: Вулфхантер-Ривер – с виду красивое, изнутри гнилое.

– Со мной ничего не случится, – успокаиваю ее.

– Понимаю, но ты сама всегда говоришь: хорошо, если кто-то знает, где ты и куда идешь. На всякий случай – вдруг понадобится позвать на помощь…

Я невольно улыбаюсь. По крайней мере, кое-что из того, чему я учила Ви, она усвоила.

– Конечно, – отвечаю я.

Она улыбается в ответ.

– Закройте за мной, – добавляю я на прощание. Выйдя за дверь, останавливаюсь и жду, чтобы услышать лязг цепочки. Убедившись, что дети заперлись, сажусь в машину и еду в участок.

* * *

Как я и думала, шеф Паркс заставляет себя ждать. Меня сразу проводят в небольшое помещение для допросов и обещают, что Паркс будет с минуты на минуту. Но я знаю, что это не так. Комната похожа на все остальные комнаты для допросов, в которых я бывала: голые стены, простой металлический стол, два неудобных стула, камера в углу, дверь, которая запирается снаружи.

Устраиваюсь поудобнее, насколько это возможно, и играю сама с собой в угадайку: через сколько времени кто-нибудь заглянет сюда? Выделяю час, но ошибаюсь. Только через два с половиной часа молодой офицер просовывает голову и спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь.

– Да, конечно, я хотела бы дать показания и уйти, – отвечаю ему, улыбаясь как можно приветливее. Это требует немалых усилий, учитывая, что уже поздно и в каком я раздражении из-за того, что застряла здесь. У офицера по крайней мере хватает такта изобразить огорчение:

– Простите за ожидание, мэм. Шеф Паркс постарается встретиться с вами как можно быстрее. Может, кофе или воды?

Прошу и того и другого. Проходит больше получаса, прежде чем мне все приносят. Кофе еле теплый и по вкусу напоминает вчерашнее пойло, но все-таки кофе. И это главное. Еще через сорок пять минут я достаю телефон – снова проверить, где дети, и убедиться, что с ними все нормально. И тут раздается входящий звонок.

Смотрю на экран и хмурюсь: Майк Люстиг, приятель Сэма из ФБР. Не представляю, зачем ему звонить мне, да еще так поздно. Сердце замирает, когда я отвечаю:

– Привет, Майк, у тебя все хорошо?

– Гвен, извини за поздний звонок. Я звонил Сэму, но он не берет трубку.

– Он в Стиллхаус-Лейке. У нас в доме кое-что произошло, и Сэм как раз этим занимается. А зачем он тебе? Что случилось?

Майк мнется, и мне становится тревожно.

– Послушай, Майк, ты ведь звонишь так поздно не затем, чтобы просто потрепаться. Так что случилось?

Он вздыхает:

– Я по поводу Коннора. Я пообещал Сэму присмотреть за расследованием стрельбы в школе. Там кое-что обнаружили, и вам с Сэмом нужно это знать…

21

Коннор

Мы с Ви стоим на обочине. Взятые напрокат «шустросипеды» валяются в траве. Она хотела ехать автостопом, но я отказался садиться в машину неизвестно с кем. Всю дорогу Ви ныла, но я ответил, что на велике лучше и быстрее, чем пешком, а она в ответ показала мне средний палец.

Две колеи пересекают дорогу и упираются в стену деревьев перед нами. Похоже на старую заросшую лесовозную просеку, которой не пользовались десятилетиями. Но, судя по примятой траве, тут недавно проехали несколько машин. Солнце уже село. Небо еще чуть-чуть светлое, но быстро темнеет.

– Что задумался? – Ви толкает меня локтем в бок. – Давай, пошли, пока светло.

От волнения у меня разболелся живот.

– Ты же знаешь: мама убьет нас, если узнает.

Ви закатывает глаза:

– Не узнает, обещаю. Поверь мне.

От одной мысли верить Ви хоть в чем-нибудь я смеюсь. Да, она очень верная и преданная, но у нее семь пятниц на неделе.

– Я никогда раньше не убегал втихаря.

– Да ну? По тебе и не скажешь.

Ви подталкивает меня вперед, я упираюсь:

– Я серьезно.

Внутри меня идет борьба: интуиция подсказывает, что это плохая идея, но в то же время так хочется снова увидеть Уиллу…

– Ты же знаешь, что Ланни все время убегает тайком, а? В этом нет ничего особенного.

– Особенно когда она стала практически свидетельницей убийства – и ее саму чуть не убили.

Это тоже одна из причин, по которой нас прогнали из Стиллхаус-Лейка. Ви сманила Ланни на вечеринку у озера и бросила там, как только они добрались. В конце концов Ланни наткнулась на тело девушки, которой проломили голову камнем, и догадалась, что это дело рук одного из парней Бельдена. Не то чтобы Бельдены сильно жаловали нас и раньше, но после этого стало еще хуже.

– Боишься, тебя сегодня вечером убьют?

Ви просто дразнится, но все равно трудно смотреть вглубь леса и не представлять, какие ужасы происходят там, в темноте.

– Пошли, – настаивает Ви. – Я сто раз была на вечеринках в лесу. Поверь, они почти всегда полный отстой.

– Тогда зачем нам туда? – спрашиваю я.

Она поднимает бровь:

– Ты хочешь снова увидеть Уиллу или нет?

Я краснею. Ви поймала меня на крючок и прекрасно это знает. Она углубляется в лес, предоставив мне выбор: следовать за ней или возвращаться в мотель одному. Хотя мама точно убьет меня за то, что я сбежал тайком, она разозлится еще сильнее, если узнает, что я бросил Ви на произвол судьбы.

– Чудесно, – ворчу я и плетусь следом.

Остатки света быстро гаснут среди деревьев, и мы достаем мобильники и включаем на них фонарики. От этого я еще острее чувствую, как вокруг сгущается темнота. Через несколько минут впереди видна наша цель. Сквозь деревья пробиваются свет и тванги[26] и басы музыки кантри.

Вскоре мы выходим на поляну, и вот перед нами Угрюмая хибара во всей красе. Настоящая помойка.

– Я ждал чего-то более потрясного, – признаюсь я Ви, присвистнув.

Она похлопывает меня по плечу:

– Вся жизнь в двух словах.

Поляна окружена машинами. На всех куча дополнительных фар спереди и сверху, чтобы освещать местность. У двух дверцы нараспашку, оттуда гремит музыка. Но мелодии разные, так что получается своеобразная дуэль кантри-баллад. Рядом кучкуется молодежь, в основном вокруг холодильников с пивом и льдом.

Может, когда-то на поляне и было на что посмотреть, но те времена давно прошли. Угрюмая хибара – высокий дом в форме большой коробки с покосившимся крыльцом и прогнившими колоннами вдоль фасада. Кое-где еще цепляются за жизнь ставни на выбитых окнах, но большинство давно отвалилось.

За некоторыми окнами заметно движение: у кого-то хватило смелости – или глупости, чтобы рискнуть зайти внутрь. Все это не слишком впечатляюще, и я чувствую разочарование, пока чьи-то прохладные ладони не накрывают мне глаза.

Я паникую. Первая реакция – применить уроки самообороны, которые мама буквально вдалбливала в нас. Ударить локтем в солнечное сплетение, схватить за запястья и вывернуть руки, ударить коленом в нос. Потом врезать по колену, чтобы вывести противника из строя, развернуться и убежать.

Но моего уха касаются мягкие губы, и я слышу шепот:

– Угадай – кто?

Я понимаю, что это Уилла. Но все еще чувствую прилив адреналина, а мозг наполнен воспоминаниями, как меня когда-то похищали.

Поток воспоминаний не прекращается. Я едва замечаю, как Уилла смеется и, взяв меня за руку, тянет мимо машин куда-то за деревья. Я весь вспотел, холодные капли стекают по спине. Теперь, когда в мозгу распахнулась дверца, сезон охоты открыт, и мучительные воспоминания с ревом ломятся в голову.

Мысленно я вижу Кевина. Вижу пистолет. Слышу звук выстрела.

Мой психотерапевт научил, что делать в таких случаях, и теперь я изо всех сил пытаюсь вспомнить, что же именно, одновременно борясь с кошмарами, заполняющими мысли.

Шесть вещей. Точно.

Перечислить шесть вещей, которые вижу.

Пытаюсь сосредоточиться. Темно, почти ничего не видно. Но рядом лицо Уиллы. Ее волосы. Ее глаза и рот – она что-то говорит, а я не слышу. Я сосредотачиваюсь сильнее.

Шесть вещей, которые слышу. Пульсирование крови в ушах. Выстрел пистолета Кевина. Нет, не то. Это было не сейчас, не здесь. Музыка кантри. Вопли ребят, перекрикивающих музыку. Смех. Шорох листьев под ногами. Голос Уиллы:

– …я не была уверена, что ты придешь сюда. Эй, ты в порядке? Чего притих?

Шесть вещей, которые чувствую. Пальцы Уиллы, сплетенные с моими. Ночная прохлада на горячих щеках. Глухой стук сердца. Ярлычок на моей куртке, царапающий шею. Губы Уиллы…

Я наклоняюсь вперед и целую ее. Мне некогда чувствовать себя неловко или сомневаться, правильно это или нет. Я просто делаю это, потому что мне нужно как-то вырваться из когтей ужасных воспоминаний, и я не могу придумать ничего лучшего, чем раствориться в Уилле.

Это великолепно. Похоже на откровение. Как будто передо мной закрыли одну дверь и открыли другую.

Уилла притягивает меня к себе, прижимается к дереву, и мы продолжаем целоваться. Она берет мою руку и засовывает под свое до смешного коротенькое платье. Мой опыт общения с девушками довольно скудный. Я никогда не заходил так далеко и не знаю, что делать, поэтому прижимаю ладонь к ее бедру и задираю ей подол, нащупывая край ее трусиков – наверное, это все, на что я могу решиться.

Но оказывается по-другому. Мой мозг почти взрывается. Не может быть, чтобы под таким коротким платьем ничего не было. Ведь тогда при малейшем ветерке… Я еле-еле додумываю, что тогда…

Уилла запрокидывает голову. Мы ушли недалеко от поляны, и здесь еще светло, чтобы разглядеть румянец на ее щеках. Она часто дышит:

– Ты хочешь меня?

– Да.

Я не сомневаюсь и не колеблюсь.

Уилла улыбается:

– Хорошо.

Она отступает на шаг и медленно, тщательно разглаживает руками платье, опуская подол как можно ниже, хотя это бесполезно – он по-прежнему задрался до бедер. На ее лице появляется лукавое выражение.

– Нужно вернуться на вечеринку.

Я начинаю возражать, но она обрывает меня:

– Не волнуйся. Это не все. Предвкушение – самая лучшая часть.

Она поворачивается так быстро, что короткий подол взлетает вверх, и, хоть убей, я не могу оторвать от него глаз.

Уилла возвращается на поляну, а я так и стою, глядя ей вслед, потому что не могу появиться на людях прямо сейчас.

Я смотрю, как она проходит мимо то одной, то другой группки людей, и не могу от нее оторваться. Уилла вся такая нежная, так похожа на фею в этом белом платье с оборками, а у меня на уме только одно: у нее под платьем ничего нет. И от такого контраста мозг готов взорваться.

Ну и наплевать. Я знаю только одно: я хочу большего.

22

Гвен

Слова Майка о Конноре эхом пульсируют в голове; сердце колотится так громко, что отдается в ушах. Я оглядываю комнату для допросов и останавливаюсь на видеокамере в углу. Индикатор записи не мигает, но это ничего не значит. Здесь могут быть и другие камеры и микрофоны, которых я не вижу. Что бы Майк ни собирался сказать, мне не хочется, чтобы это записали.

– Подожди, – прошу я его. – Дай найти место, где можно поговорить.

Я отталкиваюсь от стола с такой силой, что стул отъезжает назад со скрежетом. Молодой полицейский слышит звук и уже стоит в дверях:

– Все хорошо, миз Проктор?

Я протискиваюсь мимо:

– Мне нужно идти.

Он семенит следом:

– Шеф Паркс скоро будет, и если вы…

Я поворачиваюсь к нему:

– Я задержана?

Это единственный способ заставить меня остаться. Полицейский резко останавливается и то открывает, то закрывает рот, пытаясь придумать, что же ответить.

Не дожидаясь ответа, иду мимо стойки дежурного и выхожу наружу, в ночь. Сажусь в машину, захлопываю дверцу, делаю глубокий вдох. И только тогда прошу Майка:

– Рассказывай.

– Они изъяли компьютер стрелка, чтобы отследить его действия в интернете. Оказывается, он зависал в Даркнете и писал на форуме, посвященном Мэлвину Ройялу. И довольно часто. На этом форуме он был одним из самых активных и популярных участников.

Мысли путаются. Что за бред… Зачем Кевину писать о моем бывшем муже? Если только он не был одним из тех жутких последователей Мэлвина, которые преклонялись перед ним и мечтали пойти по его стопам. Может, поэтому Кевин и подружился с Коннором – из-за того, что он сын Мэлвина… Может, поэтому и принес в школу пистолет.

– Он писал под ником «Маленький помощник Мэлвина», – добавляет Майк.

Я цепенею. Знакомое имя. Под ним я участвовала в судебном процессе – том самом, где меня оправдали по всем пунктам. А еще под этим ником размещены посты, которые угрожают обнародовать Лео и «Погибшие ангелы». Посты, которые они приписывают мне.

– Да, знаю, – отвечаю. – На днях мне прислали скриншоты нескольких его постов. И обвинили, что это я их написала. Они думают, что я и есть Маленький помощник Мэлвина. Даже говорят, что у них есть доказательства: посты размещены с моего IP. Но я знаю, как легко подменить IP-адрес. Так уже было – Коннору пытались приписать всякие дикие угрозы на школьном форуме, но мы доказали, что IP был подделан.

– Сейчас адрес настоящий, Гвен.

– Ты о чем?

– Сэм попросил меня проверить IP Маленького помощника Мэлвина. Все посты написаны с двух IP: домашний адрес Кевина или ваш.

– Ну да, правильно, Кевин не раз бывал у нас дома. И мог запросто использовать компьютер Коннора. Обычно я ограничиваю доступ к сайтам, но дети наверняка знают, как это обойти.

– Это не все, Гвен. – В его голосе нечто такое, от чего волоски на моих руках встают дыбом. Впереди кошмар, я это предчувствую. – Кевин пришел в себя и дал показания. Коннор – его соучастник…

В груди клокочет знакомая ярость. Я прерываю Люстига:

– Чушь собачья, Майк, мы оба это знаем. Он скажет что угодно, лишь бы не брать всю вину на себя.

Меня совсем не удивляет, что Кевин врет, спасая свою задницу. Я в гневе, что он так подставил моего сына, но еще больше расстроена, что он предал доверие Коннора. Ведь Коннор верил ему. Надеялся, что Кевин очнется, расскажет все как было и оправдает его. Думал, они друзья.

В груди больно при мысли, что станет с Коннором, когда он узнает.

– Тем не менее… – начинает Майк.

– Нет, – снова обрываю я его. – Коннор не мог. Он бы не стал.

– Тем не менее, – продолжает Майк, – ФБР получило ордер на доступ к «облачному» хранилищу и аккаунтам Коннора.

Слова падают, как бомба, взрывая мою жизнь.

– Какого хрена, Майк?! У тебя есть гребаный ордер на моего сына? На сына Сэма! О чем ты думал?

– Я думал, что он причастен к стрельбе в школе, и, значит, нужно это расследовать.

– Серьезно? – повышаю я голос. – Серьезно?!

– Гвен! – кричит Майк. – Дай договорить.

Я заставляю себя замолчать, сжав челюсти так сильно, что боюсь сломать зубы. Меня колотит от ярости, страха, растерянности. Я продолжаю успокаивать себя, что это не важно и они ничего не нашли. Я знаю сына, он не имеет никакого отношения к стрельбе. Он никогда не причинил бы никому такую боль. После того, через что прошел. Чего навидался в жизни.

– Продолжай.

– Мы не нашли никаких доказательств его причастности.

Хоть я и знала, что так и будет, все равно испытываю невероятное облегчение.

– Конечно, не нашли!

– Но мы нашли кое-что, о чем тебе стоит знать. Похоже, Коннор одержим своим отцом. Мэлвином.

– Что?! – выкрикиваю я.

– У него есть несколько папок с информацией о Мэлвине. И там не только общедоступные сведения, хотя и они тоже. У него есть то, что никогда не публиковалось. Полицейские отчеты, фотографии улик, судебные протоколы без купюр. Показания родственников жертв, полицейских, которые осматривали места преступлений. Даже сканы дневника Мэлвина – по крайней мере, почерк там его.

Голова кружится, я не могу вдохнуть полной грудью. Меньше всего я ожидала такого от Коннора. Думала, он смирился с тем, кто его отец. Думала, сын забыл его, оставил в прошлом.

Но это не так. Значит, он одержим отцом уже какое-то время…

– Откуда у него все это? – спрашиваю я.

– Мы отследили, что смогли. Многое взято из Даркнета. – Майк колеблется. – Там информация не только о Мэлвине, но и о других серийных убийцах. Нелегально скачанные книги об их жизни, преступлениях, психологические портреты…

У меня вырывается стон:

– Боже…

– И это не все.

Знакомая интонация – именно так готовятся сообщить самые страшные новости. Прикрываю глаза и стараюсь взять себя в руки.

– Там еще оказалась папка со сведениями о разном оружии. В основном о пистолетах. Кустарные стволы, патроны, запчасти, тактика применения…

Словно удар под дых. Все плывет перед глазами.

– Он не стрелял, Майк. Это не он. Я знаю своего сына.

– Понимаю, тебе не хочется в это верить, Гвен, но все выглядит не слишком хорошо. И мы с тобой знаем: то, что было на самом деле, не важно. Важно, как это преподнести.

Люстиг прав. Взять хотя бы тех, кто обвиняет меня в убийствах Мэлвина. Они считают, что я замешана, что помогала ему. Меня судили как соучастницу и оправдали, но кое-кто по-прежнему не верит в мою невиновность. Для некоторых я так и останусь Маленьким помощником Мэлвина…

Вспомнив про это прозвище, я ахаю, и фрагмент пазла встает на место.

– Кевин не мог писать от имени Маленького помощника Мэлвина, это… – Я не заканчиваю фразу, просто не могу.

– Это Коннор. Мы нашли доказательства в его «облачном» хранилище.

Я качаю головой, потрясенная. Как я потеряла связь с сыном? Как могла ничего не замечать? Почему он не рассказал мне?

А потом возникает более важный и трудный вопрос: что еще я упустила?

Майк продолжает:

– Этих доказательств может оказаться недостаточно для суда, чтобы вынести Коннору обвинительный приговор. Но если это выплывет наружу, общественное мнение окажется не на его стороне. А если Кевина будут судить, все всё узнают, скрыть ничего не получится.

Судебный процесс. Черт… В голове не укладывается, что Коннору предстоит пройти через то же, что и мне, – через обвинение в преступлении, которого он не совершал. Почувствовать на себе ненависть жертв и их родственников. И это останется с ним на всю жизнь.

Нельзя допустить такое. И я не допущу.

– Я хочу увидеть доказательства, Майк.

– Все в его «облачном» аккаунте. Поскольку он несовершеннолетний, тебе разрешат доступ.

– Я хочу посмотреть не только улики против Коннора – я хочу посмотреть все. Все, что у вас есть. И на Кевина тоже.

Люстиг колеблется:

– Гвен, ты же знаешь, это серьезное нарушение. Меня могут уволить.

– Майк, мы с тобой не очень ладили, особенно из-за Мэлвина Ройяла. Но Коннор и сын Сэма тоже. Я знаю, это не Коннор. Он не имеет отношения к стрельбе. Разреши мне посмотреть материалы – вдруг вы что-нибудь пропустили…

Он колеблется.

– Пожалуйста, Майк. Ради Сэма.

– Ладно, но если попадешься, я ни при чем.

– Разумеется.

Майк тяжело вздыхает:

– Есть защищенный сервер. Его нельзя отследить. Я пришлю ссылку. У тебя будет пятнадцать минут, чтобы скачать файлы, прежде чем я их удалю.

– Идет.

– Не заставляй меня пожалеть, Гвен. Не заставляй пожалеть, что я доверился тебе.

Я смеюсь:

– На самом деле ты никогда мне не доверял.

И слышу, как он усмехается:

– Что верно, то верно.

Люстиг отключается, даже не попрощавшись, я тут же завожу мотор и мчусь обратно в мотель. Взгляд мечется между зеркалом заднего вида и дорогой, инстинктивно высматривая что-нибудь подозрительное. Но Гардения – сонный городишко, и в такое позднее время других машин на улицах нет.

По пути прокручиваю в голове все, что только что узнала. Как я могла ничего не замечать? И как долго это продолжается?

Если у Коннора появились вопросы об отце, почему он просто не спросил меня?

Хотя, может, он и пытался…

Пытаюсь вспомнить, когда мы в последний раз говорили о Мэлвине Ройяле. Прямо перед событиями на маяке. Я получила письмо от Мэлвина и разорвала на клочки. Ланни заговорила о нем. Прикрываю глаза и пытаюсь вспомнить реакцию Коннора, когда я уничтожила письмо Мэлвина, не дав детям прочитать. Он отнесся к этому безразлично. Сказал что-то вроде «я уже попрощался с ним и больше о нем не думаю».

Он назвал его папой. Это я помню точно, потому что Ланни никогда так не называет Мэлвина.

Я поверила Коннору на слово, решив, что он оставил прошлое позади – и отца тоже. Значит, он этого не сделал… А я никогда не следила – просто не интересовалась. Даже когда узнала, что Коннор писал об отце на форуме под ником «Потрошитель».

Теперь я вспоминаю, что узнала про его посты за день до того, как выследила Джонатана Уотсона и спрыгнула с лестницы маяка. После этого я так долго занималась своими травмами и восстановлением, что многое упустила. Потеряла сосредоточенность, веру в себя и интуицию.

Откидываюсь на подголовник сиденья. Это не оправдание. Все признаки были налицо. Я должна была догадаться. Я знала, что сын постил в интернете информацию об отце, и не обращала внимания. И ничего не спрашивала.

Наверное, мне просто хотелось верить, что с Коннором все хорошо, и поэтому я никогда не заговаривала об этом. Будь я внимательнее, поняла бы, что у Коннора из-за отца остались нерешенные проблемы. И это нормально. У каждого пятнадцатилетнего возникают проблемы с родителями. Это своего рода обряд посвящения даже для тех подростков, чьи отцы не знаменитые серийные убийцы.

Я просто все упустила. Сосредоточилась на психопате, который преследовал нашу семью, а потом были происшествие на маяке и выздоровление.

Где-то глубоко внутри меня возникает боль, чувство утраты и горя.

Коннор так нуждался во мне, а меня не было рядом… Я ничего не замечала…

Въезжаю на парковку мотеля и быстро осматриваюсь в поисках чего-нибудь подозрительного. Здесь только еще четыре машины, и ни одна не принадлежит новым постояльцам. Я уже попросила в своей конторе пробить их номера, и все прошли проверку.

Паркуюсь прямо перед нашими комнатами и сижу, глядя на мотель в лобовое стекло. Между мной и Коннором только дверь. Раньше я прямо спросила бы его о том, что узнала, – никаких уверток и хождений вокруг да около. Раньше мы вели такие разговоры с глазу на глаз поздними вечерами на кухне за печеньем и горячим какао. Но когда это было в последний раз? Не могу вспомнить. Значит, очень давно…

А потом знакомый внутренний голосок шепотом задает вопрос, на который мне не хочется отвечать. Если я не знала об одержимости Коннора Мэлвином, то о чем еще не знаю? Знаю ли я сына так хорошо, как мне кажется?

Мог ли Коннор иметь более прямое отношение к стрельбе?

Каждая частичка моего тела восстает против такой мысли. Но я должна смотреть фактам в лицо. Если Коннор действительно замешан, то слепая вера в его невиновность не приведет ни к чему хорошему. Если я чему-то и научилась, когда тот пьяный водитель открыл миру самую страшную тайну нашей семьи, так это тому, что надо смотреть правде в глаза. Какой бы суровой она ни была.

* * *

Как и было обещано, через несколько минут с неизвестного номера приходит сообщение со ссылкой на защищенный сервер. Беру с заднего сиденья ноутбук и подключаюсь к интернету мотеля. Перехожу на сервер и нахожу только один файл. Начинаю загрузку.

Сигнал слабый, а файл огромный. Я уже боюсь, что не успею загрузить его, прежде чем соединение разорвется. Наконец ноутбук тренькает и файл появляется на рабочем столе. Тут же открываю его.

Передо мной список. Названий нет, только цифры. Ищу какой-нибудь указатель, но его нет. Похоже, ночь будет очень долгой. Первое побуждение – позвонить Сэму, и палец уже зависает над его номером. Я отчаянно хочу услышать его голос, чтобы он успокоил меня: все будет хорошо.

Но, скорее всего, он с Ланни еще в дороге или уже доехал до Стиллхаус-Лейка и теперь помогает Кец осмотреть место преступления. В любом случае ему сейчас не до разговоров. Со вздохом беру вещи, выхожу из машины и снова осматриваю парковку в поисках чего-нибудь подозрительного.

Убедившись, что тут безопасно, иду в номер и вставляю ключ-карту в дверь. Я не жду, что она откроется, так как четко объяснила Ви и Коннору: нужно все время держать дверь на цепочке. Даже специально подождала перед уходом, чтобы услышать лязг цепочки.

Поэтому для меня полная неожиданность, когда дверь распахивается без всякой цепочки. Сердце подпрыгивает, я роняю сумку и одновременно выхватываю пистолет. Большинство не обратили бы внимания на незапертую дверь номера, но я – не большинство.

Я знаю, что, скорее всего, дети просто забыли накинуть цепочку. Знаю, что не стоит паниковать. Но я слишком много видела и пережила. После Стиллхаус-Лейка я вся на взводе: постоянно ищу признаки опасности и готовлюсь к худшему.

Отодвигаюсь от двери, понимая, что свет с парковки превратит мой силуэт в идеальную мишень. Локтем включаю верхний свет и обшариваю взглядом комнату. Никого не видно, но это не значит, что никого нет.

Крадусь вдоль стены, ковролин приглушает шаги. По другую сторону кровати пусто, как и в ванной и в шкафу. Под кровати не заглядываю: каркасы прочные – спрятаться негде. Я проверила это, как только мы заселились.

Переключаюсь на дверь, соединяющую наши номера. Моя паранойя достигла пика, в мозгу прокручиваются варианты – один ужаснее другого: что именно я обнаружу по ту сторону двери. Заставляю себя не думать об этом. Нельзя отвлекаться.

Подхожу к двери, дергаю за ручку. Не заперто. Сердце бьется чаще. Ви запросто могла забыть запереть обе двери, но не Коннор. Он знает: так нельзя.

Медленно поворачиваю ручку и проскальзываю внутрь. Через приоткрытую дверь проникает достаточно света, чтобы разглядеть: обе кровати заняты. Волосы Ви буйно разметались по всей наволочке, простыни Коннора сброшены, оголив его спину и плечи. Оба крепко спят.

Я еще настороже. Не включая света, проверяю ванную и шкаф, подхожу к двери. По крайней мере, на их двери есть цепочка, хотя от нее мало толку, если б кто-то попытался добраться до них через мою комнату.

Смотрю на Коннора и Ви. Они спят, ничего не замечая. Даже того, что в их комнате женщина с пистолетом в руке. Конечно, я не представляю опасности, но на моем месте мог оказаться кто-то другой.

Раздумываю, не разбудить ли их и еще раз объяснить важность личной безопасности. Но я устала и сомневаюсь, что из этого выйдет толк.

К тому же, как только Коннор проснется, нам придется поговорить о том, что рассказал Майк. А я еще не до конца все обдумала и не готова к разговору с сыном.

Прячу пистолет в кобуру и ухожу к себе. Оставляю дверь между номерами незапертой, но вешаю цепочку на свою входную дверь. Если что-то случится, мне нужно быстро и легко добраться до детей.

Затем, удовлетворившись, поднимаю сумку с пола, бросаю на кровать и иду приготовить кофе. Похоже, ночка будет очень и очень долгой.

23

Гвен

Я даже не понимаю, сколько времени прошло, когда рано утром звонит будильник, напугав меня и выдернув из кроличьей норы, в которую я сама себя загнала с этим расследованием. Первым делом инстинктивно смотрю на дверь. Она по-прежнему на цепочке. Оглядываюсь по сторонам, ища в комнате что-нибудь опасное, и не нахожу. Встаю, бесшумно подкрадываюсь к смежной двери соседнего номера и облегченно вздыхаю, только когда заглядываю в щелочку: Коннор и Ви еще спят.

Навалившись спиной на стену, прижимаю руку к груди – успокоить сердце, которое в панике пустилось в галоп. Оглядываюсь на ноутбук на кровати. Отсюда не видно монитора, и это к лучшему. Я просматривала файлы из «облачных» аккаунтов Коннора и сыта по горло донельзя отвратительными в своих подробностях полицейскими отчетами о том, как Мэлвин пытал жертв. От одного воспоминания об этом у меня сводит внутренности и бегут мурашки. Не раздумывая, тянусь к ноутбуку и захлопываю его. Пока с меня хватит напоминаний о преступлениях Мэлвина. Все, что мне нужно прямо сейчас, – это душ. Если б обжигающие струи могли смыть из головы то, что я увидела в тех файлах…

И как только Коннор добровольно копался в этом мерзком дерьме? Ведь я изо всех сил старалась скрыть от детей самое страшное. И думала, что поступаю правильно – защищаю их от ужасов, которые наворотил их отец. А получилось, что это только подстегнуло Коннора искать информацию самому. Может, расскажи я детям о преступлениях Мэлвина больше, Коннор не стал бы так фанатично копаться в Даркнете…

Меня беспокоят не только файлы со сведениями о преступлениях Мэлвина, но и многое другое, присланное Майком. Скриншоты всех постов Коннора под ником «Маленький помощник Мэлвина» на форуме, посвященном Мэлвину Ройялу. Кажется, их сотни. Коннор выдвигал разные версии, отвечал на вопросы, почти упиваясь своими обширными знаниями. В отличие от некоторых других форумчан, сын никогда не оправдывал преступления Мэлвина и не восхищался ими, но его увлеченность отцом абсолютно ясна.

Вздыхаю, закрыв лицо руками. Я и так долго откладывала разговор с Коннором.

Слышу шорох и звук льющейся воды за дверью соседнего номера: кто-то из них двоих проснулся. Постучавшись, вижу Коннора с телефоном в кровати и Ви, сонно бредущую из ванной. Я перехватываю ее раньше, чем она добирается до кровати.

– Ви, милая, почему бы тебе не поспать у меня? Нам с Коннором нужно поговорить.

Она зевает, кивает и шаркает в мою комнату. Я закрываю за ней дверь. Коннор смотрит на меня из кровати. Экран телефона подсвечивает лицо сына в темноте, делая его юным и беззащитным. Но в то же время он выглядит намного старше и отстраненнее того Коннора, которого я знаю.

Помню, когда он был маленьким и ему было больно, мы играли в «волшебные руки»: я брала его на руки, прижимала к себе – и все проходило. Как бы я хотела повторить это сейчас! Как бы хотела сделать так, чтобы и стрельба в школе, и ФБР, и Кевин, и Мэлвин Ройял, и все плохое в жизни сына исчезло… Но это мне не под силу.

– Привет, – говорю я, заходя в комнату и включая свет. – У тебя все хорошо?

Сын пожимает плечами. Ответ еще менее содержательный, чем просто «хорошо».

Я набрасываю покрывало на кровать Ви и сажусь лицом к Коннору.

– Ты вчера очень помог с расследованием, – говорю я ему. – Благодаря тебе все сдвинулось с места. Спасибо.

Сын снова пожимает плечами, но ничего не спрашивает. Раньше он был так увлечен этим делом… Не понимаю, откуда вдруг такое безразличие.

Чувствую, как мои плечи опять сковывает напряжение, в висках пульсирует. Похоже, из Коннора придется все тянуть клещами, чтобы получить не только односложные ответы. Я убеждаю себя, что это пройдет, но, возможно, мне просто хочется в это верить. На самом деле мне теперь очень сложно справляться с сыном. У меня просто не осталось сил, пока я приходила в себя после происшествия на маяке. И те месяцы, когда Коннор был предоставлен самому себе, только усугубили ситуацию.

Я делаю глубокий вдох:

– Я знаю, что ты собирал сведения об отце. И знаю, что ты и есть Маленький помощник Мэлвина.

Странно произносить такое – слова как будто становятся реальностью. Я бы очень хотела, чтобы это было не так. Что здесь какая-то ошибка, но я сама видела файлы. Этого нельзя отрицать.

Похоже, Коннор по-настоящему потрясен. Он уже не контролирует себя, и на его лице отражается целая гамма чувств. Но больше всего удивляет его испуг – как будто сын боится того, что я скажу дальше.

Меня ранит сама мысль, что Коннор может бояться меня. И я задумываюсь, не испорчены ли наши отношения сильнее, чем я думала.

Сын быстро берет себя в руки и отводит взгляд:

– Ну и что…

Мне хочется сжать руки в кулаки от досады, но вместо этого я кладу их на колени.

– Ты же знаешь, это нормально – интересоваться своим отцом. Нормально задавать вопросы.

Коннор отворачивается. Я даю ему передышку. Пауза затягивается. Наконец он качает головой:

– На самом деле ты так не считаешь.

Я начинаю возражать, но он не дает договорить:

– Ты знаешь, что это так. Ты ненавидишь папу. И ты, и Ланни. Вы считаете его монстром. Считаете… – Он сглатывает комок в горле. – Что он не любил нас. Но он любил. Я знаю.

Сейчас Коннор похож на маленького мальчика, который огрызается, но в душе хочет любви, и от этого у меня физически болит сердце. Сыну больно. Я хочу утешить его, но не знаю, смогу ли. Все во мне восстает против мысли, что Мэлвин Ройял любил кого-то кроме себя.

Мы не были его семьей. Мы были его прикрытием, чтобы для остальных он казался обычным человеком, при этом творя ужасные вещи. Мы были для него объектами, которыми можно манипулировать, выставлять напоказ и использовать.

– Видишь, мам? Я знаю, о чем ты думаешь. Думаешь, как сильно ты его ненавидишь. Думаешь, я не знаю, о чем говорю. Что я был слишком маленьким и ничего не понимал. Верно?

Да, верно. Я не отрицаю.

– Ты никогда не разрешала нам самим сделать выводы о Мэлвине. Не разрешала поговорить с ним после его ареста. Рвала его письма, не давала нам прочесть.

Я вздрагиваю, вспоминая все те ужасы, которые писал Мэлвин.

– Рвала и не жалею. Эти письма предназначались не вам, а мне.

– Нет, мне! Он писал про нас. Про Ланни и меня. Как сильно нас любил. Вспоминал, как мы были детьми. Рассказывал, как носил меня на руках кругами по дому, когда я был маленьким…

Мое сердце замирает. Это то, о чем Коннор не должен знать.

– Откуда ты знаешь, что было в его письмах? – осторожно спрашиваю я.

Сын закатывает глаза:

– Я же не идиот, мам. Я тебя знаю. Ты должна была сделать копии, прежде чем уничтожить письма. Ты всегда все копируешь. Я обыскал твой кабинет и нашел флешку.

Коннор говорит так, словно это какие-то пустяки. Но он ошибается: это очень-очень важно.

Я чувствую столько всего сразу, что просто разрываюсь. Возмущение, потому что сын вторгся в мое личное пространство. Злость на себя за то, что не спрятала флешку получше, и за то, что вообще хранила эти копии. Ужас от того, что Коннор нашел их – и, хуже того, прочел.

Я обмираю, мне плохо от мысли, что же именно сын увидел и узнал. Есть вещи, о которых не должен знать никто.

– Зачем, Коннор? Зачем ты это сделал? – спрашиваю я, глядя на него с нескрываемым ужасом.

Он разводит руками:

– Ты еще удивляешься, почему я никогда не спрашивал об этом? Ты бы и слушать не стала, даже не попыталась меня понять.

Я ахаю. Его слова ранят меня до глубины души. Я и не представляла, что мой сын думает так. Я всегда старалась быть рядом с детьми – всегда. Значит, у меня не получилось…

– Как думаешь, почему я писал на форуме про Мэлвина? – продолжает Коннор. – Потому что меня там слушали. Они до сих пор интересуются папой. Для тебя он монстр, но не для меня. И не для них. Для всех остальных я придурок, сын серийного убийцы, но не там, на форуме. Там меня знают. Со мной считаются. Я что-то значу.

Даже не знаю, что ответить. Меня просто выворачивает наизнанку от самого факта существования форума, посвященного Мэлвину Ройялу. Я достаточно начиталась подобного и знаю: там не просто интересуются Мэлвином Ройялом – там поклоняются ему. Просто одержимы им.

Мысль о том, что сын участвует в этом, – один из моих самых страшных кошмаров. Пытаясь оградить детей от того, что натворил их отец, я каким-то образом подтолкнула Коннора к Мэлвину.

Я тщательно подбираю слова:

– Да, он был твоим отцом. Знаю, ты любил его. Но ты хочешь помнить о нем только лучшее, хотя мы знаем, кем он оказался на самом деле.

– А ты хочешь помнить о нем только худшее! – кричит Коннор. – Ты и со мной поступила бы так же, если б я сделал что-то плохое?

Земля уходит из-под ног. Как мой сын мог подумать, что я когда-нибудь перестану его любить? Для меня нет ничего больнее. Коннор даже не представляет, что я просто не могу не любить его. Это все равно как вырвать из груди сердце. И даже тогда каждая клеточка моего тела будет его любить.

Я смотрю сыну прямо в глаза, чтобы он понял: я говорю правду:

– Я никогда не перестану любить тебя, Коннор. Никогда.

Сын скрещивает руки на груди и выпячивает подбородок. Он всегда делает так, когда растерян.

– Ты обещала любить папу и перестала.

– Это совсем другое.

– Почему?

Не знаю, как объяснить ему, что происходит, когда появляются дети: в тебе все меняется, и это научно доказанный факт. Когда люди становятся родителями, у них даже мозги работают по-другому. Любовь на уровне инстинкта – вот что я чувствую к своим детям каждой клеточкой тела.

– Ты – часть меня в том смысле, в каком Мэлвин никогда не был и быть не мог.

– Папа тоже был нашим родителем, – прерывает сын. – Значит, по твоей логике, он тоже любил нас.

И опять скрещивает руки на груди, словно бросая вызов: найду ли я, что возразить.

