Джексон Стина

Последний снег

Джексон Стина

Последний снег

Посвящается маме и папе

Where you соте from is gone, where you thought you were going to never was there, and where you are is no good unless you can get away from it.

Flannery O’Connor, Wise Blood

То место, откуда ты пришел, исчезло. А места, куда ты направлялся, никогда не существовало.

И там, где ты сейчас, не стоит оставаться, Если ты привяжешься к нему.

Флэннери О’Коннор. Мудрая кровь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

РАННЯЯ ВЕСНА 1998 ГОДА

Девушка идет одна в ночи. Бледная луна улыбается ей, когда она огибает лужи от растаявшего снега. Круглосуточная автозаправка отбрасывает неоновый свет на пустынную парковку. Она покупает на заправке банку колы и пачку красного «Мальборо». У продавщицы добрые глаза. Девушка избегает встречаться с ней взглядом. Выйдя, она встает рядом с освещенной автомойкой, зажигает сигарету, выпускает дым в ночное небо и следит взглядом за трейлером, припаркованным сбоку от заправки. На переднем сиденье спит мужчина. Голова в темной кепке свешивается на грудь. Она выпускает недокуренную сигарету из пальцев и тушит подошвой. Лужи блестят в свете фонарей, как пролитая нефть.

Тишину нарушает только шум проезжающих вдали одиноких автомобилей. Девушка медленно идет к трейлеру. Дрожь предвкушения пробегает по позвоночнику. Она хватается за зеркало заднего вида, взбирается на ступеньку и заглядывает в окно. Вблизи водитель выглядит моложе. У него редкая щетина и блестящая сережка в ухе.

Костяшки пальцев сами собой стучат по стеклу. Осторожный стук, но мужчина резко просыпается и сдергивает кепку, обнажив лысеющую макушку. Моргает, стряхивая сон, и опускает стекло.

— В чем дело?

Адреналин бушует в крови. Ей с трудом удается выдавить улыбку. Рука, цепляющаяся за зеркало, ноет.

— Хотела узнать, не нужна ли тебе компания.

Дальнобойщик смотрит на нее с открытым от изумления ртом. Сперва кажется, что он собирается протестовать, но потом кивает на пассажирскую дверь:

— Залезай.

Она спрыгивает, обходит трейлер кругом, вертит головой, проверяя, не следит ли за ней кто-нибудь, но из людей тут только продавщица с заправки, и та не смотрит в ее сторону. Под ложечкой сосет от предвкушения. На часах почти два, других машин нет, никто и не узнает о том, что произойдет.

Мужчина часто дышит ртом, когда она садится на сиденье рядом.

— И кто же ты?

— Просто девушка.

В кабине пахнет спертым дыханием.

— Ну, это я вижу.

Ему явно неловко, он трет глаза и бросает на нее подозрительные взгляды, словно она диковинный зверь, которого нужно опасаться.

— И с чего это вдруг тебе захотелось составить мне компанию?

— Мне показалось, что тебе одиноко.

Она смотрит на него призывно. Его страх придает ей мужества. Дальнобойщик смеется, пальцы нервно теребят щетину.

— А ты не из тех, кто делает это за деньги?

Она накрывает его руку своей. Серебряные кольца блестят в темноте, как слезы. Кровь в жилах бурлит.

— Нет, я не такая.

Сзади в кабине полно места. Мужчина вдавливает ее тело в узкую койку, сжимает руками бедра, пока они занимаются сексом прямо в одежде. Штаны болтаются у него вокруг лодыжек. Он словно боится, что кто-то их застукает.

Девушка поднимает глаза — с фотографии на стене ей улыбается ребенок. Малышка обнимает ручонками шоколадного лабрадора. Кажется, будто оба улыбаются.

Акт продолжается недолго, мужчина со стоном выходит из нее, и все семя оказывается на полу. Она натягивает трусы. Сглатывает подступающие к горлу слезы, сглатывает снова и снова.

Мужчину же переполняет энергия. Руки застегивают ремень с уверенностью подростка после первого в его жизни секса. Просто поразительно, насколько они все похожи. Мужчины.

Они пересаживаются вперед и закуривают. За окнами темный дождливый мир. Между ног свербит, но желание разрыдаться прошло.

— Так куда ты дальше? — спрашивает она.

— В Хапаранду. — У него забавный диалект, слова он произносит нараспев. — Поедешь со мной?

Девушка отворачивает голову и выпускает дым.

— Мне нужно дальше, чем Хапаранда.

Его зубы поблескивают в темноте. Видно, что у него это первое такое приключение. Он пытается говорить спокойно, делает вид, что ничего особенного не произошло, но угрызения совести уже начинают терзать его.

— Я думаю купить перекусить. Тебе что-нибудь взять?

— Булочку с корицей, пожалуйста.

— О’кей, скоро буду.

Дальнобойщик вынимает ключи, вежливо улыбается и выходит из машины. Ноги у него колесом. Шлепает прямо по лужам, не боясь промочить ботинки. Девушка провожает его взглядом. Думает, не поехать ли с ним. Можно было бы попросить высадить ее в Лулео. Лулео достаточно большой город, там можно затеряться.

Хуже всего было на закате. Появлялось ощущение, что еще один день из жизни потерян. Такой же день, как и все остальные. Стоя за кассой, она старалась не смотреть, как темнеет за окнами заправки. В свете флуоресцентной лампы стоять за прилавком — все равно что на сцене. Всем подъезжающим хорошо видно кассиршу с ее замедленными от усталости движениями, с вечно опущенным взглядом. Тонкие волосы, не достающие до плеч, и натянутая улыбка, от которой болели щеки… Сама она как на ладони, но со своего места может разглядеть только тени за рулем.

Заправка находилась в поселке, и ей были известны имена всех, кто сюда заглядывал, но так чтоб лично — нет, она никого не знала. А они, наверное, думали, что знают ее. О ней ходило много слухов. Говорили, что весь мир лежал у ног дочери Бьёрнлунда, но она и пальцем не пошевелила, чтобы вырваться отсюда. А теперь уже поздно. От былой красоты и жизненной энергии не осталось ни следа. Спета ее песня. Из достижений — только сын, да и то никто не знает, как ей это удалось, потому что парня у нее никогда и не водилось. Мальчик возник будто из ниоткуда, и несмотря на все пересуды, никто так и не выведал, кто его отец. Эта тайна до сих пор будоражила умы местных: перебрали всех, кого знали. Только в одном деревенские были единогласны: Лив Бьёрнлунд не такая, как все. Ее можно было бы пожалеть, если б не деньги. Сложно жалеть человека, у которого водятся такие деньжищи.

Она пригубила холодный кофе из автомата и бросила взгляд на часы. Минуты тикали у нее в висках. В девять часов наконец можно покинуть свое место. Если, конечно, голова не взорвется раньше. Однако ночной сменщик появился, когда часы показывали пять минут десятого. Целых пять минут! Если он и заметил ее бешенство, то виду не подал.

— Твой отец ждет снаружи, — только и сообщил он.

Видар Бьёрнлунд припарковался на пятачке за дизельной заправкой, где и всегда. Сидел в старом «вольво», вцепившись крючковатыми пальцами в руль. На заднем сиденье уткнулся в мобильный Симон. Надевая ремень безопасности, Лив задела его рукой, мальчишка оторвался от экрана, и их глаза встретились. Оба улыбнулись.

Видар повернул ключ в замке зажигания, и развалюха вернулась к жизни. Эта консервная банка была родом из начала девяностых. Место ей на автосвалке, а не на разбитых местных проселочных дорогах, но отец и слушать ничего не хотел.

— Она, может, и не мурлычет как кошка, но ездит исправно.

— А тебе не кажется, что пора смириться с неизбежным и разориться на новую машину?

— Только через мой труп! Купить новую машину — это все равно что подтереться деньгами.

Лив повернулась к Симону. Ха, мальчишка! Длинные, торчащие из рукавов руки и такие же длинные ноги, чуть ли не все заднее сиденье занимает. Изменения произошли так быстро, что она и не успела заметить. В один прекрасный день вместо пухлого малыша на сиденье оказался здоровенный детина. Нежный пушок на щеках сменился рыжей щетиной, густеющей с каждым днем. Ни следа от ее ангелочка.

Симон, не обращая на нее внимания, продолжал судорожно стучать пальцами по телефону, погруженный в другой мир, куда ей не было доступа.

— Как дела в школе?

— Хорошо.

— Школа, — фыркнул Видар. — Пустая трата времени.

— Не начинай, а, — попросила Лив.

— В школе можно научиться только трем вещам: пить, драться и бегать за юбками. — Видар повернул зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на внука. — Я прав?

Симон опустил голову ниже, но Лив уловила улыбку. Парень еще не утратил способности смеяться над тем, что вызывало у нее бешенство.

— Ты так говоришь, потому что сам не имеешь образования.

— Да на кой мне это образование? Я и без него знаю, как пить и драться. И в юбках у меня недостатка не было. В молодости.

Лив покачала головой и перевела взгляд налес, чтобы не видеть крючковатые руки на руле и не чувствовать несвежее старческое дыхание. Асфальт сменился гравием, деревья встали сплошной стеной. Ни одной машины не попалось им навстречу. Фары освещали только дорогу, все остальное было погружено во мрак. Она расстегнула верхние пуговки на униформе и вонзила ногти в грудь. Чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее чесалось тело, словно хотело выпрыгнуть из плена собственной кожи. Бывало, она расчесывала кожу до крови. Если Симон и Видар и замечали что-то, то ничего не говорили, привыкшие к ее выходкам. Время от времени мобильный Симона вибрировал, требуя его внимания. Старик вел машину, уставившись вперед, и перекатывал желваками. Видно было, что слова вертятся у него на языке, но он не спешил делиться ими.

На подъезде к Одесмарку на нее нахлынули воспоминания. Все те разы, когда она выбегала из машины и бросалась в объятия елей в надежде на защиту. Их деревня была последней на дороге, которая уже никуда больше не вела. Через пару миль к западу начинался дремучий лес. Этот лес обступал деревню со всех сторон, угрожая и ее поглотить со временем. Дома находились на приличном расстоянии друг от друга, разделенные соснами и топкими местами. Всего здесь насчитывалось четырнадцать домов, но только в пяти еще жили люди, остальные стояли с заколоченными досками окнами, выбеленные дождями, готовые к скорой и неминуемой кончине. Даже черное озеро, разлившееся посреди леса, излучало одиночество.

Лив знала эти места лучше, чем саму себя. Ее ноги исходили все тропинки в лесу, она знала каждый родник, каждую россыпь морошки, каждый заброшенный колодец. Людей она тоже знала, но старалась избегать. По смеху и запахам, приносимыми ветром, она могла угадать, чья машина царапает гравий и чья бензопила разрывает тишину. Слышала лай их собак и звяканье колокольчиков их коров. Все это одновременно и давало, и отбирало жизненную энергию. Земля и люди.

Медвежья усадьба, ее родной дом, располагалась на возвышении. Кругом деревья, а из комнаты на втором этаже открывался вид на озеро в долине. Видар построил дом еще до ее рождения. Тут она и увязла, как в трясине, хотя еще в детстве поклялась, что ни за что не останется. Осталась. Да еще и Симону позволила вырасти в этом богом забытом месте. Три поколения под одной крышей, как в прежние времена, когда у людей не было другого выхода. Времена изменились. Однако некоторые все равно продолжают цепляться друг за друга и за прошлое. И чем больше проходило времени, тем сложнее было поднять глаза к небу над верхушками елей и представить себя где-то еще. Гораздо проще погрузиться в спячку вместе со всей деревней.

Видар остановил машину перед деревянным шлагбаумом и дурашливо пропел:

— Дом, милый дом.

На самом деле не дурашливо — во взгляде его светилась любовь.

Симон вылез из машины и нагнулся над замком. Со спины его практически не узнать: широкие плечи, бычья шея. Мужичок. Пропустив машину, парень снова завозился с замком.

— Он уже не ребенок, — сказала Лив, скребя ногтями шею.

— Нет, к счастью.

К счастью… Она перевела взгляд на отца и отметила, как он постарел. Исхудал, съежился, морщинистая кожа на щеках обвисла. Но жизнь все еще горела в его глазах, запалу-то надолго хватит.

Лив поежилась и устремила пустой взгляд в окно. Сумерки давно уже выдохлись, осталась одна сплошная темнота.

Лиам Лилья разглядывал себя в разбитое зеркало. Трещина бежала на уровне лица, искажая нос и скулы; казалось, что он корчит гримасу. Белые зубы блеснули среди густой темной щетины.

Он вовсе не улыбался — скалился. Глаза вызывающе смотрели на него из зеркала, словно провоцируя ссору. Хорошо, что это его собственные глаза, он бы не вынес, если б кто-то другой посмотрел на него так.

— Ты там что, красишься? — рявкнул за дверью Габриэль, брат.

— Заткнись, иду уже.

Лиам открыл кран, сунул руки под ледяную струю и брызнул в лицо. От ледяной воды заныла ссадина на щеке и нижний зуб. Но он был рад этой боли — она приводила в чувство.

Вернувшись в ярко освещенный зал магазина, он поймал на себе взгляд продавца. Лысеющий немолодой мужчина явно нервничал. Лиам тоже напрягся. Казалось, что время замедлило ход, как в кино бывает.

Габриэль бесцеремонно ткнул его в грудь пакетом чипсов.

— Держи закусон. Сигарет я тоже прикупил.

Спустя пять минут они сидели в машине и запивали чипсы холодной колой. Небо светлело, но солнце еще не показалось из-за деревьев.

— Я вчера проверил плантацию, — сообщил Габриэль. — Две лампы перегорели. Поменять надо.

Лиам скомкал пакет и завел машину.

— Это твоя забота, — сказал он. — Я в этом не участвую.

— Травка выросла — класс, — продолжил Габриэль, не слушая Лиама. — Такой у нас еще не было. Думаю задрать цену.

Лиам поглядел на соседнюю машину. Женщина на пассажирском сиденье красила губы красной помадой, рот превратился в тревожный красный круг. Интересно, чем она занимается, есть ли у нее дети? Ну, дом с садом и качелями точно есть. С заправки вернулся водитель, наверное, ее муж, и сел за руль. У него были скучные очки и зализанные волосы. Лиам поднял руку и поправил свою непослушную гриву. Как бы он ни пытался прилично выглядеть, ему не удавалось.

Оставив Арвидсяур позади, они свернули на разбитую дорогу — весь асфальт в трещинах. Озера по обе стороны краснели вместе с утренним небом. Габриэль с закрытыми глазами раскуривал косяк, заходясь время от времени кашлем. Звук был такой, словно ребра раскололись и дрязгали у него в груди. На нижней губе — шрам, отчего левый уголок рта подвисал. Ничего криминального: рыболовный крючок вонзился в губу в детстве. Но, естественно, Габриэль всем говорил, что его порезали ножом. Эта версия ему больше нравилась.

За озерами потянулся лес, настолько густой и темный, что Лиаму стало не по себе.

— Слышь, а он в курсе, что мы приедем?

Габриэль в очередной раз кашлянул, обдав его запахом нечищеных зубов и сладкого дыма.

— Да в курсе, в курсе, не трясись.

Из ниоткуда возникли заросшие рельсы и какое-то время шли параллельно дороге, пока не растворились в лесу. В зарослях кустарников — старая железнодорожная станция. Ржавые вагоны в пулевых отверстиях. Чуть подальше — разрушенная крестьянская усадьба в окружении пастбищ с некошеной травой. Глушь.

Вскоре асфальт сменился гравием. Лиам свернул, потом еще раз. В самом начале он часто пропускал нужный поворот. У него тогда еще не было водительских прав, и ездили они на угнанной тачке. Но что тогда, что сейчас дорога к дому Юхи казалась ему бесконечным лабиринтом. Может, в этом и был смысл. Чужим там не рады.