Я знаю, чего он ждет: чтобы я согласилась с ним. Хочет видеть отца именно таким, потому что смотреть правде в глаза слишком трудно и больно. И какая-то часть меня готова разрешить сыну оставить все как есть. Так проще. И что в этом плохого, в самом деле?

Нельзя. В конце концов Коннор постепенно поймет правду, но она окажется гораздо мучительнее, если много лет цепляться за ложь.

– Некоторые люди ломаются, Коннор. И твой отец оказался таким.

– А если я тоже такой? – Его голос звучит тихо и испуганно.

Я придвигаюсь поближе и крепко прижимаю его к себе. Как было просто, пока он был маленьким: достаточно обнять – и все зло отступало. Как же я ненавижу Мэлвина Ройяла, который оставил сыну такое кошмарное наследство: это из-за него Коннор потерял в веру в себя! Если б я снова могла убить Мэлвина за то, что он сделал с нашими детьми, повторила бы без колебаний.

– Ты не сломался, малыш, – говорю я, целуя сына в висок.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, во‐первых, сломленные люди не считают себя такими. Они думают, что идеальны. Раз ты задал этот вопрос, тебе не все равно, что ты за человек и как относишься к другим. Ты любящий, внимательный и чуткий.

Коннор отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

– А ты ни о чем не догадывалась насчет папы – до того, как…

Ему не нужно заканчивать фразу: мы оба знаем, что именно разделило наши жизни на «до» и «после».

Этот вопрос мне задавали много раз, и я всегда отвечала «нет» – быстро и решительно. Хотя если говорить правду, ответ оказался бы слишком сложным и неоднозначным. Но с Коннором мне нужно быть максимально откровенной.

– Я понятия не имела, что Мэлвин делал с этими девушками. Я никогда не думала, что он способен на такое. – Перевожу дыхание и добавляю: – Но… в наших отношениях возникали моменты, когда я начинала задумываться, способен ли он на жестокость.

Сын удивлен ответом, что вполне понятно: я никогда не говорила об этом никому, кроме Сэма и моего психотерапевта.

– Какие моменты?

Мне не слишком хочется рассказывать пятнадцатилетнему мальчику, как Мэлвину нравилось душить меня во время секса – иногда я даже теряла сознание. Или о темной стороне, которая открылась в Мэлвине, когда я заговорила об этом.

– Может, когда-нибудь расскажу, но не сейчас.

Коннору явно любопытно, но он не настаивает, а спрашивает:

– Ты почувствовала себя виноватой, когда узнала, чем он занимался? Думала, что должна была догадаться и что-нибудь сделать?

– Да.

Я долго винила себя за то, что ни о чем не догадалась. Что не остановила Мэлвина. Спрашивала себя: понимала ли я подсознательно, на что он способен, и игнорировала, поскольку мне и детям опасность не грозила?

– Ты чувствуешь то же самое по поводу Кевина? – тихо спрашиваю я.

Коннор медленно кивает:

– Кевин много чего говорил, но я думал, он просто шутит. Никогда бы и в голову не пришло, что он сделает что-то такое… – Его голос срывается.

Он произносит это с такой болью, что у меня разрывается сердце. Мне невыносимо, какой груз вины обрушился на сына. Я знаю, как тяжело об этом думать, как трудно с этим справиться.

– Я советую тебе не винить себя – и это правильно. Но ты должен сам в себя поверить.

Коннор смотрит недоверчиво:

– А если я мог его остановить?

Я отвечаю сыну то же самое, что и себе, когда думала о том же:

– Даже если б ты мог остановить его, не забывай, что это Кевин решил принести в школу пистолет. Он спустил курок. Нельзя винить себя за то, что добровольно сделал другой человек. И если ты не сумел остановить Кевина, это не значит, что ты за него в ответе.

Я говорю это и, не удержавшись, вздрагиваю. Я столько раз винила себя за то, что не могла контролировать… И не хочу, чтобы мои дети чувствовали то же самое. Не хочу, чтобы они несли этот груз.

Делаю глубокий вдох и продолжаю:

– Да, насчет Кевина. Тебе надо кое-что знать.

Коннор впивается в меня острым настороженным взглядом:

– С ним что-то случилось? Что с ним?

– Он очнулся, – сообщаю я. Понятия не имею, как сын это воспримет. Если есть какой-то шанс, что Коннор причастен к произошедшему, новость должна его встревожить. Кевин может выдать его как сообщника.

Но Коннор чувствует облегчение и даже радость:

– С ним будет все хорошо?

В его голосе столько надежды… Мне приходится напомнить себе, что Кевин был другом Коннора. Логично, что Коннор хочет, чтобы он выздоровел.

– Врачи считают, что да.

Коннор выглядит таким счастливым, и от этого мне гораздо тяжелее сказать, что друг предал его.

– Кевин говорил с полицейскими. Признался, что стрелял.

Коннор фыркает:

– А как он мог не признаться, если там были свидетели? Другие ребята тоже видели, как он достал пистолет.

– Он обвиняет тебя. Говорит, это ты его подтолкнул.

Я внимательно слежу за выражением лица Коннора. Сын по-настоящему потрясен.

– Но это же неправда… – Он смотрит на меня испуганно и беззащитно, как ребенок. – Этого не было. Я ничего не знал. Я совсем ни при чем.

Больно видеть Коннора таким испуганным и подавленным. Особенно когда я не в силах помочь.

– Знаю. – Я кладу руку ему на колено. – Ты никогда так не поступил бы.

Кажется, ему легче от того, что я верю ему. Но остались вопросы, требующие ответов. Вопросы, которые захотят задать и другие и на которые Коннор должен быть готов ответить.

– Я узнала от приятеля Сэма из ФБР: они получили судебный ордер на доступ к твоим «облачным» аккаунтам.

Наверное, сын уже знает, чем это грозит, потому что сгибается, прижав руки к груди, словно ему физически больно.

– Они нашли твои папки с файлами про Мэлвина Ройяла. Вот как я узнала о форуме. – И, немного выждав, добавляю: – И еще нашли папку с информацией про стволы.

Коннор смотрит на меня снизу вверх, в его покрасневших глазах слезы.

– Я понимаю, как это выглядит со стороны, но я не имею никакого отношения к стрельбе, мам. Клянусь.

– Но тогда зачем все это, Коннор? Откуда вдруг такой интерес к пистолетам?

Раньше я никогда не замечала, чтобы Коннор интересовался оружием – наоборот, старался избегать его, особенно после того, как школьные занятия по стрельбе вызвали у него ПТСР. Конечно, я и раньше водила его в тир – это одно из моих требований, потому что у нас дома есть оружие и дети должны уметь им пользоваться и знать правила. Кажется, за последние месяцы сын стал проявлять больший интерес к тиру, но мы всегда ходили туда всей семьей, так что в этом нет ничего особенного.

Уставившись на ножку кровати и прикусив нижнюю губу, Коннор наконец отвечает:

– Потому что тебе они нравятся. Вот я и подумал: если я тоже полюблю их, у нас с тобой появится что-то общее.

От этих слов у меня внутри что-то ломается. Как же далеко все зашло, если сын пытался полюбить стволы, только чтобы иметь со мной хоть что-то общее… Ведь именно оружие в свое время вызвало у Коннора психологическую травму.

Когда же все пошло не так? Как получилось, что мы с сыном стали чужими?

– Мальчик мой… – Я тут же протягиваю руки и обнимаю его. Он прижимается ко мне, и я понимаю, как давно мы не сидели вот так, в обнимку. – Прости меня.

Коннор расслабляется, и я вспоминаю его малышом, которого баюкала у себя на коленях. Теперь он такой большой и нескладный из-за подростковых скачков роста, но его голова еще привычно прижимается к моему плечу. Я чувствую запах его волос и целую сына в затылок.

Я так люблю его, что иногда даже страшно. Я просто сломаюсь, если с ним что-то случится. Если что-то случится с кем-нибудь из детей. Не знаю, смогу ли жить без них.

Вот почему я цепляюсь за них изо всех сил. Мне необходимо, чтобы мои дети жили. Иначе меня поглотит тьма, из которой уже не выбраться.

– Я люблю тебя, Коннор. И, надеюсь, ты это знаешь.

– Я тоже люблю тебя, мама, – приглушенно отвечает сын из моих объятий.

– Мы вместе, и мы прорвемся. Обещаю. Все будет хорошо.

Сын кивает.

Надеюсь, я сдержу обещание.

24

Сэм

Криминалисты работают в доме почти до ночи. Когда они заканчивают, я практически без сил. Еду домой к Кец и Хави, у которых оставил Ланни. Подъехав, вижу, что на крыльце горит свет, а на диване меня ждут подушка и одеяло. Я так устал, что едва успеваю скинуть ботинки, прежде чем провалиться в сон.

Наутро просыпаюсь от ужасного грохота каких-то кастрюль и сковородок. Сажусь на кровати, прищурившись, смотрю в ту сторону и вижу, как посреди кухни Ланни в фартуке гудит блендером. Совершенно ясно: она шумит нарочно.

Ланни замечает мой взгляд и смотрит исподлобья, словно бросая вызов: ждет, что я выскажусь по поводу шума. Значит, до сих пор злится из-за того, что пришлось раньше времени уехать из Рейна, и хочет поругаться, но сейчас еще слишком рано. Я встаю, потягиваюсь и шаркаю на кухню – налить кофе. По пути выглядываю в окно и замечаю, что машин Хави и Кец нет.

– Они уже уехали. У Кец сегодня с утра сканирование плода, если помнишь.

Я киваю и обжигаюсь кофе. Кец – полицейская, Хави – бывший морской пехотинец, и уж они-то умеют заваривать кофе, который поднимет настроение.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я Ланни.

Глупый вопрос, конечно, и она только кривится.

– Что там с нашим домом? – спрашивает вместо ответа. – Что случилось? Кец так ничего толком и не сказала, когда вернулась вчера вечером.

Гвен и я стараемся быть честными с детьми. Важно, чтобы они понимали, в каком мире мы живем и какие опасности нас ждут. Но это не так легко. Ланни уже почти взрослая, и я знаю: нельзя вечно держать ее взаперти. Однако все же ловлю себя на том, что сдерживаюсь и стараюсь тщательно подбирать слова:

– Все примерно так, как Кец сказала по телефону. Много крови, но больше ничего особенного. Понятно, что что-то произошло, но вот что именно – непонятно. Надеюсь, сегодня после исследований криминалисты узнают больше.

Ланни слушает, задумчиво кивая. Одновременно она вынимает из духовки форму с кексами и ставит выпекать вместо нее нечто с виду и по запаху похожее на банановый хлеб. Ланни всегда начинает готовить, когда ей нужно хорошенько подумать.

– Ну и какие у нас планы на сегодня?

– Сейчас приму душ и опять поеду туда, чтобы лучше оценить ущерб и начать уборку.

– Я тоже помогу.

Об этом и речи быть не может. Я точно знаю: Гвен не хотела бы, чтобы дочь приближалась к дому. Не сейчас. Это место преступления. Кроме того, там может быть опасно: мы до сих пор не знаем, что же произошло и кто за этим стоит.

– Тебе лучше остаться здесь.

Ланни поворачивается ко мне лицом, скрестив руки на груди. Она злится.

– Серьезно? И что мне делать? Зачем вообще здесь торчать? Знаешь, ты мог бы просто разрешить мне остаться в Рейне.

– Да, это несправедливо по отношению к тебе, – отвечаю я, признавая право Ланни на негодование. – Прости. Мне правда жаль.

Она ждала отпора, а не сочувствия, и ее злость немного стихает. Ланни смотрит уже не так хмуро.

– Ладно уж, – в конце концов ворчит она. – Но эти кексы для Кец и ее ребенка, а не для тебя.

К счастью, Ланни все-таки смягчается, снабдив меня в дорогу стаканчиком дымящегося кофе и пакетом с еще теплыми кексами. Я выруливаю с подъездной дорожки Хави и Кец, а когда сворачиваю в сторону города, то звоню Гвен.

Едва услышав ее голос, я чувствую спокойствие и уверенность, что все хорошо. Не будь я за рулем, закрыл бы глаза и представил, что Гвен рядом, что можно дотронуться до нее, взять ее руку в свою…

– Все нормально? – интересуется она.

– Да, за исключением того, что весь дом в крови, а наша дочь в ярости, все просто замечательно.

Гвен натужно смеется, но все-таки это смех.

Рассказываю ей то немногое, что узнал с тех пор, как приехал вчера поздно вечером, а она рассказывает о звонке Майка и разговоре с Коннором.

– Как ты? – спрашиваю я, как только она заканчивает.

– Честно? Ужасно. Похоже, из меня плохая мать.

Мне не нравится отчаяние в ее голосе.

– Ты замечательная мать.

– Я постоянно жду, когда все образуется, но этого так и не происходит. Я думала, что Мэлвин наконец остался в прошлом, но только обманывала себя. Мы никогда от него не избавимся. Этого он всегда и добивался, – с горечью говорит Гвен. – Так и остаться в нашей жизни.

– Нет, Мэлвин не победил, – возражаю я. – Конечно, нам еще многое предстоит. И мы делаем это каждый день. Ходим к психотерапевтам, обсуждаем, движемся вперед… Путь долгий, Гвен. С ним не справиться в одночасье.

Она вздыхает:

– Наверное, ты прав.

– Коннор открылся тебе. Это хорошо. Значит, он тебе доверяет. Все наладится, Гвен.

Мы разговариваем, пока я не подъезжаю к дому, и прощаемся. Я сворачиваю на гравийную подъездную дорожку и замечаю, что фургоны криминалистов и полицейские машины исчезли – остались только колеи в рыхлой земле у крыльца и развевающая на двери ярко-желтая лента, обозначающая место преступления.

Ныряю под нее и захожу в дом. В нос сразу резко ударяет густая вонь с приторным металлическим привкусом, от которого першит в горле. От нее никуда не деться, даже если дышать ртом. Я знаю по опыту, что дальше будет только хуже: днем воздух прогреется, и запах усилится.

Сейчас, утром, когда в окна льется яркий солнечный свет, кровь сильнее бросается в глаза, и от этого еще страшнее. Я стою посреди гостиной, пытаясь во всем разобраться, и не могу. Столько крови… Просто немыслимо. Она повсюду – почти на каждом квадратном сантиметре. Что это, если не угроза? Или обещание? Но чье? И почему именно в Стиллхаус-Лейке? Мы очень давно не живем здесь.

Наверное, потому, что этот дом всегда будет связан с Гвен. Здесь она жила, когда Мэлвин Ройял пришел за ней. И когда перестала убегать и прятаться.

Здесь мы с ней и познакомились. Тогда я был связан с «Ангелами», одержим горем и жаждой мести. Я появился, чтобы выследить Гвен и заставить ее признаться в причастности к убийствам Мэлвина. Но вместо этого влюбился в нее.

В этом доме мы стали семьей. По-настоящему начали жить заново.

Когда-то мы позволили Бельденам выгнать нас отсюда. У нас не было другого выхода, но до сих пор не проходит обида на их семью, выжившую нас из города. Наверняка Джаспер Бельден уже прослышал, что мы вернулись, и по какой причине. Интересно, сколько времени он нам даст, чтобы во всем разобраться, прежде чем заявится сюда и напомнит о нашем обещании держаться подальше от Стиллхаус-Лейка.

Вздохнув, начинаю составлять план. Можно попробовать отмыть кровь, но это бесполезно. Крови слишком много, и она слишком глубоко въелась. Лучше все содрать – ковролин, обои, возможно, даже доски на полу. Сделать заново.

Иду на кухню и отодвигаю книжный шкаф у дальней стены, за которым находится металлическая дверь с кодовым замком. Там спрятана «комната страха», которую мы теперь используем как кладовку. Нахожу старый ящик с инструментами. В нем не все, что нужно, но для начала хватит.

Начинаю с ковролина – срываю и выбрасываю вместе с подкладкой. Затем приходит очередь стен. Разрушение, оказывается, даже приятно, и я поглощен им, пока не вздрагиваю от стука в дверь. Снимаю перчатки и тянусь к пистолету в кобуре на боку. Мало кто знает, что мы вернулись в город, но у нас хватает врагов, так что рисковать нельзя.

Подхожу к окну и слегка отодвигаю штору, чтобы увидеть подъездную дорожку. Там стоит темно-синий седан, который может быть только полицейским. Я не удивлен. Смотрю в глазок и вижу по другую сторону двери молодого человека лет двадцати с небольшим. На нем обычные брюки цвета хаки и темно-синий блейзер. Если б не полицейский значок на поясе, я бы решил, что это выросший соседский мальчишка зашел поздороваться.

Вздохнув, пытаюсь привести себя в порядок, очистив лицо и волосы от мусора, пота и пыли. Возвращаю пистолет в кобуру и открываю дверь.

– Доброе утро, офицер, – здороваюсь я, пытаясь изобразить улыбку. – Чем могу помочь? Меня зовут Сэм Кейд. Это дом моей жены Гвен Проктор.

– Мистер Кейд, – отвечает он, пожимая мне руку. – Рад наконец-то познакомиться. Вряд ли вас удивит, что я много слышал о вас за последнее время. Вы и миз Проктор, можно сказать, местные знаменитости.

– Ну а кто вы? – поторапливаю его.

Молодой человек слегка смущенно улыбается:

– Да, мне следовало сразу представиться. Детектив Андреас Диакос. Работаю с Кецией Клермонт из полиции Нортона.

В нем есть какое-то мальчишеское обаяние, которое вместе со смуглой кожей, растрепанными каштановыми волосами и темно-карими глазами делает Андреаса Диакоса очень похожим на великовозрастного щенка.

– В любом случае, – продолжает он, – Кец – простите, детектив Клермонт – кое-что выяснила и попросила меня взять у вас показания об этом происшествии. У вас найдется время проехать в участок и поговорить?

Я колеблюсь. Да, сегодня утром у Кец важный визит к врачу, но я предпочел бы рассказать все ей, а не незнакомому человеку.

– А Кец знает, что вы здесь? – интересуюсь я.

Он улыбается:

– Конечно, знает.

Я не спешу, пытаясь решить, стоит ли с ним разговаривать. И в конце концов решаю, что да: Кец не послала бы ко мне детектив Диакоса, если б не доверяла ему. Смотрю на свою одежду. Я весь испачкался, и мне не помешает принять душ.

– Вы не против, если я отойду на минутку переодеться?

Детектив бросает на меня извиняющийся взгляд.

– Лучше поехать прямо сейчас, чтобы побыстрее закончить. Как вы, наверное, представляете, в этом деле есть над чем поломать голову, и нам нужно собрать как можно больше информации, чтобы не забуксовать.

Он очень настойчив, хотя пытается сделать вид, что это простая формальность. И это тревожит.

– Мне есть о чем беспокоиться?

– Нет, если вы не сделали ничего плохого.

Ответ неправильный. Я уже слышал его раньше – так говорят копы, когда не хотят признаться: да, вам есть о чем беспокоиться.

– Знаете, я лучше дождусь, пока освободится Кец. – И разворачиваюсь, чтобы зайти в дом.

– Мистер Кейд, постойте, – говорит Диакос мне в спину. Это скорее просьба, чем приказ. Я останавливаюсь, чтобы выслушать.

Детектив вздыхает:

– На самом деле Кец попросила именно меня поговорить с вами.

Непонятно, хорошо это или плохо.

– Почему?

– Она боится, что ее обвинят в предвзятости, и не хочет давать повод усомниться в вашей версии.

– Нет никакой версии, – отвечаю. – Есть только правда.

– Это все, о чем я прошу.

Я на секунду задумываюсь. Рано или поздно придется поговорить с копами – почему не сейчас…

– Вы точно не позволите мне сначала принять душ? Вам придется торчать со мной в тесной комнате.

– У меня шестеро братьев, – отвечает Андреас. – Так что бывало и хуже.

Детектив предлагает, чтобы он сам сел за руль, но я хорошо знаю, что означает вот так ездить с копами. Это отдает тебя в их власть, а я предпочитаю иметь путь к отступлению, если возникнет необходимость. Прежде чем сесть в свой внедорожник, отправляю сообщение Кец. Не то чтобы я думаю, что детектив лжет, но всегда лучше проверить.

Сэм: Только что объявился какой-то новый детектив и сказал, что ты послала его взять у меня показания. Это правда?

Буквально через секунду приходит ответ.

Кец: Это Хави – Кец просит передать тебе «да». Исследование идет дольше, чем мы думали.

Сэм: У вас все в порядке?

Кец: Малыш Боб оказался упрямым, и они не могут как следует рассмотреть то, что нужно. Заставляют Кец пить что-то сладкое. Надеюсь, это поможет.

Сэм: Упрямым? Это мальчик? Откуда ты знаешь?

Кец: Я знаю, что если это девочка, то я влип.

Сэм: Ты влип в любом случае. Удачи.

Доехав до участка, запираю пистолет в бардачке и вхожу. Детектив Диакос уже ждет. Ведет меня в комнату для допросов и предлагает кофе. Я соглашаюсь.

Обычно копы любят заставить себя ждать, дают тебе помариноваться в собственном поту и волнении, поэтому я уверен, что застрял надолго. Как ни странно, Диакос возвращается через несколько минут с толстой папкой и двумя кружками дымящегося кофе. На вкус дерьмо, но другого я и не ожидал. И все-таки это кофе, и в нем кофеин, а остальное не важно.

Детектив, как положено, сообщает, что нас записывают на камеру и наша беседа носит добровольный характер. Первые вопросы предсказуемы: о моих отношениях с Гвен и, как следствие, какое отношение я имею к дому. Как долго мы сдаем его в аренду, на каких условиях и так далее.

Потом, чтобы соблюсти формальности, Диакос задает вопрос, где я был последние несколько дней. Я объясняю, что ездил с Ланни на выходные в Рейн и останавливался в мотеле неподалеку.

– А вы куда-нибудь ходили в Рейне? Чем занимались? – спрашивает он.

Я пытаюсь вспомнить:

– Да ничего особенного. Это кампус, так что старикану вроде меня там нечего делать. В основном заказывал еду навынос, читал и спал.

– А позапрошлым вечером? Вы провели в мотеле всю ночь?

Я уже готов ответить «да», но вспоминаю, что это не так:

– Вообще-то, нет.

Вспоминаю телефонный разговор с Леонардом Варрусом и его угрожающие намеки в адрес Ланни. Руки под столом сами сжимаются в кулаки.

– Моя дочь отправилась на студенческую вечеринку, а я волновался за нее. Я просидел несколько часов в машине напротив, приглядывая за ней.

Детектив приподнимает брови. Наверное, считает меня чересчур заботливым, но он не знает мою семью и об угрозах в наш адрес.

– Понимаю, может показаться, что это чересчур, – поясняю я. – Но у меня были причины для беспокойства.

– Какие же?

Долю секунды я в упор разглядываю детектива, пытаясь оценить, посочувствует ли он, если рассказать правду. Многие в Стиллхаус-Лейке и окрестностях, особенно в полицейском управлении Нортона, не жалуют Гвен и видят в ней лишь досадную помеху. Пока детектив Диакос не выказывал никаких признаков несогласия со мной. К тому же вряд ли Кец позволила бы ему побеседовать со мной, если он заранее настроен против меня. И все-таки мне сложно ему доверять.

Словно чувствуя мои сомнения, детектив добавляет:

– Лучше рассказать лишнее, чем недосказать, мистер Кейд. Сейчас мы тычемся вслепую, так что любая информация может помочь.

Я решаю дать ему шанс:

– В тот вечер, но немного раньше, я говорил по телефону со старым знакомым. Его зовут Леонард Варрус, и он угрожал моей семье. Я позвонил ему предупредить, что, если он будет продолжать, мы подадим на него в суд. Ему это не понравилось, и под конец он недвусмысленно дал понять, что знает, где моя дочь и что с ней может что-нибудь случиться.

Детектив вскидывает брови:

– С ней все в порядке?

Кажется, он искренне обеспокоен.

Я киваю:

– К счастью, да. Но я не хотел рисковать.

– Понятно. Но если его угрозы встревожили вас, почему вы не обратились в полицию?

Я едва удерживаюсь от улыбки: что за наивный вопрос. Его может задать лишь тот, кто верит в непогрешимость системы.

– Я не был уверен, что мои опасения воспримут всерьез.

– Почему же?

Я вздыхаю. Даже не знаю, с чего начать.

– Только без обид. Мы уже не раз сталкивались с тем, что на угрозы в наш адрес не было никакой реакции.

Андреас Диакос хмурится, как будто это его собственный промах, а не сбой системы.

– Мне жаль.

– Мы привыкли справляться сами.

Детектив барабанит пальцами по пустому блокноту, а потом спрашивает:

– В тот вечер, когда Леонард Варрус угрожал вашей дочери, вы тоже справились сами?

Я ерзаю на месте. Если он собирается так подробно протоколировать все полученные нами угрозы, мы проторчим здесь целый день.

– Послушайте, я правда не понимаю, при чем тут Лео. Если вы спрашиваете обо всех, кто когда-то угрожал нам, – конечно, добавьте и его в список. Но если вы ищете того, кто сделал это с нашим домом, то это не он.

– Почему вы так уверены?

– Потому что он в Калифорнии. Он был там, когда я ему звонил.

– Откуда вы знаете?

Я колеблюсь. Майку явно не понравится, что его втягивают в это. Да и ФБР наверняка не обрадуется, что он использует служебное положение в личных целях.

– Мой друг отследил звонок – он шел через вышку связи рядом с домом Лео.

Мои слова заставляют детектива Диакоса задуматься. Секунду он разглядывает меня, словно я вру или что-то скрываю. Но я спокоен: я же знаю, что говорю правду.

Наконец он со вздохом открывает папку, лежащую перед ним, достает листок и пододвигает ко мне через стол. Беру в руки, смотрю, но не понимаю, что это, и поднимаю взгляд на Диакоса, ожидая объяснений.

– Это данные с вышки сотовой связи. Позапрошлой ночью мобильный Леонарда Варруса засекли несколько вышек возле Стиллхаус-Лейка.

Я хмурюсь. Не понимаю, о чем он.

– Что? Варрус же был в Калифорнии.

– Он улетел в Теннесси два дня назад. – Детектив Диакос кладет на стол еще один листок из папки. Список пассажиров. Все имена закрашены черным, кроме одного: Леонард Варрус.

Я провожу по его имени пальцем.

– Вы уверены?

Диакос кивает:

– Мы получили записи с камер наблюдения в аэропорту и сравнили с фотографией Варруса из базы данных Калифорнийского департамента транспортных средств.

Я откидываюсь на спинку стула, ошеломленный. Значит, это правда… На самом деле Лео был в Теннесси. И как-то сумел сделать переадресацию, чтобы я решил: он в Калифорнии. Он знал, что я могу отследить звонок. А я купился. Я попросил Майка отследить только звонок, а вот отследить телефон Лео мне и в голову не пришло. Если б я догадался, то уже знал бы: Варрус совсем близко.

И он угрожает Ланни не просто так.

Эта чудовищная правда обрушивается на меня с такой силой, что я выхожу из себя. Значит, Лео где-то рядом. Ланни в опасности. Я вскакиваю, стул с грохотом падает на пол.

– Ланни. Она одна в доме Кец и Хави. Мне пора.

Я бросаюсь к двери.

– Ваша дочь в безопасности! – кричит мне вслед Диакос.

– Откуда вам знать? – Мозг уже прокручивает самые страшные варианты. Поверить не могу, что оставил Ланни одну. О чем я только думал, черт побери?

Я рывком распахиваю дверь и уже выхожу, когда Диакос добавляет:

– Кровь в доме принадлежала Леонарду Варрусу.

Я застываю на месте и медленно оборачиваюсь:

– Вы о чем?

– Мы взяли образцы крови в вашем доме. У Кец, похоже, какие-то невероятные связи, потому что она смогла пробить результаты тестов ДНК по всей базе. И ДНК Варруса совпала. Его данные оказались в базе из-за его пропавшей дочери. Их должны были удалить, когда дочь нашли, но забыли – иногда такое случается.

Я возвращаюсь на место, ошеломленный.

– Я что-то не понимаю… Лео был в нашем доме?

– По крайней мере, его кровь там была – и очень много, – уточняет детектив Диакос. Не понимаю, шутит он или нет, да и не важно, потому что это какая-то бессмыслица.

По спине пробегает холодок при мысли, что Варрус так близко. И не просто близко: прямо у нас в доме! Я просто в бешенстве, представив, как он ходит по нашим комнатам, сидит на нашей мебели и даже спит на наших кроватях.

– Какого хрена он делал в нашем доме? – рычу я. Но тут же заставляю себя сделать глубокий вдох и разжать кулаки. Нужно сохранять спокойствие. Нужно понять, что происходит.

– Мы тоже хотели бы это знать.

Я качаю головой:

– Даже не представляю. Как я уже говорил, я думал, что он в Калифорнии. Не понимаю, зачем ему лететь сюда. Разве что… – Тут до меня доходит, что я, разумеется, знаю, зачем Лео приехал в Теннесси.

– Разве что… – поторапливает детектив.

– Разве что он хотел сам разобраться с Гвен. Или попытаться убить ее. – Сама мысль, что Варрус может оказаться рядом с Гвен, заставляет меня кипеть от гнева. Если б я знал, что Лео был рядом, наверное, разорвал бы его в клочья. – Вы даже не представляете всю глубину ярости этого человека. От него можно ждать чего угодно.

– Вы считаете, что он представляет реальную опасность для вас и вашей семьи? – спрашивает Диакос.

Мне почти смешно.

– Тут и обсуждать нечего, – отвечаю я не задумываясь. – После разговора с Лео я не сомневаюсь, что он доберется до нас, если сможет.

– Что вы думаете о его возможной смерти?

Я даже не задумывался, что значит смерть Варруса для меня и Гвен. Если его не стало, одной опасностью меньше. С плеч словно сваливается тяжкий груз.

– Чертовски рад, что у меня железное алиби.

Детектив улыбается:

– Да уж… Особенно если учесть, что недавно он заявил на вас в полицию.

Я замираю, нахмурившись:

– Заявил в полицию?

– За то, что вы ему угрожали. – Андреас достает из папки еще один листок и пододвигает ко мне. – Вообще-то это мелкое административное правонарушение. Скорее всего, копы приняли бы заявление и больше не вспоминали о нем.

Смотрю на дату. Заявление подано два дня назад. Лео пишет, что я позвонил ему и угрожал его жизни. Что у него есть запись нашего разговора, которую он готов предоставить полиции. Что я несколько раз кричал на него и обозвал злобным ублюдком. Еще там сказано, что я пообещал расправиться с Лео, как только смогу.

Пытаюсь вспомнить, что же я сказал Лео на самом деле. Точно не помню, говорил ли то, о чем он пишет. Хотя не удивлюсь, если это действительно так. Я был вне себя, а он угрожал моей семье.

Я уже собираюсь объяснить, что все было по-другому. Что как раз Лео угрожал нам, а не наоборот. Но не делаю этого, потому что вдруг мне в голову приходит одна мысль. Я должен был додуматься до нее гораздо раньше, но слишком расстроился из-за появления Лео в нашем доме. Теперь пазл наконец сложился.

У нас в доме нашли кровь Лео. Ни один человек не может выжить, потеряв столько крови. Значит, его убили. Детектив Диакос только что предъявил мне доказательства, что я угрожал Варрусу. Не важно, что это чушь собачья и что я ни при чем. Мы с Гвен не раз имели дело с ложными обвинениями и знаем, как легко убедить других в чьей-то вине.

– У меня алиби, – повторяю я.

Детектив кивает:

– Вы это уже говорили.

Пытаюсь понять по его лицу, верит он мне или нет. Но у этого парня совершенно непроницаемое лицо – как у опытного игрока в покер. Я успокаиваю себя, что именно Кец попросила Диакоса поговорить со мной. А она не стала бы этого делать, если б считала, что у меня возникнут проблемы. Она бы меня предупредила.

Диакос перебирает бумаги в папке:

– Мы проверили ваше алиби. – Он выкладывает через стол несколько листков, среди которых нечеткие черно-белые фотографии. – Затребовали записи с камеры наблюдения в мотеле и узнали, в какое время вы приходили и уходили в тот вечер. А еще проверили местонахождение вашего мобильного телефона: весь вечер вы находились в районе кампуса Рейнского университета.

Я чувствую огромное облегчение от того, что алиби подтвердилось.

– Что ж, логично, поскольку там я и был.

Не отвечая, детектив достает еще несколько снимков и протягивает мне. На них нечетко, хоть и крупным планом, номерной знак моей машины.

– Это ваша машина?

Вглядываюсь пристальнее. Снимки не лучшего качества и как будто сделаны в темноте, но номер различим. Бампер тоже вроде бы мой – и изношенное сцепное устройство на нем, и царапины на краске.

– Кажется, да.

Выражение лица Диакоса не меняется.

– Вам наверняка известно о системе автоматического считывания номеров, – говорит он.

Я киваю.

– Хорошо. Итак, мы пробили ваш номер и получили ряд совпадений. Как и следовало ожидать, все по дороге из Рейна в Стиллхаус-Лейк. – Он показывает карту, отмеченную несколькими крестиками.

– Да, прошлой ночью, – подтверждаю я, – этим маршрутом мы с дочерью ехали после звонка Кец.

В детективе что-то внезапно меняется, и мне становится не по себе. Только что передо мной сидел обычный расслабленный двадцатилетний парень, непринужденно беседующий со мной как с приятелем. Теперь на его месте кто-то другой – проницательный, пришедший в комнату для допросов с определенным планом и четко ему следующий.

– Вообще-то, – продолжает Диакос, – совпадения с номером относятся к позапрошлой ночи. К той самой, когда, по мнению экспертов, в вашем доме произошло нападение на Леонарда Варруса.

Я мгновенно холодею. Это невозможно.

– Здесь какая-то ошибка. Я почти всю ночь провел в кампусе. – Перебираю фотографии, нахожу среди них сделанные с камеры наблюдения мотеля и протягиваю Диакосу. – Видите, вот же доказательства.

– Они доказывают, что вы ушли из мотеля в девять вечера и вернулись после трех часов утра, – спокойно возражает он. – Отсутствовали шесть часов. Поездка из Рейна в Стиллхаус-Лейк занимает пару часов, особенно если превышать скорость. Это доказывают временны́е метки на фотографиях ваших номерных знаков.

Кровь отливает от моего лица. Детектив сказал, что у меня больше нет алиби. Сказал, что, похоже, я замешан в убийстве Лео. Знаю, мне лучше заткнуться. Я и так по уши в дерьме, а если скажу еще что-нибудь, это может быть использовано против меня. Но я не могу остановиться:

– Я этого не делал.

Бесстрастное выражение лица Диакоса сменяется искренним сочувствием.

– К сожалению, мистер Кейд, факты говорят об обратном.

25

Гвен

Я только что закончила говорить с Сэмом, когда в дверь номера стучат. Хмурюсь: вряд ли кто-то знает, что я здесь, и тем более ищет меня. Тянусь за пистолетом и встаю с кровати. Бесшумно подхожу к двери, соединяющей наши комнаты, и заглядываю к детям. Коннор с планшетом, Ви смотрит телевизор. Я прижимаю палец к губам, призывая их сидеть тихо и быть начеку, и закрываю дверь.

Сделав глубокий вдох, подхожу к окну, выходящему на парковку. Отдергиваю занавеску в сторону и выглядываю. У моей двери стоит пожилая женщина. На ней старенькое платье, в руках она сжимает большую поношенную сумку. Спина прямая, подбородок приподнят, губы целеустремленно сжаты.

Разглядываю ее, ища признаки возможной опасности. Не важно, что ей, скорее всего, уже за семьдесят: для меня это незнакомый человек, который ищет меня в мотеле. Вполне вероятно, что она вооружена и приготовила засаду.

Иду к двери, стараясь прижиматься к стене, и открываю ее достаточно широко, чтобы цепочка натянулась.

– Чем могу помочь?

Она смотрит на меня по-старчески подслеповато. Все лицо в морщинах, складки вокруг рта указывают на то, что она заядлая курильщица – а чего еще ждать от жизни в таком штате, как Северная Каролина.

– Вы и есть частный детектив. – Она не спрашивает, а констатирует факт.

Я киваю.

– Да. Я Гвен Проктор.

– Это вы напустили полицейских на моего Тревора.

Я колеблюсь, не зная, стоит ли расценивать ее слова как угрозу. Пока непонятно, к чему она клонит, и я решаю действовать осторожно:

– Прошу прощения, а кто вы?

– Лавиния Мартиндейл. Бабушка и законный опекун Тревора Мартиндейла.

Значит, у нее есть причина меня ненавидеть. Инстинкт и опыт заставляют меня немного отодвинуться с пистолетом наготове – вдруг придется пустить его в ход для самообороны.

– Позвольте узнать, как вы меня нашли?

Лавиния машет рукой:

– В этом городке всего один мотель. Гарри, который работает здесь на стойке регистрации, в пятом классе учился у меня английскому. Он был хорошим учеником. Я ему нравилась, и он с радостью подтвердил, что вы остановились здесь, и сказал, в каком номере.

Делаю себе мысленную пометку попозже навестить Гарри и объяснить ему, как важно сохранять конфиденциальность.

– Хорошо. Так чем могу помочь, миз Мартиндейл?

– Миссис, – поправляет она.

Я улыбаюсь. Мне ли не знать, как важно, чтобы к вам обращались правильно.

– Конечно, миссис Мартиндейл. Чем же могу помочь?

– Они арестовали моего мальчика. Обвинили его в убийстве той пропавшей девочки.

То, что ему предъявили обвинения, – это новость, но я не слишком удивлена.

Миссис Мартиндейл с вызовом вздергивает подбородок.

– Вы считаете, мой мальчик сделал то, в чем его обвиняют?

Не знаю, какой вопрос я ожидала услышать, но точно не этот.

– Это не мне решать, – честно отвечаю ей.

– Вы бы изменили свое мнение, если б Тревор во всем признался? – спрашивает она.

Я потрясена.

– Признался?

Она кивает:

– Вчера вечером.

Теперь понятно, почему шефу Парксу было не до моих показаний. Но если Тревор признался, все равно что-то не сходится. Да, улики против него, но я до сих пор мысленно вижу страх и панику в его глазах, когда полиция его арестовывала.

– Мой ответ прежний, – наконец говорю я.

Собеседница надолго задумывается, потом кивает.

– Я бы хотела нанять вас.

Я так поражена, что даже не знаю, как реагировать.

– Нанять меня?

– Да. Мой внук не делал того, в чем его обвиняют. Я хочу, чтобы вы доказали его невиновность.

В ее голосе много боли, но у миссис Мартиндейл стальной хребет. Она явно не из тех, кто пасует перед трудностями. Я понимаю, что она чувствует: шок, растерянность. И неприятие реальности.

– Но ваш внук сам сознался, – напоминаю я как можно мягче. Пусть я с самого начала сомневалась в виновности Тревора, но от чистосердечного признания трудно отмахнуться.

– Знаю.

Я облегченно вздыхаю.

– Понимаю, как вам тяжело, – говорю ей. – Мне тоже пришлось пройти через такое, когда я узнала, что любимый человек совершил кое-что страшное.

Она поднимает руку, перебивая:

– А если б это был ваш сын или внук и вы сердцем чувствовали, что он невиновен, как бы поступили?

Ее слова бьют точно в цель, поражая меня в самое сердце. Я точно знаю, как бы поступила. Проверила все улики. Перерыла все материалы дела. Ночи напролет прочесывала все материалы ФБР, чтобы доказать: мой сын непричастен.

– Я бы боролась за него.

– Именно для этого я и хочу вас нанять.

Я видела, где живет миссис Мартиндейл, и знаю, что денег у нее немного. Ей не по карману платить мне столько, сколько платит Джи Би. Да и как можно позволить ей выбрасывать деньги на явно безнадежное дело? Но в ее глазах отчаяние, и мне трудно отказать сразу. Я вздыхаю.

– Может, побеседуем за чашечкой кофе? – предлагаю ей. – Тут рядом кафе.

Миссис Мартиндейл с облегчением кивает, хотя в ней еще чувствуется напряжение.

– Спасибо.

Я поднимаю палец:

– Одну секунду.

Закрываю дверь и убираю пистолет в кобуру. Подхожу к смежной двери, громко стучу, прежде чем открыть, и вижу Ви и Коннора у противоположной стены. Оба готовы к нападению. Я рада, что они серьезно отнеслись к моему предупреждению.

– Все нормально, – сообщаю им. – Просто ко мне пришли по делам, и нужно кое-что обсудить. Мы собираемся в соседнее кафе. Ничего страшного, если вы недолго побудете одни?

В ответ Ви роняет утюг и падает лицом вниз на свою кровать, издавая звук вроде «ммм пф».

Я улыбаюсь, закрываю дверь и вместе с миссис Мартиндейл иду через парковку в сторону кафе. В это время там немноголюдно – только одинокий старичок за дальним столиком, перед ним две тарелки с пирогом и кружка с дымящимся кофе. Я оглядываюсь в поисках вариантов выходов, машинально ища возможные пути отступления. Привычка, от которой никогда не избавиться.

Мы занимаем места поближе к входу, у окна, чтобы я могла наблюдать за мотелем.

– Итак, миссис Мартиндейл, – говорю я, как только официантка наливает нам кофе и уходит за стойку. – Расскажите, почему вы считаете, что ваш внук невиновен.

Она делает глубокий вдох, собираясь с мыслями:

– Мой сын Келвин, отец Тревора, был хорошим мальчиком, но легко сбивался с пути. Попал в дурную компанию, познакомился с девушкой, она забеременела. Он поступил порядочно и женился, но она не захотела менять образ жизни – пила во время беременности, принимала наркотики. Когда родился Тревор, стало ясно: с ним что-то не так. Вы даже не представляете, каким беспокойным он был. Кричал день и ночь. Его мать не выдержала и сбежала. Бросила ребенка и больше не вернулась. Мой сын старался изо всех сил, но он сам был почти ребенок и плохо представлял, что значит быть отцом. Он разбился на мотоцикле, когда Тревору исполнилось два года. Других родственников не осталось, и мне пришлось стать опекуном внука.

Жуткая история.

– Мне жаль вашего сына, – говорю я.

Она согласно кивает. Судя по стиснутым зубам, воспоминание до сих пор причиняет ей боль. Потеря сына – это травма навсегда.

– Тревор – милый мальчик. И добрый. И ласковый. Но дело в том, что… – Она запинается, подбирая слова. – Он никогда не блистал умом, благослови его Господь. Пошел в мать, которая к тому же всю беременность пила и принимала наркотики. Туго соображает. Поэтому я знаю: это не он.

– Но я не понимаю, какое отношение его интеллект имеет к тому, что произошло.

Миссис Мартиндейл лезет в сумку, достает несколько листков и пододвигает ко мне. Замечаю, что ее руки слегка трясутся.

– Это его чистосердечное признание.

Я округляю глаза.

– Как вы достали копию?

– Потребовала, – просто отвечает она. – Я не поверила, когда мне сказали, что это сделал Тревор. Они дали мне его признание, чтобы отвязаться. Но я лишь еще раз убедилась: он невиновен.

Я морщу лоб:

– Почему?

Она кивает на листки:

– Прочтите.

Я пододвигаю их ближе. Почерк детский, каждая буква тщательно выведена. И от этого содержание кажется еще страшнее. На нескольких страницах Тревор описывает, как преследовал Джульетту, выслеживал ее в интернете и уговаривал встретиться. Рассказывает, как в тот день подобрал ее на обочине и отвез в лес. Само убийство описано во всех подробностях.

Когда Тревор пишет, как пытал и калечил девушку, у меня внутри все переворачивается, воспоминания о Мэлвине всплывают на поверхность. Еще Тревор рассказывает, как несколько раз изнасиловал Джульетту, но, как ни странно, без подробностей. В конце описывает, как задушил ее, а потом для верности разбил ей лицо камнем, вырыл неглубокую могилу и закопал. К сожалению, он не помнит, где именно, потому что обезумел от жажды крови, когда убегал оттуда.

Я заканчиваю читать и кладу листки на стол, разгладив руками. Я многое повидала в жизни, и вывести меня из равновесия не так-то просто, но признанию Тревора это удалось. Мне так мерзко и отвратительно… Может, дело в тех фотографиях Джульетты на каминной полке в доме ее родителей. А может, в том, что Тревор так невинно улыбался мне. Но я принимаю это близко к сердцу, особенно учитывая, что случилось с моим бывшим мужем. Во мне пробуждаются воспоминания, которые я пыталась похоронить.

У меня начинают дрожать руки, и я понимаю: нужно собраться с мыслями.

– Если позволите… – бормочу я и, не глядя на миссис Мартиндейл, встаю из-за столика и иду в туалет. Подставляю руки под холодную воду и прижимаю их к разгоряченной шее.

Я навидалась в этом мире столько ужасов, что уже ничему не должна удивляться. Но это не так.

Я знала, что шансы найти Джульетту живой невелики, но после своих недавних успехов все-таки надеялась. Наверное, сильнее, чем следовало. И теперь я просто потрясена тем, как все обернулось. Я говорила с Тревором меньше минуты, но ничего в нем не напоминало насильника и мучителя.

Закрываю глаза. Монстры хорошо умеют маскироваться под приличных людей. И при этом совершать чудовищные поступки. Глядя на них, не догадаешься, какие они на самом деле. Например, Кевин, друг Коннора. Я виделась с ним несколько раз, и он мне не слишком нравился. Но я и представить не могла, что он способен принести в школу оружие и направить его на своих друзей.

В груди холодеет от ужаса. Под прицелом мог оказаться и Коннор. А если б Кевин застрелил и его? Как легко было потерять сына… Я пытаюсь вспомнить, попрощалась ли с ним в то утро. Не забыла ли сказать, что люблю его.

Такие мысли лезут в голову не в первый раз. Нужно остановиться, пока я не слишком глубоко провалилась в эту темную бездну. Нащупываю телефон, открываю приложение отслеживания местонахождения и ищу Коннора. Не важно, что я видела его меньше получаса назад. Все равно нужно проверить еще раз. Я никогда так фанатично не следила за сыном, но уже не могу остановиться. Меня просто распирает от тревоги, и нет другого способа справиться с ней.

Облегченно вздыхаю, обнаружив метку там, где сын и должен быть, – по ту сторону парковки, в мотеле, вместе с Ви.

«Он в безопасности, – успокаиваю я себя. – С ним все в порядке».

Делаю еще один вдох, и еще один, чтобы сердце билось не так часто, а уровень адреналина, вызванного тревогой, понизился.

Успокоившись и уже лучше контролируя себя, возвращаюсь к столику.

Миссис Мартиндейл смотрит сочувственно. Не представляю, каково ей было в первый раз прочитать страшную исповедь, написанную почерком ее внука.

– Ладно, – говорю я ей. – Почему вы считаете, что он невиновен?

Вместо ответа она берет другой сложенный листок и передает мне.

– Вот эссе, которое он написал на уроке английского в начале года, – поясняет женщина.

Придвигаю листок к себе и разворачиваю. И сразу узнаю почерк. Тот же, что и в чистосердечном признании. В отличие от признания, эссе короткое, всего несколько абзацев. И читать их очень сложно. Полно грамматических ошибок, некоторые слова написаны по принципу «как слышу, так и пишу», куча сленговых словечек. Добравшись до конца, я даже толком не понимаю смысл прочитанного.

Один и тот же человек никак не мог написать такое подробное, исчерпывающее признание и полностью провалить простое задание по английскому. Но хотя это очевидно, я позволяю миссис Мартиндейл все объяснять. Очень важно услышать рассуждения других людей, изложенные их собственными словами.

– Понятно, – отвечаю я, складывая листок и возвращая ей.

Она барабанит по нему пальцами:

– Вот и все, что способен написать мой внук, миссис Проктор. Может, признание написано его рукой, но слова там – не его. Это писал не он. Просто не мог. Признание… – Она на секунду поджимает губы, подбородок ее трясется. – Слишком хорошо написано.

В ее словах чувствуется боль.

Я киваю. Незачем говорить, что я согласна с ней: это и так понятно. Проблема в том, что само по себе эссе не доказывает невиновность Тревора. Но его достаточно, чтобы возникли очень-очень серьезные сомнения.

Ложные признания встречаются чаще, чем считают многие. Кажется немыслимым, чтобы кто-то признался в преступлении, которое не совершал, особенно в таком ужасном. Но бывает всякое. Почти четверть дел, опровергнутых анализами ДНК, базировались на ложных признаниях. Особенно часто такое встречается, когда обвиняемый молод и не слишком умен. Особенно когда допросы затягиваются, а подозреваемый измотан, растерян и им легко манипулировать.

– Кто-то был с Тревором во время допроса? Кто-нибудь из взрослых? Адвокат?

Миссис Мартиндейл качает головой:

– Они сказали, что лучше, если рядом не будет лишних людей. Это может сбить его с толку.

Я чувствую прилив ярости. Ну разумеется, полицейские так сказали. Им легче допросить Тревора, если рядом нет никого из родных, вот только самому Тревору от этого не легче. По закону разрешено допрашивать несовершеннолетнего без присутствия взрослых, но такая практика не приветствуется.

– А что насчет адвоката? – Не раз имея дело с представителями закона, я стала твердым сторонником присутствия адвоката при разговоре с копами.

– Мы не можем себе его позволить.

– Вам не обязательно платить самой. Можно за государственный счет. Вам не сказали?

Она снова качает головой, и мне приходится скрывать свою злость. Не на миссис Мартиндейл – на систему. Полиция действовала в своих интересах, совершенно наплевав на Тревора.

– Даже если не брать в расчет признание, против вашего внука возбуждено уголовное дело, – подчеркиваю я. – Есть двое свидетелей, которые видели его с Джульеттой в день ее исчезновения.

Миссис Мартиндейл разглядывает свою кофейную кружку. На это у нее нет ответа. Скорее всего, ответа вообще не существует. Во всяком случае, оправдывающего Тревора. Наконец она поднимает глаза и встречается со мной взглядом.

– Я не знаю, как бороться за внука, миссис Проктор. Я должна была быть рядом с ним вчера вечером, а меня не было. Мне следовало попросить адвоката, а я этого не сделала. Я не хочу снова подвести его. Он – все, что у меня осталось в этом мире.

В ее словах столько боли и сожаления, что просто сердце разрывается. Я знаю, каково это: быть ложно обвиненным. Каким бессильным и беспомощным себя чувствуешь. Особенно когда ты за решеткой и не можешь себя защитить – только надеяться, что у других хватит сил бороться за тебя. И если есть хоть малейший шанс, что Тревор невиновен, я должна попытаться. Если не я, то кто? Если его осудят и, не дай бог, приговорят к смертной казни за преступление, которого он не совершал, никогда себе не прощу.

– Не могу обещать, что сумею помочь вашему внуку…

Ее глаза благодарно сияют, когда она тянется через стол и накрывает мою руку своей:

– Спасибо.

* * *

Моя первая остановка – полицейский участок Гардении. В отличие от моих прошлых визитов, сейчас здесь кипит жизнь. На парковке – несколько репортерских фургонов, крыльцо со всех сторон окружили камеры, на само́м крыльце охранник устанавливает трибуну. Здесь явно готовится пресс-конференция, чтобы шеф Паркс мог разливаться соловьем о раскрытии дела.

Захожу в участок. Секретарша отвечает на вопросы нетерпеливых журналистов, одновременно жонглируя без умолку звонящим телефоном. Я обхожу ее стороной и иду к двери, ведущей в коридор с кабинетами. К сожалению, секретарша меня замечает:

– Миз Проктор, чем могу помочь?

– Шеф Паркс просил меня зайти. Я знаю дорогу.

Формально я не вру. Он действительно просил, чтобы я пришла дать показания сегодня утром.

– Если позволите, я предупрежу его, что вы здесь…

Я машу ей рукой и улыбаюсь, но не останавливаюсь:

– Не стоит, я сама.

– Миз Проктор…

Я уже держусь за дверную ручку, надеясь, что строгое южное воспитание секретарши не позволит ей устроить скандал, особенно перед толпой репортеров. И прежде чем она успевает что-нибудь добавить, прохожу в дверь и направляюсь прямо в кабинет шефа Паркса в конце широкого коридора с деревянными панелями, даже не удосужившись постучаться.

Должно быть, секретарша все-таки успела предупредить Паркса: он уже поднялся с места, когда я открываю дверь кабинета. Шеф широко улыбается – можно подумать, искренне, если бы не ледяной блеск в глазах.

– Доброе утро, миз Проктор. Я вас не ждал.

– Вы арестовали Тревора Мартиндейла за убийство Джульетты.

Он кивает, его улыбка делается еще шире.

– Так и есть. Вы пришли за своими лаврами?

Похоже, шеф полиции весьма доволен собой.

– Вы уверены, что это Тревор?

– У нас его признание.

– Я читала. Оно очень… откровенное.

– Да, ужасное преступление. Рассматривается вопрос о смертной казни.

Я ошеломлена:

– Он же еще ребенок!

Паркс разводит руками:

– Дело громкое. И такая трагедия…

На самом деле Парксу плевать на трагедию. Его интересует самореклама.

– По-моему, пока расследование не закончено, рановато спешить с выводами. Вы хотя бы поискали каких-нибудь свидетелей, которые могут опровергнуть причастность Тревора к преступлению? Проверили его алиби в день исчезновения Джульетты?

Шеф со вздохом откидывается на спинку кресла:

– Чего вы хотите, миз Проктор? Ведь Ларсоны наняли вас узнать, что случилось с их дочерью? Что ж, теперь мы это знаем – с вашей помощью. Дело закрыто. Вы хотите публичности? Ладно, я приглашу вас на пресс-конференцию.

Я едва не содрогаюсь при мысли предстать вместе с Парксом перед столькими телекамерами. Меньше всего мне нужно растрезвонить, где я сейчас нахожусь.

– Я хочу знать правду, – отвечаю ему.

Паркс закатывает глаза:

– Да вы просто какая-то наивная идеалистка, хотя уже имели дело с системой правосудия.

Я опираюсь рукой о стол:

– Вот поэтому я не уверена в виновности Тревора. Меня саму ложно обвиняли. И я знаю, что бывает, когда вся система против тебя.

Взгляд Паркса становится холодным и жестким, в голосе появляются резкие нотки:

– Парень признался. Дело закрыто.

– Я хочу поговорить со свидетелями – Уиллой и Мэнди.

Шеф полиции багровеет от гнева:

– Ни в коем случае.

Я выпрямляюсь:

– Боитесь, что-нибудь найду и ваши железные улики развалятся на куски?

Он встает и упирается кулаками в стол, подавшись вперед.

– Вы вернетесь к себе в мотель и будете ждать до завтрашнего утра, пока не понадобитесь на слушании. После этого вам здесь больше нечего делать. И уж поверьте моему слову: если вы и дальше будете лезть в это дело, я прикажу вас арестовать. Вам ясно?

Дальше общаться нет смысла – только впустую тратить время на разговоры. Сейчас мне не до этого: нужно продолжить расследование. Я улыбаюсь шефу Парксу самой милой и обезоруживающей улыбкой.

– Абсолютно.

Поворачиваюсь, выхожу из кабинета и, не обращая внимания на толпу репортеров на улице, иду прямо к машине. Не проходит и пяти минут, как я подъезжаю к дому Уиллы Девлин. Никогда не любила, когда мне указывают, что можно делать, а что нет.

26

Ланни

Мне и раньше приходилось сидеть взаперти в доме Кец и Хави. Это полный отстой. Тут нечем заняться, вай-фай дерьмовый, и похоже, я проторчу здесь весь день. Остается только сидеть, скучая по Рейну. Хочется написать студентке Хизер, у которой я гостила, и спросить, как дела, но боюсь показаться странной и навязчивой. Мы ведь не подруги. Да, мы провели вместе много времени, болтали полночи и, кажется, поладили. Но наверняка я для нее просто еще одна потенциальная студентка, которую она может больше никогда не увидеть.

Падаю на диван и свешиваю руку, кладя на голову Бута. Тот толкает меня, требуя почесать его, и я нерешительно провожу пальцами у него за ушами. Проверяю время на телефоне и издаю стон. Кец или Хави вернутся с работы только через несколько часов, а когда приедет Сэм – вообще неизвестно. Он уже написал, что ему придется съездить в участок дать показания и это может занять несколько часов.

Открываю галерею и начинаю пролистывать сделанные в последние дни фотки. Их не меньше десятка. Половина – селфи из кампуса со мной, Хизер и ее подругами.

Вот мы во дворе бросаем фрисби. Вот мы в столовой с тремя тарелками хлопьев. Вот вместе сидим на лекции в большой аудитории. Вот танцуем на студенческой вечеринке.

И везде я выгляжу такой… нормальной. В смысле, я – по-прежнему я и выделяюсь своими розово‐фиолетовыми волосами, мешковатыми брюками и подведенными черным глазами. Я во многом противоположность Хизер, которая та еще модница и не может жить без марок «Джей Крю» и «Ральф Лорен». Но все равно на этих фотках я выгляжу как обычный человек – в том смысле, что могу быть кем угодно. Ничего не выдает во мне дочь Мэлвина Ройяла.

Для Хизер и ее подруг я была просто девушкой из Ноксвилла, штат Теннесси, которой нравится другая музыка и которая одевается не как они, но которая все равно клевая, и с ней весело тусить. Хизер даже сказала, что у меня отличное чувство юмора.

Сначала я решила, что, наверное, влюбилась в Хизер, но потом поняла, что влюбилась в ее образ жизни. Не знаю, хочу ли встречаться с Хизер, но я точно хочу быть ею. Или кем-то вроде нее. Я хочу свободной жизни в колледже, где меня никто не знает, чтобы начать с чистого листа. Там я почувствовала себя чем-то по-настоящему увлеченной. Почувствовала свободу быть собой. И не беспокоилась, что на все, что я делаю, будут смотреть под углом «а ты знаешь, кто ее отец?».

Пока я не приехала в кампус, я не понимала, как сильно на меня давило это бремя. Думала, что забыла отца, похоронила его в прошлом. Не понимала, что он постоянно присутствует в моей жизни, влияет на мои поступки, на отношения с людьми.

Теперь, когда я почувствовала, что значит быть нормальной, быть Лантой Кейд, я не уверена, что смогу снова стать Ланни Проктор. Это одна из причин, почему я не ответила на недавние сообщения Ви. Просто не готова. И это странно, потому что обычно мы с Ви постоянно болтаем.

Ви, безусловно, моя лучшая подруга, и порой больше, чем подруга, хотя я не могу назвать ее своей девушкой. Она не такая. Ви считает, что быть чьей-то девушкой – значит быть чьей-то собственностью, а она поклялась, что не будет принадлежать никому, кроме себя. Она слишком долго пыталась вырваться из-под контроля матери, чтобы позволить контролировать себя кому-то еще. Ви любит делать то, что хочет и когда хочет, а до других ей нет дела. Поэтому иногда с ней бывает тяжело.

Ох, как же я устала от всего… Мне нужно бежать. Нужно бежать.

Быстро переодеваюсь, туго зашнуровываю кроссовки, выхожу на крыльцо и потягиваюсь. До Стиллхаус-Лейка несколько миль, но я уже бегала трусцой этим маршрутом, он довольно легкий. Начинаю в медленном темпе, постепенно ускоряясь. Так приятно бежать, увеличивая нагрузку, чтобы больше ни о чем не думать! Так, без всяких мыслей, я бегу знакомым путем и в конце концов оказываюсь у начала подъездной дорожки, ведущей к нашему старому дому.

И мешкаю, раздумывая, разозлится ли Сэм, если я загляну его проведать. Как-то странно вернуться в Нортон, оказаться рядом с домом и не зайти. Такие мысли лезут в голову, потому что я до сих пор считаю Стиллхаус-Лейк своим домом, хотя мы давно не живем здесь. Ноксвилл всегда казался мне временным пристанищем, как и все остальные места, где мы останавливались, скрываясь.

Решаю, что лучше попросить прощения, чем разрешения, и иду к дому. Вдоль улицы выстроились легковые и грузовые машины, и я ошибочно принимаю их за транспорт полиции и криминалистов. И слишком поздно замечаю надпись на одном из фургонов: большие синие буквы – аббревиатура местного новостного канала.

Кто-то узнает меня и выкрикивает мое имя. Большего и не нужно: словно волна во время прилива, около полудюжины камер и в два раза больше репортеров нацеливаются на меня. Я замираю от неожиданности.

И уже собираюсь повернуться и убежать, когда кто-то из них кричит:

– Что вы почувствовали, когда узнали, что ваш приемный отец, возможно, тоже убийца?

Я знаю, что лучше не вступать с ними в контакт. Знаю, что не должна обращать внимания, но вопрос застает врасплох.

– Что?

Ко мне проталкивается журналистка, ее губы ярко алеют на фоне белоснежных зубов.

– Вы разве не слышали?

Я молча качаю головой.

Она похожа на акулу, почуявшую кровь.

– Сегодня Сэма Кейда увезли на допрос в связи с нападением, которое произошло в вашем доме. Источники сообщают, что он главный подозреваемый.

Я моргаю, пытаясь понять смысл ее слов. Я еще не знаю до конца, что на самом деле произошло у нас в доме, но одно знаю точно: Сэм абсолютно ни при чем.

– Вы врете, – говорю я, но вместо слов выходит шепот.

Журналистка тычет микрофоном мне в лицо:

– Что вы сказали?

– Я сказала, вы врете! – Теперь я уже ору. – Мой отец никогда никому не причинил вреда. Он любящий, преданный и…

– Какой отец? – выкрикивают из толпы репортеров. – Мэлвин Ройял или Сэм Кейд?

Услышав это, я в ужасе отшатываюсь.

– У меня только один отец, и его зовут Сэм Кейд, – выплевываю репортеру в лицо.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но меня окружают и теребят со всех сторон, зовя по имени. Некоторые даже выкрикивают мое прежнее имя – Лили Ройял, и я вся сжимаюсь. Я давно не она.

Пытаюсь вырваться, но они не пускают.

– Без комментариев, – отвечаю я. – Я не хочу с вами говорить!

Не слушая, они суют камеры и микрофоны прямо в лицо, толкая друг друга и меня, чтобы подобраться поближе. Жадно ловят каждое мое слово, каждую фразу: главное – записать, а разберутся потом.

Мне становится трудно дышать. Я уже забыла, каково это – когда тебя обступает столько людей, что-то кричат, чего-то от тебя хотят. Я стараюсь держаться, но глаза щиплет от слез. Потому что это уже слишком, а я не знаю, как все прекратить.

Я хочу вырваться. Нужно выбираться отсюда. Мама научила меня давать отпор при нападении. И даже научила нас способам самозащиты в толпе. Но если я кого-нибудь ударю, все попадет на камеру, и это плохо кончится. Учитывая, кто я, вряд ли у меня получится воспользоваться презумпцией невиновности.

В ту же секунду я слышу рев мотора и испуганные вопли. Толпа репортеров расступается, появляется мотоциклист. Из-под шлема не видно, кто это, но меня приглашают жестом сесть сзади. Внезапно мне становится наплевать на запреты ездить неизвестно с кем, потому что прямо сейчас нужно только одно – убраться подальше.

Я запрыгиваю на мотоцикл, обхватываю водителя руками, и он тут же давит на газ. Мотор ревет, и, разметав камешки из-под колес, мы срываемся с места и несемся не по дороге, а в лес. Крепко зажмуриваюсь, уткнувшись лицом в спину мотоциклиста, пока мы бешено петляем среди деревьев и подскакиваем на камнях.

Начинаю обдумывать варианты бегства. Можно попытаться вырубить мотоциклиста, но это, скорее всего, закончится аварией, в которой пострадаю я сама. Или спрыгнуть, но это опасно: я тоже могу пострадать и не защищу себя, если потребуется. Поэтому решаю подождать, пока мы не остановимся, и действовать по обстоятельствам.

Наконец, когда мы уже достаточно далеко от дома и нас не видно, мы тормозим. Я тут же слезаю с мотоцикла на ватных ногах и отхожу подальше, чтобы до меня было не так просто добраться. Не спуская глаз с мотоциклиста, боковым зрением отмечаю все, что можно использовать как оружие, и лучшие оборонительные позиции. Поднимаю руку перед собой, приказывая мотоциклисту отойти, и принимаю защитную стойку. Но, похоже, ему все равно: он не приближается и не возражает, когда я отступаю еще на несколько футов.

Вместо этого он, не торопясь, глушит мотор, опускает подножку, перекидывает ногу через сиденье и поворачивается. Затем снимает шлем, и на спину падают кудрявые темные волосы. Девушка улыбается мне. На ее бледном носу сверкают знакомые веснушки.

Я почти сразу узнаю ее: Флорида Бельден. Моя ровесница, а еще – какое удачное совпадение – дочь главы местной мафии.

«Просто чудесно», – думаю я. Из огня да в полымя. Я сбежала от толпы журналюг, но угодила в лапы семейки, которая заставила нас убраться из города и пообещать никогда не возвращаться.

Насчет самой Флориды я не слишком беспокоюсь. Она помогла нам найти Коннора, когда его похитили сектанты, – значит, не так уж ненавидит нас. В отличие от ее родителей. Они испугались, что внимание прессы к нашей семье поставит под удар их нелегальную торговлю наркотиками. Вряд ли они обрадуются новости, что мы вернулись в город, пусть и временно.

– Ну, привет, Ланни, – говорит она, изображая британский акцент. – Похоже, у тебя неприятности.

Я расслабляюсь и опускаю руки.

– Привет, Флорида. Да, спасибо за помощь. Я серьезно.

Она кивает.

– Ты не расскажешь родителям, что видела меня? – добавляю я.

– Не-а. – Ее улыбка становится озорной, а поддельный британский акцент сменяется привычным протяжным южным сельским говором. – Тогда мне пришлось бы признаться, что я стащила мотоцикл без разрешения. Меньше знаешь – крепче спишь.

Я облегченно вздыхаю. Ну, хоть об этом не надо беспокоиться.

– Спасибо.

– А что там случилось? – спрашивает Флорида, кивая подбородком в сторону нашего дома.

Вопросы репортеров проносятся у меня в голове, я обхватываю себя руками и крепко обнимаю. И вдруг чувствую озноб: от послеполуденной лесной прохлады и мокрой от пота одежды по рукам бегут мурашки.

Флорида замечает это, снимает джинсовую куртку и бросает мне. Куртка слишком длинная и узкая, так что я даже не пытаюсь просунуть руки в рукава и просто набрасываю ее на плечи. Ткань все еще сохраняет тепло ее тела, и это так приятно, что я еле удерживаюсь, чтобы не застонать.

Флорида молча смотрит на меня и ждет ответа.

– Не знаю. Что-то произошло у нас в доме. Вроде на кого-то напали и он пострадал, но неизвестно, кто это. Какой-то журналист сказал, что здесь замешан мой приемный отец Сэм, но это не так. Они просто хотят раздуть сенсацию на пустом месте.

– Похоже, ты привыкла к такому вниманию, учитывая, кто твой первый отец.

По крайней мере, у нее хватает такта назвать Мэлвина моим первым отцом.

– Думала, что привыкла, – признаю́сь я. И это правда. Мне казалось, я сумела нарастить броню от таких нападок, но, видимо, за те два дня, пока я жила чужой жизнью, она сильно потрескалась.

Флорида садится на корточки, поднимает с земли веточку и начинает разламывать на части.

– Отстой, что тебя знают только из-за твоего папаши и судят тебя по его преступлениям, а не по твоим поступкам.

Флорида говорит это так авторитетно, что я почти сразу понимаю: она говорит и о себе. Ну да, все так и есть. Ведь ее отец – Джаспер Бельден, местный наркобарон. И хотя Флориду знают только в своем городке, в каком-то смысле это даже хуже.

– Ага. Думаю, ты меня понимаешь.

Она кивает, все еще сосредоточенно пытаясь разломать веточку.

– Ты когда-нибудь думала уехать отсюда? – спрашиваю я.

Она фыркает:

– И что я буду делать?

– Ну, не знаю. Ты же умная, правда? – Я помню, что именно она помогла найти похищенного Коннора: квадрокоптер отследил фургон, который его увез. – Ты не думала об университете? Наверняка ты сможешь поступить в какое-нибудь престижное место.

Она театрально вздыхает:

– Чтобы Бельден поступила в университет? Может, еще из Лиги плюща[27]? – Она прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу, притворяясь, что падает в обморок. – Боже, куда катится мир?

Я не могу удержаться от улыбки:

– На твоем месте я бы не рассчитывала на стипендию по драматургии.

Она улыбается в ответ:

– Думаю, с моим британским акцентом мне везде будут рады. – И с любопытством смотрит на меня. – А ты собираешься в университет?

Неделю назад я бы не задумываясь ответила «да», а теперь не уверена. Недавняя стычка с журналистами – еще одно напоминание, что от прошлого никуда не деться и кто я на самом деле. Да, можно поехать в Рейн, притвориться Лантой Кейд и начать жизнь заново. Но как только мама приедет навестить меня, кто-нибудь сразу узна́ет ее – и все пропало.

Если я хочу начать с чистого листа, жить как все, чтобы меня действительно никто не узнал, нужно отказаться от своей семьи. Но я никогда не смогу. Семья для меня все.

– Не знаю, – честно отвечаю ей.

Она грустно улыбается:

– От себя так просто не убежишь…

Флорида соглашается подбросить меня через лес к шоссе, убедившись, что до моего дома далеко и нас не засекут репортеры. Лучше, если нас не увидят вместе, особенно учитывая вражду между нашими семьями. Слезаю с мотоцикла, уже скучая по реву мотора и теплу ее тела, к которому только что прижималась.

– Увидимся, – обещает Флорида, хотя мы обе знаем, что вряд ли.

Я киваю:

– Спасибо, что подбросила.

Она широко улыбается, заводит мотоцикл и срывается с места. Только когда она уезжает, я вспоминаю, что на мне осталась ее джинсовая куртка, и жду, не вернется ли за ней Флорида. Но она так и не возвращается, и я поднимаю руку и прижимаюсь щекой к отвороту рукава. Пахнет лесной свежестью: дымом костра, травой, сосной и еще почему-то лимонами. Мне нравится.

27

Гвен

К счастью, шеф Паркс уверен, что его слово – закон, и даже не потрудился связаться с миссис Девлин и запретить ей говорить со мной. Едва я представлюсь и объясняю, что Ларсоны наняли меня расследовать исчезновение Джульетты, она охотно разрешает поговорить со своей дочерью.

Миссис Девлин ведет меня на большой задний двор и показывает на старые качели в его дальнем конце. Миновав идеально подстриженный газон, обнаруживаю на качелях Уиллу. Руками она держится за подвесные цепи, босые ноги упираются в землю. На ней развевающееся белое платье едва до колен, легкий утренний ветерок играет ее светлыми локонами, откинутыми за спину.

Называю себя и спрашиваю, не против ли она поговорить. Едва взглянув на меня, Уилла слабо кивает. Чтобы не нависать над ней, подавляя и пугая, присаживаюсь рядышком на качели, повернувшись к собеседнице лицом.

– Ты точно не против поговорить прямо здесь, без мамы? Можно выбрать другое время, если тебе так удобнее.

Уилла качает головой, и пряди падают ей на лицо. Она аккуратно подцепляет их пальцем и заправляет за ухо.

– Нет, все нормально. – У нее тихий чистый голос. Она такая хрупкая, нежная, с длинными изящными ножками… Похожа на пушинку одуванчика, которая улетит от малейшего дуновения.

– Мне очень жаль Джульетту. Из того, что я узнала о ней, мне кажется, что она была хорошим человеком и хорошей подругой. Ты наверняка скучаешь по ней.

Уилла кивает, не поднимая глаз и ничего не отвечая.

– Шеф Паркс сказал, что вы с Мэнди были в участке вчера вечером… – Я замолкаю, ожидая продолжения.

Не сразу, но Уилла кивает:

– Он хотел, чтобы мы опознали парня, которого видели в пикапе.

– Парня, с которым Джульетта уехала в тот день и пропала?

– Да.

– И это он?

Она уже набирает в грудь воздуха, но так и не решается ответить. Потом пожимает плечами:

– Наверное.

Я хмурюсь. Не это я ожидала услышать. Паркс рассказывал об их показаниях совсем иначе. Кажется, он думает, что дело решенное – ведь есть такие убедительные свидетельские показания… Но, похоже, это не так. В голове звучат тревожные звоночки, интуиция подсказывает: здесь что-то не то.

– Наверное?

Пальцем босой ноги Уилла рисует на земле под качелями круг, потом еще один, и еще.

– Ну, Мэнди была уверена, и память у нее лучше, так что… – Она снова пожимает плечами, и я замечаю, какие у нее костлявые плечики – как маленькие острые крылышки, выпирающие из-под тонкого платья.

– А ты уверена?

Уилла поднимает взгляд и в первый раз смотрит прямо на меня. Я просмотрела десятки ее фотографий, но только сейчас вижу, какого необыкновенного цвета ее глаза. И просто огромные для ее лица. Хотя, возможно, все дело в ее настороженном взгляде.

– Если он сам признался, значит, это он и есть, правда?

Я стараюсь не показывать разочарования, напоминая себе, что Уилла еще слишком юна и жила, в общем-то, без особых забот. Наверное, она не понимает всей серьезности последствий дачи ложных показаний. Она не первая. А учитывая ее застенчивость, нетрудно предположить, что она поддалась давлению копов. Я же знаю, как сильно шеф Паркс хотел закрыть дело.

Я тщательно подбираю слова:

– В его признании кое-что не сходится. Поэтому я и хотела поговорить с тобой.

Уилла растерянно хмурится:

– Но разве вы хотели поговорить не потому, что расследуете исчезновение Джульетты?

– Верно, – соглашаюсь я и тут же поправляюсь: – Но не только.

Ведь если Тревор невиновен, мы по-прежнему не знаем, что случилось с Джульеттой.

– И мне нужно точно знать, что ты уверена: именно Тревор тогда увез Джульетту.

Уилла снова начинает рисовать пальцем ноги круги на земле:

– Ну, он ведь мог это сделать? – Это вопрос, а не ответ. Она явно что-то недоговаривает.

– Послушай, Уилла, если ты не уверена, что это Тревор, нужно сказать полицейским. Тебе ничего не грозит – они поймут. Иногда свидетели меняют показания, так бывает.

Она качает головой, и ее волосы рассыпаются по плечам.

– Я не могу.

– Но если ты не уверена, что это он…

Я произношу это так резко, что Уилла вздрагивает. Может, я и перегнула палку, но речь о жизни молодого парня. Если Уилла действительно не видела Тревора в тот день, когда пропала Джульетта, это важно. Это означает, что он, скорее всего, невиновен. И мы до сих пор не знаем, что с Джульеттой.

Я делаю глубокий вдох, стараясь подавить раздражение:

– Послушай, Уилла, я знаю, ты стараешься изо всех сил. Быть свидетелем в таком деле – большая ответственность. Я понимаю, что на тебя надавили, и просто хочу, чтобы ты не торопилась с выводами, если не уверена или не помнишь. Никто не станет тебя обвинять.

Я еще не закончила, а Уилла уже качает головой. Ее глаза снова встречаются с моими, и теперь я вижу в них страх.

– Вы не понимаете. Мэнди разозлится, если я не скажу то же самое, что и она.

Как странно и неожиданно…

– Разве Мэнди не захочет, чтобы ты сказала правду?

Уилла фыркает:

– Для Мэнди важна преданность. И если пойти против нее… – Она замолкает, прикусив нижнюю губу, и ее бросает в дрожь. Она напугана. Это понятно и по ее голосу и по ее позе: она ежится и поднимает плечи, словно защищаясь.

Я уже навидалась женщин с таким настороженным выражением лица. Я и сама была такой, пока жила с Мэлвином и боялась его. Боялась того, что он может от меня потребовать и сделать со мной.

В дружбе, как и в любви, иногда тоже есть место насилию.

Вспоминаю, как в первый раз увидела Мэнди на кухне в доме Ларсонов. Она показалась такой кроткой и тихой… Помню, я еще подумала: странно, что она постоянно торчит у них дома, напоминая родителям о пропавшей дочери. Интуиция подсказывала: здесь что-то не так, но я не придала этому значения. Подумала, что Мэнди ведет себя странно, потому что она еще подросток и оплакивает лучшую подругу.

Я не спешу, тщательно подбирая слова:

– Ты боишься Мэнди?

Уилла не отвечает, но я замечаю, что ее подбородок начинает дрожать.

– Думаешь, Мэнди имеет отношение к исчезновению Джульетты?

Уилла снова отвечает не сразу и наконец качает головой.

– Мэнди любила Джульетту. – Ее голос срывается, она шмыгает носом, и слеза капает ей на коленку.

Я не говорю ей, что можно любить человека и все равно причинять ему боль.

* * *

Заезжаю домой к Мэнди – никого. Оставляю в двери записку со своей визиткой и возвращаюсь в мотель.

Несколько раз стучусь к детям, и только тогда Коннор встает с кровати и откидывает цепочку.