На берегу журчащего ручья среди деревьев стоял бревенчатый дом. Ни вода, ни электричество не подведены — позапрошлый век. Лиам припарковался на приличном расстоянии, и они еще немного посидели в машине, собираясь с мыслями. Из трубы шел дым. Вид был бы вполне себе мирный, если б не туши мертвых животных. С деревьев свисали две безголовые, с содранной кожей косули. Мясо влажно блестело в утренних лучах.

Открыв дверцы машины, они услышали шум елей. Лиам взял пакет с кофе и травой, стараясь не смотреть в сторону туш. На долю секунды ему показалось, что там подвешены не звери, а люди, которых подстрелил Юха.

Юха Бьёрке был одиноким волком, сторонившимся деревенских. По слухам, причиной его отшельничества стал несчастный случай на охоте в начале девяностых, когда Юха по ошибке застрелил собственного брата. Полиция дело не возбуждала, но мать Юху так и не простила, к тому же многие утверждали, что он сделал это нарочно, из зависти. Все это было еще до рождения Лиама, и наверняка он знал только, что Юха сторонится людей, а люди сторонятся его.

Из-за кустов выбежала собака, принюхалась и ощетинилась. Из пасти вырвалось сдавленное рычание, хотя гостей она уже знала.

Габриэль сплюнул в траву:

— Так бы и пристрелил эту чертову псину.

Собака бежала впереди, пока они шли до дома, но хвостом не крутила, как делают нормальные собаки.

— Иди первым, — сказал Габриэль. — Ты ему больше нравишься.

Лиам почувствовал, как напрягается тело. Визиты к Юхе, хоть и нечастые, всегда выбивали его из равновесия. Обычно он ограничивался тем, что протягивал руку с товаром и брал деньги, — нечего языком чесать. Но даже этого хватало, чтоб в животе у него все переворачивалось.

То же испытывал и Габриэль. Он притих и, следуя за Лиамом, едва волочил ноги. Они тут были на чужой территории, и если что — помощи не жди. Да и сам Юха… люди, утратившие всё, всегда внушают страх.

Лиам постучал в дверь, и череп оленя, криво прибитый к двери, затрясся. Собака сердито сопела у их ног. В доме послышалось шарканье ног по деревянному полу. Дверь приоткрылась, и сквозь образовавшуюся щель они увидели тень.

Юха высунул голову и прищурился от солнечного света. По возрасту он им в отцы годился, лет сорок — пятьдесят, но худое жилистое тело больше подошло бы подростку. Длинные волосы собраны в небрежный хвост, лицо в морщинах.

Не говоря ни слова, Юха взял пакет у Лиама и поднес к носу, чтобы удостовериться в качестве, прежде чем протянуть деньги. Одного взгляда на купюры было достаточно, чтобы понять: их слишком мало. Лиама это удивило. Юха Бьёрке был не из тех, кто мухлевал с оплатой.

— Тут только половина.

Глаза Юхи странно сверкнули.

— Что?

— Тут только половина. Где остальные?

Юха с гибкостью кошки нырнул в темноту. Одну руку он держал за спиной, словно прятал что-то. Нож? Сердце Лиама пропустило удар.

— Войдите ненадолго, — крикнул Юха из полумрака. — Поговорить надо.

Лиам сунул купюры в карман и посмотрел на Габриэля. Тот был белее полотна. Что-то новенькое, Юха никогда не приглашал их зайти. Обычно, получив желаемое, он гнал гостей прочь, будто они собаки бездомные. А не зайдешь — кто его знает, что он отчебучит.

От порога было видно, что в камине горит огонь. В отблесках пламени поблескивали охотничья ружья, развешенные на стене. На каминной полке расставлены черепушки зверей с разинутыми пастями.

— Ну чего замерли? Проходите. Я не кусаюсь, — усмехнулся Юха.

Пару секунд они постояли в тишине, которую нарушал только треск пламени в камине и ветер в елях за спиной. Юха скалился в улыбке. Наконец Лиам набрал воздуха в легкие и прошел в дом. В тесной комнатке было жарко натоплено и воняло. Глаза тщетно пытались различить предметы мебели. Ощущение было такое, словно они оказались в пещере первобытного человека.

Лив была на улице наедине с рассветом. Утренние лучи проникали между голых берез и рисовали красные раны на черном полотне леса. Повернувшись к дому спиной, она старалась на него не оглядываться. Пар изо рта поднимался завесой. Она не слышала, как зажглась лампа, не слышала, как ее позвали по имени. Только когда тощая собака вылезла из кустов и начала вертеться под ногами, Лив воткнула топор в колоду и обернулась.

Видар стоял на веранде. Вместо глаз — темные щели.

— Иди есть! — гаркнул он и исчез в доме.

Лив отряхнула куртку и, еле передвигая ноги, пошла к дому.

Мужчины, отец и сын, уже были на кухне. Пахло кофе. Пальцы Видара скрючивало за ночь, и по утрам он едва был способен поднести чашку ко рту. Симон аккуратно отрезал ему ломоть хлеба и намазал маслом.

— Ты принял лекарство, дедушка?

Видар молча жевал. Он и слышать не хотел про лекарства. И если б Симон не выкладывал перед ним каждое утро радугу из таблеток, он бы и принимать их не стал.

— Не запивай лекарство кофе, а то будет изжога.

— Ноешь хуже старухи, — скривился Видар, но послушно проглотил все таблетки — одну за другой — и в благодарность даже похлопал внука по плечу. Симон опустил глаза. Лив давно гадала, откуда в сыне эта доброта, это душевное тепло. Уж точно не от нее.

Она поднялась к себе переодеться. Дверь в комнату Симона была приоткрыта. Одеяло сползло с кровати на пол, везде были разбросаны одежда и книжки, которым не хватало места на полках. Плотные шторы задернуты, освещал комнату только экран работающего компьютера. Лив купила его сыну, ослушавшись Видара, и гаджет стал ее мальчишке лучшим другом. В компьютере была целая жизнь, ей уж точно неведомая.

Стоя в дверях, она вдыхала запах грязных носков и чувствовала, как растет тревога. С чего бы это? Прислушалась — оба еще на кухне, толкнула дверь и вошла внутрь. Колени хрустнули, когда она нагнулась за одеялом. Над полом взлетела пыль. Что-то блеснуло под кроватью. Лив пригляделась. Бутылка без этикетки. От нее так сильно разило спиртным, что можно было не открывать. Самогон, да такой крепкий, что слезу вышибает. Видар гнал как раз такой.

— Ты что здесь забыла? Чего роешься в моих вещах?

В дверях стоял Симон, лицо красное от гнева. Лив выпрямилась с бутылкой в руках.

— Я всего лишь хотела заправить твою кровать. И нашла вот это.

— Это не мое. Это для приятеля.

Они оба знали, что он врет. Не было у него никаких приятелей. Но Лив не могла произнести это вслух.

Отряхнув бутылку от пыли, она поставила ее на стол. Мысли метались в голове. Ему уже семнадцать, глупо закатывать скандал. Может, это даже хороший знак, что у сына появились подростковые секреты.

— Какого приятеля? — все-таки спросила она.

— Не твое дело.

Они долго смотрели друг на друга. У Симона между бровей появилась складка. Как у Видара. Но все равно в нем она видела себя. Вызов, желание все изменить, обрести свободу. Если бы не он, она бы сейчас тут не стояла, в доме, где когда-то родилась. Она была бы далеко отсюда. Может, сын всегда это подозревал, и потому они все больше отдалялись друг от друга. Что, если он попал в плохую компанию из тех, что пьют и дерутся? Или пьет в одиночку за компьютером. Оба варианта не радовали.

Симон потянулся за рюкзаком. Злость его прошла.

— Я опоздаю в школу, — сказал он.

Лив кивнула.

— Поговорим вечером.

— Я не хочу, чтобы ты заходила в мою комнату, когда меня нет.

— Уже ухожу.

Симон дождался, пока она выйдет, и демонстративно запер дверь, прежде чем спуститься вниз. Лив тоже спустилась. Она смотрела на его затылок и вспоминала, как тыкалась лицом в нежную шейку, вдыхая младенческий запах. О всех ночах, когда она клала руку на спину между лопаток, чтобы убедиться: дышит, кроха. Это было так давно, в другой жизни.

Из окна кухни они со стариком смотрели, как Симон идет на автобусную остановку. Провожали его долговязую фигуру взглядом до самого леса.

— Мне кажется, он завел подружку, — сказал Видар.

— Вот как?

— Я носом чую. Он пахнет по-другому.

— Да? А я ничего не заметила.

Видар положил кусочек сахара между зубов, поднес блюдечко с кофе ко рту и бросил на Лив многозначительный взгляд.

— Яблочко от яблони недалеко падает. Помяни мои слова. Скоро начнет пропадать по ночам, как когда-то его мамаша.

В берлоге Юхи дышать было нечем. Лиам с Габриэлем примостились за шатким столом, пока хозяин кружил по комнате, вздымая облака пыли и трухи с пола. Дым из камина жег глаза. Взгляд Юхи метался между братьями.

— Вы должны меня извинить, — сказал он, — я отвык от людей.

Лиам пытался не выдать тревоги. Посмотрел на Габриэля, но тот вроде пришел в себя. С любопытством изучал комнату и охотничьи трофеи. В стол был воткнут нож, вокруг которого растеклось пятно застывшей крови. Единственное окно завешено звериной шкурой. Было жарко и душно.

— Вы из тех безумцев, что охотятся на лис на скутере, так? — Голос его был хриплый, будто молчал до того целую вечность.

— Мы что, похожи на охотников? — пожал плечами Лиам.

— На зверье-то не охотитесь, а за деньгами — да, так ведь? Этим и живете — наркотой и быстрым баблом.

Лиам ощутил ногой вибрацию, брат нервно постукивает ногой по полу. Оба молчали.

— Вы ведь ко мне, старику, заезжаете с кофе и травкой не по доброте душевной. Денежку берете за труды.

— Благотворительностью не занимаемся, если ты об этом, — кивнул Габриэль. — «Спасибо» на хлеб не намажешь.

Юха визгливо расхохотался. Лиам поглядывал на нож. Достаточно протянуть руку — и нож его. Это успокаивало.

— В вас есть голод, — сказал Юха, неторопливо насыпал в кофейник кофе и повесил над огнем. — Мне это нравится. Когда-то я тоже был таким. И голодал достаточно, живот постоянно урчал. — Он растягивал слова, будто напевая. — В юности я знал вашего отца. В одной школе учились. Тот еще был характер. Семь пятниц на неделе. Никогда не знаешь, что сейчас выкинет. Но в трудную минуту всегда готов был прийти на помощь.

— Отец умер, — сказал Габриэль.

— Я в курсе. От рака не спрячешься. Как сдавит своими клещами, остается только сложить весла и попрощаться.

О дружбе с их отцом он и раньше говорил, когда только начал покупать у них травку, видно, чтоб их доверие завоевать. И на этот раз вспомнил, потому что ему что-то от них нужно.

Юха потер впалую грудь. Взгляд его был устремлен на огонь. Из кофейника запахло кофе. Лиам с Габриэлем переглянулись.

— У меня для вас есть работенка.

— Что за работа? — поинтересовался Габриэль. Улыбнувшись, Юха налил кофе в кружки и поставил на стол перед гостями.

— Садитесь, — предложил.

Только сейчас Лиам заметил огромный топор рядом с камином. Лезвие блестело в отсветах пламени. В животе засвербело. Духота и вонь от звериных шкур вызывали у него тошноту.

Переминаясь с ноги на ногу, Юха дул на горячий кофе. Сам он не сел.

— Тут неподалеку есть некопаная золотая шахта. Она только и ждет таких голодных парней, как вы.

Старая выцветшая кофта болталась на нем как мешок. Сквозь прорехи в штанах просвечивала бледная кожа. Весь он был какой-то заплесневелый. Внезапно Юха одним резким движением вытащил нож из крышки стола и начал чистить ногти. Лиам посмотрел на дверь. Всего-то три шага, и он будет на свежем воздухе.

— Нам нужны деньги, — сказал он. — Траву ты получил, и, как уже мой брат сказал, благотворительностью мы не занимаемся.

— У меня тоже когда-то был брат, — покивал Юха. — Мы были совсем как вы двое, все время вместе. Весь мир лежал у наших ног. Но потом он взял и умер, придурок, и я понял, что в этом мире нет места справедливости. Вся эта жизнь — только насмешка над человеком.

Он скривился, словно зуб заболел, и замолчал. В комнате было тихо, только поленья потрескивали в камине. Тишина давила. Что он там замышляет, этот Юха?

Габриэль пнул Лиама ногой под столом и, набравшись смелости, спросил:

— Так что ты там о шахте говорил? Где она?

Юха натужно улыбнулся.

— Слышали о Видаре Бьёрнлунде из Одес-марка?

— Кто не знает этого скупердяя.

— Он, может, и живет как оборванец, но денежки у него водятся, и еще какие. Все эти годы Видар копил бабло. Банкам не доверяет, и большую часть денег хранит в сейфе у себя в комнате. Здоровьем слаб стал, и ограбить его легче, чем отобрать конфетку у ребенка.

Габриэль уставился на него:

— Откуда тебе известно?

— Я с ним имел кое-какие дела много лет назад. Я тогда был еще молодым и глупым и не понимал, что он замутил. Видар обманом скупал землю у честных людей, чтобы продать лесопилкам. Он ради денег готов был на все. Сейчас-то с ним никто не хочет иметь никаких дел. Все, что у него есть, — это дочь, Лив. Бедняжке так и не довелось пожить своей жизнью. Она застряла с отцом в Одесмарке… У нее сын есть. Может, поэтому и живет там.

Юха повернулся и сплюнул в камин. Щеки у него порозовели.

— Только Видар знает код от сейфа. Он никому не доверяет, даже своим домашним. А домашние — дочь и внук — пляшут под его дудку. Пока он жив, им никакого житья не будет. Они вам не помешают, гарантирую. Так что их не трогайте. Ни дочь, ни внука. Все, что вам нужно, — напасть на старика и забрать бабло.

Лиам посмотрел на Габриэля. У того подрагивали ноздри, в глазах появился алчный блеск.

— А чего б тебе самому этим не заняться, если дело проще простого?

У Юхи на лице появилось мученическое выражение, сразу его состарившее.

— Я даже в поселок не могу выбраться, от людей тошнит. Какой из меня охотник за баблом? Лучше я дам шанс молодым и способным, вроде вас. Вижу, что могу на вас рассчитывать.

— У тебя деньги кончились, так?

— Нет, черт возьми. Все у меня в порядке. Одно достало, что у этого Видара до сих пор развязаны руки. Пора ему хороший урок преподнести.

Юха сделал вид, что проводит ножом по собственной шее. Выглядело это комично, но все равно по спине Лиама пробежал холодок. А по блеску в глазах Габриэля было видно, что он уже все решил. Габриэля не нужно долго уговаривать — достаточно поманить легкими деньгами. Но Лиам не такой. Перед глазами у него стояла Ваня. Он еще помнил мечты, связанные с ее появлением на свет. Мечты об обычной жизни, об уютном чистом доме, о чистой совести. Она лежала в кувезе после рождения, и из нее торчали пластиковые трубки, по которым текло лекарство. Ему нельзя было ее касаться — можно было только смотреть через стекло, как она борется за жизнь. Никогда он не забудет эти минуты.

— Что ты от нас хочешь? — спросил Лиам.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты же хочешь получить что-то в обмен на ту информацию, что нам выдал? И деньгами с тобой надо поделиться…

— Ничего мне от вас не нужно. Единственное, чего я хочу, чтобы Видара Бьёрнлунда поставили на место. Хочу увидеть, как он останется без состояния, нажитого на чужих слезах.