– Доброе утро, – нежно говорю я ему.

Сын щурится от утреннего солнца и с ворчанием опять заваливается в кровать. Ви издает сдавленное «ммм пф», переворачивается на другой бок и натягивает на голову подушку.

Не перестаю удивляться, как долго подростки могут спать. С тех пор как я узнала правду о Мэлвине, не спала по ночам дольше шести часов. Решаю оставить детей в покое, возвращаюсь к себе в комнату и начинаю просматривать материалы дела Джульетты и свои записи, внимательнее вчитываясь в свидетельские показания.

Показания Уиллы теперь выглядят неубедительно. Они явно ненадежны. Значит, и показания Мэнди могут оказаться такими же сомнительными, но я ничего не узна́ю, пока не смогу надавить на нее. Да и другие свидетельские показания ясности не добавляют. Там столько всякого «я почти уверен, что видел…», «кажется, это было где-то здесь…» и в этом роде, но ничего конкретного. Так что до сих пор непонятно, что же с Джульеттой.

Просматриваю свои записи в поисках зацепок и натыкаюсь на очень важную: руководитель молодежной группы при церкви, который исчез некоторое время назад. Почему бы не поискать его? По крайней мере, с чего-то надо начинать.

Однако найти Джосайю оказалось труднее, чем я думала. Когда я попыталась, то поняла: он не хочет, чтобы его нашли. Увы, в наше время испариться практически невозможно. Мне ли не знать. Я годами пробовала скрыться от своего прошлого – меняя города и имена, заметая следы, заводя преследователей в тупики. И все же Мэлвин нашел меня.

Значит, и я найду Джосайю.

Надо отдать ему должное – это оказалось непросто. Понадобились два лучших компьютерщика Джи Би, но в итоге я получила адрес.

Просовываю голову в дверь:

– Мне нужно в церковь – поговорить насчет Джульетты. Потом вернусь.

– Скоро? – спрашивает Коннор из-под одеяла.

Я пожимаю плечами:

– Может, через несколько часов.

Сын высовывает голову и, прищурившись, смотрит на меня:

– Ничего, если мы сходим в кафе?

Интуиция подсказывает ответить «нет»: в мотеле безопаснее. Но дети уже несколько дней сидят взаперти, несправедливо заставлять их страдать из-за моей паранойи. К тому же я была в этом кафе и знаю хозяйку. Так что ничего страшного, если сходят.

– Без телефонов ни шагу, – напоминаю им.

Ви вытаскивает руку из-под одеяла и машет мобильником:

– Заметано.

28

Коннор

Стук в дверь настолько неожиданный, что мы с Ви переглядываемся, прежде чем я встаю, чтобы отреагировать. Мама ушла не так давно, но это не ее условный стук. Не представляю, кто там. Не снимая цепочку, смотрю в глазок.

Уилла. И у нее заплаканный вид.

Повозившись с цепочкой, открываю дверь и едва успеваю произнести ее имя, как она падает в мои объятия. Мозг в панике прокручивает все самые страшные варианты, что же могло так расстроить Уиллу.

– Привет, – говорю я, прижимая ее к себе. – Не бойся. В чем дело? Что случилось?

Она откидывает голову назад и смотрит на меня. Слезы собираются на ее ресницах, и глаза кажутся еще больше и ярче. Ее подбородок дрожит.

– Джульетта, – с трудом выговаривает Уилла. – Они нашли того парня, который ее похитил. Он… Он… – Она задыхается от рыданий. – Он признался в убийстве сегодня утром.

Она опять прижимается ко мне, ее плечи вздрагивают.

– Мне очень жаль, – вздыхаю я, обнимая ее. Не знаю, что еще сказать, и просто повторяю это снова.

Встречаюсь взглядом с Ви в другом конце комнаты. Она уже встала с кровати.

– Откуда ты знаешь?

Уилла вытирает глаза и судорожно вздыхает.

– Именно поэтому нам пришлось вчера уйти с вечеринки раньше. Мэнди получила сообщение от своей мамы. Полицейские хотели, чтобы мы приехали в участок для опознания.

Я вдруг чувствую себя какой-то сволочью. Вчера вечером Уилла внезапно исчезла без объяснений. Я очень расстроился. У меня даже мелькнула мысль: может, ее интерес ко мне – просто притворство и она водила меня за нос…

Конечно, надо было сразу додуматься. Уилла не такой человек. Она очень добрая и нежная. Надо было догадаться, что она ушла не просто так. Я злюсь на себя за то, что не доверял ей. Просто в жизни меня столько раз обманывали, что я уже привык.

– Я все думал, куда ты подевалась, – говорю я.

Ее щеки вспыхивают.

– Мне очень жаль. Просто это оказалось так неожиданно – вдруг узнать, что есть новости по делу Джульетты…

– Конечно, понимаю, – отвечаю я. – Что произошло?

– Это был он. Я поняла это сразу, когда его увидела. – Уилла качает головой, прикусив нижнюю губу, ее подбородок снова дрожит. – А утром мы пошли домой к Джульетте навестить ее родителей и узнали о признании.

Я беру ее за руку:

– Мне жаль. Наверное, это ужасно.

– Да, ужасно. А потом твоя мама…

Я хмурюсь:

– Что моя мама?

Уилла делает большие глаза.

– Она не сказала тебе про допрос?

– Допрос?

– Она пришла к нам домой узнать, что я рассказала в полиции и уверена ли я, что это именно он… – Она замолкает, глотая слезы. – Я еще была в шоке от новости, что моей лучшей подруги больше нет. Но я сказала твоей маме, что Мэнди уверена: это Тревор увез Джульетту.

– А как Мэнди? – встревает Ви. – С ней все в порядке?

Уилла пожимает плечами:

– Не знаю. Она сказала, что у нее какие-то дела, и ушла. Я не хотела оставаться одна и пришла сюда. – Она прикусывает губу, глядя на меня. – Надеюсь, ты не против?

Я провожу рукой по ее волосам:

– Конечно, нет.

Я рад, что она подумала обо мне в такое время. Что она видит во мне человека, к которому можно прийти за утешением. Я чувствую, что важен для нее.

Уилла опять поворачивается к Ви:

– Не знаю, почему Мэнди не захотела поговорить со мной об этом. Наверное, ей просто надо сначала все обдумать. – Помявшись, Уилла добавляет: – Может, вы с ней поговорите? Может, я слишком напоминаю ей о том времени, когда нас было трое, и ей нужны те, кто не знал Джульетту…

– Хорошая мысль. – Ви выскальзывает в соседнюю комнату и закрывает за собой дверь.

И я отчетливо понимаю, что мы с Уиллой вдруг остались одни в номере. А еще я прекрасно понимаю, что сейчас совсем не время думать об Уилле. Об Уилле в постели.

Прокашливаюсь: мне почему-то внезапно сдавило горло.

– Не хочешь пойти прогуляться или еще куда-нибудь? – предлагаю ей. – Может, на свежем воздухе станет лучше?

– А твоя мама? Разве она не скоро вернется?

Я пожимаю плечами:

– Она уехала надолго. Хочет допросить еще одного свидетеля.

Уилла в замешательстве морщит лоб:

– Но они же поймали этого парня. Знают, как все было. Они думают, что преступник кто-то еще?

Я снова пожимаю плечами:

– Не знаю. Думаю, она просто хочет поговорить с кем-то, кто всплыл раньше. Проверить все зацепки.

– Хм… Интересно, кто это.

Пытаюсь вспомнить, что мама говорила утром:

– Кажется, кто-то из церкви.

Уилла на секунду задумывается и округляет глаза.

– Джосайя. Ставлю двадцать «баков» – вот с кем она хочет поговорить. – Она присаживается на краешек кровати. Спасибо Ви, что та ради приличия накинула на кровать покрывало.

Интересно, можно ли сесть рядом или это покажется странным? Помню, в школе нам как-то говорили: если вы садитесь с кем-то рядом на кровать, хотя есть другие свободные места, то посылаете этому человеку определенный сигнал. Поэтому я прислоняюсь к шкафу.

– А кто такой Джосайя?

Уилла мрачнеет:

– Он руководил молодежной группой при церкви, в которую ходила Джульетта. Одно время она посещала церковь и была на всех собраниях для молодых прихожан. Когда Джосайя начал там работать, он почти сразу запал на Джульетту – просто помешался на ней. Это был кошмар. Она даже думала бросить ходить в церковь и не ходила несколько недель. Но потом решила, что неправильно отказываться от чего-то очень важного для себя, и вернулась. А зря.

– А что случилось?

– Ты не должен никому рассказывать. Я серьезно. Джульетта сгорит со стыда… То есть сгорела бы. – Уилла вдруг замолкает. – Теперь уже в прошедшем времени. – Она роняет голову на руки и снова начинает плакать. – Просто поверить не могу, что ее нет… То есть я понимаю, что она, скорее всего, уже не вернется. Что с ней что-то случилось. Но я не могла в это поверить. И не верила. А теперь… – Она запинается и расстроенно качает головой.

Я сажусь рядом на кровать и обнимаю Уиллу.

– Мне так жаль…

Обычная фраза, которая вряд ли поможет, но, похоже, на Уиллу это действует. Она судорожно всхлипывает:

– Спасибо.

– Не нужно ничего рассказывать, если не хочешь.

– Не в этом дело. Когда я говорю о Джульетте, мне легче. Я так долго хранила ее тайны, что мне нужно кому-нибудь рассказать… И лучше тому, кто ее не знал. – Она смотрит на меня. – Наверное, это странно, ведь мы едва знакомы. Но в тебе есть что-то такое… – Она прижимается ко мне. – С тобой мне не страшно.

В груди разливается тепло. Ничего лучшего мне в жизни не говорили. Мне нравится чувствовать себя защитником. Даже если на самом деле я не такой.

Вспоминаю Кевина и школу. Его лицо, когда он спустил курок.

– Так вот, Джосайя, – продолжает Уилла, отвлекая меня от неприятных воспоминаний. – Он оказался маньяком. Однажды вечером заманил Джульетту к себе домой и сфотографировал голой. И даже послал ей фотки и написал, что их увидят все, если она кому-нибудь расскажет.

Я потрясен, я просто в ужасе.

– Ты прикалываешься? Жуть какая… Бедная Джульетта! И что стало с тем парнем? Его посадили?

Уилла опять мрачнеет:

– Нет, конечно. Ничего ему не было. Вообще ничего. Джульетта решилась пойти к пастору и к шефу полиции, но они ни черта не сделали, только предложили Джосайи уволиться. По крайней мере, у него хватило совести свалить отсюда.

Я просто в ярости от такой несправедливости.

– Что? Этому парню вообще ничего не было?!

Уилла качает головой:

– Нет. Бог знает, какую лапшу он сейчас вешает на уши твоей маме. Наверное, обвиняет во всем Джульетту.

Поверить не могу.

– Он просто урод.

– К сожалению, их полно.

В ее голосе такая покорность судьбе, что мне становится больно. Так хочется взять Уиллу за руку и сказать ей, что я‐то не изверг и не монстр. Но откуда мне знать? Вдруг это у меня наследственное и никуда от этого не деться?

Ведь я сын своего отца.

Меня внезапно просто распирает от желания рассказать Уилле правду и посмотреть на ее реакцию. Ужаснется она, когда узнает, кто я на самом деле, или будет по-прежнему считать меня защитником? И я говорю:

– Мой отец был серийным убийцей.

Мы сидим перед туалетным столиком, и я вижу в зеркале над ним отражение Уиллы. У нее отвисает челюсть. Ее глаза в зеркале встречаются с моими.

– Правда?

Я киваю:

– Мэлвин Ройял.

Теперь я понимаю, что имела в виду Уилла, сказав, какое это облегчение – поделиться тайной. Но только не своей, а чужой. Я замираю, ожидая ее реакции.

Ее глаза округляются.

– Охренеть! Я о нем слышала. Ты не прикалываешься? Он же настоящий маньяк. Издевался над девушками у себя в гараже…

Я стараюсь не морщиться от ее последних слов.

– Ну да. Он самый.

Уилла ненадолго задумывается, и я решаю, что ошибся, рассказав.

– Уходи, если хочешь, – предлагаю ей. – Если для тебя это слишком. Особенно сейчас, когда ты узнала о смерти Джульетты. Но я просто подумал, что ты должна знать. Что неправильно скрывать это от тебя.

Она кладет руку мне на колено:

– Ну конечно, я не уйду.

Я облегченно вздыхаю и только сейчас замечаю, что перестал дышать. Больше всего ненавижу эти моменты, когда рассказываю людям об отце и жду, как они отреагируют. Реагируют обычно плохо, поэтому я стараюсь молчать. Хотя это не так важно, потому что все есть в интернете.

– И каково это? – спрашивает Уилла. – Быть сыном маньяка?

Я вымученно улыбаюсь, но улыбка больше напоминает гримасу.

– Да классно. Правда, – говорю я сухо.

Она поворачивается, протягивает руку и сплетает свои пальцы с моими, разворачивая меня лицом к себе.

– Серьезно. Я хочу знать.

Кроме моей семьи и психотерапевта, единственным человеком, с которым я по-настоящему говорил об отце, был Кевин. На душе кошки скребут при мысли о друге. Бывшем друге. Он восхищался моим отцом и часами лазил в интернете по всяким мутным сайтам в поисках информации о нем. Интересно, мог бы я догадаться, к чему это приведет? Трясу головой, отгоняя опасные мысли о том школьном дне, когда Кевин вытащил пистолет. Не хочу вспоминать.

– Я это ненавижу, – наконец говорю я. Я никогда раньше не говорил таких слов, но сейчас понимаю: так и есть. – Он сломал нам жизнь.

– Как? – спрашивает Уилла.

– Даже не знаю, с чего и начать. Мы потеряли наш дом, друзей, школу. И даже наши имена. Коннор Проктор – не настоящее имя. Меня звали Брэйди Ройял. С этим именем я родился и вырос. Мне пришлось сменить его, когда маму оправдали и нас начали преследовать.

Странно произносить вслух свое прежнее имя. Вспоминать, кем я был когда-то.

– Мы были в бегах, сколько себя помню. Мы тренируемся – и как следует тренируемся – отразить нападение, защитить себя, обезоружить нападающего. Мы ненормальные. Я ненормальный.

Уилла кладет мою руку себе на колени.

– Тебе не кажется, что быть нормальным совсем необязательно?

Я улыбаюсь:

– Спасибо за поддержку, но есть разница между чудаком и сыном серийного убийцы. Люди относятся к тебе совсем по-другому.

– Например?

Ничего не приходит в голову. Разве что… Я вздыхаю:

– Ты точно хочешь знать? Вообще-то, это тяжело.

Уилла наклоняется и целует меня.

– Я хочу знать о тебе все. Может, с виду я хрупкая, но внутри сильная и справлюсь с любым дерьмом.

– Перед тем как мы сюда приехали, у нас в школе произошла стрельба.

Уилла тихонько вскрикивает, но ничего не говорит, ожидая продолжения. Я так долго убегал от этих воспоминаний, что сейчас даже странно все пересказывать.

– Стрелял мой друг. – Я сглатываю ком в горле, перевожу дух и добавляю: – Я тоже был там.

Уилла крепче сжимает мою ладонь.

– Что случилось? – спрашивает она тихо, почти шепотом.

Качаю головой:

– Точно не знаю.

Но это неправда. Знаю ведь.

– Все из-за какой-то дурацкой компьютерной игры. Накануне вечером они играли онлайн, и двое парней устроили засаду на моего друга Кевина и убили его персонажа. На следующий день Кевин принес в школу пистолет и застрелил их.

Я пожимаю плечами, как будто все просто, но, конечно, это не так. Есть столько всего, о чем я не сказал… Кровь. Крики. Громкий рикошет, когда пуля отлетела от металлических шкафчиков. Лицо Кевина, когда он спускал курок. Момент, когда он обернулся и увидел, что я стою там и наблюдаю, как он только что хладнокровно застрелил в упор двух близких друзей. Все остальные ученики разбежались. В коридоре остались только мы. Я, Кевин и двое наших друзей, истекающие кровью на полу.

Он поднял пистолет и навел на меня. Я был так ошеломлен, что мне показалось: он уже выстрелил.

Я уже был в такой ситуации. Не один в один, но похожей. Когда меня заманили в ловушку на сборище сектантов и мы с боем пробивались наружу, один сектант прижал меня к полу, приставив пистолет к моему лицу. Ему оставалось только спустить курок, и все. Я был бы мертв.

Но ему не удалось это сделать. Сестра Гармония воткнула нож ему в шею и убила его. Она спасла меня, хотя была ранена, вся в крови, и ее саму могли застрелить.

И тогда я сказал себе: она именно такой человек, каким бы я хотел стать, – тот, кто жертвует собой ради других.

Но когда в школьном коридоре я смотрел на лучшего друга, то видел только черную пустоту в дуле его пистолета.

Кевин решал, как поступить со мной. Я сразу понял, что это конец, и приготовился к смерти. Но не хотел умирать. Поэтому взглянул на двух друзей, которые уже были мертвы или вот-вот умрут, и сказал Кевину:

– Ну и хрен с ними…

Кевин улыбнулся. Кивнул. Даже хихикнул:

– Ну да. Ты прав, хрен с ними.

Он уставился на двух своих товарищей, которых только что застрелил, наблюдая, как они истекают кровью. Это продолжалось несколько секунд, но мне показалось, что целую вечность. Кровавая лужа под ними расплывалась, распространяя резкий тошнотворный запах.

Я понимал, что с каждой минутой они все ближе к смерти. Что им срочно нужна помощь. Но еще я понимал: стоит только дернуться, и Кевин застрелит и меня.

Он пнул одного из них носком кроссовки. Лежащий не пошевелился.

– Хрен с ними, – тихо повторил Кевин, обращаясь к самому себе. А потом повернулся и ушел.

А я позволил ему уйти. И только убедившись, что он ушел и мне ничего не угрожает, бросился к ним.

Я хочу все забыть, но эта сцена постоянно прокручивается в голове. И то, что я сказал о своих друзьях. И то, чего не сделал. Я мог бы защитить их, но не стал.

Я оказался трусом.

Так чем я отличаюсь от отца? И он, и я проявили полное безразличие к человеческой жизни. Я запомнил эту фразу из какой-то статьи о Мэлвине. Среди прочего его обвиняли и в этом.

Он проявил полное безразличие к жизни, мучая и убивая женщин. Я сделал то же самое, позволив убийце с пистолетом разгуливать по школе и не попытавшись его остановить. Я даже не пробовал поговорить с ним. А мог хотя бы попытаться уговорить его опустить ствол.

– Мне так жаль, – шепчет Уилла. – Как ты вообще смог это пережить?

А я и не смог. Но такая правда никому не нужна. Поэтому я просто отвечаю:

– С помощью длительной психотерапии.

Я пытаюсь обратить все в шутку, и Уилла слабо улыбается. Наверное, я наговорил лишнего, слишком много рассказав о себе. Я уже собираюсь встать и предложить пойти прогуляться, когда Уилла берет мои руки в свои и кладет их себе на колени.

– Расскажи остальное, – просит она.

– Что остальное? – спрашиваю я, стараясь не думать о том, что мои пальцы касаются ее голых ног.

– Все. Все свои секреты. То, о чем никогда никому не рассказывал. Я хочу знать.

– Почему?

– Разве не понятно? Потому что ты мне нравишься.

– Почему? – повторяю вопрос, даже не успев подумать.

Уилла смеется, решив, что я снова шучу. И хмурится, когда понимает, что это не шутка.

– Потому что ты не такой, как все. Потому что смотришь на меня как завороженный, и мне это нравится. И мне кажется, что тебе нужен кто-то. Кто-то вроде меня.

Мои щеки пылают. Мне и раньше нравились девушки, но ни одна из них не была похожа на Уиллу. Ни одна не привлекала меня так сильно – причем это и взаимно.

– А еще, – добавляет она, – потому что я верю тебе. – Слегка наклоняет голову, рассыпав золотистые волосы по плечам и рукам. – А ты мне веришь?

Первая мысль: «Конечно, нет, ведь мы едва знакомы».

Но вторая мысль: «Да, верю». Может, я так считаю только из-за того, что надеюсь: мы будем вместе. Ну и плевать.

Но на самом деле Уилла так и не ответила на мой вопрос.

– Ты так и не объяснила, зачем тебе мои секреты. Если ты собиралась меня шантажировать, то удачи. Мы почти нищие, тебе лучше переключиться на кого-то другого.

Уилла не смеется. Она наклоняется так, что наши колени соприкасаются.

– Я хочу узнать тебя. – Она кладет руку мне на грудь. – Тебя настоящего. Узнать все. И разве у тебя нет тайн, которые ты прячешь так глубоко, что можешь от этого умереть? Что однажды тебя просто разорвет?

Уилла говорит почти с отчаянием, как о чем-то очень важном, и я понимаю: сейчас она говорит о себе.

– А у тебя? – тихонько спрашиваю я.

Вопрос застает Уиллу врасплох, словно она не ожидала, что мы поменяемся местами. Она кусает губы, раздумывая, стоит ли продолжать и что именно говорить. Интересно, что за тайна такая. Ведь Уилла уже столько рассказала…

– Мне кажется… – Она медлит, сомневаясь, и наконец произносит: – Мне казалось, что Мэнди может иметь отношение к смерти Джульетты.

От неожиданности я таращу глаза:

– Правда? Почему? Как?

Уилла поднимает голову:

– Не знаю. Но она ведет себя странно с тех пор, как Джульетта пропала. И я стала думать, что она в этом замешана, а тут Тревор во всем сознался… Но я до сих пор считаю, что Мэнди как-то причастна. Понимаю, это звучит абсурдно, но… – Уилла поднимает глаза, встречаясь со мной взглядом. – Иногда она пугает меня.

Вспоминаю, как вчера Ви вернулась в кафе вместе с Мэнди и Уиллой, проведя с ними день в доме Джульетты. До приезда мамы оставалось не так много времени, и я знал, что она разозлится, если увидит нас вместе. Но мы рискнули. Заказали напитки, сели в дальнем уголке, немного потусовались, а потом Мэнди и Уилла ушли.

Помню, я тогда подумал: вот она – нормальная жизнь. Вот что значит быть обычным подростком с друзьями и подружками и иметь возможность свободно тусить с ними. Я не заметил никакой напряженности между Уиллой и Мэнди. Ви тоже ничего об этом не сказала.

В последний раз я видел их вместе на вчерашней вечеринке в лесу и не обратил внимания, как они вели себя друг с другом. Интересно, может, я и заметил, но не понял, что Уилла держалась от Мэнди подальше…

– Но вы же лучшие подруги, – замечаю я.

Кажется, это задевает Уиллу, как будто я сомневаюсь в правдивости ее слов. Она поднимает бровь:

– А разве Кевин не был твоим лучшим другом? Ты сам сказал.

Резко, но верно.

– Да, точно, – соглашаюсь я. – Извини.

– Значит, ты понимаешь, – отвечает она. – Понимаешь, что значит иметь друга, которого боишься.

Вряд ли я когда-нибудь на самом деле боялся Кевина, но не буду спорить.

– Мне нужно перестать с ней общаться, но в таком маленьком городке, как наш, это нереально. Я боюсь, что если не буду делать то, что хочет Мэнди, и перестану притворяться ее лучшей подругой, она разозлится и тоже что-нибудь со мной сделает, – продолжает Уилла. Она моргает, слезы скапливаются на кончиках ресниц. – Она опасна, Коннор.

Раздумываю, не напомнить ли ей, что не Мэнди, а Тревор расправился с Джульеттой. Но тогда Уилла может решить, что я не принимаю ее страхи всерьез. А я совсем этого не хочу. Уилла сказала, что со мной ей спокойно, что она доверяет, верит мне.

И если она говорит, что боится Мэнди, я тоже ей верю. И сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить ее.

29

Гвен

Джосайя Паркер живет в центре штата. Эта местность не случайно прозвана Сосновой глушью – сплошные сосновые леса и почти ничего, кроме них.

У меня уходит больше часа, чтобы добраться до крошечного городка, где обитает Джосайя (если это вообще можно считать городом), и еще пятнадцать минут, чтобы добраться до самого́ дома. Бо́льшую часть пути я проклинаю сельские дороги и то безумное количество времени, которое потратила на них в ходе этого расследования.

И как люди могут что-то успевать, тратя столько времени на дорогу? Правда, я довольно долго жила и в более глухих местах и могла бы привыкнуть. На самом деле я понимаю: злость на дорогу – просто повод отвлечься от тревоги.

Я готова провести несколько часов за рулем, но только по пути домой. Хочу вернуться в Стиллхаус-Лейк и выяснить, что же, черт возьми, творится в нашем доме. Хочу обнять Ланни и убедиться, что с ней все хорошо. Хочу оказаться в объятиях Сэма, чтобы он хоть ненадолго разделил со мной тяжкий груз моих страхов, а я могла передохнуть.

Но вместо этого я плутаю по Сосновой глуши в поисках человека, который не хочет, чтобы его нашли, и, скорее всего, не пожелает со мной разговаривать. Возможно, я приехала зря.

Наконец, миновав несколько развилок, то и дело сворачивая не туда и возвращаясь назад, нахожу дом Джосайи. На самом деле не дом, а домишко, и смотреть-то не на что – чуть больше трейлера на пятачке среди сосен.

Паркуюсь на дороге, а не на подъездной дорожке, чтобы машину не заблокировали – не хочу рисковать: вдруг придется спасаться бегством. Проверяю пистолет, убираю его обратно в кобуру под мышкой, сверху надеваю куртку. Со стволом мне всегда спокойнее – особенно сейчас, когда неизвестно, чего ждать. Иду к домику и звоню в дверь.

Мне открывает молодой человек – ему за двадцать, но не больше тридцати, худощавый, с угловатым лицом, аккуратной стрижкой. Он слегка приоткрыл дверь, загораживая собой проем. Я тоже всегда так делаю – остаюсь за дверью, чтобы навалиться всем весом и закрыть ее, если понадобится.

Первым делом Джосайя смотрит куда-то мне за спину и только после этого – на меня. Еще одна знакомая привычка. Параноик, как и я. Но у меня есть на это причины. Интересно, у Джосайи тоже? Я уже в полной боевой готовности – на всякий случай.

– Чем могу помочь? – интересуется он.

Я заранее достала и открыла удостоверение. Джосайя бросает на него взгляд, мгновенно насторожившись.

– Гвен Проктор, – представляюсь я. – Частный детектив. Я хотела бы побеседовать с вами о Джульетте Ларсон.

При упоминании Джульетты он меняется в лице, замыкаясь.

– Послушайте, я уже беседовал с копами. С меня сняли все подозрения. У меня есть алиби на тот день, когда она пропала, его проверили. Это все, что вам нужно знать. Мне больше нечего сказать.

Он отступает в дом, начиная закрывать за собой дверь.

– Да, знаю, вы ни при чем, – говорю я. – Ее убийца признался сегодня утром.

Он замирает. На его лице отражается целая гамма чувств, в которой трудно разобраться.

– Она мертва?

Я киваю.

– Вы видели тело?

– Его пока не нашли.

Он на секунду задумывается и качает головой.

– Я не был бы так уверен, что она мертва. Пока не найдут тело.

Как странно и цинично это звучит – ведь речь о совсем юной девушке…

– Почему вы так считаете, мистер Паркер?

– Джосайя, – поправляет он.

– Хорошо, Джосайя. Вы думаете, она еще жива?

Он пожимает плечами:

– Не удивлюсь, если она устроила этот спектакль, только чтобы привлечь внимание. Она и раньше вытворяла подобное. Ей нравится портить людям жизнь.

Я хмурю брови. Его слова не вяжутся с тем, что я знаю о Джульетте.

– Семнадцатилетний парень в тюрьме. Тоже мне спектакль, черт подери…

Он фыркает:

– Вы не знаете Джульетту.

Ничего себе… Пока Джосайя не вызывает особого доверия. Однако преподобный Уокер был против того, чтобы я говорила с ним. И я хочу знать, почему.

– Что ж, – прошу я. – Просветите меня.

– А мне это зачем?

– Затем, что мальчика, который признался, зовут Тревор, и его бабушка наняла меня доказать его невиновность.

– Похоже, трудная задачка, если уже есть признание. – Паркер скрещивает руки на груди, прислонясь к дверному косяку. – Вы уверены, что это не он?

Не знаю, какого ответа он ждет, или это что-то вроде проверки, но я говорю правду:

– Я уверена, что нужно сохранять объективность до получения всех доказательств.

Он долго разглядывает меня:

– Ладно, я поговорю с вами. Но только не для протокола. Серьезно, не хочу, чтобы мое имя где-то всплыло. Эта девчонка и так уже испортила мне жизнь, и мне не нужны новые неприятности.

Я снова удивлена его враждебностью к Джульетте, особенно после новости о ее гибели. Большинство проявляют хоть какое-то уважение к мертвым, но не Джосайя. Правда, он не считает ее мертвой. Хотя трудно поверить, что пятнадцатилетняя девочка могла инсценировать собственное убийство, и никакие факты, которые я о ней знаю, не указывают на такую возможность.

Он указывает на пару кресел во дворе.

– Вы не против поговорить здесь? Без обид, но я не люблю незнакомцев в своем доме.

И я снова поражаюсь, насколько мы с Джосайей похожи: оба не доверяем людям. Мне тоже не нравится мысль оказаться взаперти в доме незнакомого человека, поэтому я соглашаюсь:

– Подойдет.

Джосайя ждет, пока я сяду первой, прежде чем последовать моему примеру. Кресла достаточно далеко друг от друга, и я уверена: если он вздумает напасть, я успею достать пистолет и защитить себя. Поэтому слегка расслабляюсь, но все равно начеку.

– Итак, расскажите про Джульетту, – прошу я, как только Джосайя устраивается в кресле.

Он вздыхает и откидывается на кресельную спинку.

– Господи, с чего же начать? – На секунду задумывается и продолжает: – Я вырос на Среднем Западе, в Айове. Переехал в Гардению после колледжа. Я никого там не знал, но в Объединенной методистской церкви была вакансия, а я как раз искал работу, параллельно подав заявление в семинарию. Мне хотелось стать пастором, работающим с молодежью… – Он мрачно качает головой.

Я уже знаю, что он работал в церкви, но все равно удивляюсь его намерению поступить в семинарию и стать пастором. В нем столько злости и обиды… Трудно представить, как он проповедует любовь и смирение.

– Джульетта была в моей группе. Она особо не выделялась. Сначала приходила изредка, потом чаще и стала постоянным членом группы. Но постепенно – так, что я и сам не заметил, – все поменялось. Она стала… – Джосайя делает паузу, подыскивая подходящее слово. – Проявлять интерес.

Любопытная формулировка.

– В каком смысле?

Джосайя ерзает в кресле. Ему явно не по себе.

– Она приходила пораньше, чтобы помочь мне. После собраний надолго задерживалась, помогала прибраться. Расспрашивала обо мне и моей жизни. Это трудно объяснить, потому что ничего особенного не происходило. Но все… накапливалось. Джульетта начала одеваться более… откровенно. В коротенькие обтягивающие маечки, под которыми явно не было лифчика. Она специально наклонялась поближе или прикасалась ко мне. Как я уже сказал, стала проявлять интерес.

Интересно, сколько здесь правды, а сколько воображения? Джосайя мог неверно истолковать ее намерения, если сам хотел верить, что Джульетта интересуется им. Не в первый раз мужчина, который старше девушки, видит сексуальный подтекст даже в невинном поведении.

– Сколько ей тогда исполнилось?

– Четырнадцать, когда все началось.

У меня такое выражение лица, что Джосайя вздыхает. Он не оправдывается – скорее выглядит усталым.

– Послушайте, я знаю, что вы подумали: что я извращенец. И видел то, что хотел увидеть. А Джульетта была просто невинной девочкой, и это я склонял ее к сексу. Да?

Он прав. Конечно, некоторые четырнадцатилетние развиты не по годам, но все равно почти дети. Неспроста правосудие относится к подросткам не так, как к взрослым: их мозг не вполне сформирован.

– Трудно поверить, чтобы четырнадцатилетняя девочка до конца понимала, что делает.

Я уверена, что такой ответ ему не понравится, но Джосайя соглашается:

– Я тоже так думал. До того, как встретил Джульетту. Она прекрасно понимала, что делает.

Он говорит о ней как о каком-то коварном монстре. В это трудно поверить, учитывая все, что я узнала о ней за последние дни. Нет даже намека, что она была кем-то еще, кроме прилежной ученицы, преданной подруги и любящей дочери. Даже в ее школьных записях нет ничего особенного – ни отстранения от уроков, ни дисциплинарных взысканий за плохое поведение.

– И что произошло?

Он смотрит куда-то вдаль.

– Я ошибся.

По моему опыту, большинство людей не любят признавать свои промахи, и тогда я начинаю искать более надежный источник. Но насчет Джосайи я еще не определилась.

– Как?

– Я позволил себе… быть польщенным ее вниманием.

Я пытаюсь сохранить нейтральное выражение лица, но не уверена, что получается. Мысль о том, что можно серьезно польститься вниманием четырнадцатилетнего подростка, выбивает из колеи. Четырнадцать – это еще ребенок. Невинный ребенок.

Я думаю о Конноре – он всего на год старше, а уже столько пережил. Побольше многих взрослых. У него на глазах арестовали мать, а отца приговорили к смертной казни. Его похищали, его преследовали, в него стреляли. Он видел смерть. Но Коннор не такой, как большинство ровесников. В свои пятнадцать он очень взрослый по сравнению с ними. Пока Джульетта беззаботно жила в маленьком южном городке, Коннору пришлось быстро повзрослеть.

Хотя, возможно, дело не только в этом. Мне проще думать о Джульетте как о наивном ребенке, а вот к Коннору, столько пережившему, я относилась как к взрослому.

Я бросила его наедине с самим собой после стрельбы в школе. Думала, что это правильно – дать ему возможность разобраться самому, – но, кажется, ошиблась. Взять хотя бы меня: как тяжело я пережила Сала-Пойнт, а ведь я взрослый человек. Можно ли ждать многого от подростка?

Я качаю головой, не зная, чему верить. Раньше я полагалась на интуицию и чутье, которые подсказывали, чего хочет от меня Коннор. Теперь оказалось, что и то и другое ненадежно. Я чувствую себя потерянной, брошенной на произвол судьбы.

«Сейчас не до сомнений», – говорю я себе. У меня расследование. Я обещала бабушке Тревора сделать все возможное, и то, что я отвлекаюсь на свои страхи, делу не поможет. К тому же страхи никуда не денутся, когда я закончу с Джосайей. Тогда и разберусь с ними.

Джосайя тяжело вздыхает, не замечая моих метаний:

– Нужно было остановить ее раньше. Дошло до того, что однажды вечером, когда мы вдвоем с Джульеттой наводили порядок после собрания группы, она начала приставать ко мне. Я отказал. Она смутилась и убежала. Я думал, на этом все. Джульетта не приходила несколько недель, а когда пришла, вела себя как ни в чем не бывало. Извинилась, сказала, что ей очень стыдно, умоляла не думать о ней плохо. Я согласился.

Пытаюсь сосредоточиться на рассказе и одновременно наблюдаю за Джосайей, ища намеки на то, о чем он сейчас думает на самом деле. Ловлю его взгляд, вслушиваюсь в нотки его голоса – пытаюсь найти доказательства лжи.

Он явно волнуется, но это и понятно, учитывая тему разговора. Однако я не замечаю никаких признаков, что его рассказ заранее отрепетирован или выдуман.

– Честно говоря, я решил, что на этом все закончилось, – продолжает он. – Она перестала вызывающе одеваться, не пыталась остаться наедине, делать всякие намеки. Она… стала вести себя как обычный ребенок. – Его губы кривятся. – Я просто гребаный идиот.

Даже удивительно, с какой горечью он это произносит. В его голосе все время ощущается злоба. Интересно, прорывалась ли она когда-нибудь наружу, способен ли Джосайя на жестокость?

– Что случилось?

Он проводит рукой по лицу, словно собираясь с духом, и продолжает:

– Однажды вечером в пятницу Джульетта пришла ко мне домой вся в слезах. Она выглядела ужасно – волосы растрепались, лицо опухло от слез. Одежда в грязи, подол разорван… – Он делает паузу, как будто снова мысленно прокручивает эту сцену, и вздрагивает. – Я не мог не впустить ее, а что мне оставалось? Она сказала, что встретилась со своим бойфрендом, дошло до поцелуев. Он захотел большего. Она отказалась, он пытался ее заставить. Она отбилась, ударила его сумочкой. Он выхватил сумочку, Джульетта убежала. А когда оказалась далеко, поняла, что в сумочке остался телефон и она не может никому позвонить. Вспомнила, что рядом живу я, и пришла ко мне, потому что не знала, где еще укрыться.

Я сдвигаю брови, не зная, верить ли Джосайе. В деле Джульетты нет никаких сведений, что на нее когда-то нападали. Хотя неудивительно: часто жертвы насилия скрывают это из стыда или страха. Я сама очень хорошо знаю, как многое дети могут скрывать от родителей. Но трудно поверить, что она не рассказала лучшим подругам. А может, рассказала, а они сохранили ее тайну… Хотя должны были знать, что такая информация важна для расследования.

Или я знаю о Джульетте далеко не все, или Джосайя лжет. Или, скорее всего, и то и другое.

– Продолжайте, – прошу я его.

– Я предложил проводить ее в полицию, но она отказалась. Тогда я предложил отвезти ее домой и рассказать родителям. Она ответила, что они убьют ее, если узнают. Спросила, можно ли принять душ и одолжить чистую одежду, и я согласился. И еще попросила мой телефон – позвонить другу, чтобы он приехал и забрал ее. Я ничего не заподозрил и дал позвонить. Она приняла душ, переоделась в мою старую футболку и шорты, а потом за ней приехал друг. Тогда я видел ее в последний раз – больше на собрания нашей группы она не приходила.

Кое-что в его рассказе меня настораживает:

– Кто забрал ее?

Он хмурится:

– Что вы имеете в виду?

– Вы сказали, ее забрал друг. Мне интересно кто. Джульетте было четырнадцать. В Северной Каролине действует система градуированных водительских прав. Водить машину ночью можно только с шестнадцати с половиной лет. Значит, тот, кто забрал Джульетту, должен быть старше. Вот мне и интересно, кто же это.

Похоже, я застигла Джосайю врасплох, как будто раньше он никогда над этим не задумывался.

– Не знаю.

– Девочка приходит к вам после нападения, а вы позволяете ей сесть в машину неизвестно с кем? Даже не подумали проводить ее? Поговорить с водителем? Узнать его имя?