Лиам встал из-за стола. Юха смотрел на него, не выпуская ножа из рук.

— И ты точно уверен, что этот сейф существует?

— Так же уверен, как в том, что солнце встает по утрам и заходит по вечерам. Дайте я кое-что вам покажу.

Юха отошел в темноту и начал рыться в ящике, стоявшем на полу. От взбитой им пыли чесался нос. Наконец он фыркнул и выпрямился с какой-то желтой бумажкой в жирных пятнах в руках. Победным жестом разложил ее на столе.

— И что это за хрень?

— Раскрой глаза. Это карта.

Никакая не карта — небрежно сделанный набросок плана дома. Прихожая, кухня. Все двери и окна помечены. Черная стрелка указывала на спальню. И там, в одном из углов, — жирный черный крест.

Юха наклонился над столом и ткнул кончиком ножа в крест.

— Вот он, — сказал он. — Ваш золотой билет, парни.

Лив пила кофе, стоя у раковины, чтобы не садиться за стол с отцом. Видар смотрел в окно на пустынную проселочную дорогу. Он оделся для леса и даже сунул нож за пояс, хотя пальцы с ним больше не справлялись. Старик не смотрел телевизор, не читал книг, не решал кроссвордов, не ставил на скачках. Проводил свои дни за кофе, глядя в окно. С соседями не общался, но стремился быть в курсе того, чем они занимаются. Потому и смотрел в окно — а вдруг увидит, кто куда пойдет и, главное, с кем. Следил так же тщательно, как и за своей семьей. Ничто не ускользало от его зоркого взгляда. Бдительность превыше всего.

Лив ничего не сказала про бутылку в комнате Симона, все равно Видар рано или поздно узнает.

По дороге проехала машина. Видар вскочил, аж суставы хрустнули, и вытянул шею.

— Ты гляди-ка, а! Карл-Эрик опять разъезжает. И как это у него еще права не забрали, у этого козла?

— Да сядь ты, хватит пялиться.

— Он еще ни разу не садился за руль трезвым. Кончится тем, что кого-нибудь задавит!

Лив посмотрела на грязную дорогу и лужи талого снега, в которых отражалось солнце. Шум от машины Карла-Эрика стих. Ей было прекрасно известно, что ненависть отца к соседям вызвана одиночеством. Он не знал, как сблизиться с людьми. Мысль о сближении наполняла его ядом.

— Бензопила барахлит, — сказала она.

— Вот как.

— А я не могу все время колоть вручную.

— Симон пусть помогает, вона вымахал какой.

Видар молча пережевывал хлеб. По утрам он ел только хлеб с маслом, приберегая сыр и колбасу на обед. Лив подлила себе кофе и обвела понурым взглядом груду поленьев во дворе. Кроваво-красная рукоятка топора горела огнем. Бензопила относилась к предметам роскоши. Отец себе лишний кусок сыра не позволяет, куда там до новой бензопилы.

Видар неуклюже разгладил газету. Объявления о продаже и сдаче домов были обведены красным фломастером — Лив специально выделила, чтобы отец видел: они с сыном намерены от него съехать. Намерены… Вначале, много лет назад, его это бесило, но теперь только смешило.

— Неужели ты хочешь жить в городе? Там один мусор, выхлопные газы и кучи людей. В деревне, по крайней мере, звезды ночью видать.

Он встал за кофе, и Лив переместилась в ванную. Пописав в ржавый туалет, долго мыла руки в потрескавшейся раковине. Зеркало было разбито — в левом углу образовалась целая паутина из трещинок. Она старалась не смотреть на свое отражение — усталый рот, грустные глаза делали ее старой. Не только дом был старой развалиной — она и сама такая, ну или близка к этому. Слышно было, как Видар что-то напевает в кухне. Он — старик, это ему пора думать о смерти, но думала о ней только она. Не о своей смерти. Каждый день говорила себе, что осталось недолго, осталось потерпеть пару лет. А потом начнется настоящая жизнь. Когда отец умрет.

Вернувшись в кухню, Лив нашла Видара на прежнем месте. У них словно была молчаливая договоренность не пересекаться. Если один сидел за столом, то другой стоял у раковины. Если один ходил, то другой стоял неподвижно. Она прожила в этом доме всю свою жизнь, но расстояние между ней и отцом с годами еще больше увеличилось.

По дороге проехал квадроцикл, и Видар спрятался за занавеской. Между сосен промелькнула флисовая толстовка — парадная форма здешних мест.

— Нет, ты только глянь, — прокомментировал старик. — Мудиг купил себе новую игрушку. За душой ни гроша, а новое барахло постоянно покупает.

— А ты откуда знаешь, что квадроцикл новый?

— У меня глаза-то есть? Старый был черного цвета, а этот красный.

Лив подошла к окну. Дуглас Мудиг остановился у их шлагбаума и приветственно поднял руку. Она помахала в ответ.

— Попробую одолжить у него бензопилу, — сказала она, — пока мы не купили новую.

Видар хрипло закашлялся.

— Только через мой труп, — прохрипел он, — не хочу, чтобы этот козел шлялся по моему двору. Лучше я сам все дрова переколю.

Вскоре она снова была во дворе у колоды. Жмурясь от яркого весеннего солнца, заносила топор, представляя, что перед ней не полено, а голова отца.

ЛЕТО 1998 ГОДА

Девушка идет по раздолбанной дороге. Солнце печет, в воздухе пахнет сосновой смолой. Олени с любопытством поглядывают на нее, покачивая своими царственными рогами. Рядом с ними девушка чувствует себя в безопасности. Она притворяется, что тоже принадлежит к их миру. Одета в белое платье, развевающееся на ветру, как цветок. Поднимаясь и опускаясь, подол ласкает ее ноги.

Заслышав приближающуюся машину, девушка прячется за кустом и вглядывается вдаль, пытаясь угадать цвет и марку. После этого выходит из-за куста, поднимает руку.

Старый «мерс» взрывает мотором тишину. Олени не двигаются с места. Может, поэтому он и остановился. Но мужчина за рулем кивает ей — подойди. Оправив платье, она подходит к машине. Глаза мужчины спрятаны за темными очками. Все, что она видит, — это собственные растрепанные волосы и растянутый в улыбке рот, отражающиеся в окне.

— Тебе куда? — спрашивает мужчина.

— Куда угодно, — пожимает она плечами.

Он смеется, когда она садится в машину. Под его губой мелькает пластинка снюса. В машине пахнет табаком и потом. Раскаленная кожа сиденья обжигает голую кожу. Мужчинам нравится, когда она дает уклончивые ответы, им нравятся загадки. Видно же, что он сгорает от любопытства.

Водитель заводит мотор и медленно лавирует между оленями. Ветерок приятно обдувает лицо, она высовывает руку в окно, подставляет пальцы струям воздуха. Но сама смотрит в зеркало заднего вида, чтобы убедиться: не преследует ли кто?

— Может, ты в поселок на свидание собралась? — спрашивает он.

Девушка качает головой. Поселок слишком близко. Ей нужно дальше.

Мужчина тяжело дышит.

— Ты такая красотка, — продолжает он. — На танцы?

— Нет.

— Давно у меня не было такой красивой дамы в машине, должен тебе сказать.

— У тебя не будет сигареты?

Но у него только снюс. Она берет коробочку, достает пластинку и кладет под губу. Он снова смеется. Нервным смешком, как и другие до него. Это ей больше всего нравится в мужчинах — что они ее боятся. Они смотрят на нее, как на дикого зверя, способного на все что угодно. На опасного зверя.

Начинаются вопросы. Он хочет знать, как ее зовут, где она живет, кто ее родители.

— Это неважно, — отвечает девушка.

Улыбка гаснет. Они проезжают поселок. Девушка вжимается в сиденье. Озеро сверкает в солнечных лучах, смех проникает сквозь грязные стекла машины. Она гадает, не остановится ли он, но мужчина проезжает зеленые березы, магазин и едет дальше.

— Хочешь выпить? — кивает на бардачок.

Там бутылка без этикетки. Девушка смело отворачивает крышку. Из бутылки так разит спиртным, что на глаза наворачиваются слезы. Делает несколько быстрых глотков. Мужчина снова смеется. Сам он отказывается, показывает на руль. Навстречу им снова попадаются олени. На этот раз он кладет руку на спинку ее сиденья, пока они ждут, чтобы олени разошлись. Он не ругается, не сигналит животным.

— Чертовски красивые создания, да?

Она воспринимает это как приглашение. Протягивает руку и гладит его по щеке. Он брился небрежно, острые щетинки царапают ей кожу. Мужчина вздрагивает от этого неожиданного прикосновения, но во взгляде появляется влажный блеск. Рубашка темнеет под мышками от волнения.

— Кто ты?

— Просто девушка.

Она всегда так отвечает. Просто девушка. Потому что ей нравится быть никем, она хочет стереть все то, что тяжким грузом лежит на сердце, и начать жизнь заново. Забыться не всегда удается. Но сегодня, видя блеск в глазах мужчины, она чувствует, как ее тело словно приподнимается над сиденьем. Спиртное тоже сделало свое дело. Она чувствует себя легкой как перышко.

Мужчина кладет руку ей на колено. Пальцы подбираются все выше под платье. Она вынимает снюс и раздвигает ноги. Им всегда нужно только одно, мужчинам. Сюрпризов от них можно не ждать, и это успокаивает.

Они припарковались в месте отдыха, на стоянке. Но внезапно, словно из ниоткуда, рядом возникла машина. От резкого торможения гравий градом посыпался на «мерс». Мужчина с руганью пытался застегнуть джинсы. Сама она отчаянно искала платье. Оно оказалось на заднем сиденье среди оленьих шкур и рыболовных снастей, но натянуть его не успела — отец вытащил ее из машины в одних трусах.

— Ты что, не видишь, что она еще ребенок? — заорал он на мужчину. — Она несовершеннолетняя. Я тебя могу в тюрьму засадить!

Мужчина моргает. Лицо у него брусничного цвета. Смотрит, как отец тащит ее в машину. Пальцы больно впиваются в кожу. Орет на нее. Она видит, как шевелятся губы, чувствует капли слюны на лице, но не слышит слов. Она как в тумане. Стоит дверце машины захлопнуться, как кожа начинает нестерпимо зудеть.

Лив завязала шнурки на беговых кроссовках и посадила собаку на цепь, чтобы та не увязалась за ней в лес. У воздуха был солоноватый вкус. На штаны быстро налипла мокрая грязь. Добежав до деревенской школы на возвышении, она остановилась и оперлась ладонями о бедра. Легкие горели, во рту было кисло. Внизу в долине просматривалось озеро. В местах, где лед уже сошел, чернела вода. Лив обвела взглядом заброшенное здание. Из разбитого окна торчала желтая штора. Эту развалюху давно пора бы снести, но на это нужны деньги. Участок выставлялся на продажу в Интернете, однако ж толку ноль — кому нужна земля в глуши. Все кончится тем, что школьная территория постепенно зарастет лесом.

Она продолжила пробежку. Теперь вокруг был густой темный лес, снег в котором сойдет еще не скоро. Завидев дом на самом краю деревни, последний в Одесмарке, она остановилась. Стояла на тропинке, терзаемая сомнениями. Стены дома призрачно белели на фоне елей. Прошлогодняя трава была сметена в аккуратные кучки во дворе. Собаки, если и заметили ее, вида не подали. Лишь когда она подошла поближе, соизволили поднять головы. Хвосты стали постукивать по земле, и Лив нагнулась погладить дворняг. Они уже успели привыкнуть к ней, а она — к ним.

Вошла без стука, скинула кроссовки в прихожей и закатала грязные штанины. Пот стекал вниз по спине. Раньше этот дом принадлежал старой вдове, и обстановка была соответствующей: тяжелая темная мебель, фальшивый бархат, вязаные скатерти. Спинки кровати в спальне украшены старомодной тканью в оборку, собиравшей пыль. В полумраке угадывались контуры тела под одеялом, волосы рассыпались по подушке. Пахло сном и несвежим бельем.

Стянув кофту, штаны и белье, Лив залезла под одеяло к спящему мужчине.

Его руки проснулись первыми и начали шарить в темноте по ее телу, словно хотели удостовериться, что это она. От рук пахло деревом и смолой. Старая кровать вдовы заскрипела, когда они придвинулись друг к другу.

Когда все закончилось, мужчина закурил сигарету. Лив лежала, рассматривая лосиную голову на противоположной стене. Ей казалось, что фарфоровые глаза лося смотрят на нее неодобрительно.

— Знаешь, она умерла в своей постели, — сказала ни с того, ни с сего.

— Кто?

— Вдова Юханссон, которой принадлежал дом. Он протянул ей сигарету.

— Я не суеверный и поменял постельное белье. Они рассмеялись, выпуская белый дым к потолку, и смеялись, пока на глазах не выступили слезы. За окном залаяли собаки.

— Ты голодна? Что-нибудь приготовить?

— Еда у тебя с две тысячи восьмого года?

— Нет, свежая.

Кровать протестующе заскрипела, когда мужчина поднялся; удивительно, как она вообще выдерживала его тяжесть. Лив лежала одна и курила, прислушиваясь к звукам, доносящимся из кухни за стеной.

В их первую встречу на небе искрилось северное сияние. Дело обычное, но все равно красиво. Он весь день провел за рулем. По нему видно было, что приехал с юга: одежда точно не по погоде. В толстовке и кроссовках он стоял перед ней и вежливо протягивал руку для пожатия. Видар отдал ему ключи от дома вдовы. Этот дом достался отцу Лив за бесценок. Тело старухи еще не успело остыть, как он купил его у наследников. Подумав, Лив решила, что отец купил эту развалюху только из желания все контролировать, а не потому, что надеялся заработать на перепродаже. После смерти вдовы дом пустовал лет десять. Никто не хотел там жить, пока на их пороге не возник Йонни Вестберг. Так звали мужчину, с которым она теперь спит. Сорок два года. Работает на лесопилке неподалеку.

При первой встрече на все вопросы он отвечал уклончиво. Когда Лив спросила, не страшно ли ему жить одному (глупый вопрос), он кивнул в сторону машины, в которой сидели две черные собаки:

— У меня есть защита.

Наверное, Лив тогда уже знала, что не пройдет и пары недель, как она окажется в кровати вдовы Юханссон. Может, Видар тоже это понял, потому что, когда Йонни уехал, взметнув снежное облако, он повернулся к ней и строго сказал:

— Держись от этого типа подальше.

— Почему это?

— Потому что ему нельзя доверять. Видно невооруженным взглядом. Явно что-то скрывает.

Лив затушила сигарету и встала. Одеваясь, повернулась спиной к лосиной голове — взгляд чучела ее смущал. На кухне горели свечи. Йонни выставил на стол две бутылки пива и блюдо с сырной и колбасной нарезкой.

— Вообще-то, я не хочу есть, — помотала головой Лив.

— Но, может, посидишь со мной?

— Нет. Уже поздно, мне домой пора.

У него был такой грустный вид, что Лив стало стыдно. Она пообещала себе, что это в последний раз. Не придет больше. Нельзя допустить, чтобы соседи начали судачить о них. Видар пронюхает — выживет его из деревни.

Собаки выли во дворе. Завязывая шнурки в прихожей, она кожей чувствовала его взгляд. Выпрямившись, изобразила улыбку, но он не улыбнулся в ответ.

По дороге домой она поиграла с мыслью о том, что было бы, отведи она Йонни к Видару и представь в качестве своего парня. Попыталась вообразить реакцию отца: что бы он сказал? Но не смогла. Такое было невозможно представить.