Джосайя открывает и закрывает рот и опускает взгляд.

– Хотите знать правду? – наконец спрашивает он.

Я поднимаю бровь:

– А до этого вы говорили неправду?

Он смотрит мне в глаза:

– Я был так рад, что она уберется… И поэтому не спросил, кто за ней приедет, и не пытался узнать. Не хотел знать. Как только она зашла ко мне домой, мне сразу стало не по себе. Я подумал, что ей здесь не место, и боялся, что кто-нибудь может увидеть ее. Боялся, что она попросит проводить ее домой – знал, что не смогу отказать. Но еще я понимал, что не стоит разгуливать с ней ночью, когда она в таком виде и в моей одежде, – это может плохо для меня кончиться. Поэтому, когда Джульетта сказала, что позвонила другу и ее ждут внизу, я не стал задавать вопросов.

Похоже, он и в самом деле боялся. Насколько я могу судить, Джосайя от природы подозрителен и склонен к паранойе. Может, он зря подозревал Джульетту, но это не означает, что он не верит в то, что говорит.

Я по-прежнему молчу, и Джосайя, похоже, злится.

– Послушайте, разве вы никогда не прислушивались к интуиции? Так было у меня с Джульеттой. Что-то подсказало, что от нее будут одни неприятности, и я прислушался. И, как оказалось, не зря.

Его слова насчет интуиции попадают в цель.

– А почему, что случилось?

Джосайя снова ерзает в кресле, не сразу решаясь продолжить:

– Через две недели меня вызвал отец Уокер. У него сидел шеф полиции. Они сказали, что одна из молодых прихожанок обвинила меня в сексуальном насилии, и есть доказательства. Фотографии, сделанные на мой телефон и отправленные Джульетте.

Вот так поворот! Все, что до этого рассказал Джосайя, было не таким уж важным. Всякие мелочи, которые можно списать на недопонимание или слишком живое воображение. Но теперь речь об обвинении в преступлении. И очень серьезном преступлении.

Я уже знаю ответ, но все равно спрашиваю:

– Что за фотографии?

– Очень неприличные фотографии Джульетты в моем душе.

Я киваю. Ему не нужно больше ничего говорить. Джи Би расследовала несколько дел, связанных с детской порнографией, и я рада, что меня к ним не привлекали. Но я точно знаю, что за это очень жестко наказывают, особенно если дело расследуют на федеральном уровне и если речь идет о распространении порнографии. Если б обвинения в адрес Джосайи подтвердились, ему грозил бы не один десяток лет тюрьмы.

– У них были эти фотографии? – спрашиваю я. Он кивает. – Вы их видели?

Джосайя ерзает, ему очень не по себе.

– Только одну, но этого было достаточно.

– Достаточно для чего? – не унимаюсь я.

Он явно не хочет отвечать, но все-таки отвечает:

– Достаточно, чтобы понять, что это фото Джульетты, причем непристойное и снятое в моей ванной комнате.

Чертовски серьезная улика.

– Это не все, – продолжает он, прежде чем я успеваю отреагировать. Я приподнимаю брови и жду продолжения. – Фотографии были сделаны на мой мобильник, отправлены Джульетте и сопровождались очень похабными намеками.

Еще хуже, чем я думала. Трудно не позволить чувствам взять верх над разумом. Я невольно думаю о Ланни, моей милой девочке, и о том, как бы я поступила, если б узнала, что с ней случилось что-то подобное. Скрыть отвращение и гнев нелегко, и я не до конца уверена, что у меня получилось.

– Вы можете это объяснить?

– Когда она попросила телефон позвонить другу, то сделала селфи в моей ванной комнате и послала себе фотографии вместе с комментариями. А потом удалила все из моего телефона, чтобы я ни о чем не подозревал. Я был просто в шоке.

На лице Джосайи появляется проблеск надежды, что я поверю ему. Но надежда тут же исчезает, сменившись усталостью. Он понимает, как нелепо это звучит.

– Значит, по-вашему, она все подстроила, – резюмирую я.

– Да, – твердо говорит Джосайя. – Она меня подставила. Меня обвинили в изготовлении и распространении детской порнографии, мне грозили десятки лет тюрьмы. Но шеф Паркс предложил сделку. Сказал, что жертва не хотела бы публичной огласки в суде и все такое. Она хотела все замять. В конце концов я согласился уехать из города и пообещал больше никогда не работать ни с детьми, ни в церкви. – Он хрустит пальцами. – Вот так пришел конец моей мечте стать молодежным пастором.

Любопытная история, но очень уж удобная для Джосайи. Что более вероятно: он воспользовался Джульеттой или Джульетта воспользовалась им?

Я задаю очевидный вопрос:

– Почему вы не подали в суд, если невиновны?

Джосайя смеется, но его смех совсем невеселый.

– Послушайте, и так понятно, чем бы все кончилось. Джульетта предъявила бы мне обвинения, и я оказался бы в центре внимания всего городка. Каждый мой шаг рассматривали бы под лупой. Всякий раз, когда я выпивал в баре, всякий раз, когда ходил на свидание, все грязное белье вытаскивали бы наружу как доказательство, что я извращенец. Под прицелом оказались бы мои бывшие девушки, мои родители. И хотя ничего не доказали бы, потому что я не сделал ничего плохого, – это уже не важно. От такого обвинения не отмыться. Послушайте, я все понимаю, я тоже феминист. Я за то, чтобы верить женщинам: слишком долго их жалобы на сексуальное насилие и домогательства игнорировали или отмахивались от них. Но здесь совсем другое. Джульетта хотела уничтожить меня, и у нее почти получилось, черт побери. У нее многое получилось. Посмотрите, где я живу, – с горечью говорит он, разводя руками вокруг. – Думаете, я этого хотел?

Джосайя прав. Мой первый порыв – поверить версии Джульетты, что вполне естественно. Она вполне правдоподобная и очень трагичная. Девочка влюбляется в мужчину и не понимает, во что ввязывается. Такое часто случается.

Вот только… Не думаю, что Джосайя лжет. Или он говорит правду, или так долго убеждал себя в правдивости этой истории, что она стала для него реальностью. И если он говорит правду, мне придется кардинально пересмотреть отношение к Джульетте.

– По вашим словам выходит, что Джульетта какая-то социопатка.

Он пожимает плечами:

– Вполне возможно. Социопаты в самом деле существуют.

Я бы согласилась, но пока не вижу никаких признаков социопатии у Джульетты. Если она такой опытный манипулятор и готова на многое, чтобы разрушить чужую жизнь, то должны быть еще какие-то проявления ее социопатии.

Да, интуитивно я хочу поверить Джосайи, но не готова сделать это прямо сейчас. Было бы гораздо проще, если б у меня появились убедительные доказательства.

– У вас есть какие-то доказательства вашей версии?

Джосайя качает головой:

– Мое слово против ее слова.

– Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

– Если вы говорите правду и Джульетта действительно мертва, то нет. – Он морщится, уставившись на свои руки, как будто только что осознал горькую правду. – Я всегда надеялся, что однажды она раскается и признается. Надеялся, что тогда смогу зажить прежней жизнью. Но если Джульетты больше нет, то правда умерла вместе с ней.

Он со вздохом откидывается в кресле:

– Послушайте, я понимаю. Вы мне не верите, потому что не хотите верить. Это противоречит вашей картине мира. Никто не хочет верить, что женщины способны выдумать такое. Но это случается. И, по статистике, не так уж редко – вы и сами знаете.

Конечно, он прав: ложные обвинения встречаются, это нельзя отрицать.

– Я не сказала, что не верю вам.

Он недоверчиво хмыкает:

– Ладно, не важно. Одно обвинение может разрушить всю жизнь. Даже спустя месяцы, годы, когда расследование давно закончилось, факты не подтвердились и человек оправдан, все равно все помнят: его обвиняли. И жизнь сломана.

Джосайя ничем не выказывает, что узнал меня, так что ему вряд ли известно о моем прошлом.

Ему незачем знать, что я год провела в тюрьме по ложному обвинению – как соучастница бывшего мужа, убийцы стольких женщин. Незачем знать, что я до сих пор сталкиваюсь с этими обвинениями. И не только благодаря сумасшедшим поклонникам и последователям Мэлвина, но и благодаря тем, кто в свое время, когда меня арестовали, прочли только газетные заголовки, а потом даже не удосужились узнать, что меня оправдали.

Эти ложные обвинения все изменили в моей жизни: имя, место жительства, работу, ощущение защищенности. Может, отчасти поэтому я верю Джосайи. Я вижу в нем то, через что прошла сама: гнев и беспомощность перед лицом несправедливости. Ложные обвинения – это так тяжело… Пусть правда на твоей стороне, вдруг оказывается, что до этого никому нет дела.

Да, это самое печальное: знать, что ты прав, а всем наплевать.

Я думаю о бабушке Тревора, совершенно уверенной в невиновности внука. О ее отчаянии из-за того, что полицейские не захотели ее слушать. О ее ужасе из-за того, что никто никогда ей не поможет.

– Думаете, Джульетта могла провернуть то же самое с этим мальчиком, с Тревором? Которого обвиняют в ее похищении и убийстве?

Джосайя разводит руками:

– Не исключено. Честно говоря, я только рад, что она от меня отстала. Когда ко мне заявились копы из Гардении и сказали, что Джульетта пропала, я просто запаниковал. Решил, что она снова меня подставила. Хвала Господу, у меня алиби, иначе я уже оказался бы за решеткой.

Я хмурюсь, вспомнив, что Джосайя уже говорил: полиция Гардении вышла на него. Хотя в деле Джульетты об этом ничего нет. Иначе мне было бы гораздо проще разыскать Джосайю.

– В полицейских отчетах нигде не сказано про ваш допрос.

Похоже, Джосайя не удивлен.

– А зачем им это надо? Меня исключили из числа подозреваемых, так что нечего ворошить прошлое.

И все-таки мне это не нравится. Не нравится, что полиция скрыла такой факт.

Джосайя подается вперед, уперев руки в колени.

– Послушайте, вы спросили про Джульетту. Я все рассказал. Можете верить, можете нет. С этой девушкой было что-то не то. Если вы спро́сите, опечален ли я ее смертью, то не могу сказать, что это так. – Он встает. – Скажу только одно: я недооценил Джульетту и дорого за это поплатился. Если вы повторите ту же ошибку, это будет уже на вашей совести. А теперь, если вы не против, я хочу, чтобы вы убрались отсюда и никогда не возвращались.

Он поворачивается и уходит в дом, хлопнув дверью.

30

Гвен

Сэм звонит, когда я возвращаюсь в город. Едва услышав его голос, понимаю: что-то произошло.

– Что случилось?

– У нас проблема.

Съезжаю на обочину и включаю аварийные огни. Сердце колотится как бешеное.

– Говори.

Он так тяжело вздыхает, что его напряжение передается мне по телефону.

– Кец ездила в лабораторию, и они сделали анализ образцов крови из нашего дома.

Я хмурюсь:

– Вроде хорошая новость…

– Это был Леонард Варрус.

Это имя – как гром среди ясного неба.

– Боже мой…

– Да, – говорит Сэм и после недолгой паузы добавляет: – Они думают, что я тоже имею к этому отношение.

Звучит так смехотворно, что я и правда смеюсь:

– Серьезно? Что за ерунда. Они не могли так подумать…

– У них есть доказательства.

Смех застревает в горле. Вдруг я понимаю, почему у Сэма такой голос. Ему страшно. По-настоящему страшно. И это приводит меня в ужас.

– Погоди. Ты хочешь сказать, что полицейские – и моя лучшая подруга Кец тоже – думают, что ты убил Леонарда Варруса? Прямо в нашем доме?

– Кец – вряд ли, а вот другой детектив – он новенький, детектив Диакос, – похоже, уверен, что я замешан.

Мысли путаются. «Но ты бы никогда…» Я не заканчиваю фразу: просто не могу. Я хотела сказать, что Сэм никогда не сделал бы ничего подобного, никогда не прибегнул бы к насилию – даже против врага. Но так ли это на самом деле?

Он не один год преследовал меня и мою семью. Именно он нарисовал мишени на наших лицах. Он выследил нас в Стиллхаус-Лейке.

Леонард Варрус угрожал нашей семье. Семья для Сэма все, и я не знаю, на что он способен, чтобы защитить нас. Может, и на убийство.

Видимо, Сэм читает мои мысли, потому что произносит:

– Гвен, клянусь, я совершенно ни при чем.

Я ни за что не попросила бы его поклясться, но все равно рада, что он так сказал.

– Знаю.

Мы оба очень долго шли к этому, и нам потребовалось немало усилий, но теперь я люблю Сэма и доверяю ему как никому.

И все же я знаю, что есть какие-то вещи, которые он скрывает от меня. Как и я что-то скрываю от него. Сэм никогда не рассказывал мне, что именно Мэлвин записал в дневнике сестры Сэма, – подробности ее гибели. А я никогда не рассказывала, как близка была к смерти в Мрачном заливе.

И дело не в том, что Сэм не поймет, или осудит, или станет любить меня не так сильно. Просто я должна разобраться в себе и только потом рассказывать кому-то другому.

Сэм судорожно вздыхает, и я понимаю, как ему тяжело и одиноко. Мне нужно быть с ним. Мы должны быть вместе. Как семья.

– Выезжаем сегодня вечером, – я уже все решила. – Будем в Стиллхаус-Лейке к утру.

– Но ты не можешь…

Я свирепею. Не терплю, когда мне указывают, что можно, а что нельзя.

– Разумеется, могу.

– Журналисты уже здесь. Ланни сказала, они шныряют вокруг дома. Как только ты приедешь, они примутся за тебя, а значит, и за Коннора. Мы не можем так поступить с ним.

У меня внутри все переворачивается. Я думаю о Конноре, оставшемся в мотеле. Как он успокоился после нашего последнего разговора. И во многом потому, что мы решили пока остаться здесь – подальше от всего. От того, что случилось в школе. Хотя мы не можем прятаться вечно. Рано или поздно вернемся домой, и Коннору придется столкнуться с реальностью.

– Не нравится мне это. По-моему, неправильно быть так далеко от тебя. Сейчас нужно держаться вместе. Единым фронтом.

– Мне тоже не нравится, но я боюсь, что если вы с Коннором приедете, станет только хуже. И сейчас-то все довольно паршиво… Плохо, Гвен. Совсем плохо.

Роняю голову на руль. Почему с нами всегда так? Почему наша жизнь катится под откос в самый неожиданный момент?

Я снова выпрямляюсь:

– Расскажи.

– После нашего разговора с Лео тот пошел в полицию и подал заявление, что я угрожал ему. Якобы я сказал, что доберусь до него и все такое.

– А ты правда угрожал?

– Не помню. Хотя вполне возможно. Я не помню подробностей, но Лео, видимо, записал разговор. У калифорнийской полиции есть расшифровка.

В голове пульсирует, я сжимаю виски:

– Это несерьезно. Он первый угрожал нам. Так что его обвинения сомнительны.

– Лео был в Стиллхаус-Лейке, – продолжает Сэм. – Распечатки его звонков это подтверждают. Он приехал позавчера вечером, а потом пропал. Его мобильник выключен. Он опоздал на обратный рейс в Калифорнию. Не пользовался кредитками. Он исчез.

– Он взрослый человек и может приезжать и уезжать, когда вздумается. И если никто не говорил с ним пару дней, это не доказывает, что Лео убили.

– За исключением крови в нашем доме, – замечает Сэм.

Да, верно. Факт не в нашу пользу.

– Ладно, а как насчет алиби? Ты же был с Ланни в Рейне.

– Я тоже так думал. И поэтому не обратился к адвокату, когда детектив предложил побеседовать. Я же знаю, что невиновен, вот и решил, что все будет в порядке…

В его голосе такая горечь, что у меня замирает сердце. Я не могу винить Сэма за то, что он решил обойтись без адвоката. Когда вы невиновны, то уверены: система защитит вас. Но система действует не так. Она предназначена для вынесения обвинительных приговоров и предотвращения их отмены.

Хотя сейчас слишком поздно объяснять это Сэму.

– У них есть запись с камеры, когда я выхожу из отеля. Я пошел присмотреть за Ланни, когда она отправилась на вечеринку. На парковке, где я сидел в машине, нет камер, так что нельзя доказать, что я там действительно был. Примерно в это время дорожные камеры засняли мой пикап по дороге в Стиллхаус-Лейк.

Я качаю головой, пытаясь разобраться:

– Но откуда у них снимки твоей машины, если ты никуда не ездил?

– Я не знаю. – В голосе Сэма слышится отчаяние. – Какой-то абсурд.

– Ты сам сидел в машине, так что угнать ее не могли, – замечаю я.

Сэм соглашается.

– Значит, кто-то взломал полицейские камеры или замаскировал другую машину под твой пикап.

– И то, и другое очень сложно, – отвечает Сэм.

– Ты же сам говорил, что Варрус разбогател? С деньгами все гораздо проще.

Сэм ничего не отвечает, да и что тут скажешь… Ведь за деньги и правда можно купить многое. Мы сами убедились в этом в случае с «Авессаломом». Когда кто-то при деньгах выбрал вас своей мишенью, вы мало что можете.

– Мы будем бороться, – говорю я. – Лео наверняка где-то ошибся. Не мог не ошибиться. У него не хватит ума провернуть такое, ни разу не проколовшись. Как только мы во всем разберемся, обвинение против тебя развалится.

– Если разберемся, – отвечает Сэм.

Я хмурюсь. Это не похоже на него – быть таким пессимистом.

– А Кец что говорит? Она же тебя знает – знает, что ты не имеешь к этому никакого отношения.

– Я с ней не говорил. Я пока в участке. Детектив попросил задержаться, на случай если у него еще появятся вопросы.

31

Кеция

Как только вечером звонит телефон, я сразу понимаю: это тот самый звонок, которого я боялась. Делаю глубокий вдох, беру себя в руки и провожу пальцем по экрану для ответа. Не успеваю сказать «привет», как Гвен рявкает:

– Как это понимать, черт побери?

Конечно, я знаю, о чем она. О допросе Сэма Диакосом и о том, что я не вмешалась.

– Я знаю, Гвен. Мне очень жаль.

Мне правда жаль. Утром я доверилась интуиции и попросила детектива Диакоса поговорить с Сэмом, а теперь сомневаюсь, правильно ли поступила.

– Ты считаешь, что Сэм имеет отношение к происшествию в нашем доме? – резко спрашивает она.

– Нет, конечно.

В другой ситуации меня обидел бы такой вопрос, но сейчас я понимаю ее страх.

– Его подставили, – говорит Гвен.

Я довольно долго изучала улики и пометки, сделанные Диакосом в ходе допроса, и я с ней согласна:

– Похоже, что так.

– Тогда почему ты сидишь сложа руки? – Я слышу злость в ее голосе, и это ранит меня в самое сердце. – Кец, почему ты не позвонила мне сразу, черт побери? Я бы сказала тебе, что Сэм ни при чем!

Она явно намекает на предательство. Стараюсь пропустить это мимо ушей. Я знаю, о чем Гвен думает, но не говорит вслух: после всего, через что мы прошли в Сала-Пойнт, как я могла не позвонить ей в ту же минуту, когда в деле всплыло имя Сэма?

– Потому и не позвонила, что знаю: Сэм невиновен, – отвечаю ей. – Я участвую в расследовании, и это все осложняет. Предупреди я тебя, полицию могли бы обвинить как минимум в предвзятости, а как максимум – в сговоре. Меньше всего твоей семье нужно, чтобы расследование осложнилось обвинениями в пристрастности. Если твои недоброжелатели решат, что к тебе относятся по-особенному из-за наших личных отношений, то никогда не поверят в невиновность Сэма даже после снятия официальных обвинений.

– Они и так не поверят. Для них мы всегда будем виноватыми.

– Прости. Ты же знаешь, я никогда бы не сделала ничего, что могло бы подвергнуть опасности тебя или твою семью.

– Я знаю. Просто… – Гвен не может подобрать подходящие слова.

– Ты напугана, – заканчиваю я за нее. Гвен – одна из самых сильных людей, которых я знаю, и ей нелегко признать свою слабость.

– Мне не нравится, что мы так далеко. Не нравится, что Сэм там совсем один.

– Он не один, – напоминаю я. – Мы с Хави присмотрим за ним. Не дадим в обиду.

– Кец, у тебя связаны руки. Ты не можешь вмешаться, если нет доказательств. Твои возможности не безграничны.

Вот только Гвен забывает, что я все поставила на карту, когда помогла ей в Сала-Пойнт.

– Не забывай, что я готова на все, когда речь о тебе и твоей семье.

– Все равно я должна быть рядом с Сэмом.

– Ты должна прежде всего позаботиться о Конноре, – напоминаю я. – А я позабочусь о Сэме и Ланни. Обещаю.

– Как там Ланни? В порядке?

– Снова пошла на пробежку.

Даже по телефону я догадываюсь, что Гвен хмурится.

– Но уже поздно.

– Я сказала ей вернуться до темноты. У нее с собой телефон и перцовый баллончик. – Гвен набирает в грудь воздуха, чтобы возразить, но я обрываю ее. – Ей нужна отдушина, – говорю я. – Сегодня она испекла кучу печенья. Она не может целыми днями сидеть взаперти. Ланни знает, как обезопасить себя.

Гвен вздыхает:

– Проверь, чтобы она бегала без наушников. Ей нужно быть начеку.

Я улыбаюсь:

– Хорошо, напомню ей.

– Сообщишь, как будут новости по делу?

– Конечно, – обещаю я.

– Не нравится мне это, Кец.

– Знаю.

Мы прощаемся. Я со вздохом отключаюсь и потягиваюсь, пытаясь найти хоть какое-то облегчение от постоянной боли в суставах. Хави замечает, подходит и кладет руку мне на живот. Чувствую, как ребенок шевелится под его прикосновением, и улыбаюсь, несмотря на напряжение в моем теле.

– Все в порядке, querida[28]? – спрашивает он.

Я киваю, но потом передумываю и качаю головой:

– Не знаю, правильно ли я поступила, подключив Диакоса. А если он решит обратиться к окружному прокурору?

– Ты сделала то, что считала нужным. Диакос – хороший, опытный полицейский. Не зря его повысили до детектива.

– Он просто чертов ребенок, – ворчу я. – Поверить не могу, что позволила ему поговорить с Сэмом без меня. Я бы его попридержала. О чем я только думала?

У меня начинается изжога, и я прижимаю ладонь к груди, словно это как-то поможет.

Хави прижимается губами к моему виску.

– Тебе надо успокоиться, corazon[29]. Вспомни, что сказал доктор насчет твоего давления сегодня утром.

Я оборачиваюсь, упираю руки в бока и пристально смотрю на него.

– Знаешь, что на самом деле помогает снизить давление? – И продолжаю, не дожидаясь ответа: – Сказать кому-нибудь успокоиться.

– Кец…

Я качаю головой. Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и злюсь еще сильнее: я не люблю плакать, но в последнее время делаю это почти каждый день из-за чертовых гормонов беременности.

– Ты не понимаешь, – я вытираю глаза. – Из-за меня Сэм может угодить за решетку.

Едва я произношу это, как входная дверь распахивается, с громким стуком ударившись о стену. Я оборачиваюсь, рука машинально тянется за пистолетом, но я уже убрала его в сейф, когда вернулась домой.

Однако Хави по-прежнему при оружии. Он отталкивает меня назад, загораживает и выхватывает пистолет.

В комнату врывается Ланни. Может, она и заметила пистолет Хави и его оборонительную стойку, но ничего не говорит. Вместо этого подбоченивается и вздергивает подбородок.

– Что, черт возьми, вы несете? Что значит «Сэм может угодить за решетку»?

Хави расслабляет плечи и плавным, едва заметным движением засовывает пистолет обратно в кобуру. Я выхожу из-за его спины.

– Ланни, дорог…

Она только качает головой и упрямо стискивает зубы. Я столько раз видела это выражение у ее матери, что понимаю: спорить бесполезно.

– Скажите, что случилось, – требует Ланни.

Я смотрю на Хави. По его лицу понятно: о чем сказать Ланни, решать только мне. И я решаю рассказать ей все. Если нам приходится жить под одной крышей и я отвечаю за Ланни, то хочу, чтобы она все знала. Знание – это оружие.

Со вздохом отодвигаю стул от кухонного стола и опускаюсь на него.

– Я говорила о том, что случилось в вашем доме.

Ланни садится напротив. Ее спина еще напряжена, выражение лица настороженное. Она молча ждет продолжения.

– Мы предполагаем, что там кого-то убили. Тела нет, так что наверняка не знаем, но было много крови. Уже установлено, что она принадлежит человеку по имени Леонард Варрус.

Ланни морщит лоб, пытаясь вспомнить это имя.

– А я его знаю?

– Может, и нет. Он был знаком с твоими родителями и, видимо, угрожал им. Сэм пригрозил ему в ответ, а теперь Варрус исчез. Возможно, его нет в живых.

Ее передергивает от предположения о причастности Сэма.

– Сэм никого не убивал. Он бы не стал. Если только это не самооборона.

Я медлю с ответом. Хави подходит сзади и ободряюще кладет руку мне на плечо.

– Могут появиться улики, которые доказывают его причастность. Расследование ведет другой детектив. Сейчас рассматривается вопрос, выдвигать ли обвинения.

После недолгого раздумья плечи Ланни опускаются.

– Черт… Это хреново, да?

Надо бы попросить ее следить за языком, но это не мое дело. К тому же сейчас самое подходящее время для ругательств.

– Ну да, не очень хорошо, – соглашаюсь с ней.

Она морщит лоб:

– А почему не вы этим занимаетесь?

Я опускаю глаза на стол, царапая большим пальцем его деревянную поверхность. Внутри все сжимается от беспокойства.

– Я побоялась обвинений в предвзятости. Я уверена, что Сэм совершенно ни при чем, и решила, что будет лучше, если такой же вывод сделает кто-то другой, незаинтересованный. – Поднимаю глаза и встречаюсь с ней взглядом. – Возможно, я ошиблась.

Ланни обдумывает мои слова, прикусив губу и уставившись куда-то в пустоту.

– Какие улики против папы?

Я понимаю, к чему она клонит, и не уверена, что это хорошая идея.

– Знаю, ты хочешь помочь, но…

Ланни не дает договорить. В ее взгляде столько решимости, что на секунду у меня перехватывает дыхание: сейчас она так похожа на свою мать…

– Это моя семья, – заявляет она. – Я не хочу помочь, а помогу. С тобой или без тебя.

32

Гвен

Встаю спозаранку, хотя накануне легла очень поздно. Первым делом проверяю, как дети: разумеется, еще спят. Пишу Сэму, он не отвечает. Раздумываю, не написать ли Кец, но вспоминаю, как важно высыпаться во время беременности.

Поэтому, чтобы отвлечься, снова погружаюсь в расследование. Начинаю с папки, посвященной Джульетте. Я уже перечитывала все не один раз, но сейчас стоит взглянуть под другим углом – в свете того, что я узнала от Джосайи. Может, это и нелепо, но что, если Джульетта на самом деле маниакальная социопатка? Значит, я что-то упустила, потому что считала ее милым, слегка наивным, но в общем-то обычным подростком.

Если она действительно социопатка, а я этого не заметила, паршивый же из меня детектив.

Начинаю с ее компьютера, просматривая ее интернет-историю точно так же, как делала это с Кевином. Джульетта подолгу зависала в интернете и днем и ночью. Часто смотрела уроки макияжа, посмотрела несколько показов мод и ролики, обучающие позировать для фотографий.

Потом переключаюсь на ее телефон. Это резервная копия, которую сделали ее родители с ее мобильника на новый телефон, а не просто материалы из досье ФБР. Есть что-то личное, особенное, когда держишь телефон в руках и просматриваешь приложения, как делала бы сама Джульетта. Не сравнить с беглым просмотром сухого отчета о его содержимом.

Просматривая телефон, вдруг кое-что замечаю. И у Джульетты, и у Кевина установлена одна и та же игра. Причем у Джульетты нет никаких других игр, даже пасьянса. У Кевина их полно, но все хитрые, сложные. А эта с виду очень-очень простая – обычно сын такими не интересуется.

Проблема в том, что у меня нет копии телефона Кевина. Федералы с помощью программы извлекли из него все данные и составили отчет. В нем перечислены все приложения, установленные в мобильнике, но запустить их нельзя.

Зато можно у Джульетты. В этом преимущество полноценного клона телефона: он работает. Запускаю приложение, и сразу появляется начальный экран с предложением ввести свое имя. Недолго думая, пишу: «Джульетта». Изображение на несколько секунд зависает, и игра вылетает. Делаю еще несколько попыток, перебирая разные варианты, но результат тот же.

Пожав плечами, уже собираюсь забыть про приложение как неработающее, но что-то останавливает меня. Если оно не работает, зачем тогда его оставлять? И у Джульетты, и у Кевина телефоны настроены так, что неиспользуемые приложения автоматически удаляются. Но раз эта игра не требовала переустановки, значит, использовалась недавно.

Как вышло, что два совершенно незнакомых человека совсем недавно использовали одно и то же неработающее приложение? Это бессмысленно. Включаю ноутбук и углубляюсь в фэбээровский отчет о данных, извлеченных из телефона Кевина. Странно, что это приложение занимает необычайно много места – гораздо больше, чем любые другие игры.

Здесь что-то не так. Открываю новую вкладку в браузере и ищу информацию об игре. Увидев первый же результат поиска, округляю глаза и едва не смеюсь. Оказывается, это никакая не игра, а замаскированный под нее чат.

Секретное приложение.

Значит, нужен пароль. Пробую ввести код блокировки экрана Джульетты – не подходит. Сижу, уставившись на загрузочный экран, и пытаюсь понять, что делать дальше. А потом вспоминаю объяснения Коннора, как он получил доступ к аккаунту Джульетты на сайте знакомств. Он говорил, что в материалах дела есть список ее паролей, и они укладываются в определенную схему.

Беру папку и листаю, пока не нахожу страницу с показаниями сына. Конечно, у Джульетты есть пароль, которым она пользуется в качестве основного, а на разных сайтах использует его варианты. Чувствую себя неловко, поскольку совсем недавно ругала Коннора ровно за то же самое. Но меня уже не остановить. После нескольких попыток успешно преодолеваю заставку.

И в награду за старания получаю окошко чата. В списке контактов Джульетты есть только один, с которым она переписывалась, – Бо. Скорее всего, тот самый – с сайта знакомств. Тот, кого мы проследили до дома Тревора Мартиндейла.

«Кто угодно может подменить IP-адрес», – напоминаю я себе. Не факт, что именно Тревор переписывался с Джульеттой.

Начинаю просматривать переписку – сотни сообщений, если не тысячи, за несколько месяцев. И вдруг – стоп! – знакомое лицо на фото. Сообщение от Бо, но на фотографии – Тревор. Он сидит на корточках на заднем дворе возле старых автомобилей, держа на руках щенка.

Я недоуменно моргаю. Я почти убедила себя, что Тревор невиновен – его как-то подставили, чтобы свалить вину за чужое преступление. Учитывая его чистосердечное признание и все, что я узнала от его бабушки, он не мог похитить Джульетту. Единственная ниточка между ним и ней – показания Уиллы и Мэнди, которые казались мне все более неубедительными. Но теперь я уже ни в чем не уверена.

Прокручиваю переписку дальше, пока не натыкаюсь на еще одну фотографию. Снова Тревор. Он стоит в кузове своего пикапа, голый по пояс, с поднятыми над головой руками на фоне красочного заката. Есть и другие его снимки – с друзьями, на пляже, на футболе.

Откидываюсь на спинку кровати, голова идет кру́гом. Пока сложно делать какие-то выводы, кроме одного: Тревор и есть Бо.

Бо – это Тревор. Он похитил Джульетту, но зачем?

«Понятное дело зачем», – думаю я с замиранием сердца. Прокручиваю переписку до конца. Последние сообщения отправлены за несколько дней до исчезновения Джульетты.

Бо: Давай встретимся. Лично.

Джульетта: Ты серьезно?

Бо: Да, давай сделаем это.

Джульетта: Как? Когда?

Бо: Я возьму машину, поеду на юг и найду место, где мы сможем побыть наедине. Скину сообщение.

Джульетта: Правда? Я наконец встречусь с тобой? Поверить не могу! Я мечтала об этом месяцами.

Бо: Да, я тоже.

Джульетта: Я люблю тебя.

Следующее сообщение от него – просто ссылка. Перехожу по ней. Приложение карт открывается с флажком посреди какой-то глухомани. Прокручиваю страницу, пока не появляется название дороги – Траппер-роуд, петляющей среди государственного леса.

Чтобы лучше рассмотреть местность, переключаюсь на вид со спутника. Среди густого соснового бора иногда проглядывает лесовозная просека. Еще увеличиваю масштаб и с удивлением обнаруживаю на карте темное пятно. Похоже, какое-то строение.

Сердце бьется быстрее. Странное место для встречи. Если только вы не хотите, чтобы точно никто не помешал.

Строю маршрут и удивляюсь, что это место всего в нескольких милях отсюда по прямой, а по дороге получается больше часа езды. Смотрю на часы: ого, уже начало рабочего дня…

Думаю, не позвонить ли шефу Парксу и сообщить о своем открытии, но вспоминаю его предупреждение во время нашей последней встречи. Он закрыл дело и сделал себе громкое имя. А я поставила бы под сомнение его достижение. Вряд ли он обрадуется.

Риск слишком велик. Я поеду сама и осмотрю окрестности: не найдется ли чего-нибудь интересного. А если найдется, то всегда успею позвонить Парксу. Хватаю ключи и просовываю голову в соседнюю дверь. В комнате детей еще темно, они валяются в постелях, лица подсвечены экранами телефонов.

– У меня появились кое-какие дела. Меня не будет по крайней мере несколько часов. С вами все будет в порядке?

– Конечно, – отвечает Коннор. Ви согласно кивает.

Я жду, что они спросят, куда я еду или можно ли им со мной, но они не спрашивают. Только Ви просит:

– Ничего, если мы попозже сходим в кафе?

– Держите телефоны при себе, – наставляю их. – И смотрите в оба.

Ви закатывает глаза:

– Да, да, остерегайтесь бугимена, бла-бла-бла…

Коннор, похоже, чувствует мое раздражение таким ответом и понимает, что я могу вот-вот передумать и запретить им пойти в кафе. Он откладывает телефон в сторону, садится в кровати и смотрит прямо на меня.

– Мы будем вести себя осторожно, мам, обещаю.

– Да, миз Пи, – добавляет Ви. – Я просто тебя дразнила. Мы будем паиньками.

– Сообщу, когда вернусь. – Я пока не говорю, что, возможно, очень скоро мы поедем в Стиллхаус-Лейк. Вряд ли они обрадуются, но что поделаешь…

Сажусь в машину и, перед тем как выехать с парковки, звоню Майку. Когда он отвечает, на заднем плане очень шумно. Значит, я отвлекаю его, ну и плевать. Рассказываю о секретном приложении.

– То есть мы его пропустили? – уточняет он.

– В материалах я ничего не нашла.

Он чертыхается.

– Спасибо, что сообщила. Я сделаю это приоритетной задачей.

– Если появится что-нибудь насчет Коннора, скажи сначала мне. Обещай.

Помедлив, он отвечает:

– Ты будешь первая, кому я позвоню.

33

Коннор

Еле дождавшись, когда за мамой закроется дверь, тянусь за телефоном. Сообщение от Уиллы. Пытаюсь скрыть глуповатую улыбку, но у меня не очень получается, раз Ви фыркает.

– Ты же знаешь, что завтра мы, скорее всего, свалим отсюда? И вы никогда больше не увидитесь?

– Ты просто кайфолом, – я сверлю ее взглядом.

– Нет, реалистка. У меня было полно шашней, и, уж поверь, ты ведешь себя неправильно.

– Это не шашни, – протестую я.

Ви смеется.

– Слушай внимательно, – она придвигается ближе. – Как я уже сказала, ты ведешь себя неправильно. Не втюриваться в тех, с кем крутишь шашни, – главное правило.

– Ну да, мне нравится Уилла. И что с того?

– Она разобьет тебе сердце, вот что.

– Не обязательно. Мы можем поддерживать отношения на расстоянии. Может, еще увидимся. Кто знает…

– Я знаю. Завтра мы свалим, ты будешь вздыхать о ней и, конечно, будешь ей писать. Потом она начнет отвечать не так быстро, как раньше. Ты станешь сомневаться во всем. Будешь ломать голову, нравишься ли ей по-прежнему или она кого-то встретила. Начнешь по многу раз перечитывать каждое ее сообщение, пытаясь понять, что она на самом деле имела в виду. И в конце концов станешь несчастным. – Она всплескивает руками. – Вот почему нельзя втюриваться в тех, с кем у тебя шашни. Наслаждайся тем, что есть, и будь готов, что оно быстро закончится.

Ви все так красочно расписала, что легко поверить: именно так и будет. Меня просто корежит от этого.

– А что насчет Мэнди?

– А что Мэнди?

– Я видел, как ты на нее смотрела. Расскажешь Ланни, что встретила другую?

Она пожимает плечами:

– Ланни и так знает.

Я скрещиваю руки на груди, снова начиная злиться на Ви:

– Ты уверена?

Ви хмурится:

– У нас с Ланни все сложно. И это не твое дело.

– Если ты сделаешь ей больно, то и мое тоже.

Ви прищуривается и смотрит на меня почти в бешенстве.

– Я никогда не сделаю Ланни больно. Никогда.

– Ага, конечно. Пока тебя это устраивает. Ты всегда думаешь в первую очередь о себе. Это все знают.

Ви дергается, как от удара. Но я не извиняюсь.

Сам не знаю, зачем грублю Ви. Наверное, злюсь на нее, потому что она сказала правду, которой я боялся. Я наконец нашел девушку, которая мне нравится и которой нравлюсь я, а теперь потеряю ее, как теряю все, что мне дорого.

Я уже потерял отца, имя, дом, прошлое, лучшего друга, а теперь и личную жизнь. У меня отнимают все. В моей жизни очень мало такого, благодаря чему я чувствую себя полноценным, нормальным. И Уилла была как раз такой. Я могу говорить с ней о чем угодно, и она не осуждает меня. В отличие от мамы не смотрит на меня с ужасом, когда я говорю об отце. И когда я передал ей вчера вечером слова мамы о том, что Кевин обвинил меня в стрельбе, Уилла пришла в такую ярость, как будто готова за меня драться.

Я рад, что кто-то на моей стороне. Причем добровольно, а не из-за того, что член семьи. Меня никогда никто так не поддерживал. Ну, кроме Кевина, но вот чем все закончилось… Я думал, что знаю его, но, похоже, это не так. Он многое от меня скрывал. В отличие от Уиллы. Она рассказывает мне все. А теперь я потеряю ее.

Это чертовски несправедливо.

– Ты прошел через многое, Коннор, я понимаю, – говорит Ви холодным ровным тоном, – но это не дает тебе права вести себя как урод.

Она хватает сумку и уходит, хлопнув дверью.

Я просто рычу от негодования на самого себя. Ви этого не заслужила, и я знаю, что должен извиниться, но пока не могу найти в себе силы. И вместо этого пишу Уилле.

Коннор: Мама только что уехала, хочешь встретиться?

Уилла: Да! Я как раз думала о тебе! А куда она поехала?

Коннор: Без понятия. Только сказала, что надолго.

Уилла: Ладно… Мне было бы спокойнее, если б я знала, куда она поехала. Тогда мы точно знали бы, сколько у нас времени. Не хочу начинать то, что не успеем закончить.

Она добавляет подмигивающий смайлик, и мои щеки горят. Я вспоминаю вечеринку в лесу, и ее руку, направляющую мою под подолом ее платья. Вспоминаю ее обещание, что мы еще доведем это до конца.

Пробираюсь в мамину комнату и нахожу ее ноутбук открытым на кровати. Пробуждаю от спящего режима, на экране появляется запрос пароля. Я долго разгадывал ее пароль и первые несколько раз, когда пользовался им, чувствовал угрызения совести. Я знал, что мама будет в ярости, если узнает, но еще я знал, что у нее в ноутбуке информация об отце, и хотел получить к ней доступ.

Теперь я уже столько раз пользовался паролем, что ввожу его не задумываясь. Пальцы барабанят по клавиатуре, экран оживает. Открываю браузер и последнюю закрытую вкладку. Карта Северной Каролины. Я замечаю флажок и увеличиваю масштаб, пока не появляется название ближайшего ориентира.

Коннор: Она едет куда-то в лес… Место под названием Траппер-роуд. Если верить карте, туда ехать больше часа, так что у нас полно времени.

И тоже добавляю подмигивающий смайлик. Уилла долго не отвечает.

Уилла: Извини, звонила Мэнди. Сказала, что ей нужно срочно поговорить. Хочет встретиться.

Я удивлен резкой сменой темы.

Коннор: Прямо сейчас?

Уилла: Она, кажется, расстроена. Сказала, из-за Джульетты.

Коннор: Ты же вроде избегала ее.

Уилла: Она плакала. Я не могу ей отказать.

Коннор: Но ты же сказала, что она опасна. Хочешь, я пойду с тобой?

Уилла: Все будет хорошо. Напишу потом. Целую.

Я сижу, уставившись в телефон. Вместо того чтобы провести несколько часов наедине с Уиллой, – возможно, в последний раз, – я буду торчать в одиночестве в этом дурацком номере… Валюсь на кровать и снова вспоминаю неприятный разговор с Ви.

Не хочу думать о том, что завтра придется уезжать. Не хочу думать о том, что придется вернуться домой, к прежней жизни. Я просто хочу остаться здесь и еще хоть немного притворяться, что я нормальный.

34

Гвен

Время не пощадило Траппер-роуд. Наверное, давным-давно через лес действительно проходила заасфальтированная дорога. Теперь остатки асфальта потрескались, а Траппер-роуд превратилась в две грунтовые колеи, заросшие сорняками.

Еду медленно – амортизаторы каждый раз протестующе дребезжат, когда попадаются колдобины или камни. Пока добираюсь до места на карте, солнце уже село за верхушки высоких сосен.

Бросаю машину прямо посреди дороги, не беспокоясь, что кому-то помешаю: судя по сорнякам, Траппер-роуд не пользовались несколько месяцев. Под деревьями прохладно, и я жалею, что не взяла куртку.

Прежде чем выйти, достаю из бардачка свой «ЗИГ-Зауэр». Я не надела плечевую кобуру, поэтому подвешиваю пистолет на ремень. Здесь вероятнее встреча не с людьми, а с дикими зверями, но в любом случае я чувствую себя увереннее, ощущая на боку тяжесть ствола.

Оказавшись здесь, даже не знаю, что искать, с чего начинать. Я‐то надеялась, что приеду и сразу наткнусь на какую-нибудь подсказку, но не вижу вокруг ничего особенного. Обычно в таких случаях интуиция подсказывает, что делать, но пока она молчит.

Смотрю на телефон: связи нет. Хотя это и не было неожиданностью – учитывая, где я нахожусь, – во мне начинает нарастать тревога. Я не могу проверить, как там дети, где они, и мне это не нравится. Я даже раздумываю, не поехать ли обратно, пока не найду сигнал, но это уже слишком.

В Сала-Пойнте я поняла, что не всегда буду рядом с детьми, не всегда смогу присматривать за ними и защищать. Что нужно дать им больше свободы, чтобы они научились рассчитывать на себя.

Хоть я и уговариваю сама себя, меня все равно терзает беспокойство. Я буду волноваться за детей ежедневно, ежечасно. Пока пьяный водитель не врезался в наш гараж, я могла позволить себе расслабиться, но жизнь столько раз показала свою жестокую изнанку, что я перестала верить в людскую доброту.

Нельзя расслабляться.

Наугад углубляюсь в лес. Высокие деревья затеняют подлесок, под ногами ковер из осыпавшихся сосновых иголок, по которому легко идти, и я иду все дальше, не теряя дороги из виду. Двигаюсь по широкой дуге вокруг своей машины.

Южнее есть небольшой подъем; карабкаюсь вверх и вижу поляну и груду валунов. Кладу руку на камень, чувствуя накопленное им солнечное тепло. Красивое место – живо представляю, как на него неожиданно натыкается какой-нибудь турист и решает сделать здесь привал.

Валуны довольно большие, на них можно взобраться, и я забираюсь на один и осторожно переступаю на следующий. Хорошо понимаю, что, если вдруг поскользнусь и упаду или со мной случится что-то еще, никто не узнает, где я. Без сотовой связи невозможно даже отследить мой телефон.

По спине бегут мурашки. Я передумываю лезть дальше и уже приседаю, собираясь спрыгнуть, как что-то привлекает мое внимание. Между валунами щель, в которой вроде бы ничего нет. Но там что-то блестит.

Щель слишком узкая, не пролезть. Значит, должен быть другой путь. Я спрыгиваю на землю и осматриваюсь. И совсем близко обнаруживаю обломки кости белого цвета, отчего мне становится не по себе: она очень напоминает человеческую.

Внутри все переворачивается, во рту от страха появляется неприятный привкус. Продолжаю искать и нахожу еще несколько костяных обломков. Фотографирую их, оставляя лежать на своих местах. В лучшем случае, печальная участь постигла какое-нибудь животное.

Что было в худшем случае, даже думать не хочется.

Среди валунов обнаруживаю вход – похоже, пещера, наполовину скрытая каменным выступом. Зазор узкий – приходится лечь на живот и, отталкиваясь локтями, ползти вперед по влажной земле. Проход тесный, и, пробираясь внутрь, я обдираю локти о каменные стенки.

В таком положении я просто беззащитна и понимаю это. Фактически я загнала себя в ловушку. Черт побери, в такой тесноте невозможно ни встать на четвереньки, ни развернуться. Если кто-то подойдет сзади, я даже не смогу достать пистолет. Меня можно схватить и вытащить за ноги, а в ответ я буду разве что лягаться. Если только мне не прострелят колени или выведут из строя как-то иначе. Я закрываю глаза, сосредоточившись на том, чтобы ровно дышать и заставить сердце биться медленнее.

В такие моменты я ненавижу свою паранойю. Ненавижу, что мой ум всегда автоматически прокручивает худший сценарий. Пытаюсь успокоиться – уговариваю себя, что я в лесу, далеко от шоссе, и здесь больше ни души.

Если только никто не следил за мной…

Во мне нарастает паника. Если я поддамся ей, могу погибнуть, застряв в этой пещерке при попытке выбраться. А если буду держать себя в руках, то, возможно, продвинусь дальше.

Упираясь ногами, лезу глубже. Тьма впереди рассеивается, она уже не такая густая. Снова отталкиваюсь ногой, и вдруг пещера делает изгиб. Протягиваю руку и чувствую пустоту.

С судорожным вздохом облегчения протискиваюсь в маленькое отверстие. Вверху вижу ту самую расщелину между валунами, в которую уже заглядывала, и полоску голубого неба над ней. Но этого света недостаточно, и я достаю телефон и включаю на нем фонарик.

И тут же пячусь назад, стукнувшись головой о стену. Хотя это уже не важно. Свет фонарика проникает неглубоко, но его хватает, чтобы увидеть носок поношенной кроссовки и отвороты джинсов.

Тело – точнее, то, что от него осталось, – лежит на боку спиной ко мне. Я оглядываюсь. Пещера небольшая – взрослый человек может сесть, не согнувшись. Подаюсь вперед, чтобы рассмотреть тело, стараясь ничего не трогать рядом.

Вокруг разбросаны обглоданные кости – наверняка какие-то звери постарались. Но можно уверенно сказать, что это женщина с длинными темными волосами. Слава богу, она лежит спиной, и я не вижу ее лица.

Рядом с ней пластиковый пакет, придавленный большим камнем, и нож, лезвие которого почти целиком испачкано чем-то черным. Ни к чему не прикасаясь, замечаю листок бумаги внутри пакета и читаю, что там написано.

Это предсмертная записка за подписью Джульетты Ларсон.

35

Коннор

Через час – Ви еще не вернулась – звонит телефон. Это Уилла. Я улыбаюсь, сердце бьется все быстрее в предвкушении…

– Привет, – говорю я.

Но в ответ слышу только шуршание.

– Уилла?

Может, она случайно нажала на кнопку вызова?

Глухой удар, хруст, потом стон. Я встревоженно сажусь на кровати.

– Уилла?

Слышу чье-то тяжелое учащенное дыхание.

– Коннор… – Это Уилла, но с ней что-то не так. В ее голосе отчаяние, испуг.

Я вскакиваю, сжимая телефон.

– Уилла, что с тобой? Где ты?

– Господи, Коннор, помоги мне. Это Мэнди, она…

Уилла говорит еще что-то, но ее слова заглушает громкий треск, похожий на хруст опавших листьев.

– Где ты? – кричу я.

В ответ только топот, хруст листьев, прерывистое дыхание, как будто Уилла бежит по лесу.

– Уилла, скажи, где ты! – требую я. Сердце колотится как бешеное, чувствую прилив адреналина. – Уилла!

«Хиж…» – начинает она, и звонок обрывается.

Я тут же жму на кнопку вызова. «Оставьте сообщение». Пытаюсь еще раз. И еще раз. И еще. Бесполезно. Выругавшись, в отчаянии швыряю телефон на кровать.

Полиция. Мозг наконец включается, и я понимаю: нужно звонить копам. Хватаю телефон и набираю 911. Рассказываю о звонке Уиллы и о том, что ей нужна помощь. Они задают кучу вопросов: кто я, какие у нас отношения, что именно она сказала. Я лихорадочно соображаю, я в панике.

– Мы отправим патруль к ней домой, чтобы все проверить и поговорить с ее родителями, – сообщает оператор.

– Вы не понимаете! – кричу я. – Что-то случилось, я точно знаю!

– Сэр, боюсь, без дополнительной информации мы мало что можем. Если она снова позвонит…

Я отключаюсь. Пустая трата времени. Уилла неизвестно где, и ей нужна моя помощь. Но, кажется, я знаю, где ее искать.

Пулей вылетаю из номера. Нужно найти Уиллу. Нужно спасти ее.

36

Гвен

Ни на холме, под которым я нашла останки Джульетты, ни поблизости мобильник не ловит. Приходится вернуться в машину и проехать несколько миль, пока в телефоне не начинают пищать сообщения о пропущенных звонках, пока я была вне Сети. Тут же съезжаю на обочину и открываю приложение отслеживания местонахождения. Умом я понимаю, что с детьми ничего не должно случиться, но какая-то часть мозга всегда паникует. И порой слишком сильно. Меня не смогли отвлечь даже найденные останки Джульетты.

Приложение загружается, и вскоре я нахожу детей. И облегченно вздыхаю: Коннор и Ви в мотеле.

Потом ищу Ланни: она в доме Кец и Хави. Прикрываю глаза и откидываюсь назад. Застарелый страх ослабевает, пусть и не сразу, хотя по-настоящему никогда не исчезает до конца.

Успокоившись, сразу звоню шефу Парксу. Хотя вообще-то я не обязана оказывать ему такую любезность. Чем меньше людей знают о моей находке, тем лучше. По крайней мере, до тех пор, пока о ней не сообщат родителям Джульетты.

Рассказываю Парксу о человеческих останках и записке. Он просит меня никуда не уезжать, хотя я и не рассчитывала задерживаться. Отправляю сообщения Коннору и Ви, что, скорее всего, вернусь позже, чем думала, и прошу прощения. В ответ получаю от Ви смайлик с поднятым вверх большим пальцем – это максимум, что можно от нее ждать. А поскольку она и Коннор вместе, я решаю, что она ответила за них обоих.

Сижу в машине и жду.

Даже не ожидала, что шеф Паркс так серьезно воспримет мой звонок, потому что полицейские подъезжают уже через час. Встречаю их, представляюсь, возвращаюсь в машину и провожаю до того места, где нашла тело Джульетты. Вскоре все вокруг кишит представителями власти. Здесь не только местные полицейские из Гардении. Паркс вызвал судмедэкспертов штата. Они приезжают на двух больших фургонах с техниками и оборудованием. С ними на нескольких внедорожниках прибывает подкрепление – прочесать окрестности в поисках других останков, которые могли растащить падальщики.

Предлагаю помощь, но Паркс отмахивается со словами: «Предоставьте это профессионалам», и я только закатываю глаза.

В ожидании, пока криминалисты осмотрят место, решаю еще раз посмотреть переписку Бо и Джульетты в секретном чате. У меня уходит не меньше десяти минут, чтобы добраться до начала. Читать довольно утомительно: всякие мелочи школьной жизни, сплетни о людях, которых я не знаю, жалобы на родителей и учителей.

И флирт. Сначала он довольно неуклюжий, но скоро набирает обороты. Переписка становится интимнее; Джульетта и Бо начинают делиться друг с другом подробностями из жизни, мыслями и чувствами. Они сближаются.

И тут я натыкаюсь на сообщения, от которых кровь стынет в жилах.

Джульетта: Я боюсь своих подруг.

Бо: Почему?

Джульетта: Они делали ужасные вещи.

37

Коннор

Угрюмая хибара. Вот где сейчас Уилла. Да, она должна быть там. Выбегаю из мотеля и сразу вижу один из тех «шустросипедов», на которых мы с Ви ездили вчера вечером. Оплачиваю прокат через мобильник, запрыгиваю в седло и кручу педали изо всех сил. До Угрюмой хибары больше трех миль, я добираюсь туда за считаные минуты и с головокружительной скоростью врываюсь на поляну.

– Уилла! – Я бросаю велосипед у крыльца и мчусь наверх, перепрыгивая через ступеньки. – Уилла!

Никто не отвечает. Хлопаю входной дверью с такой силой, что содрогается весь дом.

Бегу по нижнему этажу и снова отчаянно зову Уиллу. Я в ужасе от мысли, что опоздал или ошибся и Уилла не здесь, а где-то в другом месте. Внизу никого, и я бросаюсь вверх по главной лестнице. На верхней площадке несколько дверей, и все закрыты, кроме одной.

Я врываюсь туда и резко останавливаюсь.

Уилла. Руки привязаны к спинке стула, волосы растрепались по плечам, глаза покрасневшие, мокрые. Мое сердце останавливается при виде красного пятна, расплывающегося по ее футболке.

В голове вихрем проносятся картины. Голые женщины с содранной кожей, подвешенные на проволочных петлях, – мертвые, умирающие, пытающиеся кричать с перерезанными голосовыми связками. Дело рук моего отца, заснятое им же на камеру. Все кошмары, которые я прятал в самых темных уголках сознания, пытаясь забыть, теперь вылезают наружу.

Уилла передо мной хрипит и плачет из-под кляпа, который удерживает тугая повязка. Этот звук возвращает меня к реальности, заставляет действовать. Я бросаюсь к ней.

– Уилла, – беру ее лицо в ладони, заглядываю в глаза. – Я здесь, все хорошо. – Пытаюсь развязать узел, удерживающий кляп, но он слишком тугой, и Уилла морщится. Оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, что поможет ее освободить.

На полу валяется нож. Он весь в крови.

В крови Уиллы.

Ей нужна помощь. Срочно. Нужно позвонить в полицию. В «Скорую помощь». Достаю телефон, но Уилла стонет, обмякнув на веревках. На ее лице отчаяние, в глазах мольба.

Швыряю телефон на пол и наклоняюсь за ножом.

Я освобожу ее, остановлю кровотечение в боку, а уже потом позову на помощь.

Хватаю нож; его рукоятка липкая, скользкая и теплая. Поворачиваюсь к Уилле, провожу лезвием под кляпом. Мне становится до боли ясно, как близко острие лезвия к венам и артериям на ее шее. Вижу, как бьется пульс под ее веснушчатой кожей.

Она трепыхается в веревках, дергает руками.

– Сиди спокойно, Уилла. Держись. Я освобожу тебя.

Она на секунду замирает, прерывисто дыша. Просовываю лезвие под ткань кляпа и осторожно, чтобы не задеть Уиллу, разрезаю. Кляп падает ей на колени, она судорожно вздыхает.

И не успевает она что-то сказать, не успеваю я спросить, все ли с ней в порядке, как в дверях раздается крик:

– Какого хрена ты делаешь?

Оборачиваюсь и вижу Мэнди. За ее спиной стоит Ви.

Мэнди смотрит на Уиллу и оскаливается:

– Что ты с ней сделал?

Я развожу руками, собираясь бросить нож.

– Я не…

Мэнди приближается, выставив вперед скрюченные пальцы, словно готовясь разорвать меня своими ногтями на куски. Да, она явно собирается напасть.

Нужно защитить Уиллу. Я загораживаю ее собой и поднимаю нож.

– Стой на месте!

Мэнди резко останавливается, тяжело дыша, и со слезами смотрит на подругу:

– Уилла… – Ее голос срывается: – Уилла, скажи, что ты в порядке.

– Не разговаривай с ней, – шиплю я.

Мэнди переключается на меня.

– Ты просто монстр, – рычит она.

В ее словах столько злобы… Если б она могла растерзать меня в клочья, то сделала бы это не задумываясь.

– Что ты натворил?

Я отшатываюсь в изумлении.

– Я?!

Мэнди прищуривается.

– Уилла сказала, что ты помешался на ней. Сказала, что боится тебя.

Какой бред… Мысли путаются, я пытаюсь понять, что происходит.

– Что ты несешь? Это тебя она боится. И есть за что!

Мэнди ахает, отступает назад и прижимает руку к груди, как будто ее ранили.

– Я бы никогда ее и пальцем не тронула. Она моя лучшая подруга!

Я поворачиваюсь к Уилле.

– Объясни им, – прошу ее, указывая на Мэнди и Ви. И понимаю, что до сих пор сжимаю нож, заметив, как Уилла уставилась на него. Она отшатывается и дрожит.

Она меня боится.

Ничего не понимаю. Действительно, бред какой-то.

– Уилла, – умоляюще зову я. Мне очень нужно, чтобы она сказала: «Мэнди ошибается, я никогда тебя не боялась».

Она сглатывает комок в горле и хрипло произносит:

– Пожалуйста, не делай мне больно.

Я отшатываюсь. Ее слова застревают в груди, я перестаю дышать. Все летит кувырком. Я‐то думал, что нравлюсь Уилле… И даже больше, чем нравлюсь.

Я все неправильно понял.

Совсем как с Кевином. Я считал его хорошим парнем. Лучшим другом. Думал, что знаю его. Но все оказалось враньем. На самом деле я ничего о нем не знал. И при первой возможности он меня подставил. Ему было плевать на меня.

Не понимаю, как я продолжаю ошибаться в людях. Как умудряюсь снова находить тех, кто якобы заботится обо мне, чтобы убедиться: это вранье.

– Но это не я. Не я тебя связал. Ты же знаешь.

Уилла качает головой. Даже сейчас она смотрит на меня как на монстра.

Все, что я знал о себе, рушится.

В голове прокручиваются моменты, когда мы с Уиллой были вместе, и я пытаюсь разобраться, когда же понял ее неправильно. Как мог не заметить ее страх? Как мог быть так слеп? Я же считал себя хорошим парнем, хорошим человеком…

– Я не… – шепчу я, сам не зная, что сказать. – Я не…

Я так сосредоточился на Уилле и на своих переживаниях, что слишком поздно замечаю движение. Мэнди бросается на меня, тянется к ножу, хватает меня за запястье, впивается ногтями.

Меня учили самообороне с того дня, когда мать оправдали и она забрала меня у бабушки. Я тренировался годами, доводя движения до автоматизма, пока они не стали моей второй натурой. Пока я не научился действовать, не думая – просто из инстинкта самосохранения.

Я уверен, что если Мэнди завладеет ножом, то без колебаний вонзит его мне в грудь. На ее лице ярость, взгляд дикий, безумный. Дергаю рукой, и Мэнди теряет равновесие. Пользуюсь этим, чтобы отшвырнуть ее. Она спотыкается, ударившись о стену с такой силой, что осыпается старая штукатурка, и снова бросается на меня.

Воздух прорезает громкий треск – такой оглушительный и внезапный, что я и Мэнди застываем в изумлении, в ушах звенит.

– Так, вы, оба! Прекратите!

Оборачиваюсь и вижу в руках у Ви пистолет. Не понимаю, откуда он у нее, да и не важно. Она стоит, широко расставив ноги, слегка наклонившись вперед, и держит его обеими руками. Указательный палец пока не на спусковом крючке, а на стволе.

Это абсурд, но на секунду мне приходит в голову, что мама гордилась бы умением Ви обращаться с оружием. Да, мама хорошо ее обучила.

Облачко штукатурной пыли поднимается над левым плечом Ви из дырки в потолке на месте выстрела.

– Никому не двигаться, – предупреждает она.

– Пристрели его, – настаивает Мэнди, прижимаясь к стене и медленно отодвигаясь от меня. – Ты должна его остановить. Ты же была там, когда позвонила Уилла, и знаешь, что это сделал он. Он бы убил ее, если б мы не успели вовремя.

Что за бессмыслица…

– Ты о чем вообще, черт побери? Уилла позвонила мне! Она убегала от тебя!

Мэнди хватается за грудь.

– Ты бредишь, – шипит она и поворачивается к Ви: – Он врет. Ты была со мной все время после обеда. И знаешь, что я ни при чем.

Поверить не могу, что она несет.

– Я этого не делал! – кричу я.

– Нет, это ты! – Мэнди указывает на меня трясущимся пальцем. – У тебя в руках гребаный нож!

– Я нашел его на полу! Я хотел освободить ее!

Мэнди поворачивается к Ви; теперь она не настаивает, а умоляет:

– Он монстр. Ты сама знаешь. Его отец пытал и убивал девушек. И он такой же, как отец. Ты знаешь, что это правда. Ты должна его остановить.

На секунду мне кажется, что Ви слушает и даже верит ей.

Мое сердце бешено колотится. По венам растекается страх.

– Ви…

Но Мэнди не дает мне договорить:

– Ты же видела статьи о стрельбе в школе, – продолжает она. – И его лучший друг сказал, что это он все устроил.

– Ви, – зову я снова, пытаясь обратить ее внимание. Мне так нужно, чтобы она меня выслушала.

Но Мэнди продолжает говорить, а Ви – слушать.

– Ты должна пристрелить его, Ви. Только так ты спасешь себя. И всех нас.

– Да заткнитесь вы оба! – наконец рявкает Ви и смотрит на Уиллу. – Что случилось? Кто это с тобой сделал?

На бледном лице Уиллы гримаса боли, россыпь веснушек на нем – как кровавые пятна. Она дышит прерывисто и часто. У нее пересохли губы, и она облизывает их, прежде чем ответить:

– Коннор.

38

Гвен

Сердце выпрыгивает из груди, пока я дальше читаю переписку Джульетты и Бо.

Бо: Вряд ли ты сделала что-то очень страшное.

Джульетта: Сделала.

Бо: Например?

Джульетта: Не могу тебе рассказать.

Бо: Ты до сих пор не доверяешь мне?: (

Джульетта: Не в этом дело; они меня убьют, если узнают. Я не шучу.

Бо: Не может быть, что все так страшно.

Джульетта: Это так. Если б ты узнал правду, то возненавидел бы меня.

Бо: Я никогда не возненавижу тебя, Джульетта. Ты очень хорошая.

Джульетта: Нет, я не такая!

Бо: Тогда расскажи мне. Разреши доказать мою любовь.

Джульетта: Ты меня любишь?

Бо: Да. Уже давно. Я ждал, чтобы сказать это лично. Хотел видеть твое лицо.

Джульетта: Ты хочешь встретиться?

Бо: Конечно! Я только об этом и думаю!

Джульетта: Я тоже хочу с тобой встретиться.

Бо: Но если ты мне не веришь…

Джульетта: Я верю! Клянусь тебе!

Бо: Точно? Иногда мне кажется, что нет.

Джульетта: Хорошо, я расскажу. Мои подруги… у них есть одна игра. Они любят в нее играть. Они ломают людям жизни.

Бо: Правда?

Джульетта: Я же говорила, что это ужасно.

Бо: Ты тоже участвовала?

Джульетта: Да. Иногда.

Бо: И что ты делала?

Джульетта начинает объяснять.

Я в таком ужасе от прочитанного, что теряю всякое представление о времени, кровь стынет в жилах. Джульетта выкладывает Бо все – все гадости, которые она и ее подруги делали другим. Для них это была просто игра – разрушать чужие жизни. Имелся даже переходящий приз, который они передавали друг другу в знак очередной победы: золотая цепочка с кулоном в виде двухчашечных весов.

Снова просматриваю аккаунт Джульетты в соцсетях. Так и есть: почти на каждой фотографии на одной из девушек та самая цепочка. Обычно кулон спрятан под одеждой, но кое-где его видно. Похож на весы правосудия, только без слепой женщины, которая их держит.

Достаю из бардачка блокнот и начинаю записывать дату каждой фотографии и имя девушки, на ком украшение.

Одна дата сразу бросается в глаза – день увольнения Джосайи Паркера. До этого цепочка висела на шее Уиллы, а потом перешла к Джульетте.

Чувствую спазм в животе и недоверчиво качаю головой. Наверное, просто совпадение. Здесь нет никакой связи.

Но есть доказательства, и они не лгут.

Джульетта перечислила все способы, с помощью которых они портили людям жизнь: ложь, обман, воровство. В школе они подбросили улики в шкафчик одного выпускника, как будто тот жульничал на экзаменах. Его обвинили в нарушении кодекса чести и выгнали из школы. Достаточно взглянуть на его страницу в соцсетях, чтобы понять: с тех пор у парня все покатилось под откос.

В день, когда его исключили, приз перешел от Мэнди к Уилле.

Присматривая за ребенком соседки, подруги оставили след от губной помады на вороте рубашки ее мужа и засунули кружевные трусики в карман его костюма. Судя по странице жены в «Фейсбуке», через полгода состоялся развод. А цепочка появилась на шее у Мэнди.

На вечеринке они что-то подмешали в напиток популярному в школе парню классом младше. В ту же ночь он разбил машину и был арестован за вождение в нетрезвом виде. В аварии он искалечил левую руку и распрощался с надеждой играть за сборную колледжа по бейсболу. На следующее утро Джульетта опубликовала селфи с переходящим призом.

Да, вокруг этих трех девушек происходили страшные вещи, но можно ли сделать вывод, что здесь есть какая-то связь? Ведь никто, похоже, не знал, что бейсболист рассмеялся Джульетте в лицо, когда на школьной дискотеке она пригласила его на белый танец. Никто не знал, что выпускник отказал Уилле в просьбе списать домашнюю работу.

Заметить взаимосвязь совершенно невозможно. Если только не искать специально. Но даже тогда это кажется невероятным. Мне до сих пор не верится, что эти девочки могли оказаться воплощением зла.

А Джосайя, конечно, все понял. Он сам убедился. Вот о чем он меня предупреждал. Джульетта даже призналась, какую роль сыграла в его увольнении. Она многое скрыла и преуменьшила, но рассказала, что сама сделала фотографии и подставила Джосайю.

Я закрываю глаза. Я ведь чувствовала, что Джосайя говорит правду, но не хотела верить, что Джульетта оказалась лгуньей. Я просто в шоке, что кто-то способен ложно обвинить другого человека в сексуальных домогательствах, просто чтобы унизить его.

Что ж, по крайней мере, теперь у Джосайи есть доказательства его невиновности. Он еще молод и может начать все заново.

А вот с Тревором сложнее. Он уже признался, и это практически невозможно изменить. Но даже без чистосердечного признания показаний Уиллы и Мэнди может оказаться достаточно, чтобы его осудили.

Уму непостижимо, что они способны на такую ложь. Поверить не могу, что они специально упекли невиновного человека за решетку. Хотя чем это отличается от исключения из школы, краха счастливого брака или разрушенного будущего мальчика-бейсболиста?

С замиранием сердца просматриваю последние посты подруг в соцсетях.

В ленте Уиллы неделю назад появилось селфи, демонстрирующее новую помаду. На шее поблескивает цепочка.

Вчера Мэнди опубликовала видео, где она в трех разных платьях. Проводит опрос, какое идет ей больше. Цепочка уже на ней.

В ужасе закрываю глаза. Я думала, что знаю, что такое зло. Я видела его воплощение в Мэлвине Ройяле, в патере Томе, в Джонатане Уотсоне. Но чтобы в столь юных девушках… Такого я не ожидала. Моя душа восстает при одной мысли об этом.

Им всего пятнадцать!

Заставляю себя читать переписку Бо и Джульетты дальше. От ее рассказов внутри все переворачивается. Сколько жизней она разрушила…

Но, по крайней мере, у нее хватает совести искренне раскаиваться.

Она пишет Бо, что хочет пойти в полицию, во всем признаться и остановить подруг. Хочет начать все с чистого листа, с чистой совестью. Только так они с Бо могут быть вместе.

Удивительно, но Бо воспринимает ее историю без негатива. Кажется, его даже не ужасают ее признания. Он верит Джульетте, что во всем виноваты Уилла и Мэнди, это они ее заставили. Он поддерживает ее желание порвать с подругами. Его смущает только одно.

Бо: Что будет, если ты признаешься и тебя аресуют?

Джульетта: Не знаю.

Бо: Ты можешь попасть в тюрьму.

Джульетта: Но меня же отпустят, правда? Если я дам показания против Уиллы и Мэнди? Так ведь?

Бо: Так показывают по телевизору.

Джульетта: Если я должна это сделать, то сделаю.

Бо: Но ведь тогда нас надолго разлучат.

Джульетта: А какой у меня выбор?

Бо: Ты сделаешь это не одна, Джульетта. Я тебе не позволю.

Джульетта: О чем ты?

И тут Бо предлагает встретиться. Я откидываюсь на сиденье, голова идет кругом. Мысли постоянно возвращаются к Бо. Его тексты написаны вполне связно. Иногда Джульетта и Бо рассуждали о таких глубоких вещах, как смысл и цель жизни. Тревор, написавший эссе, которое показала мне его бабушка, на это не способен.

Кто же из них настоящий Тревор? Неужели он психопат, прикидывающийся дурачком, чтобы скрыть свои темные наклонности? Не исключено. Я видела таких людей раньше – и даже жила с одним из них. Мэлвин Ройял прикидывался порядочным человеком, скрывая истинное лицо.

Но если настоящий Тревор – именно тот, которого я встретила: добрый, испуганный мальчик? Тогда кто-то другой притворялся им, используя его в своих целях.

Я обдумываю сообщения Джульетты про жестокость Уиллы и Мэнди. Думаю о сидящей на качелях Уилле, о страхе в ее глазах, когда она произнесла имя Мэнди. Понятно, что она опознала в водителе пикапа Тревора только потому, что этого хотела Мэнди. Потому что та была твердо уверена, а Уилла боялась ей возразить.

Это Мэнди указала на Тревора.

Могла ли она подставить его? И Джульетту тоже?

Могла ли эта тщательно спланированная подстава быть для нее своего рода игрой? Проверкой подруги на преданность?

А когда Джульетта не прошла проверку… Когда призналась в том, что натворила, она стала больше не нужна Мэнди.

Тревор, Уилла, Мэнди – кто-то из них лжет. И я собираюсь выяснить, кто.

39

Коннор

Ушам своим не верю. Земля уходит из-под ног.

– Ты врешь, – шепчу я и поворачиваюсь к Ви, качая головой. Повторяю: – Она врет.

Не понимаю, что происходит. Знаю только, что меня подставили, но не понимаю почему. Чувствую себя совершенно беспомощным перед обвинениями Уиллы и могу лишь повторять правду: это не я. Не могу быть я.

Я не такой.

Я не похож на моего отца.

Я не монстр.

Ви переключает внимание на меня. Я ни на секунду не забываю про пистолет в ее руках, про направленное прямо на меня черное дуло. Я не раз ходил с ней в тир и знаю, что она неплохой стрелок и на таком расстоянии не промахнется.

– Это сделал ты? – наконец спрашивает Ви. Ее голос спокойный и ровный, несмотря на неразбериху вокруг.

Поверить не могу, что Ви вообще спрашивает об этом. Значит, она допускает такой вариант. Думает, что я способен связать женщину. Сделать ей больно. Совсем как мой отец.

– Нет. – Голос срывается, я прочищаю горло и повторяю громче: – Нет!

Ви долго смотрит на меня, по ее лицу ничего нельзя понять. Потом она кивает:

– Ладно.

И опускает пистолет.

Значит, она верит мне. Ви, которая не верит никому, – и у нее есть на это причины. Которая навидалась такого, что хуже не бывает. На долю которой выпало немало своих чудовищ. Ви, которой незачем демонстировать мне преданность или принимать мои слова не веру. И все-таки она доверяет мне.

От облегчения у меня подкашиваются ноги. Ковыляю к стене и опираюсь на нее рукой, чтобы не упасть. Меня душат слезы. Я закрываю глаза, роняю подбородок на грудь.

И слишком поздно понимаю, что Мэнди подкралась совсем близко к Ви. Я даже не смотрю на них, пока не слышу яростный визг, с которым Мэнди набрасывается на нее. Под ее натиском Ви теряет равновесие и падает.

А потом я вижу в руке у Мэнди пистолет, и она направляет его на меня. Слышу резкий звук удара бойка о капсюль, поджигающего порох.

Уже падая, чувствую острую боль. И только потом понимаю, что происходит. Я сильно ударился при падении, не успев сгруппироваться.

Голова взрывается от боли, в глазах все плывет, мешая сосредоточиться.

В меня выстрелили, запоздало понимаю я. Разум отказывается воспринимать это, но боль, разрывающую меня изнутри, невозможно отрицать. Вот дерьмо, в меня выстрелили…

Пытаюсь пошевелиться, поднять голову или что-то сказать, но не могу.

Плохо дело. Я не могу пошевелиться, и от этого паникую еще больше. Сердце громко стучит, в ушах звенит, я изо всех сил стараюсь не закрывать глаза, хотя веки становятся все тяжелее.

Даже лежа на полу, я вижу Ви на другом конце комнаты. Она только что вскочила на ноги, когда Мэнди снова набрасывается на нее и снова стреляет. Я не вижу, куда попала пуля, но слышу, как Ви падает. И ударяется головой о груду битого кирпича в углу. Раздается страшный треск, как будто с крыши на бетонный пол уронили арбуз. Ви лежит неподвижно. Мне не видно ее лица, но я вижу, как неестественно изогнулась ее шея. Вижу лужицу крови, которая начинает скапливаться у нее под головой.

Она мертва. Иначе быть не может.

Становится трудно дышать. Закрываю глаза, пытаясь сдержать крик, хотя вряд ли смог бы закричать, даже если б захотел. Может, это и к лучшему. Сейчас мне меньше всего нужно привлекать к себе внимание.

Я видел глаза Мэнди, когда она спускала курок. В них была пустота. Ни сожаления. Ни страха. Вообще никаких эмоций.

Интересно, мой отец выглядел так же, кромсая ножом тело очередной жертвы? И они видели в его глазах ту же пустоту и понимали: пощады не будет? И уже тогда знали: это конец?

А Кевин? Он точно так же смотрел на наших друзей перед тем, как спустить курок?

Поэтому я точно знаю: если Мэнди пойдет до конца, мне не спастись.

Мой единственный шанс выжить – притвориться мертвым. Это не так уж трудно – я все равно не могу двигаться. Закрываю один глаз, приоткрыв другой ровно настолько, чтобы видеть Мэнди, если она переключится на меня.

Уилла на стуле борется с веревками. Ее глаза горят, щеки пылают. Куда подевалась та слабая, подавленная девушка, какой она была несколько секунд назад? Теперь она – сгусток ярости.

– Какого хрена, Мэнди?! – вопит она.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не вздрогнуть при звуке ее голоса.

Я и не представлял, что она может быть такой ожесточенной и грубой. Уилла, которую я знал раньше, и та, которую я вижу сейчас… Просто невероятно, что это один и тот же человек.

– Ты сама видела, – Мэнди машет рукой. – Она не собиралась в него стрелять.

– Шанс еще был, – спорит Уилла.

Мэнди закатывает глаза:

– Конечно, как скажешь.

Но Уилла только сильнее злится.

– Это была моя игра, – в ее голосе гнев. – Я все продумала. Все шло по плану.

– Нет, – возражает Мэнди. – Твой план был только в том, чтобы Ви пристрелила Коннора.

Я в полном шоке. О чем она, черт побери?

Она хочет сказать, что это было подстроено? Что Уилла нас подставила? Все во мне сжимается, в глазах меркнет, мне становится холодно. Сердце разрывается от каждого ее слова.

– Шанс был, – настаивает Уилла. – Мой план работал, пока ты не облажалась.

Мэнди подбоченивается, явно недовольная:

– Ты правда считаешь, что я виновата?

– С тобой всегда так, – шипит Уилла. – Ты – жалкое ничтожество, а когда понимаешь, что все идет не так, то мухлюешь.

Выражение лица Мэнди становится убийственным.

– Я не мухлевала.

Уилла продолжает сражаться с веревками. Она уже высвободила одну руку и изо всех сил пытается дотянуться до остальных узлов.

– Ты мне поможешь или нет?

Мэнди хихикает.