Было и правда поздно — почти что ночь. Она уже тосковала по мужчине в теплой постели. Бесшумно прошла мимо сарая и остановилась у гаража. Не остановилась — замерла. На веревке болталось белое платье, которое она не надевала уже много лет. В темноте оно было похоже на привидение. В панике Лив рванула платье на себя с такой силой, что веревка затряслась и прищепки посыпались на землю. Разодрав платье в клочья, она бросила его в мусорку и накидала сверху еще чего-то, чтоб не осталось ни следа.

Видар ждал ее в темноте комнаты. Запах она почувствовала прежде, чем увидела его: запах мазей и перегара. На столе горела свеча, но сам он сидел в тени, лица не разглядеть.

— Почему ты здесь? — спросила она.

— Тебя жду.

— Ночь на дворе. И чего меня ждать?

— Я сижу тут с твоей матерью и размышляю о том, как вы чертовски похожи друг на друга.

Лив сделала шаг вперед. На столе стояла фотография матери. Земля поплыла под ногами, и она была вынуждена опуститься на стул. Теперь они с отцом сидели напротив друг друга. Лив могла догадаться, что написано на его лице. Выпив, он представлял, будто Кристина, мать Лив, жива. Ему казалось, что она рядом с ним, что они вместе.

— Мама умерла, — сказала Лив, но слова пролетели мимо.

Видар налил самогона и подвинул стакан в ее сторону, приглашая присоединиться.

— Знаешь, что она сказала мне перед свадьбой?

— Не так громко — Симона разбудишь.

— Так вот. Она сказала: «Не позволяй темноте забрать меня. Следи, чтобы моя голова оставалась над водой. Не дай мне утонуть».

Алкоголь развязал ему язык, речь лилась, как песня, от которой по спине бежал холодок. Лив поднесла стакан ко рту, задержала дыхание и выпила одним глотком; пищевод обожгло огнем.

— Я сделал ей ребенка, — продолжал Видар. — Я хотел ребенка, но не понимал, чем это может для нее закончиться. — Подбородок у него дрожал, из носа текло.

Лив смотрела на пламя свечи, мечтая оказаться где угодно, только не здесь. Заткнись, я не желаю это слышать. Но она не осмелилась сказать это отцу. Сидела неподвижно, чувствуя, как он снимает с себя черную вину и перекладывает ей на плечи. Невыносимая тяжесть.

— В день, когда ты родилась, Кристина ушла в себя. Не хотела ни с кем говорить. Врачи сказали: запаситесь терпением, все наладится. Но ничего не наладилось. Ее уже не было с нами. Как если бы она умерла при родах.

Рот сыпал словами, как камнями. Столько раз она слышала эту историю, могла бы и привыкнуть. Но нет. Лив испытывала вину за то, что убила свою мать. «Самоубийство как следствие послеродовой депрессии» — было записано в медицинском журнале. Ключевое слово — «послеродовая». Не будь этих чертовых родов, не будь Лив, та женщина, ее мать, была бы жива. А теперь Лив приходилось нести на себе вину за то, что она сделала, едва родившись.

Видар потянулся за трубкой. Он был умиротворен. Ему доставляло удовольствие напоминать Лив о ее вине. О жизни, которая была на ее совести.

Она сжала рукой горлышко бутылки, наполнила стакан наполовину и снова махом выпила содержимое; часть пролилась на грудь — так сильно дрожали руки.

— Ты этого не видишь, — продолжал Видар, — но ты носишь в себе ту же темноту, что и твоя мать. Я вижу, как эта темнота терзает тебя изнутри, как пытается выманить из нашего мира.

— Не знаю, о чем ты говоришь.

— Я не могу привязать тебя к этому месту. Ты уже взрослая. Но позволить тебе обманывать себя я не дам. Мой долг не допустить, чтобы ты дала запудрить себе мозги одному из тех козлов, к которым ты бегаешь по ночам. Только через мой труп.

Он нагнулся вперед, и она увидела изможденное старческое лицо. Во взгляде светилось одиночество.

На нее накатились воспоминания, о которых ей больше всего хотелось забыть.

Взгляд устремился к окну. Ночь… В молодости эта бесконечная ночь душила, но теперь стала ее убежищем, ее защитой. Лив видела свое отражение в стекле — и видела ребенка, которому выпало несчастливое детство, ребенка, взывавшего о помощи.

Она резко вскочила. Пламя свечи задрожало. Алкоголь уже успел проникнуть в кровь, и она, пошатываясь, повернулась к отцу спиной.

— Я не Кристина.

Дойти она успела только до порога. За спиной раздался грохот. Обернувшись, увидела на полу осколки стакана. Видар протягивал к ней руку.

— Если ты меня бросишь, я за себя не ручаюсь.

Лив лежала в холодной кровати, когда на лестнице раздались тяжелые шаги, сопровождаемые хриплым дыханием. Она нащупала нож под матрасом. В щели под дверью — мечущаяся тень. Она замерла. Смотрела, как дергается дверная ручка. Сперва осторожно, потом сильно. Дергал так, что дверь грозила слететь с петель. Вся в холодном поту, Лив схватила нож обеими руками за рукоятку и прижала к груди. Но замок выдержал. Он с руганью отпустил дверную ручку, но с места не сдвинулся — стоял под дверью, одинокий, неприкаянный…

Прошло много времени, прежде чем он ушел, оставив ее в покое. И еще больше, прежде чем она отважилась закрыть глаза.

Ваня аккуратно намазала варенье из морошки на блинчик. Затем проделала то же самое со сливками, свернула тонкий блинчик трубочкой, следя, чтобы начинка не вылилась, откусила и улыбнулась от удовольствия.

— Бабушка говорит, что тебе нужен свой дом. Люди не живут в гараже.

Лиам смазал сковородку маслом и набрал теста половником.

— Бабушка права, — сказал он, — в гаражах живут машины. Я построю нам с тобой новый дом, тебе нужно только потерпеть.

Ваня облизнула перемазанные вареньем губы.

— А мы покрасим его в зеленый цвет?

— Зеленый?

— Да, как северное сияние.

Лиам перевернул блинчик одним ловким движением и улыбнулся девочке.

— Конечно. Наш дом будет цвета северного сияния.

Ваня расплылась в беззубой улыбке, от которой у него пело и порхало в душе. Словно солнце выглянуло посреди зимы. Лиам жил над гаражом во дворе с семнадцати лет. Там, без мамаши и собак, ему было спокойнее. Они спали на диване, который в разложенном состоянии занимал почти все пространство. В углу уместились плитка, холодильник и кухонный столик на двоих. Жить можно, но окно выходило на псарню. Вой и лай не давали расслабиться. И запах бензина, проникавший сквозь щели в полу. Для ребенка неподходящее место. Ване нужна своя комната, своя постель. И его долгом было обеспечить дом своему ребенку. Это все, о чем Лиам мог думать: о доме для дочери.

Они как раз доели последний блинчик, когда дверь распахнулась и в комнату ввалился Габриэль. Упрямые лохмы запихнуты под бейсболку. Лицо скрывалось в тени козырька. Ваня с визгом бросилась ему навстречу, он подхватил малышку и закинул себе на плечи. Схватив его за уши, она расхохоталась, светлая головка почти касалась низкого потолка.

Лиам, хотя и не подавал виду, внимательно слушал их болтовню.

— Как поживает мой сопливый щенок?

— Никакой я не щенок!

— А кто тут весь в зеленых соплях!

Ваня засмеялась так звонко, что собаки за окном подняли лай. Габриэлю достаточно было рот открыть, и она уже смеялась. Один его вид вызывал у нее хихиканье.

Лиам взял телефон и незаметно сфотографировал их. Такие снимки получались лучше всего. Потом достал колу из холодильника и поставил на стол. Габриэль присел на табурет с Ваней на коленях и начал распутывать ее длинные волосы неуклюжими пальцами.

— А пива у тебя нет?

— Еще только девятый час утра.

— Но сегодня же суббота. В выходные можно позволить себе пиво. — Он наклонился к Ване. — Ты что скажешь, щеночек, можно в выходные чуть-чуть отпустить тормоза?

Ваня важно кивнула: в выходные можно. Лиам убрал колу и достал пиво «Норрландс». Стоя у холодильника, он смотрел, как Габриэль открывает пиво и предлагает Ване попробовать и как она морщит нос. Руки Лиама сжались в кулаки, ногти до боли впились в ладони. Ярость возникла из ниоткуда, но на самом деле он понимал, что все дело в Ване. В Ване и его брате. Лиаму невыносима была мысль, что извращенные взгляды Габриэля на мир могут передаться дочери. Например, тот бред, что людям нужна «дурь», чтобы не сойти с ума. По мнению Габриэля, люди принимали наркотики во все времена. Без них человечество не выжило бы.

Габриэль выхлебал пиво и подавил отрыжку. Сигарету он крутил в пальцах, зная, что в присутствии Вани брат курить не разрешает. Лиам достал бумагу и фломастеры и протянул Ване, попросил нарисовать дом цвета северного сияния, который он ей построит. Через голову дочери посмотрел на Габриэля.

— Что ты тут забыл?

— А мне что, нужен особый повод, чтобы прийти? Может, я просто хотел увидеть племянницу.

— Я же вижу, что ты не за этим приперся.

Габриэль ухмыльнулся, снял бейсболку, пригладил рукой патлы и снова натянул головной убор. В свете лампы лицо его казалось болезненно белым, как у человека, никогда не бывавшего на солнце.

— Я не могу перестать думать о старике.

— О каком еще старике?

— В Одесмарке.

Лиам посмотрел на Ваню, склонившуюся над листком. Она рисовала поочередно синим и зеленым фломастерами, а потом, облизав палец, размазывала картинку, чтобы получить нужный оттенок. Это он ее научил.

— Поговорим об этом позже.

У Габриэля дернулось веко.

— Я знаю, что тебе нужны деньги, — сказал он. — Чтобы выбраться из этой крысиной норы раз и навсегда.

— Я не доверяю Юхе.

— Я тоже. Но от нас не убудет, если мы съездим и посмотрим, как обстоят дела.

Лиам молча думал. Ему действительно нужны деньги. От плантации дохода мало, как и от других приработок. У быстрых бабок есть один недостаток — они исчезают так же быстро, как и появляются.

Холодный весенний ветер пронесся по двору, утихомирив собак. Он налил себе кофе и посмотрел в окно. Лес сгибался под ветром. Одна из собак, спаниель, что-то вынюхивала, мех ходил волнами на ветру. Другие собаки попрятались по конурам, только эта не боялась непогоды.

— Так что скажешь, — настаивал Габриэль. — Сгоняем?

Лиам глотнул остывший кофе и скривился от горечи. Снова посмотрел на спаниеля. Собака стояла совершенно спокойно, не обращая внимания на бешеный ветер. Ветер — плохое предзнаменование. На руках Лиама появилась гусиная кожа. Он перевел взгляд на Габриэля, на дочь, все так же увлеченно рисовавшую.

— О’кей, — согласился наконец. — Можем разведку провести.

От улыбки Габриэля мурашки пошли по коже. Брат ссадил Ваню с колен и вскочил. Пустая пивная банка зашаталась на столе.

— Поцелуй меня, щеночек! Я ухожу.

Он наклонился, Ваня вытянула губы трубочкой и чмокнула его в шею.

— Я с тобой свяжусь, — сказал Габриэль, глядя на Лиама.

Дверь захлопнулась, и Лиам без сил рухнул на стул. Взгляд его привлек рисунок Вани. В одном углу она нарисовала солнце, лучи которого тянулись к зелено-синему дому. Перед дверью два улыбающихся человечка держались за руки.

— Это мы с тобой, папа. А это наш дом.

Дверь в свою комнату Симон всегда держал закрытой. Из-под щели сочился голубой свет от компьютера. Лив нравилось прижать ухо к холодному дереву и слушать, чем занимается сын. Стук пальцев по клавиатуре, легкое похрапывание во сне, ритмичная музыка, — кажется, рэп, — которую так ненавидел Видар. Иногда Симон смеялся заразительным смехом. Лив не знала, что его так рассмешило, фильм или кто-то из «френдов». «Френды» были из разных уголков мира, большое дело — Сеть. Лив прекрасно понимала, что, общаясь с практически незнакомыми людьми, Симон пытается вырваться из этой комнаты, из этого леса, из этой жизни. Это был его способ бегства не выходя из комнаты.

Она постучала, и в комнате воцарилась тишина. Лив ждала, затаив дыхание, пока он пригласит ее войти. Открыла дверь, и ее обдало холодным воздухом из открытого окна.

— Тебе не холодно?

— Нет.

На экране японский мультик на паузе. Симон мечтал поехать в Японию. Он бредил этой страной с начальной школы. Ему хотелось увидеть цветение вишни и попробовать настоящие суши. «Я не такой, как ты, — говорил он, — я не хочу всю жизнь провести в Одесмарке. Как только мне исполнится восемнадцать, я сразу уеду».

Он с подозрением уставился на мать.

— Чего тебе надо?

Лив переминалась с ноги на ногу. Собирай вещи, хотелось сказать ей, мы едем в Японию.

Но вместо этого она пожала плечами и окинула комнату взглядом, задержав его на кровати, под которой лежала бутылка. В темноте не видно, там ли она. Да нет, убрал, конечно.

Симон вздохнул.

— Мам, не начинай, а. Я уже отдал ее приятелю.

— И кто же твой приятель?

— Приятельница. Просто девушка.

— Девушка?

— Ага.

Сын залился краской. Может, Видар и прав в своих подозрениях. От его острого взгляда ничего не ускользало.

— Я ее знаю?

— Может быть.

Загадочная улыбка заиграла у него на губах, и Лив как электрическим разрядом ударило. Радость смешивалась с тревогой. Семнадцать лет пролетели как миг. Скоро Симон ее покинет. Он не дурак коротать тут свои дни. Уедет в Токио или на Лофотенские острова — эти места он упоминал чаще всего.

Она прошла в комнату, закрыла окно, потрепала сына по макушке.

— Только ничего не говори дедушке, — попросил он.

— Разумеется, но скажи мне, кто она?

Симон покачал головой. Не хочет говорить. Лив ни разу не видела его с девушкой. Как-то в младшей школе девчонки пригласили его на праздник. Он позволил им играть с собой как с куклой. Разрешил наряжать в платья, расчесывать волосы. Он был готов на все, лишь бы с ним играли. После той истории мальчишки жестоко издевались над ним.

— К чему вся эта секретность?

— Кто бы говорил. — Внезапно он заговорил как Видар: — Это не я шастаю по деревне по ночам.

Туман опустился на лес, превратив дорогу в смертельную ловушку. Машина еле-еле ползла вперед. Олени вернулись с зимних пастбищ и мелькали между сосен, тощие, с пестрым зимним мехом. Габриэль сидел, уткнувшись в мобильный со снимком карты, которую дал им Юха. Грязным ногтем водил по дисплею.

— Кто, думаешь, дал ему эту карту? — спросил Лиам.

— Думаю, сам ее нарисовал. Он же сказал, что раньше имел дела с Видаром.

— Может, все это выдумки.

— Может, и так. Но всем известно, что у Видара водится бабло. Это Юха не выдумал.

Что есть, то есть. Все были наслышаны о богатстве Видара Бьёрнлунда, но никто не знал, что он был за человек.

Лиам попытался вспомнить, когда пересекался со стариком в последний раз. Но в памяти возникла только тень за ветровым стеклом, мифический персонаж, о котором все говорят, но никто никогда не видел. Видар сторонился людей. Поговаривают, что он встречал с дробовиком каждого, кто осмеливался заехать к нему в усадьбу без приглашения. Но таким он был не всегда. Раньше он был энергичным человеком, заключившим много выгодных сделок и заработавшим неплохие деньги. Все изменилось со смертью жены. Видар Бьёрнлунд продал лес, забросил бизнес и закрылся в своем доме. По официальной версии, жена повесилась на дереве в их саду. Но многие считали, что это Видар ее повесил. В приступе ярости.

Габриэль протянул ему косяк.

— Курнешь?

— Не-а.

— А что так?

— Я обещал Ване.

Брат прыснул так, словно это была шутка.

— А Ваня что, может отличить косяк от сигареты?

— Конечно, может.

— Кого ты пытаешься обдурить? Уже пять лет твердишь, что бросишь, но так этого и не сделал.

Думаешь, обзавелся ребенком и стал лучше меня? Ага! Ты такой же неудачник, как и прежде. Ты никогда не бросишь, и чем раньше вобьешь это в свою тупую башку, тем лучше.

Габриэль помахал косяком в воздухе. Лиам опустил стекло и вдохнул свежего воздуха. Сладкий запах травки смешивался с кислым — от талой воды. Они проехали пару хуторов, лошади за забором хлестали себя хвостами по крупу. Лиам бросил завистливый взгляд на симпатичные красные домики с крашеными белыми верандами, на низкие фруктовые деревья с узловатыми ветками. На одном из деревьев он заметил качели. Ему легко было представить на этих качелях Ваню с ее беззубой улыбкой. «Выше! — кричала бы она. — Толкай, па-а-а-а-а-па!»

— Вот он! — Габриэль ткнул его в плечо.

— Кто?

— Не кто, а что. Одесмарк. Пять километров. Указатель был.

Лиам глянул в зеркало заднего вида.

— Да?

— Проснись, братишка. Опять витаешь в облаках?

Они проехали еще пару километров, и теперь Лиам увидел знак, указывающий вправо. На указателе сидели два черных ворона, и Лиаму стало не по себе. Дорога была раздолбанная, вся в ямах и ухабах. Того и гляди застрянут в грязи. Слева показалось озеро, а за ним — и первый дом. Явно, в нем никто не жил. Крыша заросла мхом, кирпичная труба обвалилась.

— Спрашивается, зачем богачу торчать в такой дыре? — фыркнул Лиам.

— Может, он на переезд тратиться не хочет. Скряга же.

Вдоль дороги тянулись ели, изредка попадались березы. Под юбками елей еще лежал снег, но лес в лучах утреннего солнца искрился капельками талой воды. Время года — то что надо. Останутся следы — или снегом заметет, или водой затопит. От погоды всего можно ждать, и им это только на руку.

За елями мелькнул еще один дом. Тоже нежилой — окна затянуты брезентом, фасад зарос терновником.

От бесконечных ухабов у Лиама заболела голова.

— С его деньгами мог бы жить где угодно, хоть на Канарах.

— Трясина затягивает, не слышал? Может, он успел прочно тут увязнуть еще до того, как заработал бабла.

— Гляди-ка, какие умные мысли приходят тебе в голову после курева.

Габриэль подался вперед.

— Вон там, впереди. Видишь шлагбаум?

Лиам сбросил скорость до минимума. Справа от дороги было возвышение, на котором стоял облезший дом. Желтый самодельный шлагбаум был заперт на замок. На столбе висел металлический почтовый ящик, заляпанный птичьим дерьмом. Имени на табличке не разобрать, но в том, что это дом Бьёрнлунда, он не сомневался. Где-то там в сейфе закрыто целое состояние, если, конечно, Юха не наврал.

— Ну, что будем делать?

— Припаркуемся у озера и пойдем пешком, — решительно ответил Габриэль.

Они проехали еще два дома и углядели колею, ведущую к озеру. Лес подступал к самому берегу. Лиам припарковался между деревьями, чтобы машину не было видно с дороги. Более-менее сухое местечко пришлось поискать.

— Да ладно тебе. Кто увидит? Здесь ни души, — нетерпеливо заерзал брат, вытаскивая бинокль из бардачка.

Они вышли из машины. На всякий случай решили сделать круг и подойти к дому с северной стороны. Кроссовки быстро заполнились ледяной водой, ноги окоченели. Лиам хотел было взбунтоваться, но Габриэль летел вперед с решимостью гончей, взявшей след. Метрах в ста от дома он остановился под елью и поднес бинокль к глазам. Но и без бинокля было видно, что дом знавал лучшие времена. Красная фалунская краска на стенах вымылась дождем и снегом, обнажив уродливые серые проплешины. Рядом с домом стоял видавший виды «вольво». Неподалеку из осевшего грязного сугроба торчал мопед.

— Тачку поновее, что ли, не мог себе позволить? — удивился Лиам.

— Он потому и богач, что ничего себе не позволяет.

Габриэль протянул ему бинокль. Лиам посмотрел в окуляры, подмечая детали. На веревке висели выцветшие джинсы и синий комбинезон, наверное, недавно постиранные. Разглядывая потрескавшийся фасад, в окне нижнего этажа он заметил лицо. Голова седая, старик.

— Я его вижу, Видара, — сказал он.

— Где?

— На первом этаже. Там еще кто-то с ним. Парень… Внук, наверное.

— Ранние пташки, черт бы их побрал.

— У них там кухня, похоже. Завтракают они.

Лиаму видно было, как движутся челюсти, как ко рту подносят чашки. Внук был намного крепче деда, больше похож на взрослого мужчину, чем на подростка. Это встревожило.

— Говорят, он трахал собственную дочь, — сказал Габриэль. — Это он ей пацана заделал.

— Ерунда, сплетни всё.

— Может, и сплетни. Но с парнем не все в порядке, это я из достоверного источника знаю. В голове у него не все дома, кровосмешение… забыл, как называется.

— Инцест, — буркнул Лиам и подкрутил колесики бинокля. Он не заметил ничего странного. Старик и парень выглядели совершено нормально. Живут, конечно, в развалюхе, но так много народу живет. Они вон, с дочерью ютятся в гараже, и о нем тоже много чего говорят. Люди они такие, им только дай косточки поперемывать. Его считают плохим отцом, неспособным заботиться о ребенке. Но откуда им знать, какой он отец. Что Ваню он любит больше жизни.

— Если у него и есть проблемы с головой, то со стороны не видно, — прокомментировал он. — Но парень гораздо крупнее, чем я думал. На голову выше старика. И в мышцах покрепче.

— Не важно, — Габриэль сплюнул на землю. — Мы застанем их врасплох, ночью. Они и пикнуть не успеют.

Ну-ну. Трое против двух, если считать женщину. И один из этих троих — крепкий детина. Лиаму это не нравилось. Все будет не так просто, как обещал Юха.

Он вернул Габриэлю бинокль, достал мобильный и зафоткал дом, потом огляделся. В лес вело много тропинок, так что пути отхода есть. Фотки он сделал, чтобы не перегружать память деталями.

С ветвей капала талая вода. На коже под курткой выступил пот, словно он сам таял.

— Проверим с другой стороны?

— Не сейчас. Лучше вернуться ночью, когда все будут спать.

Габриэль повернул обратно к озеру. Лиам бросил последний взгляд в бинокль. Видар Бьёрн-лунд и его внук в блаженном неведении продолжали завтракать.

Когда Лив спустилась, они уже сидели в кухне; головы склонились над столом, словно в молитве. На столе рядом с едой стояли банки с мазью. Сидят и болтают о чем-то. Лив почувствовала себя лишней.

— Наконец-то соизволила подняться, — прокомментировал Видар. — Кто-то уже успел всю работу сделать, пока ты дрыхла.

Он выдвинул стул, приглашая дочь сесть, но ей не хотелось. Она выпила кофе, как всегда, стоя у раковины. Запах мази портил и без того не лучший вкус кофе. Симон смазывал мазью искривленные артритом руки Видара, одновременно растирая их. Зрелище не для слабонервных. Видар закусил губу от боли. Старая морщинистая кожа вся в пигментных пятнах. Запах болезни в воздухе. И привкус болезни в кофе. Но Лив все равно допила чашку, думая об одном: как бы ей хотелось сейчас быть на другом краю света.

Симон подошел к раковине помыть руки; мазь плохо отмывалась, едкий запах долго держался на коже. Их глаза встретились, и сын подмигнул с таким видом, словно у них был общий секрет. Лив просияла. Ее мальчик влюблен, и свою тайну он доверил ей, а не Видару. Их с сыном связывает невидимая, но прочная нить. Однажды она расскажет ему, как все было на самом деле. Найдет в себе смелость.

— В чем дело? — спросил Симон. — Ты так странно на меня смотришь…

— Нивчем. Просто смотрю.

Его всегда смущало пристальное внимание, но Лив ничего не могла с собой поделать. Она любовалась сыном, его влажными после душа волосами, ямочками на щеках… они появлялись, когда Симон смеялся, правда, это бывало очень редко. Сын… Он освещал ее серую жизнь, расцвечивал всеми цветами радуги.

— Бесит, когда на меня пялятся, — буркнул он и потянулся за рюкзаком. Но в голосе не было раздражения.

Лив смотрела, как он выходит из кухни, затаив дыхание, слушала, как надевает куртку и ботинки в прихожей. Кожа под кофтой начала чесаться.

— Пока! — крикнул Симон, и дверь за ним захлопнулась.

— Пока, — эхом ответили Лив и Видар.

Они проводили его взглядами до шлагбаума. В тишине слышно было только хриплое дыхание Видара. Спина зачесалась еще сильнее.

Деревня потихоньку просыпалась, от печных труб над лесом поднимался дым. А может, это туман. Казалось, мрачный лес наблюдает за ней.

Когда-нибудь… Когда-нибудь она объяснит сыну, почему осталась здесь. Что дело не только в Видаре, а в этой земле, в прошлом, которое тесно связано с этими местами, с секретами, которые Лив должна хранить.

Взгляд ее остановился на рябине, простиравшей голые ветви к небу. Иногда ей казалось, что она видит среди ветвей свою мать. Тело матери. Но это невозможно — Лив была слишком мала, чтобы запомнить. В ее воображении Кристина была одета в подвенечное платье с фотографии, ветер трепал белое кружево, блестящие черные волосы закрывали лицо и сдавленную веревкой шею. Видар сам срезал веревку — так было написано в полицейском протоколе. Когда прибыла «скорая», мать лежала в кухне на лавке. Врачи не сразу поняли, что произошло, решили, что Видар ее задушил. В состоянии шока он совсем забыл про дочь. Кто-то из полицейских услышал плач и нашел Лив на втором этаже. Прошло много лет, прежде чем она смогла собрать отрывочные сведения в единую картину. Нет, конечно же она ничего не помнила — только ознакомившись с полицейскими и медицинскими отчетами, она узнала, что именно тогда произошло.

Расчесанную кожу саднило. Лив застегнула рабочую униформу до самого горла, чтобы не было видно царапин. Видар согнулся над рулем. Очки уже не помогали — зрение часто подводило, между ним и миром встала белая пелена. Лив старалась не встречаться взглядом с отцом. Он гнал машину слишком быстро и слишком близко к обочине. Хорошо, дорога пустая. Она столько раз ездила по этой дороге, что знала каждую трещину на асфальте.

На заправку она устроилась через год после рождения Симона — ее первый шаг на пути к свободе. Видар особо не протестовал — надо же было на что-то жить, но настоял на том, чтобы подвозить ее каждый день. Вот уже шестнадцать лет он привозил ее утром на работу и забирал вечером, как школьницу. «Не лишай меня единственной радости», — говорил он, когда Лив пыталась возражать. Это и правда было для него единственным развлечением. И машина у них была только одна. О покупке второй и речи не шло, даже на деньги, скопленные Лив. Такой расточительности Видар в жизни бы не допустил.

Лив не знала, сколько он заработал на лесе, — поговаривали, что миллионы. В детстве она видела в сейфе толстые пачки банкнот, перемотанные резинками, но с некоторых пор Видар никогда не открывал сейф в ее присутствии. Она понятия не имела, что там внутри. Жили на пару тысяч крон в месяц, покупая только самое необходимое. Это жалкое существование нельзя было назвать жизнью. Богатство было для Лив дальним родственником, о котором вроде и слышала, но никогда не видела.

Многие спрашивали, зачем она работает на заправке. «Ты же богачка», — говорили с алчностью во взгляде. Но Лив всегда отмахивалась. «Это не мои деньги, это деньги отца», — отвечала она.

Видар свернул к церкви и остановил машину. Видимо, хотел поговорить. В детстве ей казалось, что их церковь — самое красивое здание в мире, сказочный дворец, но теперь она так не думала. Церковь как церковь, для глуши сойдет.

Лив взялась за дверную ручку. Заправка в паре шагов, неохота ей было слушать отца.

— Мне через десять минут приступать, — сказала на всякий случай.

Видар смотрел на голые березы за окном.

— Я тут подумал, нам надо выставить арендатора.

— Что? Ты о ком?

— О Йонни Вестберге. Он вызывает у меня подозрения.

Лив замерла от страха. Взгляд был прикован к заправке, от дыхания стекло запотело.

— Так он вроде ничего плохого не сделал.

— Не стоило сдавать дом чужаку с юга. Уверен, этот Вестберг проворачивает грязные делишки.

— Что ты имеешь в виду?

— В наш ящик по ошибке попало адресованное ему письмо. От судебных приставов. — Лицо отца скривилось. Все ненавидели судебных приставов.

Лив пыталась понять, правду ли он говорит или выдумал все это, чтобы поймать ее. Но отец вытащил письмо и помахал у нее перед носом. Грязным ногтем ткнул в логотип. Лив пожала плечами, изображая невозмутимость. Перед глазами встал Йонни, его лицо в свечении сигареты, шершавые ладони на ее коже. Она приоткрыла дверцу, впуская свежий воздух.

— Это ничего не значит. Арендную плату он ведь платит, чего тебе переживать.

Небо было низким, тяжелым. Кружившиеся в воздухе снежинки таяли, достигнув земли. Видар наклонился к ней, и ее обдало вонючим дыханием.

— Теперь я не спущу с него глаз. Малейшая оплошность — и может собирать манатки. Нельзя доверять тем, кто не платит по долгам. А мне надо думать о тебе и внуке.

— Да ладно, не преувеличивай.

Он схватил ее за запястье и с неожиданной силой дернул на себя.

— Уж не к нему ли ты бегаешь по ночам?

— Отпусти!

— Если к нему, я выставлю его прямо сейчас. Чтоб к вечеру и след простыл.

Сквозь белое кружево снега маячила спасительная гавань бензозаправки. Лив вылетела из машины и бросилась бежать. За спиной раздался рык Видара, но она не обернулась. Бежала и бежала.

ОСЕНЬ 1998 ГОДА

Спускаясь по дороге, она чувствовала затылком отцовский взгляд. В долине прозвучали два оружейных выстрела. Сезон охоты. Мысль о том, что можно случайно попасть под пули, кружила голову.

Прямая, как доска, Лив стоит и ждет автобуса. Как обычно, только водитель здоровается с ней по утрам. Он не замечает, что она неправильно одета, неправильно ведет себя. Она проходит назад, садится и смотрит, как сосны проплывают за окном. Автобус постепенно заполняется людьми, но к ней никто не подсаживается. Люди предпочитают стоять в проходе.

Перед входом в школу она стреляет сигаретку у парней, курящих в сторонке. Они в черной одежде и с накрашенными глазами — подражают кому-то. Один из них едва достает ей до плеча, но компенсирует низкий рост зачесанными наверх и залаченными волосами. Другой одет в длинную юбку. Килт, что ли? Нет, килт в клетку, а у этого юбка черная. У него в руках всегда зачитанный скучный покетбук. На переменах он сидит в сторонке с раскрытой, как бабочка, книгой, прячась от одиночества. Этим парням все равно, что на ней каждый день одни и те же джинсы и что свитера достались ей от матери. Наверно, они думают, что она такая же, как они, что просто хочет выделиться из толпы.