– Серьезно? После всего, что ты сейчас наговорила? Вряд ли.

– Понимаешь теперь, о чем я? Ты – гребаное ничтожество.

Щеки Мэнди вспыхивают.

– А вот и нет! Мы спорили на то, чтобы они поссорились друг с другом. Они этого не сделали. Ты проиграла. Я выиграла. Приз остается у меня. Точка.

Она направляется к двери.

– Сука хренова, – шипит Уилла. – Ты правда собираешься оставить меня вот так? Связанную? В крови? А как ты думаешь, что будет, когда приедут копы?

Мэнди пожимает плечами:

– Это не моя проблема.

В глазах Уиллы вспыхивает огонек.

– А станет твоя, когда я скажу им, что все это устроила ты.

Мэнди фыркает, но Уилла еще не закончила:

– Это ты спустила курок. Это твои отпечатки на пистолете. И отпечатки на ноже тоже. Мне даже не придется врать.

Мэнди делает шаг к Уилле с угрожающим видом.

– Ты не посмеешь, – шипит она.

Но Уилла, похоже, нисколько не испугана.

– С чего бы?

Она невинно хлопает глазками, и на мгновение я вижу ту самую девушку, с которой познакомился. Застенчивую, милую, кокетливую, беспомощную. Удивительно, как быстро она может менять маски.

Уилла так ловко обвела меня вокруг пальца… Наверное, я оказался очень легкой добычей: ведь я так отчаянно хотел, чтобы хоть кому-то было не наплевать на меня, что хватило чуть-чуть участия и пары ласковых слов. Стыдно представить, что же Уилла на самом деле думает обо мне. Наверное, она смеялась про себя, когда я раскрывал ей свои тайны и изливал душу… И считает меня жалким.

Я смотрю на себя ее глазами, и мне так противно! Мой самый страшный кошмар.

– Ты все это затеяла, – продолжает Уилла. – Тебе и прибирать за собой.

Мэнди несколько секунд сверлит Уиллу взглядом, трясясь от ярости и негодования.

– Хочешь, чтобы я прибралась? Ладно.

Она с громким топотом приближается ко мне. На какое-то мгновение мне кажется, что она собирается выстрелить. Прикончить меня.

Я напрягаюсь, готовясь к тому, что Мэнди нацелит пистолет мне в голову. Вместо этого она нагибается и что-то поднимает с пола. Мой телефон, запоздало понимаю я. Выронил его, когда схватил нож, чтобы освободить Уиллу.

Мэнди поворачивается и идет к выходу, заодно забрав телефон Ви. И уходит, хлопнув дверью.

Ненадолго становится тихо. После ухода Мэнди возникла какая-то пустота, которая заполняется не сразу. Уилла откидывается обратно на спинку стула и шипит, зажимая свободной рукой бок, а когда отводит руку, та вся в крови.

– Вот же гребаная сука, – бормочет она себе под нос, продолжая распутывать веревки, которыми привязана к стулу.

Это наш шанс спастись. Моя голова раскалывается от боли, но в конце концов мне с большим трудом удается пошевелиться. Я со стоном встаю на четвереньки. Не знаю, получится ли подняться на ноги. Вряд ли: мой организм протестует, меня корежит.

Уилла, наверное, слышит меня, потому что поворачивает голову в мою сторону. Когда она понимает, что я жив, на ее лице мелькает удивление. Но в следующую секунду это выражение меняется. Она снова невинная, испуганная, растерянная. Подбородок дрожит, широко распахнутые глаза блестят от слез.

Поразительно, как она умеет полностью перевоплощаться. И как правдоподобно…

– Коннор, – вздыхает она, морщась от боли и всхлипывая. – Ты жив… Слава богу! Я так за тебя волновалась… Ты должен помочь мне, пока она не вернулась. Я же говорила, Мэнди – психопатка. Ты сам видел.

Видимо, она держит меня за идиота. Или думает, что последние несколько минут я был без сознания и ничего не знаю. И тогда я действительно поверил бы ей. Она прекрасная актриса, и я повелся бы на ее игру без всякого сомнения.

– Перестань, – говорю я.

Ее глаза округляются, словно я сделал ей больно.

– Коннор? О чем ты?

Наблюдая за ней, я понимаю, что не должен винить себя за то, что поддался на ее уловки. У нее явно большой опыт, а я стал легкой добычей, потому что хотел ей верить.

Я вздрагиваю и прерывисто вздыхаю. Что-то не так с одной стороной моего лица. Провожу по ней пальцами, они снова краснеют от крови. Я моргаю, с трудом осознавая, что случилось. Пытаюсь найти рану, и меня едва не тошнит, когда я нащупываю край скальпированного лоскута кожи.

Мне выстрелили в голову. И почему-то я жив. По крайней мере, пока. Нужно добраться до Ви. Нужно вытащить нас отсюда. Нужно доехать до больницы.

Уилла снова зовет меня, но я больше не хочу ее слушать.

– Я все видел, – решительно заявляю я. – И слышал, как вы ругались. Я знаю правду.

Уилла лихорадочно соображает, пытаясь придумать, как выкрутиться. Как удержать меня под контролем.

– Это же шутка, – лепечет она. – Мы просто шутили.

Отстойное объяснение – мы оба это понимаем. Я даже не утруждаюсь сказать это вслух.

Думаю, как бы подняться, но тело протестует. Приходится ползти к Ви по полу на четвереньках.

– Ви, – зову ее. – Я здесь. Я иду к тебе.

Лужа крови у нее под головой увеличилась, на футболке повыше живота тоже растекается красное пятно.

– Ви, – повторяю я, добравшись наконец до нее. Кладу руку ей на плечо и переворачиваю на спину. – Ну же, давай, – прошу ее, наклоняясь ближе, слушаю ее дыхание и нащупываю пульс. – Ты должна держаться.

Она всхлипывает, и я едва не теряю сознание от облегчения. Ее ресницы трепещут, губы шевелятся, пытаясь что-то сказать, но она не издает ни звука.

По крайней мере, жива. Хотя серьезно ранена. Ей хуже, чем мне.

– Твой телефон, – кричу я Уилле. – Где он?!

Поворачиваю к ней голову, но ничего не вижу. Как будто левого глаза вообще не существует. Машу перед ним рукой – и опять ничего не вижу. Это не к добру. Приходится поворачиваться всем телом, чтобы разглядеть Уиллу.

– Серьезно, где он?

Она качает головой:

– Мэнди забрала его, когда меня похитила.

Опять несет свою дурацкую чушь.

Да пошла она… Цепляюсь за стену, чтобы встать. Еле держась на ногах, пошатываясь, подхожу к ней. Уилла все еще привязана, так что проверить ее карманы нетрудно. Но она не соврала: телефона нет.

Ладно. Значит, найду другой способ позвать на помощь. Выбора нет.

Ковыляю к двери и дергаю за ручку. Дверь не открывается. Дергаю сильнее, хотя от такого усилия комната начинает вращаться вокруг меня. Дверь по-прежнему заперта.

– Что за фигня?

Глаза закрываются от боли, в голове барабанная дробь, за шиворотом мокро, но я собираюсь с силами и толкаю дверь плечом. Не поддается. Пробую снова, посильнее, и меня едва не тошнит.

– Нас заперли.

– Правда? – спрашивает Уилла с другого конца комнаты. – Вот сучка…

Она хотя бы перестала притворяться.

Упираюсь головой в дверь, пытаясь сообразить, что делать. Лежащая на полу Ви открывает глаза, вздрагивает и закрывает лицо рукой.

– Черт, – стонет она, перекатываясь на бок.

Чуть не задыхаясь от радости, падаю на колени и подползаю к ней.

– Ви! Ви, ты меня слышишь?

Она убирает мою руку со своего лба.

– Какого дьявола… – Боль накрывает ее волной, она стискивает зубы. Она тяжело ранена. Но сейчас хотя бы в сознании. Почти.

А потом я слышу какой-то странный звук. Где-то на заднем плане, так что его легко не заметить. Сначала я не могу понять, что это. Хотя звук знакомый. Напрягаюсь, прислушиваясь. Тело понимает все раньше, чем мозг, и меня переполняет страх.

А потом я чувствую запах дыма, и тут до меня доходит. И до Уиллы тоже, потому что она вдруг замирает с широко раскрытыми глазами.

– Эта сучка подожгла дом…

Но это не самое страшное. Самое страшное, что мы не можем выбраться. Она заперла нас в этой комнате, нам не убежать.

Мэнди собирается сжечь нас заживо.

40

Гвен

Я ничего не говорю шефу Парксу. Он уже запретил мне беседовать с Уиллой и Мэнди, так что незачем снова выслушивать то же самое. Вместо этого я отвожу в сторонку одного из полицейских, объясняю, кто я, и обещаю приехать в участок позже и дать показания. Он просит подождать, пока свяжется с шефом, но как только отворачивается, я иду к своей машине.

Уверена, Паркс не обрадуется моему отъезду, но вряд ли станет разбрасываться людьми и посылать за мной погоню. Сейчас у него дел по горло на месте преступления.

Доехав до городка, замечаю, что в кофейне еще горит свет, и только сейчас понимаю, как устала и как мало спала в последние дни. Хорошая доза кофеина – вот что мне нужно, чтобы продолжить расследование.

Съезжаю с шоссе и сворачиваю в переулок к маленькой покрытой гравием парковке. В кофейне почти все стулья перевернуты и водружены на столы, пол блестит, как свежевымытый. Валерия, с которой мы уже знакомы, улыбается из-за стойки.

– Я не слишком поздно? – спрашиваю ее.

Она машет рукой:

– Вовсе нет, заходите.

Когда я подхожу, Валерия уже наполняет кружку и пододвигает ко мне.

Обхватываю ее ладонями, на секунду позволяя теплу проникнуть в меня, затем делаю глоток. Вкус просто райский, я почти стону от удовольствия.

– Вы не представляете, как мне сейчас это нужно.

Она улыбается:

– Тяжелый день?

Трудно даже вспомнить, когда я проснулась: столько всего произошло с тех пор! Приложение с тайным чатом, останки Джульетты, предсмертная записка, возможный арест Сэма… У меня нет сил даже просто думать об этом, а ведь еще столько нужно сделать, прежде чем я смогу хотя бы подумать о сне.

– Не самый легкий, – признаю я.

– Сочувствую.

– Да. И, похоже, ночка тоже будет долгой. – Я приподнимаю кружку с кофе. – Это мне явно пригодится.

– Рада слышать. Давайте налью вам в дорогу.

Я начинаю протестовать, когда она ныряет под стойку, но Валерия появляется с огромной термокружкой, и слова замирают у меня на губах. В такую кружку поместится много кофе. А мне как раз нужно много кофе.

– Спасибо, – благодарю я.

– На память от нас. – Валерия поворачивается, чтобы наполнить ее.

– Спасибо. Я буду скучать по вашей кофейне, и мои дети тоже. Им здесь очень понравилось.

Валерия оглядывается на меня через плечо.

– Ваши дети заходили сюда? Как же я их не заметила…

– Да, мой сын и подруга нашей семьи, она нам как приемная дочь. Они на днях были здесь весь день после обеда и сегодня с утра заглядывали.

Валерия на секунду задумывается, а потом вспоминает:

– Ах да. Поняла, о ком вы. И как я не сообразила… Наверное, меня сбило с толку, что они были в компании тех девочек, о которых вы уже спрашивали.

Она поворачивается и ставит дымящуюся термокружку на стойку.

Я уже тянусь за кофе и вдруг замираю.

– Две девочки?

– Ну да, подруги той пропавшей девочки. Вчера они приходили все вместе.

Наверное, она забыла или спутала моих детей с кем-то другим.

– Этого не может быть, мои дети незнакомы с теми девочками. Они могли быть здесь только вдвоем.

Валерия хмурится:

– Да. Вы правы. Наверное, я ошиблась.

Но по ее глазам ясно: она так не считает.

У меня страшное предчувствие. Достаю телефон и открываю одну из последних фотографий:

– Вот мой сын Коннор.

Она разглядывает снимок.

– Да, он приходил в четверг и просидел несколько часов.

– Вместе с Ви, – уточняю я, перелистывая фотографии, пока не нахожу снимок с ней.

Кажется, Валерии вдруг становится неловко. Мое сердце колотится, меня охватывает знакомая паника.

– Значит, ее с ним не было? – настаиваю я.

Валерия морщится и качает головой:

– Простите.

Быть того не может. Должно быть другое объяснение.

Я упираюсь руками о стойку и подаюсь вперед:

– Скажите точно, когда вы их видели и с кем.

Я понимаю, что ставлю ее в неудобное положение. Но сейчас мне не до этого. Единственное, что сейчас важно, – мои дети.

Кажется, Валерия понимает мое беспокойство и даже панику.

– Ваш сын, Коннор, приходил в четверг. Возможно, Ви – эта девушка – тоже была с ним, но она не заходила внутрь. Он сидел один, в основном играя в своем телефоне. А вдвоем они пришли уже на следующий день и сидели в компании тех двух девочек, о которых вы расспрашивали. Они все сидели вон там. – Она указывает на столик в дальнем углу.

– Вы уверены, что это те самые девочки? Уилла и Мэнди?

Она кивает.

– Их ни с кем не спутаешь.

Мой мозг лихорадочно ищет объяснение. Ви говорила о встрече с Мэнди в день нашего приезда. Наверное, они снова случайно столкнулись, а Валерии показалось, будто они давние подруги…

– Может, они встретились случайно?

– Нет, те девочки явно их ждали. И все четверо вели себя как хорошие знакомые. Поэтому мне и в голову не пришло, что это ваши дети.

Как такое вообще возможно? Как это могло случиться? Прямо у меня под носом!

Потому что они мне врали.

У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю это. Ладно, Ви – она всегда была изворотливой. Но Коннор, мой мальчик… Никогда бы не подумала, что он способен на такое – обманывать меня все это время. Особенно учитывая, что сейчас происходит…

Но по-настоящему меня тревожат Уилла и Мэнди. Я пока не до конца понимаю, какова их роль в исчезновении Джульетты и ложном признании Тревора, но точно знаю: им нельзя доверять. Они опасны. И я не хочу, чтобы мои дети были рядом с ними.

Тянусь за телефоном и открываю приложение, отслеживающие местонахождение детей. Пока экран загружается, в мозгу проносятся картинки с обглоданными и раскиданными по сторонам костями Джульетты. Наконец появляются значки, и я с облегчением прислоняюсь к стойке. Дети по-прежнему в мотеле, слава богу.

Хотя это не значит, что они в безопасности.

Я трясу головой, стараясь отогнать прокручивающиеся в голове страшные варианты. Вместо этого сосредотачиваюсь на своей злости. Она переполняет меня, я почти трясусь, меня бросает в жар. Я доверяла им, а они предали мое доверие… Можно подумать, мне нравится быть строгой с ними, нравится «Сайко патрол», нравится постоянно напоминать детям о подстерегающих их ужасах. Как будто мне нравится входить в любое помещение и первым делом высматривать запасные выходы и места, где можно спрятаться в случае нападения. Как будто мне нравится смотреть на каждого встречного как на потенциальную угрозу…

Не я выбрала такую жизнь, меня заставили Мэлвин, «Погибшие ангелы», Джонатан Уотсон. Если б я могла уберечь детей от этого, так и сделала бы. Но я не в силах оградить их от всех ужасов мира. Могу только убедиться, что мои дети готовы ко всему.

И все-таки я потерпела неудачу. Потому что иначе им и в голову не пришло бы делать что-то тайком от меня. Они бы никогда не солгали мне.

– Мне пора, – говорю я Валерии и тянусь к сумочке за бумажником.

Она накрывает мою руку своей.

– За счет заведения. – Я начинаю возражать, но хозяйка не дает договорить. – Сегодня это последняя порция, ее все равно вылили бы. Пожалуйста, не спорьте.

Наши взгляды встречаются, и я вижу: она понимает меня. Валерия как мать, сестра, дочь, жена или друг знает, каково это, когда твои близкие в беде. Знает, как много может значить любая мелочь.

– Спасибо, – благодарю я.

Она кивает, я поворачиваюсь и бросаюсь к двери. До мотеля всего пара миль, но поездка кажется бесконечной. Я уже не в силах держать себя в руках и не воображать самое плохое – причем во всех подробностях. Меня одолевают черные мысли: страшные картины раненых, страдающих или пропавших детей, чьи кости раскиданы там и сям в какой-то глуши…

Сворачиваю на парковку мотеля и, ударив по тормозам, выпрыгиваю из машины. Когда подхожу к двери, ключ-карта уже наготове. Электронный замок со щелчком открывается. Поворачиваю ручку, надеясь ощутить натяжение цепочки, не позволяющей двери открыться до конца.

Ничего подобного. Дверь распахивается, ударившись о стену. «Они, как обычно, просто забыли накинуть цепочку», – успокаиваю я себя. Но сердце уже кричит от боли, адреналин бурлит.

– Коннор! – зову я. – Ви!

Действуя на автомате, решаю проверить комнату. Врываюсь внутрь, держа в руке пистолет и описывая им дугу в воздухе. Я готова ко всему: например, что на меня набросится неизвестно кто, а дети захвачены врасплох и плачут от страха.

Устремляюсь в ванную, откидываю занавеску для душа. Все чисто. Бегу к двери между нашими номерами, распахиваю ее и снова зову детей. Мне так отчаянно хочется увидеть, как Ви развалилась на кровати под рев телевизора, а Коннор сидит, скрестив ноги, с планшетом на коленях…

Но в комнате пусто. И в ванной тоже.

Их здесь нет. Никого нет. Они куда-то ушли.

Да где их черти носят?

Достаю телефон, кладу на тумбочку, чтобы можно было разблокировать экран одной рукой, и открываю приложение, отслеживающее местоположение. Значки детей там, где раньше: в мотеле. У меня ноги подкашиваются. Господи, они не взяли с собой телефоны! И я никак не могу проследить, где они…

Сколько раз они делали это тайком?

Сколько раз я проверяла приложение, уверенная, что дети в безопасности, хотя на самом деле это совсем не так?

Трясущимся пальцем провожу по экрану, отправляя на их телефоны сигнал тревоги, и через несколько секунд слышу один сигнал, потом другой. Иду на звук: мобильник Коннора валяется на полу на зарядке, мобильник Ви спрятан в ее кровати под покрывалом.

Я стою, уставившись на два орущих телефона. Лучше слушать этот ужасный вой, чем остаться наедине со своей паникой.

Дети исчезли.

А если они с Уиллой и Мэнди?

Тогда, если все, что писала Джульетта о своих подругах, – правда… Если эти две девочки – настоящие психопатки… Тогда мои дети в опасности.

И могут стать следующими жертвами.

41

Коннор

Угрюмая хибара – по сути, куча дров, сжечь которую проще простого. Дом старый, бревна высохли и потрескались. Дым уже просачивается под дверь комнаты. Пол теплый на ощупь от разгорающегося внизу пламени.

– Надо выбираться… – Я уже задыхаюсь. Голова гудит, боль пульсирует в ритме сердца. Вся футболка пропиталась кровью, и я понятия не имею, сколько еще из меня вытечет, прежде чем потеряю сознание. Хотя не важно. Лучше умереть от потери крови, чем сгореть заживо. Я выберусь из дома любой ценой и вытащу Ви.

Подбегаю к единственному окну в комнате. Почти все стекла давным-давно выбиты. Высовываюсь наружу, глотая свежий вечерний воздух в поисках выхода. Дым валит с тыльной стороны дома, и у меня появляется слабая надежда, что кто-то заметит и позовет на помощь… Хотя вряд ли помощь успеет вовремя и мы спасемся. Смотрю вниз. Высота минимум двадцать футов. Если выпрыгнем, то, скорее всего, выживем, но сильно покалечимся.

В голове, как вспышка, мелькает картинка, как выглядела мать после падения с маяка в начале года. Раздробленное бедро, сломанные ребра… Даже после нескольких месяцев восстановления она до сих пор борется с терзающей ее болью.

Прыгать – это в самом крайнем случае. Особенно когда под окном появилась Мэнди. Она складывает ладони рупором и кричит нам:

– Ну и кто теперь победил, сучка?

Пламя на нижнем этаже освещает ее лицо, отбрасывая тени под глазами, которые придают ей еще более зловещий вид, как у демона. На ее лице торжество. И ни малейшего намека на сомнение или тревогу.

Она совершенно бессердечная. Но я все равно пытаюсь вразумить ее:

– Мэнди, это не игра! Что ты сделала с дверью?

Вместо ответа она только хохочет.

– Я убью тебя за это! – яростно кричит Уилла у меня за спиной.

– Нет, я убью тебя раньше! – кричит в ответ Мэнди. Она абсолютно серьезна. Надежда на то, что она сжалится и выпустит нас, исчезает. Мы можем спастись только сами.

Дышу как можно глубже, отчего бок снова пронизывает боль. От боли и потери крови кружится голова, комната вращается. Хватаюсь за оконную раму, чтобы не упасть.

«Не думай о боли, – твержу я себе. – Думай только о том, как нам выбраться отсюда».

Поворачиваюсь обратно. Уилла раскачивается на стуле и извивается. Кончики пальцев ее свободной руки ободраны и кровоточат от попыток развязать узлы.

– Помоги мне! – просит она.

Нож валяется на полу так, что ей не дотянуться. Я хватаю его и уже собираюсь протянуть ей, но вдруг задумываюсь:

– А можно ли тебе доверять?

– Я привязана к этому гребаному стулу. Что, по-твоему, я могу сделать? – шипит она.

Я мог бы и сам освободить Уиллу, но нет времени.

– Ладно. – Я протягиваю ей нож.

Как же я ошибся, решив, что мы заодно… Что Уилле важнее собственная жизнь, чем садистская игра…

Я понимаю, как был не прав, когда она замахивается на меня ножом. А я сейчас слаб и медлителен и не могу нормально увернуться. Нож скользит по моей руке и вонзается глубоко в бок. Я отшатываюсь, рухнув на одно колено.

Долю секунды я в ужасе смотрю на Уиллу, ничего не понимая, а потом зажимаю рану, чувствуя, как под моими пальцами расплывается теплое кровавое пятно. Во мне слишком много адреналина, чтобы почувствовать новую боль на фоне уже привычной. Глаза застилает красный туман.

– Я же пытаюсь тебя спасти! – кричу я Уилле. Неужели она не понимает?

Уилла, не глядя на меня, возится с веревками, которыми привязана к стулу. Можно броситься к ней, попробовать отнять нож, но у меня нет ни времени, ни сил. К тому же я не хочу рисковать, приближаясь к ней: она может снова пырнуть меня ножом. Буду бояться Уиллу потом, когда она освободится от веревок. А прямо сейчас нужно сосредоточиться на том, чтобы вытащить отсюда нас с Ви.

Ползу к двери, как можно ниже опустив голову, чтобы не наглотаться ядовитого дыма, просачивающегося в трещины в стенах и поднимающегося к потолку. Непонятно, насколько близко подобрался огонь, но выбора нет. Снова хватаюсь за дверную ручку, шипя от прикосновения к раскаленному металлу.

И тут понимаю, что пла́чу. От разочарования, ярости, страха, жалости. Я столько раз проклинал свою жизнь, столько раз ее ненавидел… Но все-таки она моя, и я не готов расстаться с ней прямо сейчас.

Бросаюсь к двери. Тело содрогается от мучительной боли, но я не обращаю внимания, изо всех сил тараня плечом старую древесину. Раздается треск, и я вижу, что косяк поддается. Он прогнил в том месте, где с другой стороны двери должны быть петли. Я начинаю царапать, толкать и бить в эту точку, пока одна из петель не вылетает. Между дверью и косяком хватает места, чтобы протиснуться между ними и, навалившись всем телом, сорвать дверь с петель.

Дым валит в дверной проем, меня накрывает волна горячего воздуха. На верхней лестничной площадке – блики пламени, пожирающего тыльную часть дома. Пока путь вниз по лестнице к входной двери еще свободен, но это ненадолго.

Возвращаюсь в комнату и ищу Ви. Она почти без сознания, явно не понимает, что происходит, и растерянно моргает, глядя на меня. Я хватаю ее за плечи:

– Надо уходить. Сейчас же.

– Но…

Не дав ей договорить, хватаю за руку и перекидываю себе через плечо. Затем встаю, волоча Ви за собой. Даже не знаю, откуда взялись силы. Каким-то чудом мне удается не обращать внимания на пульсирующую боль и головокружение, от которого в глазах туман.

«Надо вытащить Ви», – приказываю я себе. А потом беспокоиться об остальном.

Когда мы ковыляем к двери, сзади раздается крик Уиллы:

– Не бросай меня! Коннор! Помоги мне! Пожалуйста!

В ее голосе отчаяние, она сходит с ума от страха.

Я оглядываюсь через плечо. Уилле удалось выпутать одну ногу из веревок, но это далось тяжело. Нога исцарапана в тех местах, где нож соскальзывал, когда Уилла пыталась разрезать узлы. Ее лицо ярко-красное от жары, из глаз текут слезы.

Раньше, когда Уилла плакала, она все равно выглядела такой хорошенькой, но не сейчас. Из носа текут сопли, капая на губы и подбородок. Глаза опухли, прикушенные губы кровоточат. Еще одно доказательство, что все ее прежние слезы – просто притворство.

– Пожалуйста, – умоляет она. – Прости меня за все. Пожалуйста, только не бросай!

– Я вернусь, – обещаю ей. Уилла не верит и сотрясается от рыданий.

Я и сам не знаю, верить ли себе. Но сейчас некогда об этом думать, надо сосредоточиться на спасении Ви. Она еще может немного передвигаться сама, хоть и на подкашивающихся ногах. Спотыкаясь, выбираемся на лестничную площадку. Нас уже не защищают стены комнаты, и жара просто невыносимая. В кожу будто впиваются иголки, бисеринки пота стекают с лица и по спине.

Рев пламени здесь громче. Жутко голодный огонь пожирает заднюю часть дома, подбираясь к нам. Внизу пламя уже добралось до вестибюля и начало лизать стены. Через несколько секунд оно достигнет лестницы, и тогда нам останется только найти окно и прыгать.

– Давай! – приходится кричать, чтобы меня услышали. – Ты сможешь, Ви. Я тебя держу.

Она кивает и прижимает руку к животу. На лице гримаса боли, пальцы в собственной крови.

Когда-то эта лестница наверняка была большой и красивой, с резными сверкающими перилами, и огибала весь вестибюль. Теперь дерево сгнило, местами прогнувшись так сильно, что нужно внимательно смотреть под ноги. Перила вырваны давным-давно, и нам приходится прижиматься к стене.

Несколько раз мои ноги подгибаются, и мы соскальзываем вниз на несколько ступенек, прежде чем я успеваю восстановить равновесие. Я не спускаю глаз с входной двери, не обращая внимания на обжигающую жару, дым и жуткое поскрипывание дома со всех сторон. Позади нас с ужасным грохотом что-то обрушивается, и тлеющие угольки танцуют в воздухе, словно светлячки.

Мы добираемся до первого этажа, и я волоку Ви к двери. Она распахнута, обещая свежую прохладу. Мне приходит в голову, что снаружи может поджидать Мэнди с пистолетом Ви, чтобы прикончить нас, но другого выхода нет.

Я первым подхожу к двери, стараясь прикрывать Ви спиной на случай нападения Мэнди. На долю секунды замираю, пытаясь осмотреть поляну за крыльцом, но по-прежнему вижу одним глазом, к тому же все кругом в дыму. Глаза щиплет, они затуманиваются от слез.

Позади верная смерть, а впереди шанс на выживание. Выбираюсь наружу, таща Ви. Спотыкаясь, преодолеваем крыльцо, почти слетев на землю через несколько ступенек. Меня так и подмывает рухнуть прямо здесь, но я заставляю нас двигаться вперед, подальше от горящей развалины за спиной.

Мы доходим до опушки. Я опускаю Ви на землю и падаю на колени рядом. Легкие горят с каждым вдохом, я жадно втягиваю свежий воздух. Смотрю на Ви – на ее бок, который она зажимала рукой.

– Ты в порядке?

Ви трудно сосредоточиться, но наконец она смотрит мне в глаза и цедит сквозь стиснутые зубы:

– Я живучая. Меня не так просто одолеть, особенно какой-то самодовольной сучке.

– Хочешь, посмотрю, насколько там серьезно? – Я указываю на ее бок.

– Ты что, гребаный доктор? У меня дырка там, где ее не должно быть. Конечно, это чертовски серьезно!

Ви в состоянии шутить, и от этого мне немножко легче. Я оглядываюсь на дом. Он корчится в огне. Пламя облизывает бока, начиная с крыши. В воздух поднимаются густые клубы дыма. Только фасад более-менее цел, но это ненадолго. Сквозь разбитые окна пробивается зарево пожара.

Я закрываю глаза и опускаю голову. Я выдохся. Мышцы дрожат от напряжения. Не знаю, сколько у меня осталось сил. Но я должен попытаться.

– Я вернусь за Уиллой, – говорю я Ви.

Она вцепляется в мою руку удивительно крепкой хваткой:

– Черта с два.

– Она еще там. И она связана. Я должен ей помочь.

– Нельзя. Это слишком опасно. – В голосе Ви страх.

Накрываю ее руку своей.

– Я должен.

– Она же просто монстр, – ахает Ви.

Я думаю об отце, о его улыбках и объятиях; о том, как смягчался его голос, когда он говорил, что любит нас. Он тоже был монстром. Но я до сих пор верю, что в нем было что-то еще, кроме этого. Что он любил нас. Что мы были для него важны. И если я верю в хорошее в отце, то должен верить в хорошее и в Уилле.

Я убежден: монстров не бывает. Есть люди, которые принимают плохие решения, иногда просто ужасные, – но они все равно люди.

– Знаю. Но она все-таки человек.

Пальцы Ви впиваются в мою руку.

– Она не стоит того, чтобы рисковать из-за нее жизнью.

– А если я позволю ей погибнуть, кем тогда буду?

Ее хватка слабеет.

– Коннор, пожалуйста, не надо…

Я думаю о сестре Гармонии – раненой, истекающей кровью, – которая вонзила нож в шею человеку, собиравшемуся застрелить меня. Помню, как пообещал себе, что стану таким, как она. Пора выполнять обещание.

– Я должен.

Пошатываясь, со стоном поднимаюсь на ноги, и все вокруг начинает вращаться, кожа немеет, в нее словно впиваются колючки. Передо мной нависает дом – как из фильма ужасов, ставшего реальностью. Спотыкаясь, я бреду к нему.

42

Гвен

Стою посреди номера, стиснув мобильник Коннора в надежде, что это как-то поможет узнать, где мой сын. Открываю телефон, ввожу обычный пароль, но экран блокировки мигает и гаснет. Пароль неверный. Пробую другой вариант – опять не то. Если и третья попытка будет неудачной, телефон заблокируется. Не хочу рисковать.

Вместо этого провожу пальцем вниз по экрану и вижу последние сообщения. Мне очень нужна хоть какая-то подсказка. Из приложения «Шустросипеды» пришло уведомление, что срок проката истек, с вопросом, не хочет ли сын продлить его.

Мой пульс учащается. «Шустросипеды» – это те желтые велосипеды, которые можно взять напрокат по всему городу. У нас в Ноксвилле тоже есть такие. Мы всей семьей зарегистрировались у них на сайте в начале года, пока однажды на выходных я не получила травму во время поездки в Гринуэй. Трясущимися пальцами открываю приложение на своем телефоне. И вижу данные о последнем прокате, в том числе – где взят велосипед и где оставлен. Увеличиваю вторую картинку и хмурюсь. Какое-то место посреди леса. Зачем Коннору туда?

И тут в голове что-то щелкает. Бросаюсь к себе в комнату и хватаю папку с материалами о Джульетте. На дне папки лежит карта города с отмеченными на ней ключевыми пунктами. Один из них – Угрюмая хибара. Сравниваю с картой в телефоне: то же самое место.

Меня снова охватывает паника. Именно в Угрюмую хибару Уилла и Мэнди, по их словам, водили Джульетту в день ее исчезновения. Наплевать, совпадение это или нет, но я не хочу, чтобы мои дети приближались к месту, где часто бывают эти девицы.

Засовываю оба телефона в карманы и бегу к машине. Не нужно никакой интуиции, чтобы понять: дело плохо. Вот-вот произойдет что-то ужасное.

Это чувство преследует меня с тех пор, как в начале недели Леонард Варрус прислал электронное письмо. Тогда я поняла: скоро все станет гораздо хуже. Но не представляла насколько.

Мой мобильник автоматически подключается к машине. Я активирую голосовое управление и выезжаю со стоянки.

– Позвони Сэму, – приказываю я. Обращаюсь к нему первому чисто инстинктивно. После нескольких гудков телефон переключается на автоответчик, и я понимаю: конечно, он не может ответить. Сэм же в полицейском участке. Возможно, у него даже нет телефона.

Не важно. Все равно произношу: «Если получишь это сообщение, позвони. Коннор и Ви пропали. Боюсь, что-то случилось». Не знаю, что еще добавить. Сэм в нескольких часах езды и вряд ли сейчас поможет, даже если он на свободе.

Но он все равно нужен мне.

– Мне страшно, Сэм, – прошу я, задыхаясь. – Позвони мне.

Отключаюсь и приказываю автомобилю набрать номер Кец, пока мчусь по городу. К счастью, та отвечает после первого гудка.

– Гвен… – начинает она извиняющимся тоном.

Я обрываю ее:

– Некогда объяснять. Коннор и Ви в беде. Ты должна связаться с Сэмом. Он мне нужен.

– Он арестован. Уже еду.

Я слышу, как Кец гремит ключами и открывает дверь. Видимо, она дома, потому что на заднем плане раздается голос Ланни:

– Что случилось? Куда ты? Это мама звонит?

Голос дочери одновременно утешает и ранит. Слышать Ланни и знать, что она в безопасности, – большое облегчение. Но страх в ее голосе ранит глубоко.

Кец что-то отвечает ей, потом я слышу шорох, и в трубке возникает Ланни:

– Мама, ты где? Что происходит? Что с Сэмом? Мне никто ничего не говорит!

Я делаю глубокий вдох. Надо казаться спокойной, обнадежить дочь, но я понимаю, что сейчас это невозможно из-за прилива адреналина.

– Ланни, милая, я люблю тебя. Знаю, ты волнуешься. Я тоже. Поэтому дай мне опять поговорить с Кец.

– Мам… – Ее голос дрожит.

Затем в трубке снова возникает Кец:

– Я доберусь до Сэма.

– Позаботься о Ланни, – прошу ее.

– Я о них позабочусь. А ты займись тем, что у вас там происходит.

Киваю, хотя Кец не может меня видеть, и отключаюсь.

К Угрюмой хибаре не ведет ни одна дорога – по крайней мере, обозначенная на карте. Единственный признак, что здесь есть поворот, – две колеи, уводящие от шоссе куда-то за деревья. Вхожу в поворот почти на полной скорости, машина вздрагивает и протестует, когда я перелетаю через узкую канаву и, подпрыгивая на ухабах, мчусь по полю.

Ночь в разгаре, вокруг давно стемнело. Мои фары разрезают мрак, изо всех сил стараясь осветить дорогу впереди. Приходится тормозить, чтобы не врезаться в очередное дерево. Крепко стискиваю руль – так что костяшки пальцев побелели – и наклоняюсь вперед, как будто это поможет доехать быстрее.

Впереди что-то страшное, я знаю. В воздухе ощущается какой-то знакомый неприятный запах. И через секунду я понимаю: это дым. Причем не от лесного пожара: в нем есть ядовитый химический привкус, остающийся во рту. Горит то, что не должно гореть.

Колеи делают крутой поворот, я выкручиваю руль, внедорожник угрожает опрокинуться, но удерживает сцепление с дорогой. Впереди за деревьями замечаю извивающееся оранжевое пламя, и все во мне сжимается. Да, там что-то горит – пока не знаю, что именно и почему.

Я знаю только одно: там мои дети. Во рту пересыхает, мысли мечутся в панике. Нужно изо всех сил сохранять спокойствие, чтобы не сойти с ума от страха. Моим детям нужно, чтобы я сохраняла рассудок и держала себя в руках.

С помощью голосового управления приказываю телефону позвонить 911. Оператор начинает задавать стандартные вопросы, но я обрываю ее:

– В лесу недалеко от шоссе пожар. Рядом со старым домом Майлама.

Оператор, видимо, местная, потому что сразу уточняет:

– Вы имеете в виду Угрюмую хибару?

– Ее самую. Я думаю…

Я не успеваю договорить, потому что в этот момент выбираюсь сквозь деревья на большую поляну. Передо мной все в огне. Ударив по тормозам, резко останавливаюсь.

Зрелище одновременно красивое и ужасающее – языки пламени извиваются на стенах старого дома, их кончики подпрыгивают, рассекая воздух над крышей. Клубы дыма застилают небо, горло и глаза начинает щипать.

Оператор еще что-то говорит, но я не слушаю. Потому что по поляне бежит фигурка и отчаянно машет мне. В свете пламени я вижу только ее очертания.

Срываю ремень безопасности, распахиваю дверцу и выскакиваю наружу. Меня мгновенно окутывает жар, и я делаю шаг назад. Густой и тяжелый воздух обжигает горло при каждом вдохе. Гул нарастает, старая древесина трещит, стропила стонут и выгибаются, стены рушатся.

Фигурка проскакивает перед машиной, на нее падает свет фар. Это Мэнди. Я в замешательстве, внутри раздается тревожный звоночек.

– Помогите! – кричит она.

Впиваюсь взглядом в ее лицо, пытаясь отыскать какие-нибудь скрытые признаки монстра, но вижу обычную девочку-подростка, похожую на мою дочь.

– Где Коннор и Ви? – кричу ей.

Мэнди рыдает, она почти в истерике:

– Не знаю. Я получила сообщение от Уиллы, что мы должны встретиться здесь. Но когда я пришла, все горело.

Я хватаю ее за плечи:

– Коннор в доме?

Она качает головой, широко раскрыв глаза, явно напуганная:

– Я не знаю.

Непонятно, верить ей или нет, но у меня нет времени на раздумья. Надо найти сына. Надо убедиться, что Ви в безопасности.

Я смотрю на Мэнди, соображая, что с ней делать. Ей нельзя доверять. Нужно изолировать ее, чтобы не беспокоиться. Я подталкиваю ее к машине.

– Залезай, – велю ей. – Там безопаснее.

Как только Мэнди оказывается внутри, нажимаю большим пальцем на ручку и блокирую дверцу. Теперь хотя бы услышу сигнализацию, если Мэнди попытается сбежать. А потом бросаюсь через поляну и бегу вокруг дома в поисках каких-нибудь следов моих детей. Все окна в огне, входная дверь – как пустая черная пасть, охваченная пламенем.