Лив идет по школьному коридору, опустив взгляд, окруженная голосами и смехом. У нее нет даже книги, чтобы спрятаться за ней. Свет ламп режет глаза. Она идет на цыпочках, чтобы не привлекать к себе внимание грохотом рабочих ботинок на два размера больше. Покупались они на вырост, чтобы сэкономить на обуви. С такими тяжелыми подошвами сложно идти бесшумно. Эхо ее одиночества разносится по коридору.

На большой перемене они встречаются в туалете. Не говоря ни слова, он вдавливает ее в изрисованную стену, сжимает груди руками, поспешно облизывает языком ей губы, щеки и ухо. От усов ей щекотно. Они никогда не целуются. И он всегда спешит. Быстро, быстро. Сует в нее палец и нюхает, пока она елозит рукой в его брюках. Опершись рукой о стену, быстро и ритмично двигает бедрами. Когда все кончено, она протягивает ему туалетную бумагу и ждет, пока он застегнется, протрет очки и вернет на нос. Не глядя ей в глаза, он кивает в сторону двери и шепчет: иди вперед.

Позже в классе, обращаясь на зычном немецком к ученикам, он никогда не смотрит в ее сторону. Даже когда она поднимает руку.

Пока Ваня смотрела телевизор, он собрал все необходимое. Шапку с прорезями для глаз, пистолет «глок», клейкую ленту, потрепанные кожаные перчатки. От звонкого смеха Вани щемило в груди. Лиам стоял на коленях, склонившись над рюкзаком. На сердце было неспокойно. Лучше бы позвонить Габриэлю и сказать, что он не поедет, что нельзя так рисковать.

— Папа, что ты делаешь?

— Ничего. Отдыхаю чуток.

— А зачем тебе перчатки?

— Потому что мы уходим.

Он надеялся, что Ваня будет протестовать, но она послушно выключила телевизор и потянулась за курткой. Затем нагнулась завязать кроссовки, подметая длинными волосами пол. Ей уже не нужна его помощь — ни со шнурками, ни с молнией. Скоро он станет совсем ненужным.

Лиам закинул рюкзак на одно плечо и взял Ваню за руку. Они прошли через двор, провожаемые лаем собак в вольере. Глаза псин казались желтыми в лунном свете.

Все началось после смерти отца. Сначала один щенок, потом другой. Бездомные собаки, ждущие новых хозяев, но если бы только они. Боевые псы в намордниках, вечно скулящие от недостатка внимания. Этих чудовищ давно пора усыпить. Отец так бы и сделал, будь он жив. Но в мире, полном ненадежных людей, собаки стали для матери отдушиной, дали ей то, чего недоставало в собственной семье. Вообще-то, он был благодарен матери. Если б не мама, его бы лишили родительских прав. Она всегда была рядом, она — как крепкая сосна, на которую можно опереться. Он предавал ее тысячу раз, но мать всегда приходила на помощь.

Они нашли ее на кухне — склонилась над грудой камней всех цветов радуги. Ваня тут же выпустила его руку. Она обожала «целебные камни», как называла их бабушка. Девочка вскарабкалась на расшатанный стул, не снимая куртки и шапки, и запустила руки в притягательный для нее мусор.

— Как хорошо, что вы зашли. Мне нужна помощь с разделением энергии.

На матери был темно-красный кафтан, подметающий пол. В спутанных волосах — перо хищной птицы, найденное в лесу. Правое веко подвисало — наследие жизни с отцом.

— Зайдешь? — спросила она.

— Мне нужно отлучиться ненадолго. Можно оставить Ваню у тебя?

— Куда собрался?

— Надо помочь Габриэлю.

В глазах промелькнула тревога — ее не проведешь. Она поднялась из-за стола и подошла к нему, гремя браслетами. От нее пахло тимьяном и мокрой собачьей шерстью. Лиам затаил дыхание. «Глок» и шапка с прорезями свинцовым грузом тянули рюкзак.

Мать пристально посмотрела на него и прошептала, чтобы не слышала Ваня:

— Оно того не стоит. Что бы вы ни задумали, оно того не стоит.

— Брось.

Она обхватила его лицо руками. Пытливые глаза цвета талой воды заглядывали в самую душу.

— Ты не так слаб, как тебе кажется. Не будь флюгером, сын. Ты в состоянии сам выбрать, в каком направлении двигаться.

Лиам взял мать за запястья и с неожиданной для себя силой оттолкнул. Она отлетела и врезалась в стену, на лице отразился страх. Лиаму стало стыдно, и он поспешил выйти. Что-то темное и опасное рвалось из него наружу.

— Присмотри за Ваней, — крикнул через плечо. — И не вмешивай ее в свою чертову магию.

Лив прижалась ухом к двери Симона. Синий свет шел из-под двери, но в комнате было тихо. Сложно сказать, спит он или бодрствует.

Случалось, сын ловил ее на подслушивании. Дверь внезапно распахивалась, и она испуганно застывала. Симон приходил в бешенство. Когда он злился, становился похож на Видара. Но Лив все равно не могла избавиться от своей привычки. Ей нужно было удостовериться, что сын дома, что с ним все в порядке. И что он не слышит, как она покидает дом украдкой.

На часах было за полночь, когда она прошла мимо комнаты Видара. Собака хлестнула хвостом по полу, но голос не подала. Первый этаж сотрясался от храпа старика. Никто ее не заметил, но руки все равно дрожали, пока надевала кроссовки и куртку.

Луна расписывала лес серебром и освещала тропинку через деревню. Холодный ветер обжигал щеки. Лив вдохнула полной грудью и вгляделась в темноту.

Дом вдовы Юханссон ночью выглядел посимпатичнее, чем днем. Комнаты купались в лунном свете, старая мебель масляно поблескивала в темноте. Не зажигая света, Лив скинула кроссовки и штаны в прихожей и пошла в сторону спальни, на ходу стягивая остальную одежду. За ней осталась дорожка из вещей.

Йонни лежал на спине в кровати покойной вдовы. Спит… Через открытый рот вырывается храп. Она постояла у изножия, разглядывая его. Небритые щеки, белый шрам на шее. Между ног у нее все сладко сжалось, и все же ее охватило секундное замешательство. Она ничего о нем не знает, ничего не знает о его прошлой жизни. «Но лучше и не знать, незачем сближаться», — сказала она себе.

Стянула одеяло и села на него верхом. Тело его проснулось прежде, чем разум, словно ждало ее прихода. Веки дрогнули, когда она ввела член внутрь, и вскоре руки уже сжимали ее бедра. Они занимались сексом в полной тишине, только кровать скрипела под их энергичными толчками. Когда он собрался, чтобы что-то сказать, Лив зажала ему рот рукой. Чувствуя приближение оргазма, зажмурила глаза.

Достигнув вершины, откатилась на другую сторону кровати, а он закурил сигарету. Оба по-прежнему молчали, но по его дыханию понятно было, что ему хочется что-то сказать. Йонни несколько раз набирал в грудь воздуха, но не решался, а Лив не сводила глаз с лосиной головы. Кто его знает, что он сейчас выдаст.

— Я сегодня видел твоего сына, — наконец произнес он.

Этого она не ожидала; сердце забилось как бешеное, того и гляди выпрыгнет из груди.

— Вот как?

— Он старше, чем я думал. Выглядит совсем взрослым.

— Ему семнадцать.

— Правда, выглядит старше.

Йонни затушил сигарету и накрыл ее руку своей.

— А где его отец?

— Я не знаю.

Он повернулся к ней:

— Как это не знаешь?

— Он не из этих мест. Симон его никогда не видел.

— Черт, это печально. Всем нужен отец.

— У него есть Видар.

Всем нужен отец… Ей послышалось осуждение в его голосе, и Лив завела давно придуманную историю про немца. Ну, как придуманную… Скорее, дополненную ее фантазией. Ну да, немец с пышной кудрявой шевелюрой наматывал на машине круги по льду, когда она его увидела в первый раз. Он гонял слишком быстро и слишком близко. Хотел произвести впечатление. Его работа была тестировать новые «ауди». Дома, в Дрездене, у него была невеста, о чем он, разумеется, забыл ей сообщить. Она пришла к озеру, чтобы тайком выпить, а он кружил как стервятник. Январское солнце ярко светило. Против света видна была только его улыбка. Легко было догадаться, куда эта улыбка ее заведет. Он посадил ее в машину, она вылезла из комбинезона, в котором ездила на скутере, и там, в машине, все произошло. Было холодно и темно, и она ничего особо не почувствовала. А когда пришла весна, она поняла, что беременна, но он к тому времени уже вернулся домой в Германию.

Йонни с пепельницей на груди внимательно слушал ее рассказ. Грудь вздымалась в такт дыханию.

— Его нетрудно отыскать. Ты же знаешь, где он работал.

— Зачем он нам?

— А, ну да, — покосился он на нее, — я слышал, что у твоего отца деньжата водятся и вы ни в чем не нуждаетесь.

Она отвела глаза.

— От кого ты это слышал?

Он затушил сигарету. На губах заиграла улыбка.

— Все так говорят. Что Видар богач и жуткий скряга. Но, надеюсь, для тебя он денег не жалеет. Ты же его дочь.

Лив натянула одеяло по самый нос.

— Люди много чего болтают. Я бы на твоем месте не слушала.

Дождавшись, пока Йонни уснет, она встала и бесшумно оделась. Потом выскользнула из дома и сломя голову побежала обратно. Переступила порог и, затаив дыхание, прокралась по коридору. Дверь в комнату Видара была приоткрыта. Она поднялась наверх, закрыла дверь на замок, залезла под холодное одеяло и долго лежала с открытыми глазами. Дом сотрясался от порывов ветра. В какой-то момент ей показалось, что снаружи раздаются голоса. Она поднялась и подошла к окну. Облака плыли по небу, прикрывая луну. В зыбкой тьме сложно было что-то различить. Лив напрягла слух, но кроме свиста ветра ничего не услышала. Ветер словно предостерегал ее об опасности, но она уже привыкла жить в постоянном стрессе.

— И чем ты собираешься заняться, когда станешь законопослушным гражданином?

— Не знаю. Придумаю что-нибудь.

— Нелегко зарабатывать деньги законным способом.

— Слышал.

— Не говоря уже о том, чтобы разбогатеть.

— Не сразу, но со временем можно.

Габриэль кромсал копченое оленье сердце на маленькие кусочки и закидывал в рот. Ел он всегда с отменным аппетитом. Подъехав к озеру, Лиам заглушил мотор. В лунном свете был виден пар, поднимающийся над водой, лед остался только на середине. Они не спешили выходить в холодную тьму. Габриэль закинул на язык две таблетки.

— Готов? — спросил он.

— М-м-м…

— Ты какой-то бледный.

Он протянул Лиаму пакетик с таблетками, но тот покачал головой. Ему не хотелось одурманивать мозг, хотя от страха было трудно дышать. В нормальном состоянии все переживалось по-другому, между ним и миром не было завесы, за которой можно спрятаться. Все органы чувств были обнажены, и от этого, как ни странно, становилось легче.

Лиам натянул перчатки. Кровь пульсировала в пальцах. Все внутри кипело и бурлило. Габриэль положил руку ему на затылок и потянул к себе, их лбы соприкоснулись. Лиам ощутил теплое дыхание брата. Как бы Габриэль ни хорохорился, ему тоже было не по себе.

— Это дело все изменит, — сказал брат.

Лиам оттолкнул его и надел шапку с прорезями. Сразу стало жарко и щекотно. Ощущение, словно шею стянуло удавкой.

— А что, если старик будет сопротивляться?

— Ну, мы его быстро утихомирим.

Габриэль подмигнул ему и вышел из машины. Грабить людей им было не впервой. В подростковые годы они ездили на автобусе в Питео и обчищали пьяных, возвращавшихся домой поздно ночью. Габриэль называл это «летней подработкой». Работа не бей лежачего. На следующее лето они ограбили «Финнбергс» в Гломмертрэске. Пришли после закрытия. Покупателей в магазине не было, как и денег в кассе. Габриэль угрожал пистолетом кассирше, а Лиам стоял на шухере у входа на склад. Продавщица его не видела, но Габриэля запомнила. Через неделю полиция забрала брата, а тот, обосравшись со страха, выдал Лиама. В итоге оба угодили под надзор соц-службы.

В лесу было темно и тихо. Слышен только плеск озерной воды о камни. Габриэль шел впереди, подсвечивая путь мобильником. Ноги скользили по обледенелому мху. Если придется убегать, будет нелегко. Тропинка пошла вверх, легкие горели от усилий. В темноте не видно было, куда ступаешь, мобильник не помогал. Все хлюпало и хрустело. Габриэль несколько раз останавливался, прокашливался и сплевывал. Из-за курения и дури он был в плохой форме.

— Черт, нельзя потише? — не выдержал Лиам.

— Заткнись.

Перед ними вырос дом. На верхнем этаже светилось одинокое окно. Они остановились на краю участка, опасаясь светильников, реагирующих на движение. Лиам поднес бинокль к глазам и направил на окно, в котором горел свет.

— Что ты видишь? — нетерпеливо спросил Габриэль.

— Ничего. Только лампу.

Они замерли. Изо рта шел белый пар, и слышно было только их собственное дыхание. Ни крика ночных птиц, ни лая собак, ни шелеста ветра в ветвях. Одна сонная тишина.

Внезапно в окне как привидение возникла худая женщина в ночной сорочке. Казалось, она что-то выискивает в темноте. Лиам опустил бинокль и прижал палец к губам. Габриэль выхватил у него бинокль и поднес к глазам.

— Это она, — прошептал он, дочь.

Они уже видели ее на заправке. Забитая какая-то, глаза боится поднять. Говорила тихо, едва слышно, совсем непохожа на других продавщиц, ястребом следящих за каждым их движением.

Лиам достал мобильный и сделал пару фоток без вспышки. Посмотрел, что получилось: она больше походила на духа, чем на живого человека.

Женщина отошла от окна. Свет погас. Габриэль опустил бинокль.

— Думаешь, она нас видела?

— Не знаю.

— Мотаем. Сегодня не лучшее время.

Когда Лив на рассвете спустилась в кухню, Видар сидел с биноклем у окна. На столе рядом с пустой кофейной чашкой и утренней газетой лежало охотничье ружье. Черное дуло целилось прямо в нее.

Лив замерла на пороге.

— Ты чего?

Старик был так погружен в свое занятие, что даже не расслышал вопроса. Но, почувствовав ее присутствие, опустил бинокль и с блеском в глазах повернулся к дочери.

— Смотрю, что за черт шныряет по нашей территории.

— Ружье-то тебе зачем?

Он положил на ружье руку.

— А вдруг волк.

— Волк?

— Ну да. Видел я их ночью. Двух. Может, больше.

Лив подошла к кухонной стойке и всыпала порцию кофе в кофеварку. Видар снова взялся за бинокль. Пальцы неуклюже держали прибор, не желая сгибаться. В кухне пахло оружейной смазкой.

Пожав плечами, Лив пошла выпустить собаку. На крыльце она нашла Симона в одной пижаме, всего покрытого гусиной кожей. Схватив пуховик с крючка, она накрыла сыну плечи.

— Что ты тут делаешь совсем раздетый?

Симон поднял красную руку и показал между деревьев. Лив присмотрелась и углядела два силуэта среди елей. Ветер донес треньканье колокольчика.

— Это олени. Я их спугнул.

— Зачем?

— Чтобы дедушка не убил, понятное дело.

— Он там бормочет что-то про волков.

Симон бросил взгляд на дом.

— Ты же знаешь, какой он. Видит только то, что хочет видеть.

Они вместе рубили дрова. Вручную. Лив и Симон. Старик наблюдал за ними из окна. Был один из тех дней, где попеременно то снег идет, то совсем по-весеннему жарит солнце. Сняв куртки, по очереди махали топором. Симон ни разу не пожаловался, что удивило Лив.

Сделав перерыв, присели на бревна и подставили лица солнечным лучам. Плечи болели, но Лив все равно радовалась времени, проведенному с сыном. На нем был новый плетеный браслет из ярких желтых и красных ниток, раньше она такой не видела.

— Это тебе девушка подарила? — коснулась браслета Лив.

Он что-то хмыкнул, вытер лицо рукавом свитера и весь залился краской.

— Ей тоже нравятся мультики?

— Это называется аниме.

— Ну да, я его и имела в виду.

— Нет, она предпочитает книги.

— Ты не пригласишь ее в гости?

— К тебе и дедушке? Не смеши.

Сын рассмеялся так, словно это была дурная шутка, что-то совершенно немыслимое. Лив погладила его по макушке, задержав руку на потном затылке. Подумала об объявлениях о сдаче домов, обведенных красным, о жизни, которая могла у них быть. Только у них двоих.

Симон сплюнул на землю, усыпанную щепками.

— Я ей соврал.

— О чем?

Сказал, что на каникулах езжу в Германию навестить отца.

Лив не знала, что сказать. Ее собственная ложь стала его ложью. Сглотнула горечь, возникшую во рту, и кивнула. Талый снег ошметками падал с веток. Казалось, что кто-то кружит над ними, готовый в любую минуту напасть.

— Ну, это могло быть правдой, — выдавила она.

Они уже почти закончили, когда из леса послышался свист. Оба прислушались. Никто из деревни не отваживался вот так просто заявиться на их участок. Соседи обычно обходили их дом стороной, чтобы случайно не столкнуться с Ви-даром. Но сейчас из леса доносился веселый и беззаботный свист. Потом показался мужчина.

Узнав его, Лив осела на колоду, страшась предстоящей встречи.

Кроссовки Йонни промокли насквозь. Увидев ее, он озарился улыбкой, которая говорила больше слов.

— Ничего себе! Вы что, колете дрова вручную?

Лив покосилась на Симона. Глаза сына превратились в узкие щелки. Он занес топор над головой и с такой силой вонзил в полено, что топорище долго вибрировало.

— Это хорошая тренировка, — ответила она Йонни.

— Верится с трудом. Вы похожи на мокрых котов.

Его стокгольмский выговор гулко разносился по двору. Лив напряглась всем телом. Видимо, он это заметил, потому что остановился в паре шагов от них и помахал белым конвертом, не выдавая, что у них отношения.

— Здесь плата за следующий месяц.

Она взяла протянутый конверт и покосилась на дом. Видар привстал и разглядывал их через окно с любопытством голодной собаки у мясного прилавка. Йонни, заметив его, поднял руку в знак приветствия. Внезапно пошел снег. Лив подумала, что в дневном свете Йонни выглядит по-другому — резче, жестче, чем в полумраке дома вдовы Юханссон.

Она налила ему кофе из термоса — ничего не предложить гостю было бы невежливо. Он не отказался, стоял рядом с ней и прихлебывал горячий напиток. Симон сидел на бревне и украдкой косился на него. Видно было, что ему недостает мужского общения. Завязалась беседа. Они обсудили укладку дров — корой вверх или вниз, погоду, снег, который никак не желал сходить окончательно. Йонни улыбнулся Симону, спросил, любит ли тот хоккей, и сказал, что может достать билеты на финальный матч. Симон застеснялся, как в раннем детстве, и пробормотал, что болеет за команду Лулео, но на матчах никогда не бывал — дорого и далеко. Лив стало стыдно за него, он говорил как Видар. Но она притворно рассмеялась, словно сын пошутил. «Конечно, езжай, раз есть такая возможность», — сказала она. Симон пожал плечами и опустил глаза, но она заметила промелькнувшую на его лице радость. Потом она взялась за топор и сказала, что им пора возвращаться к работе, дрова сами себя не поколют. Видар метался по кухне. Голоса его не было слышно, но у нее в голове звучали ругательства, слетавшие с его языка.

Йонни поблагодарил за кофе, сказал, что ему пора кормить собак, но прежде чем уйти, протянул руку и смахнул снег с ее волос. Она застыла как вкопанная и позволила ему это сделать, прекрасно осознавая, какими будут последствия.

Они с Симоном смотрели ему вслед, пока Йонни не исчез между деревьев. Симон вытер сопливый нос и вернулся к работе.

— Он в тебя влюблен, — сказал немного погодя.

— Ты так думаешь?

— Это и ежу понятно.

Когда они, изнуренные работой, ввалились в дом, Видар ждал их в кухне обедать. Он выставил на стол вареную картошку и селедку. Взяв протянутый конверт, демонстративно пересчи-тал купюры. Два раза. И только потом сунул в нагрудный карман. По неуклюжим жестам и злобному блеску в глазах было видно, что он хлебнул самогону.

— Надеюсь, у тебя планка будет повыше, чем у матери, — язвительно сказал он Симону.

У парня рот был набит едой, и он ничего не ответил. На еду накинулся так, словно несколько дней голодал. Впрочем, молчание было его обычной реакцией на выпады Видара. Закрывался в своей скорлупе и ни на что не реагировал. Но Видар не отставал.

— Я тебе вот что скажу. В твоем возрасте ее каждый день видели с новым мужиком. Если бы не я, у тебя сейчас был бы целый выводок братьев и сестер. Как бы мы их прокормили?

Лив сжала вилку в руке. Спина безумно зудела. Сунув руку под кофту, она начала раздирать едва поджившую кожу.

— Хватит, — прошипела она Видару. — Мы устали.

— А что? Я правду говорю. Да если б не я, у тебя был бы новый папаша каждую неделю.

Симон потянулся за молоком, налил стакан доверху и выпил одним глотком. Он уже тысячу раз слышал, как Видар расписывал бурную молодость матери и никчемных мужиков, с которыми она путалась. Ну и, конечно, о том, что они с матерью должны быть благодарны Видару за то, что у них есть крыша над головой и еда на столе.

Он вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на деда:

— Лучше новый папаша каждую неделю, чем никакого.

— Ну, как скажешь, — опешил Видар, однако быстро пришел в себя. — Когда ты родился, парень, она не желала тебя знать. Мне пришлось тебя кормить и подтирать тебе зад. А она тем временем шлялась по мужикам. Младенец был ей только помехой.

— Заткнись!

Лив схватила столовый нож и направила старику в лицо, острие почти касалось дряблой кожи. Но Видара это не испугало. Он ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и выпустил колечко дыма изо рта. Черная, бурлящая ярость призывала Лив вонзить в него нож и покончить со всем раз и навсегда. Но краем глаза она уловила страх в глазах сына. Он застыл с набитым ртом и смотрел на них. Лив выпустила нож и вскочила.

— Раз уж начал, может, всю правду расскажешь? — выплюнула она.

На работе зуд ее не беспокоил. Сумерки опускались на заправку, но внутри ярко горел свет. Пол покрывала грязная жижа, нанесенная посетителями. Когда пик прошел, Лив взялась за швабру. Хассан ловко перепрыгнул через вымытый пол и встал рядом с кофе-автоматом.

— Выпечка только вчерашняя?

— Я для тебя приберегла свежую. Вон там, за кассой.

У него была подкупающая улыбка, но Лив настороженно относилась к полицейским. Прислонив швабру к стене, она вернулась к кассе.

— Я думала, ты завязал со сладким.

— Моя подруга тоже так думает, — подмигнул он. — Но на работе я ем что хочу. Уж поверь, никто не захочет иметь дело с голодным полицейским.

Он достал карту, чтобы заплатить, но Лив его остановила. Для полицейских и дальнобойщиков у нее всегда был бесплатный кофе. Да и булочки ей не жалко.

— Все хорошо? — спросил он. — У тебя усталый вид.

— Это все отец. Он меня доводит до белого каления.

— Ну, родителям это свойственно. А ты не думала последовать примеру других людей и переехать?

— Без меня он не справится.

Хассан подул на кофе.

— Уж как-нибудь справится, поверь.

Лив покачала головой. Ему не понять.

— Одно только утешение, что все не вечно. Когда-нибудь его не станет.

— Нехорошо так говорить.

Она пожала плечами. Щеки зарделись от стыда. Так всегда было, когда Лив пыталась общаться с людьми. Она говорила не те вещи и не в тот момент.

Братья припарковались у озера далеко за полночь. Самое темное время, когда вся природа спит. Лиам с тяжелым чувством посмотрел на темную воду.

— Не успеем. Скоро рассвет.

— Не боись, вмиг управимся. Вошли, вышли — всех делов.

Это по вине Габриэля они так задержались. Лиам прождал его несколько часов, пока тот соизволил появиться, накачанный наркотой по самые уши. С пустым взглядом сел в машину и кивком дал команду ехать.

Лиам не спешил выходить. Смотрел в темноту, а в голове звучал голос матери: «Не будь флюгером, сын. Ты в состоянии сам выбрать, в каком направлении двигаться». Еще не поздно отказаться от всего этого. Надо вернуться домой, к Ване, и забыть обо всем. Найти нормальную работу. Взять кредит на дом, как делают другие.

Но когда Габриэль постучал револьвером в стекло, он безропотно пошел за ним. Как много раз до этого.

Теперь путь к дому казался ближе, дорожка протоптана. Несмотря на холод, Лиам весь вспотел и жадно ловил ртом воздух. Габриэль уверенно шел впереди. Видно было, что он готов на все.

В доме не светилось ни одного окна. Они притаились за углом сарая. Лиама бросало то в жар, то в холод, к горлу подступала тошнота. В молодости ему нравилось ощущение страха. Выброс адреналина в кровь заставлял чувствовать себя живым. Но с годами все изменилось. Теперь страх делал его слабым.

Габриэль приблизил губы к его уху, дыхание неприятно щекотало кожу.

— Я иду первым. Ты ждешь десять секунд и идешь следом.

Лиам кивнул. От страха он готов был наложить в штаны. Живо представил, как Габриэль врывается в спальню Видара и приставляет пистолет ко лбу старика.

Габриэль успел пройти всего несколько шагов, как вдруг резко замер и плашмя бросился на землю. Лиам последовал его примеру. Холод мгновенно проник сквозь тонкую одежду. Он не слышал звука открывающейся двери, но увидел идущего от дома человека. Подмерзшая трава похрустывала под подошвами. Это был Видар, и он шел прямо на них.

Лиам зажмурился, приказывая себе собраться. Габриэль лежал на земле неподвижно. Слышен был только хруст травы под ногами старика.

Они собирались связать их и заклеить рты скотчем. Всем троим — деду, дочери и внуку. А потом заставить старика показать, где деньги. По словам Юхи, сейф был в шкафу в спальне, и только Видар знал от него код.

Видар свернул в лес и исчез. Габриэль тут же поднялся и кивнул в сторону, куда пошел старик.

— Идем за ним.

ЛЕТО 1999 ГОДА

Туристы приехали из Норвегии и ничего о ней не знают. Она сидит у костра, согретая его теплом и душевностью компании. Бутылка идет по кругу. Все прикладываются по очереди. Четверо парней и две девушки приехали на велосипедах из Буде и направлялись на побережье. Молодые люди собирались все лето провести в седле велосипеда. Свободные от родителей, от обязательств. Она сидит между двумя девушками под защитой их загорелых плеч и слушает звонкий норвежский. Один из парней держит гитару в руках. Длинная челка падает на глаз. Их взгляды встречаются над костром. Он играет и смотрит прямо на нее.

В полночь они идут окунуться. Низкое ночное солнце нарисовало на воде золотую дорожку. Лив плывет на свет, гитарист с мокрыми кудрями плывет следом. Он ныряет под воду и выныривает рядом с ней. Они вместе плывут по жидкому золоту. Близко, но не касаясь друг друга. Он рассказывает о своей любимой группе, которая будет выступать в Питео. Туда и лежит их дорога.

Хриплым голосом напевает припев знакомой песни. Конечно, кто ее не знает.

— Поехали с нами, — предлагает он. — Тебе нужен только велик. Место в палатке у нас есть.

К счастью, в свете солнца не видно ее изумления и бурной радости. Взяв себя в руки, она качает головой. Это невозможно. Брызжет на него водой, чтобы пресечь расспросы, искусственно смеется.

Приглашение звучит у нее в голове, когда они позже греются у костра. Девушки тоже хотят, чтобы она поехала. Они скандируют: «Давай, давай, давай!» Она сдается и уступает просьбам. Бутылка снова идет по кругу. Они выпивают за нового члена велосипедного похода.

Под утро туристы один за одним исчезают в палатках, но у костра остается одна из девушек. Норвежка бережно расчесывает ей волосы и заплетает в косички. Лив млеет от удовольствия. Затаив дыхание, думает: вот каково это — иметь сестру. Или маму. Усталости она не чувствует. Голова кипит от планов. Велосипед можно украсть в деревне, чтобы не возвращаться домой. И придется уговорить их ехать лесными дорогами, где не проедет автомобиль.

Бутылка опустела, и костер догорел, когда к кемпингу подъехала «вольво». По свисту тормозов она поняла, что это он, еще до того, как увидела машину. Он резко поднимает ее на ноги. Все происходит быстро и в полной тишине. Пара шагов, и она на заднем сиденье машины. Норвежка, заплетавшая ей волосы в две тонкие косички, с прижатой ко рту рукой смотрит им вслед.

Отец ведет машину, то и дело поглядывая на нее в зеркало заднего вида.

— Я тебя запру, черт возьми, — ревет он. — Запру и выкину ключ.

Лиам спрятался за елями. Небо посветлело перед рассветом, и сразу заболела голова. Видар вышел на поляну. Мокрая земля хлюпала под тощими ногами. Руки, сжатые в кулаки, выставлены вперед, готовые к атаке. Плечи приподняты. Он шел решительной походкой силача, не заметившего, как годы взяли свое и превратили его в легкую добычу.

Лиам обвел лес глазами, выискивая Габриэля. Тот настоял на том, чтобы разделиться, и исчез, прежде чем Лиам успел возразить. Брата нигде не было видно. Только он, Лиам, и Видар. И солнце, поднимающееся над лесом, которое скоро выдаст Лиама с головой. Идти за стариком в лес не было частью плана, а импульсивных решений Лиам не любил. Это всегда плохо заканчивается.

Видар громко выругался, и Лиам вздрогнул. Затылок под шапкой вспотел, все чесалось и горело.

Наконец старик остановился. Тонкий пушок на макушке стоял дыбом на ветру. Он выглядел совсем немощным. Внезапно он упал на колени и начал рыть руками землю, словно искал что-то. Шея покраснела от усилий, пальцы почернели от грязи. Рыл и рыл. Что он там мог спрятать? Лиам поднял мобильный и украдкой сделал пару снимков. А вдруг на этой поляне тайник?

Старик выпрямился, вытер грязные руки о штаны и прищурил глаза. Выругался и сплюнул. Поднес руку козырьком к лицу, посмотрел на солнце и продолжил.

Лиам уже начал набирать сообщение Габриэлю, что будет ждать его в машине, когда прозвучал выстрел. От страха он рухнул на землю, во рту сразу возник привкус крови. Еще один выстрел. В небо взметнулись черные птицы.

Чувствуя, как вибрируют перепонки, Лиам попытался сесть. Одной рукой нащупал сердце — хотелось удостовериться, что он все еще жив. Твердая сталь пистолета под курткой немного успокоила.

Он подождал немного и встал на четвереньки. Взгляд упал на старика. Тело Видара дергалось на мокрой земле, из горла вырвались бессвязные хрипы. Потом все стихло.

Лиам сидел в своем укрытии, не в силах сдвинуться с места. Мир вокруг качался. Голодная земля жадно всасывала кровь старика.