Я отказываюсь верить, что дети там, внутри. Просто не могу. Если я буду думать об этом – пусть даже недолго, меня разорвет от боли на куски. Зову детей, хотя в горле пересохло, а жар опаляет лицо и руки.

Мне нужны мои дети. Мне нужно ощущать их, прикасаться к ним, вдыхать их запах и знать: с ними все хорошо.

Позади раздается резкий звук, напоминающий человеческий крик. Оборачиваюсь и в свете пламени вижу Ви, стоящую на коленях на опушке леса. Мокрая футболка приклеилась к животу, который она зажимает обеими руками, волосы прилипли к голове, на щеке блестят слезы.

– Ви! – Я бросаюсь к ней, опускаюсь рядом на колени, машинально тяну руки проверить ее раны. Она вздрагивает от моего прикосновения и отстраняется:

– Я в порядке.

Разумеется, она не в порядке. Столько крови – просто кошмар… Но я стараюсь, чтобы страх не отразился на моем лице: не хочу, чтобы Ви тоже запаниковала. Я и так напугана за нас обеих. Начинаю отрывать край своей рубашки, чтобы как-то остановить кровотечение. Но Ви останавливает меня.

– Коннор там, внутри, – захлебывается она. – Он вернулся, чтобы спасти ее.

Я в ужасе. Мой мальчик. Там, в доме. Сейчас нельзя об этом думать, чтобы не расклеиться. Нет, не сейчас.

Ви цепляется за мою руку окровавленными пальцами:

– Я пыталась его остановить.

Накрываю ее руку своей:

– Я знаю, детка. Где он?

Ее подбородок дрожит, глаза остекленели от боли.

– Наверху. – Ви почти не слышно из-за рева пламени. – Пожалуйста, будь осторожнее. Пожалуйста, вернись.

Вскакиваю и бросаюсь к дому, не думая о риске, об опасности. Во мне столько адреналина, что нипочем даже невыносимый жар и дым, заполняющий легкие. Еще не поздно, говорю я себе. Я смогу его найти. Я смогу его спасти. Я должна.

Огонь пожирает угол переднего крыльца, старые гнилые бревна быстро загораются. Металлическая крыша от высокой температуры скручивается и выгибается с диким скрежетом. Она может рухнуть в любой момент. Но сначала мне нужно попасть в дом.

Я уже совсем рядом со ступеньками, когда замечаю в дверном проеме какое-то движение. В клубах дыма, где пляшут тлеющие угольки, появляются две фигурки. Поддерживая друг друга и пошатываясь, они выбираются из огненного смерча.

Коннор. Уилла.

Я издаю прерывистый вопль, не в силах сдержать страх, и подскакиваю к крыльцу. Коннор спотыкается, цепляется за Уиллу, пытаясь удержать равновесие, но она выворачивается из его рук, и он падает.

Уилла ковыляет к поляне, держась за бок, едва не врезается в меня и резко останавливается, таращась от страха. Да уж, ей сто́ит меня бояться. Бояться до чертиков. Я в ярости. Из-за нее мой ребенок чуть не остался в этом аду. Так хочется ей врезать… Хочется схватить ее и отшвырнуть с дороги.

Но вместо этого я бросаюсь мимо нее к крыльцу. Его край выгибается, обдавая горячей волной. Я хватаюсь за него руками, почти не замечая, как тлеющие угольки падают на кожу и одежду.

Коннор стоит на четвереньках, весь дрожа и пытаясь подняться. Я подхватываю его, прижимая к груди, как когда-то давно, когда сын был маленьким. Глажу его голову, опускаю ее к себе на плечо, чтобы защитить как можно лучше, пока мы не уберемся подальше от пылающего ада.

Мы уже спустились на нижнюю ступеньку, когда позади раздается жуткий грохот, словно содрогнулся весь мир. Обрушилась половина дома. Я загораживаю собой Коннора, вокруг разлетаются пылающие обломки.

Оказавшись на безопасном расстоянии, падаю на колени и баюкаю Коннора, как младенца. Быстро ощупываю сына, убедившись, что ни один уголек не загорелся, прижимаю ладонь к его щеке, склоняюсь над ним.

– Коннор, посмотри на меня, – упрашиваю его.

Коннор моргает, на секунду открывает глаза и опять закрывает. Он глубоко вздыхает, на трясущихся губах появляется еле заметная улыбка, а потом сын произносит слово «мама».

– Я здесь, – отвечаю ему. Сердце колотится, мысли путаются, когда я понимаю, как сильно он пострадал. Вся футболка в крови, рука тоже. Кожа на тыльной стороне ладоней мокрая и в пузырях.

– Держись. Пожарные и спасатели уже едут. Просто держись.

Смотрю туда, где осталась Ви. Она прислонилась к дереву и кивает, что с ней все в порядке. Я снова сосредотачиваюсь на Конноре, на его прерывистом дыхании. Крепко обнимаю его, ненавидя себя за то, что не в силах помочь сыну. Ему так больно, а я ничего не могу сделать…

Звук сирен все ближе, они перебивают и перекрикивают друг друга. Сквозь деревья уже мелькают синие и красные огоньки. К ним присоединяется еще один звук – рев двигателя. Это же моя машина, я оставила ее на краю поляны. Оборачиваюсь и вижу, что она движется, и клубы дыма, подсвеченные фарами, кажутся вихрями.

В первую секунду мелькает мысль, что Мэнди убирает внедорожник, чтобы дать проехать автомобилям «Скорой помощи». А потом я понимаю, что машина набирает скорость. И несется прямо на нас.

Не до раздумий: хватаю Коннора и перекатываюсь по земле, рядом шуршат шины. Поднимаю глаза и только тогда замечаю в свете фар какую-то фигуру. Это Уилла. Она пытается отскочить в сторону, но чуть-чуть не успевает.

Передний бампер таранит ее бедро, Уилла падает. Вспыхивают стоп-сигналы, и в первую секунду я решаю, что Мэнди остановилась проверить, что стало со сбитым ею человеком. Но когда загораются сигналы заднего хода, я понимаю: она возвращается за нами.

Я уже поднялась на ноги и тащу Коннора к краю поляны. Ви ждет, обнимает нас, увлекает вперед. Едва мы скрываемся за ближайшим деревом, сзади раздался грохот. Вокруг разлетаются осколки, лязгает металл, и внедорожник врезается в дерево у нас за спиной.

Водительская дверца открывается, и, пошатываясь, выходит Мэнди. И интуитивно – чутье опережает мозг – я понимаю: в руке у нее пистолет. Не знаю, откуда он у Мэнди, да и наплевать. Я тут же начинаю действовать: отодвигаю Коннора и тянусь к кобуре под мышкой за своим пистолетом. Но сын тяжело навалился на меня всем телом, и мне нужно больше времени, чтобы вытащить ствол.

Хотя это не важно, потому что внезапно передо мной вырастает Ви и встает между мной и Мэнди, не давая мне выстрелить.

– Ви, с дороги! – кричу ей.

Она не слушается и не трогается с места, стоя прямо перед Мэнди. Они всего в нескольких футах друг от друга. Если Мэнди выстрелит, ни за что не промахнется. Она тоже понимает это, потому что начинает гоготать:

– Долбаная идиотка…

Ви бросается на нее. Мэнди жмет на спусковой крючок.

Щелчок – и ничего. Магазин пуст.

До Мэнди это доходит в ту секунду, когда кулак Ви прилетает ей в челюсть. Голова Мэнди опрокидывается, колени подгибаются, и она валится наземь без сознания.

Потоптавшись, Ви обессиленно падает на колени рядом с ней.

Я подскакиваю к Мэнди, хватаю ее ствол и проверяю, пуст ли патронник, прежде чем вынуть магазин. И поворачиваюсь к Ви:

– О чем ты только думала?

Я произношу это резче, чем хотела, но сейчас во мне все кипит.

Уголок ее рта приподнимается.

– О том, что мне было лень зарядить обойму после нашей последней поездки на полигон.

Плохая отговорка. Просто кошмарная. Ее могли убить! Я открываю рот, чтобы возразить, но Ви поднимает руку:

– Ты же учила нас всегда следить, сколько осталось патронов, – вот я и следила.

Коннор еле слышно хихикает. Когда я достала пистолет, он сполз на землю и теперь сидит у моих ног, с усилием опираясь на одну руку. Пол-лица в крови и в саже, но глаза открыты, он настороже. И даже пытается улыбнуться. Сын слаб, но хотя бы в сознании.

Какое облегчение… С ним все будет хорошо. С обоими детьми. Я сажусь на землю между ними, обнимая обоих, когда на поляну выезжает первая пожарная машина.

43

Гвен

Оценив тяжесть ранений Ви, парамедики сразу начинают действовать. Как только она оказывается в машине «Скорой помощи», один ставит капельницу с обезболивающим, другой перевязывает живот, чтобы остановить кровотечение. Еще двое занимаются Уиллой, которая до сих пор без сознания и с переломом после наезда моей машины.

Третий перевязывает голову Коннору, пока четвертый светит ему в глаза фонариком и задает кучу вопросов, чтобы проверить, насколько сын пострадал. Они уже начинают заносить его в другую машину, когда раздается крик:

– Это он! Это он сделал! Он похитил Уиллу!

Из темноты и дыма, спотыкаясь, выходит Мэнди в накинутом на плечи серебристом спасательном одеяле, за ней по пятам следует полицейский. Она тычет пальцем в сторону Коннора.

– Это он пытался нас убить!

Офицер, прищурившись, направляется к Коннору. Тут же срабатывает защитный инстинкт, и я загораживаю полицейскому дорогу, трясясь от ярости:

– Не смейте трогать моего сына!

Рука полицейского ложится на кобуру. Но, по крайней мере, у него хватает ума оценить опасность.

– Мэм, отойдите в сторону.

Я сжимаю кулаки:

– Не трогайте сына. Он здесь ни при чем.

– Арестуйте ее, – вопит Мэнди из-за его плеча. – Она сбила Уиллу! Это ее машина!

Офицер уже вытащил пистолет.

– Это правда, мэм?

– Нет! – кричу я в ответ. Просто ушам своим не верю. И указываю на Мэнди: – За рулем была она.

После моих слов плечи Мэнди начинают содрогаться и она душераздирающе всхлипывает.

Офицер снова прищуривается.

– Мэм, это ваша машина?

– Да, но…

Он принимает оборонительную стойку.

– Очень медленно поднимите руки и положите на затылок.

Краем глаза я чувствую какое-то движение. Офицер тоже. Он поднимает пистолет, готовясь выстрелить. Я вскидываю руку, останавливая Коннора, выпрыгивающего из машины «Скорой помощи».

– Моя мама не виновата! – кричит он.

Я обнимаю сына, поворачиваясь так, чтобы закрыть его собой, если полицейский вдруг решит выстрелить.

– Коннор, тише, все хорошо, – успокаиваю его.

Но сын вырывается из объятий:

– Это Уилла и Мэнди все подстроили. Они пытались меня подставить, как будто я во всем виноват.

Мэнди за спиной офицера вопит еще громче:

– Он врет! Разве вы не знаете, кто он? Его отец – Мэлвин Ройял! Он сын серийного убийцы. Он связал Уиллу и сказал, что хочет живьем содрать с нее кожу. Я была там! Я видела, как она была привязана к стулу! Скажи им, Коннор. Ведь это правда. Скажи им!

Сын качает головой.

– Я не… Она не… Я имею в виду, что Уилла позвонила мне и сказала, что ей нужна помощь. Она уже была связана, когда я ее нашел… – Голос сына начинает дрожать.

– Тише, Коннор, – прошу я его. – Больше ничего не говори.

– Но, мама… – Он несколько раз моргает, словно пытаясь сосредоточиться. – Я не сделал ей ничего плохого.

В его голосе такое отчаяние, что у меня чуть сердце не останавливается.

– Знаю, сынок.

– Я не… – Он качает головой и снова моргает. – Я не…

Кажется, ему плохо.

– Коннор? Коннор!

Сын начинает оседать. Он слишком тяжелый, чтобы удержать его, и я могу только смягчить падение собственным телом, когда мы вместе валимся на землю.

– Я не как он. Не как Мэлвин. Я не монстр.

Я обнимаю его за плечи и только тут понимаю, что плачу.

– Коннор! Ты меня слышишь? Помогите! – кричу я.

Парамедики мигом подскакивают к нам, снимают Коннора с моих колен и кладут на землю. Я, как в тумане, наблюдаю, как они проверяют его жизненные показатели, пытаются привести в чувство. Они действуют уверенно и четко, но я вижу, как они торопятся. И мне страшно.

– С ним все будет хорошо? – кричу я.

Они не отвечают – слишком заняты Коннором. Поднимают его на каталку и везут к машине «Скорой помощи». Я иду следом и вдруг чувствую на плече чью-то руку. Это офицер.

– Мэм, мне нужно, чтобы вы прошли со мной и ответили на вопросы.

Разворачиваюсь лицом к нему:

– Я не оставлю сына.

Полицейский тянется за наручниками.

– Мэм…

Я оскаливаюсь и широко развожу руки.

– Единственный способ изолировать меня от сына – это застрелить меня.

Офицер не поднимает пистолет, и я опять поворачиваюсь к машине. Полицейский отпускает меня, но до са́мой больницы едет за «Скорой» с включенной мигалкой и сиреной. Коннором занимаются всю дорогу – ставят капельницы, вводят лекарства, выкрикивая какие-то цифры и статистические показатели, в которых я ни бум-бум.

Я стараюсь не мешать и, сидя в сторонке, могу только прикасаться к ногам Коннора. Они почему-то голые, и, глядя на них, я вспоминаю, как когда-то целовала эти пальчики, чтобы рассмешить сына. Это срабатывало всегда, даже если Коннор бился в страшной истерике. Как только я притворялась, что сейчас съем его ноги, сын не мог удержаться от хохота.

Не представляю, как я буду жить, если больше никогда не услышу его смех.

Гардения – маленький городок в сельской местности, больница тоже небольшая, и несколько тяжелораненых одновременно здесь большая редкость. Три «Скорых» подъезжают одна за другой с интервалом в десять минут, быстро заполняя стоянку.

Я останавливаю первую попавшуюся сотрудницу:

– Ви, моя дочь… Ее привезли с ранением живота.

Женщина опускает руку мне на плечо:

– Ею занимаются.

Я чувствую, что дрожу от страха.

– И мой сын – я приехала вместе с ним.

– Как только что-то выясним, сразу сообщим.

Я даже не понимаю, что иду вместе с ней в приемный покой и оказываюсь лицом к лицу с тем самым офицером. Он жестом указывает на стул. Сажусь только потому, что не знаю, чем еще себя занять. Не замечаю, как полицейский куда-то отлучается, но он снова возникает передо мной и предлагает кофе.

Неожиданно со стороны человека, которому я совсем недавно предлагала застрелить меня.

Через несколько минут подъезжает четвертая машина. Я слышу ее сирену, а потом в отделение неотложной помощи заходят медики и Мэнди, все еще оплакивающая свою бедную подругу и те ужасы, которое они пережили из-за мальчика-монстра.

Еще не успев осознать это, я вскакиваю с места. Полицейский, видимо, тоже растерян моей внезапностью, потому что я уже пробегаю половину приемного покоя, прежде чем он делает жест, пытаясь остановить меня.

Поздно. Я подскакиваю к Мэнди, не задумываясь, протягиваю руку и срываю с ее шеи эту идиотскую цепочку с талисманом. Мэнди протестующе визжит.

Я раскачиваю цепочку перед ее лицом.

– Думаешь, я не знаю, что это? Думаешь, я не знаю все и про тебя, и про Уиллу, и про Джульетту? И про идиотские игры, в которые вы любили играть?

Взгляд Мэнди меняется. В нем изумление и страх. Она моргает, пытаясь изобразить саму невинность:

– Не понимаю, о чем вы говорите. – Она смотрит мимо меня на полицейского: – Она только что напала на меня у вас на глазах. Разве вы не остановите ее?

Я наклоняюсь к ней ближе.

– Я нашла сообщения в телефоне Джульетты. Она так и не удалила их. И не удалила секретный чат.

Ее рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.

– Да, а еще мы нашли тело Джульетты, – сообщаю я и, по наитию, добавляю: – Я говорила на месте преступления с судебным патологоанатомом. Все подстроено как самоубийство, но она считает это убийством. Положение тела указывает, что Джульетта себя не убивала.

Мэнди таращится на меня, судорожно глотая воздух.

– Это Уилла, – уверяет она. – Она все придумала. Клянусь, это так. Она сказала, что убьет меня, если я не подчинюсь. – Мэнди поворачивается к полицейскому: – Поверьте мне. Уилла спланировала свое похищение. Она связала себя, взяла нож, чтобы все выглядело так, будто ее ранили. Клянусь, я не знала, что она задумала, пока не пришла туда…

* * *

Восстановление после ранений – дело небыстрое. Я знаю это на собственном горьком опыте после Сала-Пойнта. Раны Ви и Коннора оказались серьезнее, чем думали вначале, и обоих доставили вертолетом в ближайший центр неотложной помощи высшего уровня – в больницу Университета Дьюка в Дареме. Коннор пролежал неделю в коме – у него диагностировали кровотечение из средней менингеальной артерии[30], – а Ви сделали несколько операций, чтобы спасти кишечник после пулевого ранения. Но они поправятся. Как без устали напоминает Сэм, наши дети сильные. Они уже многое вынесли и еще вынесут.

Слава богу, окружной прокурор Нортона отказался выдвигать обвинения, и Сэм и Ланни смогли приехать в Дарем сразу после моего звонка. Не будь рядом никого из моей семьи, я вряд ли пережила бы те мучительные дни ожидания, пока Коннор придет в себя.

Окружной прокурор обосновал свое решение отсутствием тела и, следовательно, нехваткой доказательств для квалификации характера преступления. В газетах написали, что это не значит, что в нашем доме никого не убивали: просто мы оказались достаточно ушлыми, чтобы ничего нельзя было доказать.

Это полная чушь, разумеется. Если б у нас хватило ума убить человека и спрятать труп, то его хватило бы и сообразить: не стоит оставлять столько улик. Но мы с Сэмом понимаем то, о чем в заявлении окружного прокурора не сказано, но подразумевается: как только обнаружат тело, Сэма арестуют, поскольку он по-прежнему единственный подозреваемый.

Так что опасность остается, однако мы привыкли к такой жизни. Другой у нас нет.

Но хотя бы угрозы в адрес Коннора немного поутихли.

Когда Майк узнал от меня о секретном чате, то вместе со своей командой из ФБР сумел добиться судебного приказа и разблокировать секретное приложение в телефоне Кевина. Там обнаружилось полным-полно компрометирующих обсуждений с его несколькими интернет-друзьями. И, похоже, весьма жуткого содержания.

ФБР использовало этот факт, чтобы убедить Кевина пойти на соглашение о признании вины. По договоренности он взял на себя всю ответственность за стрельбу, отказавшись от обвинений в адрес Коннора.

Сообщаю новость сыну, ожидая радостной реакции. Так и происходит, но есть и печаль. Я присаживаюсь на краешек больничной койки.

– Хочешь поговорить об этом? – предлагаю ему.

Ненадолго задумавшись, он качает головой:

– Не сейчас. Может, позже?

Сжимаю ему руку в знак согласия и после секундного замешательства спрашиваю:

– Я хотела узнать еще кое-что. О том, что случилось в Гардении.

Выражение лица Коннора становится настороженным. Мы несколько раз обсуждали события той ночи после того, как сын вышел из комы. С тех пор в его палате побывало множество сотрудников местной полиции, полиции штата и федеральной полиции, которые допрашивали его, чтобы узнать его версию событий.

Благодаря вспышке гнева Мэнди в больнице и сообщениям в телефоне Джульетты нет никаких сомнений в невиновности Коннора. И в невиновности Тревора, слава богу, тоже. Дело против него развалилось, и его наконец освободили, когда был получен ордер на обыск электронных устройств Уиллы и Мэнди и найдены улики, доказывающие: подруги подставили бедного парня.

Похоже, Мэнди ополчилась на Тревора, когда тот не ответил на ее заигрывания на вечеринке в начале года. В качестве расплаты она решила использовать его личность, чтобы в переписке проверить преданность Джульетты.

Основная версия состоит в том, что Мэнди и Уилла хотели проверить, умеет ли Джульетта хранить тайны или все разболтает своему парню. Когда она завела парня, то стала для Уиллы и Мэнди помехой. Они решили, что Джульетта все равно их выдаст – это только вопрос времени, – и избавились от нее. Они подстроили ее встречу с «Бо» в лесу возле Траппер-роуд и убили, инсценировав самоубийство на тот случай, если тело вдруг когда-нибудь обнаружат.

Коннору пришлось столько всего вынести, и я стараюсь дать ему больше свободы. Но есть кое-что, беспокоящее меня. Его слова в ночь пожара.

– Прежде чем потерять сознание возле Угрюмой хибары, ты сказал мне, что ты не такой, как отец. Что ты не монстр. Помнишь?

Сын медленно кивает.

Я крепче сжимаю его руку:

– Ты должен знать – ты совсем не похож на отца.

Он начинает возражать, но я прерываю его:

– Послушай, монстры существуют. И твоей отец, и Уилла Девлин, и Мэнди Стрикленд тому доказательство. Но ты не монстр.

Сын смотрит куда-то в окно, и я замечаю в уголках его глаз слезинки. Хочется протянуть руку и смахнуть их, но мне кажется, что это только смутит его.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает он так тихо, что у меня разрывается сердце.

– Потому что ты добрый, любящий и великодушный.

Коннор качает головой:

– Как папа. Он тоже мог быть таким, когда хотел.

– Когда хотел, – соглашаюсь я. – Но в глубине души он был другим.

– А если ты просто видишь меня таким, каким хочешь видеть, потому что я твой сын? – спрашивает Коннор.

Вопрос справедливый. Подразумевается, что родители должны любить и поддерживать детей всей душой. Мы настроены на то, чтобы видеть в них прежде всего только прекрасное. Но это не значит, что мы не замечаем их недостатков.

– Я ненавижу твоего отца, – отвечаю сыну.

Он смотрит не удивленно, а растерянно, не понимая, почему я сейчас заговорила об этом.

– И, если честно, – продолжаю я, – ненавижу Кевина. И жутко ненавижу Уиллу.

Коннор хмурится. Но не успевает он спросить, к чему я веду, как я прижимаю ладонь к его щеке.

– А в тебе нет ненависти к ним. Ты до сих пор видишь в каждом из них человека. Мэлвин Ройял никогда не вернулся бы в горящий дом спасти Уиллу. А ты сделал это. После всего, что она натворила, ты все равно ее спас. Ты не монстр, Коннор. Ты совсем не похож на Мэлвина Ройяла. Ты другой, ты хороший человек.

Сын плачет, даже не пытаясь это скрыть:

– Спасибо, мам.

* * *

Коннор и Ви проводят неделю в больнице, а потом их переводят в реабилитационный центр. Коннор все еще борется за восстановление зрения и равновесия, а Ви должна научиться правильно питаться после того, как ей удалили часть кишечника.

Мы с Сэмом проводим с ними почти все время, возвращаясь в отель, только когда заканчиваются часы посещений. Ланни тоже ходит с нами, пока Ви не советует ей заняться собственной жизнью, а не киснуть в четырех стенах, как неприкаянный призрак.

Ланни не принимает слова Ви слишком всерьез, но действительно начинает больше времени проводит отдельно. В первый раз, когда она спросила, можно ли прогуляться по кампусу Дьюка, я безо всяких сомнений ответила «нет». Особенно после того, что случилось с Коннором и Ви. Я дала им свободу – и вот что из этого вышло.

Будь моя воля, я бы держала детей под крылышком до конца своей жизни.

Но Сэм убедил меня отпустить дочь. Это будет справедливо, говорил он, тем более что Ланни пришлось прервать поездку в Рейн. Скрепя сердце я соглашаюсь. Дни идут, и я вижу, как дочь изменилась. Ее глаза стали ярче, она чаще улыбается. И вообще стала гораздо оживленнее, какой редко бывает дома. И хотя мне нравятся такие перемены, я все равно немного расстроена.

Это все из-за Дьюка – кругом столько студентов с самыми разными интересами… Дочь много времени проводит в библиотеке и говорит, что это так удивительно: она сидит на первом этаже, читает книгу, и вдруг подходит какой-нибудь студент и начинает эту книгу с ней обсуждать. И я понимаю, что это очень нравится Ланни, что к такой жизни стремятся ее ум и душа.

Да, именно это ей и нужно: порвать с прошлым, связанным с Мэлвином Ройялом, начать все заново, быть собой.

Значит, Ланни уедет. При одной мысли об этом в груди все сжимается, сердце колотится в панике. Даже не представляю, как отпущу ее. А вдруг я понадоблюсь ей, а меня не окажется рядом?

Как-то днем, когда мы сидим в зале реабилитационного центра, Ланни начинает рассказывать о каком-то смешном случае, когда она ходила утром в приемную комиссию. Коннор ухмыляется.

– В приемную комиссию? Ты хочешь подать документы?

Дочь бросает на меня быстрый взгляд и отводит глаза.

– Не знаю, – отвечает она. – Я вообще сомневаюсь, что смогу поступить.

Я‐то знаю, почему Ланни не уверена насчет заявления. Из-за меня. Она не говорит это вслух, да и не нужно. Достаточно одного взгляда в мою сторону. Внезапно передо мной вспыхивает картина, как может закончиться жизнь дочери, если продолжать в том же духе: она никогда не поступит в колледж; никогда не уйдет из дома; она никогда не познает ни мира, ни саму себя, не поймет, что ей интересно. Она не сможет развиваться, будет топтаться на месте, а виноватой окажусь я, потому что слишком крепко в нее вцепилась.

Я никогда не хотела, чтобы дочь боялась всего на свете. А только хотела, чтобы она научилась оценивать возможные опасности и справляться с ними.

Что-то надламывается во мне; я чувствую нерешительность, сомнение. Я попыталась ослабить хватку и дать детям больше свободы, но чуть не погубила Коннора и Ви.

Как можно просить меня сделать это снова?

И как я могу это не сделать? На самом деле день, который не сулит ничего опасного, никогда не настанет. Моя бдительность в отношении «Сайко патрол» оказалась бессмысленной, когда разъяренный Кевин пронес в школу пистолет. Моя мания постоянно проверять местонахождение детей оказалась бессильна перед их стремлением к хоть малейшему проявлению свободы.

Я пыталась ограничить доступ Коннора к информации о его отце, а в итоге сын только начал копать глубже. Если я не ослаблю хватку, то в конце концов задушу детей. А им необходимо свободное пространство, чтобы дышать.

Я вижу, с какой тоской Ланни смотрит в окно в сторону кампуса. Как я могу наблюдать, как моя дочка так отчаянно чего-то хочет, и не сделать все, что в моих силах, чтобы она это получила?

Я потратила столько лет, чтобы мы остались в живых, были в безопасности, что забыла, зачем вообще это нужно. Чтобы мы могли жить своей жизнью. Вот почему мы прекратили бегать туда-сюда и осели в Стиллхаус-Лейке: потому что нам нужно было найти место, где мы могли бы почувствовать себя дома, пустить корни. Именно там мы построили дом и стали семьей.

Стиллхаус-Лейк – то место, где мы сделали выбор. То место, где мы решили, что с нас хватит, хоть я и боялась до чертиков. И пусть каждый день в Стиллхаус-Лейке я провела в постоянном страхе перед Мэлвином и его приспешниками, но я справилась. Мы это пережили.

Все к лучшему. Если б мы поддались моему порыву, то сбежали бы при первых признаках опасности. И, наверное, так и бегали бы до сих пор, преследуемые то Мэлвином Ройялом, то «Ангелами» – с Сэмом на их стороне прицела. Потому что он никогда не узнал бы нас поближе, никогда не изменил свое мнение обо мне.

Мы не стали бы одной семьей, как сейчас. Значит ли это, что мой порыв сбежать из Стиллхаус-Лейка оказался ошибочным? Не знаю. Но я точно знаю, что в мою жизнь опять вернулся страх и его слишком много. И что я уже не доверяю сама себе, как раньше.

Пора с этим кончать.

Так больше нельзя.

Мне нужно перестать убегать от себя. От того, что случилось в Сала-Пойнте. От боли Коннора. От потребности Ланни найти свое место в жизни.

Раньше я заставляла себя мириться со страхами и делать то, что лучше для моих детей. Я выступила против Мэлвина Ройяла. Я одолела «Авессалома».

Я привыкла бороться. Привыкла настаивать на своем. Раньше я была сильной.

Вот что сделал со мной Джонатан Уотсон: он заставил меня бояться.

Но это не настоящая я.

И, черт возьми, я точно не хочу видеть такой свою дочь.

– Ты наверняка сможешь поступить в Дьюк, – говорю я Ланни. – С твоими-то оценками… И для офигенного вступительного биографического эссе материала у тебя больше чем достаточно.

Она моргает, глядя на меня, как будто я вдруг заговорила на незнакомом языке. Но я не останавливаюсь:

– А если ты предпочитаешь Рейн, мы выберем подходящий уик-энд, чтобы вернуться туда еще раз. А лучше составь список всех интересных тебе колледжей, и мы можем объехать их на машине.

Ланни вопросительно смотрит на Коннора. Он пожимает плечами и смотрит на Сэма. Сэм поднимает бровь и смотрит на меня. Ему любопытно, к чему я клоню, и он позволяет мне продолжать. Я выдерживаю его взгляд и тут понимаю, что приняла решение, даже не посоветовавшись с ним. Но почему-то я уверена: он меня поддержит.

– А с остальным разберемся вместе, – говорю я им. – Только одно правило… – Тянусь к Сэму и беру его за руку. – Больше не позволять страху управлять нашей жизнью. Мы живем по своим правилам, и ни по чьим другим. Договорились?

Эпилог

Сэм

Я один в машине. Еду в реабилитационный центр, когда звонит мобильник. Номер незнакомый, но я сразу отвечаю на звонок.

– Это, случайно, не мой старый дружок Сэм Кейд?

Мгновенно узнав голос, жму на тормоза. Голос покойника. Или, по крайней мере, человека, который должен им быть.

– Варрус. Ты жив.

Похоже, он очень доволен собой.

– Я следил за новостями. Кажется, у тебя проблемы с законом.

Позади сигналят, и я быстро выруливаю на парковку, чтобы не отвлекаться.

– Ты где?

– Ай-ай-ай, так ведь совсем неинтересно, правда?

Вожусь с телефоном, пытаясь придумать, как бы записать разговор. Мне нужны доказательства, что Варрус жив. Это единственный способ раз и навсегда очистить свое имя.

– Какую бы игру ты ни затеял, это тебе даром не пройдет.

– Возможно. Хотя никогда не знаешь наверняка… Случаются и более странные вещи. Например, ты делишь постель с женщиной, которая помогла убить твою сестру…

– Это не игра, Лео!

– Конечно, нет, – огрызается он. В его голосе чувствуется холод и даже смертельная угроза. – Я предупреждал тебя, Сэм. «Ангелы» больше не играют. Мы придем за тобой. За всеми вами. Считай, это последнее предупреждение. Будь с нами или убирайся с дороги.

Во мне бурлит гнев.

– Клянусь богом, Лео, если ты сделаешь что-нибудь против Гвен или наших детей…

Он смеется, и это недобрый смех.

– Ответ неверный, Сэм. Наслаждайся семейной жизнью, пока можешь.

– Да пошел ты, Варрус! – кричу я.

Но это уже не важно: он отключился. Я сижу, уставившись в телефон, и понимаю, что отследить звонок невозможно. Меня колотит дрожь. Когда-то я был одним из них. И точно знаю, какой яростью и болью они питаются. И еще знаю, что никакие доводы рассудка их не остановят.

От автора

Дорогой читатель!

Я была совсем начинающим автором, когда Рейчел Кейн великодушно предложила поселиться с ней в гостиничном номере во время писательского тура. Рейчел уже тогда была очень популярна, и я страшно робела и волновалась при встрече с ней. Сейчас я вспоминаю об этом с улыбкой, потому что Рейчел оказалась одной из самых добрых, заботливых и любящих людей, которых я встречала. Мы сразу подружились.

Потом мы неоднократно делили с ней гостиничные номера, и каждый раз, когда я встречала Рейчел, ее лицо светилось, она обнимала меня, и я чувствовала себя одной из ее самых близких людей. У нее был талант: абсолютно искренне давать всем ощущать себя особенными и значимыми. Безусловно, Рейчел – одна из лучших людей в моей жизни.

Когда у Рейчел диагностировали саркому мягких тканей – редкий и агрессивный вид рака, – это было страшно. Она долго и упорно боролась, никогда не теряла надежды и чувства юмора, продолжала заботиться об окружающих и сохраняла невероятную трудоспособность. Она работала и во время болезни, закончив «Мрачный залив» и начав этот роман. К сожалению, она проиграла борьбу с онкологией и скончалась в ноябре 2020 года.

Нет слов, как я признательна за возможность продолжить серию «Мертвое озеро», которая очень много значила для нее и как для человека, и как для писателя. Для меня большая честь продолжить с того самого места, где она остановилась. Этот шанс появился у меня именно в тот самый момент, когда он был нужен. Так похоже на Рейчел – даже после смерти любить, поддерживать и ободрять тех, кто был частью ее жизни…

Если б кто-то мог проникнуть за завесу, отделяющую мир живых от мира мертвых, чтобы помочь тем, кто ему дорог, то это была бы Рейчел Кейн. Спасибо тебе, Рейчел, мой друг и учитель. И спасибо читателям за то, что позволили мне продолжить ее серию.

Кэрри Райан

Благодарности

Прежде всего спасибо Рейчел Кейн за такую великолепную серию романов. Эта книга не появилась бы на свет без поддержки ее мужа Р. Кэта Конрада, ее агента Люсьен Дайвер и ее правой руки Сары Вайс-Симпсон.

Спасибо Тиффани Йейтс-Мартин – редактору всех книг серии «Мертвое озеро», в том числе этой. Мне повезло иметь такого замечательного редактора, глубоко разбирающегося в серии. Спасибо Мелиссе Марр за тщательное редактирование текста и за то, что благодаря ей мы с Рейчел впервые встретились.

Спасибо офицеру Мэтту Монтгомери из полицейского управления Шарлотт-Мекленбурга за то, что он посвятил меня в тонкости работы полиции Северной Каролины. И доктору Дэрину Кеннеди за накидывание идей разных увечий, которые я могла бы нанести персонажам. Все ошибки тут – мои.

Я бесконечно благодарна за точность суждений друзьям и семье, включая Элли Картер, Диану Петерфройнд, Бет Ривис, Меган Миранду, Меган Шепард, Мэри Рутковски и Мэй Арчер.

Особая благодарность моей сестре Люси Леннокс за то, что поделилась своим издательским опытом. И моему мужу Джею Пи Дэвису – за все.

И, наконец, спасибо читателям и почитателям Рейчел. Она очень любила вас всех.

Примечания

1

Настоящее имя Рейчел Кейн – Роксана Лонгстрит Конрад.

2

См. роман Р. Кейн «Мрачный залив».

3

Ноксвилл – город в штате Теннесси.

4

См. роман Р. Кейн «Волчья река».

5

См. роман Р. Кейн «Горький водопад».

6

«Сайко патрол» – интернет-сообщество, занимающееся отслеживанием всего, что связано с преступлениями, совершенными сумасшедшими преступниками, садистами, маньяками и т. п.

7

См. роман Р. Кейн «Темный ручей».

8

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

9

Миз – нейтральное обращение к женщине, не подчеркивающее возраст и семейный статус.

10

«Рэмоунз» – американская рок-группа, известная как одна из первопроходцев панк-рока.

11

См. роман Р. Кейн «Волчья река».

12

Дрэг-рейсинг – парные гонки различных колесных средств передвижения (прежде всего автомобилей) на сверхкороткие дистанции.

13

По Фаренгейту; ок. 32 градусов по Цельсию.

14

См. роман Р. Кейн «Волчья река».

15

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство.

16

Имеется в виду фраза, принадлежащая известному художнику и продюсеру Энди Уорхолу (1928–1987): «В будущем каждый получит 15 минут славы».

17

Англоязычная пословица; приблизительный русский аналог: «Ласковый теленок двух маток сосет, а бодливому и одна не дается».

18

Закидывание объектов и мест рулонами туалетной бумаги так, что в полете они сильно разматываются и при приземлении образуют гирлянды – стандартная американская практика в качестве шутки, мести или при праздновании (иногда бумагу непосредственно развешивают и подвязывают).

19

Имеется в виду американский футбол.

20

Неф – здесь: основное помещение церкви, зал между входом и алтарной частью.

21

Финста (от англ. «fake Instagram») – дополнительный аккаунт в «Инстаграм», где люди, не раскрывая свою личность, размещают материалы, которые по тем или иным соображениям считают неприемлемыми для страницы со своим настоящим именем.

22

Метафора, часто использующаяся в правовом поле.

23

Бугимен – вымышленное существо, которое якобы причиняет страдания непослушным или неосторожным детям; аналог отечественных буки и бабая.

24

Кудзу – лианное растение семейства бобовых, крайне распространенное на юге США.

25

См. роман Р. Кейн «Мертвое озеро».

26

Под твангом может иметься в виду как характерная вибрация защипнутых струн, так и особая вокальная техника певцов кантри с носоглоточным или ротовым резонированием.

27

Лига плюща – объединение восьми престижных частных университетов Северо-Востока США.

28

Любимая (исп.).

29

Сердце мое (исп.).

30

Средняя менингеальная артерия – одна из частей верхнечелюстной артерии.

Content

Рейчел Кейн, Кэрри Райан
Эхо Мертвого озера

Пролог

1 Гвен

2 Коннор

3 Гвен

4 Гвен

5 Ви

6 Гвен

7 Гвен

8 Сэм

9 Коннор

10 Гвен

11 Гвен

12 Коннор

13 Гвен

14 Гвен

15 Ви

16 Гвен

17 Кеция

18 Гвен

19 Ланни

20 Гвен

21 Коннор

22 Гвен

23 Гвен

24 Сэм

25 Гвен

26 Ланни

27 Гвен

28 Коннор

29 Гвен

30 Гвен

31 Кеция

32 Гвен

33 Коннор

34 Гвен

35 Коннор

36 Гвен

37 Коннор

38 Гвен

39 Коннор

40 Гвен

41 Коннор

42 Гвен

43 Гвен

Эпилог Сэм

От автора

Благодарности

Примечания