Из кустарника с другой стороны поляны, взметая брызги талой воды, вышел Габриэль. Он так спешил, что споткнулся и упал прямо в грязь, но быстро поднялся и побежал дальше. Лицо было белее снега, лежавшего под елками. Брат склонился над безжизненным телом, потом крикнул, подзывая Лиама. Стуча зубами, он поднялся и пошел. Поляна на самом деле была болотцем. Под лужами и льдом могла скрываться трясина, способная засосать человека за несколько минут. Может, Видар поскользнулся на льду и потерял сознание? Но он отчетливо слышал выстрелы, чувствовал запах пороха в воздухе. Под расстегнутой курткой Габриэля был пистолет, и Лиама скрутило от страха.

— Что ты творишь?

Габриэль не ответил. Склонившись над стариком, он шарил по его одежде. Темная кровь стекла из носа Видара на грудь. Сквозь приоткрытые веки поблескивали белки глаз. Головой он лежал в луже, вода заливала уши и тонкую желтую шею.

У Лиама подкосились колени. Он схаркнул на землю кислую мокроту, собравшуюся в горле. Перед глазами все плыло. Попытался сфокусировать взгляд на Габриэле. Лицо брата, проверявшего карманы, было совершенно спокойным. Отец после вспышки ярости тоже быстро приходил в себя. Пока Лиам прислушивался через дверь ванной к всхлипам матери, он спокойно попивал пиво в кресле.

Габриэль переступил через мертвого старика, подошел к Лиаму и занес руку. Лиам съежился, ожидая удара. Но вместо этого брат положил руку ему на спину и подтолкнул вперед.

— Шевелись давай, надо сматываться!

Они побежали под крики птиц над головами. Лиаму казалось, что в утреннем свете их видно как на ладони. Он бежал так, словно за ним гонятся, удивляясь, что ноги еще держат, что страх не сковал все члены. Тошнило, но он не замедлил бег. Габриэль едва поспевал за ним, то и дело поскальзываясь на мокром мху. В голове билась одна мысль — нужно выбраться отсюда. Прочь от мертвого старика. Прочь от Габриэля.

Он пришел на рассвете. Золотистый свет проникал в детскую. Тени сосен метались по стенам. Ветер жалобно свистел на чердаке, как будто ребенок плачет. Она натянула одеяло повыше. Чувствовала его присутствие за дверью. Слышала, как он переминается с ноги на ногу, как ему не терпится войти. Она зажмурилась, и увидела их молодыми. Темные волосы матери падали ему на плечо, они танцевали и улыбались, одной рукой он сжимал ее талию. Кружились и кружились в танце, пока мать не поднялась вверх, как цветок, сорванный ветром, не растворилась в воздухе. Вместо нее у него на руках оказался ребенок, крепко прижатый к впалой груди. Он укачивал младенца, расхаживая по скрипучему полу, лицо опухло от слез. Вдруг ребенок стал расти, постепенно превращаясь во взрослую женщину.

Она повернулась к солнцу и открыла глаза, не желая видеть, что будет дальше.

Когда Лив проснулась, казалось, весь дом, затаив дыхание, ждал рассвета. Это был тот зыбкий момент между ночью и началом дня, когда сложно различить, где сон, а где реальность. Она бесшумно прошла по холодному полу к накрепко запертой двери и осторожно взялась за ручку, не желая тревожить тишину. В коридоре было темно, только из-под двери сочился слабый свет. На цыпочках подкралась и прижалась ухом к двери, прислушалась. Подавила желание заглянуть в щелку, как часто делала, когда Симон был маленьким. Хватит уже, пора перерезать пуповину.

Видар еще не встал, хотя ранние пташки уже пробовали голоса на березах.

Лив выпила стакан воды, любуясь дымкой, поднимающейся над лесом. Сны не дали ей выспаться как следует, и она уже подумала вернуться в кровать, когда услышала приближающийся шум мотора. Вытянулась и увидела в окно, как незнакомая черная машина карабкается на холм, разбрасывая гравий. На повороте завязла в глине, заюзила, чуть не задев их шлагбаум, и на бешеной скорости понеслась в сторону шоссе, оставив в грязи глубокие колеи. Эта машина точно не из их деревни, Лив никогда ее не видела.

Она вернулась в постель и уснула под птичьи трели. На этот раз кошмары ее не беспокоили.

Лиам не чувствовал руля под руками и плохо представлял, куда едет. В машине стоял запах крови. Габриэль что-то орал с пассажирского сиденья, но Лиам не мог разобрать слов. Внезапно брат перегнулся через Лиама и схватился за руль. Машина, крутанувшись, чуть не свалилась в канаву.

— Остановись у дома, — приказал Габриэль. — Что?

— Надо деньги взять. Мы ведь за этим приехали, разве нет? Остановись у шлагбаума.

Лиам оттолкнул брата и поддал газу. На холме возвышался дом Бьёрнлундов. В утреннем свете у него был совсем уж убогий вид.

Габриэль натянул шапку с прорезями. Одной рукой он держал «глок», второй пытался вырвать у брата руль, при этом сопел и пыхтел, как бык перед случкой. Лиам, подстегиваемый адреналином, смешанным со страхом, слепо бил его по руке. У него было ощущение, что все кончилось, что он лежит в яме, а сверху сыплются комья земли. Что его, живого, хоронят вместе с мертвым стариком.

Он проехал шлагбаум, чуть не задев его, и покосил на дом. Какие деньги? До денег ему дела не было. Они сделали большую ошибку. Человек мертв, и это их вина. Пот заливал глаза, он едва различал дорогу, но продолжал гнать автомобиль прочь из этого чертова леса. Взгляд брата был совершенно безумный, в прорезях маски полыхал черный огонь. Ну и пусть. Лиаму было ясно только одно: ни в коем случае не останавливаться, нет. И даже когда Габриэль направил на него пистолет, он не снизил скорости.

Когда она снова проснулась, в доме было тихо. Солнце ярко светило сквозь занавески. Опустив голову на подушку, прислушалась. Странно… В доме царила гробовая тишина: ни радио, ни разговоров, ни ругательств, — и от этого стало тревожно. Она вскочила с кровати и выглянула в коридор. Дверь в спальню Симона закрыта. Из кухни доносилось едва слышное жужжание холодильника. Лив спустилась по лестнице и с удивлением отметила, что Видар не пил кофе и не забирал утреннюю газету. Внизу ее встретила только собака, изголодавшаяся по общению.

— Папа? Ты встал?

Голос разнесся по пустому дому. Она представила, что он лежит там, в своей комнате, остывший, с глядящими в никуда глазами.

Но в комнате отца не было. Включив свет, Лив увидела небрежно накинутое на постель покрывало — отец создавал только видимость порядка, прикрывающего хаос. То же отношение у него было и к гигиене. Мылся он редко — пару раз в год принимал душ. Считал, что костер и лес очищают его лучше любого душа. Не очищают — запашок свидетельствовал об обратном.

Она подошла к окну. Деревья шептались снаружи — о чем?

В убогую комнатушку Видара она не заходила уже давно, и у нее сдавило грудь. Скрипучая кровать с продавленным матрасом не по размеру. Сложно представить, что когда-то это было супружеское ложе. На тумбочке пожелтевшее свадебное фото, улыбалась на нем только Кристина.

Через спинку кровати были перекинуты рабочие штаны Видара, все в пятнах. Но самого и след простыл.

— Папа?

Вздымая клубы пыли, прошла к шкафу, открыла дверцу и отодвинула вешалки с одеждой — там, в глубине, скрывался сейф. Хитро прикрученный к полу, косился на нее своим единственным глазом — кодовым замком. Ей комбинацию цифр отец не раскрыл. В том, что касалось денег, он никому не доверял.

Захлопнула дверцы шкафа и снова позвала отца. Но на ее зов откликнулась только собака, радостно прибежавшая из кухни. Замерла на пороге и вопросительно уставилась на Лив.

— Где твой хозяин?

Ответом было добродушное виляние хвостом и стоящие торчком уши. Сердце сжалось. Видар редко ходил куда-то без собаки.

Куртки на вешалке в прихожей не было. Открыв входную дверь, Лив высунулась наружу и позвала отца. Ее крик разнесся по деревне. Собака прошмыгнула мимо нее и бросилась к дереву пописать. Лив показала ей в сторону леса и приказала искать хозяина. Собака была старой и точно не полицейской ищейкой, поэтому, не поняв команды, виновато покосилась на нее.

Вернувшись в кухню, Лив нашла там босого Симона.

— Мам, что случилось? Что ты кричишь?

— Дедушка пропал.

— Как это пропал?

— Он не пил кофе. В кровати его нет. Как сквозь землю провалился.

Симон огляделся по сторонам с таким видом, будто Видар сидит в углу, а они его просто не заметили. Снаружи залаяла собака, они бросились к окну и увидели, как она кружит по желтой траве.

— Райя на улице.

— Это я ее выпустила.

— Странно, дедушка всегда берет ее с собой.

Это она и сама знала.

Лив сварила кофе. Мимо дома проехал квадроцикл Дугласа Мудига. Она махнула соседу рукой из окна. Непонятно было, видел он ее или нет. Симон вернулся из душа и сидел за столом с мокрой головой, вода капала на стол. Сегодня его взгляд был прикован не к экрану телефона, а к лесу за окном. Пока они пили кофе, Райя закончила свой моцион и легла на веранду ждать хозяина.

Может, это весна выманила его в лес? Видар испытывал слабость к смене сезонов. Ему нравилось гулять по лесу и наблюдать изменения в природе — трещины на льду, возвращение птиц с зимовки, как поднимается солнце над верхушками елок. Он ценил каждую мелочь. А за своими землями он следил так же зорко, как и за ней. Лес был его единственным другом. Но сегодня у нее было плохое предчувствие. При виде леса все холодело внутри.

Симон грыз ноготь. Солнце заливало кухню и согревало своими лучами. На щеке у сына был порез от бритвы.

— Где он, как думаешь?

— В лесу. Или в деревне, — ответила Лив.

— Может, пойти его поискать?

— Тебе надо в школу. Он вернется.

Симон нахмурился, но возражать не стал. Лив проводила его в прихожую, стояла и смотрела, как он завязывает шнурки.

— А если не придет?

Ее тронуло волнение мальчика. Что бы он ни говорил о том, что свалит, как только ему исполнится восемнадцать, он любил свою семью.

— Ну тогда я его сама поищу. Далеко он уйти не мог. Да и деревня у нас маленькая.

Удовлетворившись таким ответом, Симон коротко обнял ее на прощание, как делал в детстве. Лив вышла на холод, стояла и смотрела, как он идет на остановку. Найдя трубку Видара на перилах, зажгла ее и выпустила колечко дыма, словно подавая сыну знак. Или отцу?

Лес купался в лучах весеннего солнца. Прищурив глаза, она посмотрела на тропинку, ведущую к озеру. Из черных прогалин в талом снегу поднимался пар. Отца легко будет найти по следам на мокрой земле. И собака поможет.

Но Лив не спешила на поиски. Зажмурив глаза, она наслаждалась тишиной.

Стоя у костра, Лиам стучал зубами. Солнечные лучи проникали между сосен, падали на голую кожу, но не грели. Габриэль подлил бензина в ржавую бочку, и пламя взлетело к небу.

— Кроссовки тоже кидай.

— Но у меня других нет.

— А мне плевать. Раньше надо было думать.

— Думать? Это я, что ли, заварил эту кашу?

— Снимай обувь, я сказал, а не то сожгу тебя вместе с ней.

Габриэль схватил его за шею и нагнул к бочке. Кожу опалило огнем. Лиам завопил, вырвался и принялся стягивать кроссовки и носки. Держась на расстоянии от брата, неохотно швырнул вещи в бочку. Сразу повалил вонючий черный дым. Лиам на цыпочках пробежал по мокрой земле к машине, где была сменная одежда, трясущимися руками натянул джинсы и свитер. Все было холодное. В багажнике нашлись старые сапоги, и он сунул в них окоченевшие ноги.

Голый, даже без трусов, Габриэль стряхивал последние капли из канистры в огонь. Бензин шипел и пузырился. Член брата скукожился как испуганный зверек. При других обстоятельствах Лиама это рассмешило бы. Но не сегодня. Как они могли попасть в такую передрягу! Несмотря на собачий холод, пот ручьями стекал со лба. Он нагнулся над мхом, и его стошнило желчью. Отдышался и отнес сменную одежду брату. Время от времени оба кидали взгляды в сторону дороги: хотели убедиться, что они одни.

Все вокруг было затянуто пеленой тумана, и ему сложно было сфокусировать взгляд. Туман был в голове. Мысли метались, не давая сосредоточиться на чем-то одном, важном. Перед глазами встало лицо Вани, как она отчаянно зовет его в темноте, пытаясь выкарабкаться из ночных кошмаров. Потом на смену Ване пришел Юха. Он вонзил нож в крышку стола, и тот долго вибрировал. Росло неприятное ощущение, что их подставили.

Они собирались ограбить старика, и только, Убивать — нет. План был простой: ворваться ночью, когда вся семья спит, и быстренько все провернуть. Войти — выйти. С деньгами. Не причинив никому вреда. Ему хотелось закричать Габриэлю в лицо, что он все испортил, что из-за него им теперь конец. Но язык не слушался. Изо рта не вырвалось ни звука.

Взгляд Габриэля по-прежнему был прикован к огню. Паники, охватившей Лиама, он, казалось, не замечал. Как и холода. Просто неподвижно стоял и смотрел в огонь. Лиам весь съежился, пригнулся как побитая собака, когда Габриэль протянул руку:

— Дай мне оружие.

Приказал отцовским тоном, не допускающим возражений. Теперь он придумывал правила игры, и Лиам, если хочет выжить, должен ему подчиниться.

Лиам покосился на пистолет, лежавший на камне.

— Что ты задумал?

Удара ладонью по голове было достаточно, чтобы Лиам пошатнулся.

— Заткнись и делай, как я говорю. Давай пистолет. — Габриэль нависал над ним как дьявол.

Лиам потянулся за пистолетом, взял его дулом вниз. И сделал шаг в сторону. Голос в голове громко кричал, что нельзя выпускать оружие из рук.

Но уже через секунду Габриэль навалился на него и заехал локтем в голову, от чего в ушах зазвенело. Вырвать пистолет ему было пара пустяков.

— Иди в машину, кретин.

Лиам послушался. Через грязное стекло ему было видно, как Габриэль перемотал оба пистолета скотчем и закинул далеко в реку, с которой уже сошел лед. Бурные весенние воды мигом поглотили добычу. Пистолеты не скоро вынесет на берег, если вообще вынесет. Но почему-то эта мысль не утешала.

Из пакетика на сиденье Лиам вынул две таблетки и положил под язык. Бороться с искушением он не мог — нужно было что-то, что успокоит, вернет ясность мысли.

Снаружи Габриэль начал наконец одеваться. Черные штаны, черная куртка, черные ботинки. Лицо — белая маска на фоне черной одежды. Оделся, шлепнулся на пассажирское сиденье, весь пропахший костром, и захлопнул дверцы. Ярость, исходящая от него, заполнила тесное пространство салона, не давая дышать. Лиам весь напрягся, мышцы горели. Ощущение было, что он висит над пропастью и ему ничего не остается, как разжать пальцы.

Габриэль стукнул кулаком по приборной панели и издал вопль. Он молотил по пластику, пока крышка бардачка не слетела с петель, а на костяшках не выступила кровь. Затем повернулся к Лиаму и схватил его за воротник, в глазах полыхала ярость. Лиам пытался увернуться, на брат был сильнее, он всегда был сильнее.

— Не знаю, что с тобой не так, — прошипел он. — Может, мать тебя на пол уронила, может, ты уже родился уродом. Плевать. Но я не дам тебе испоганить мою жизнь. Я лучше сам тебя прикончу.

— Ну давай! Убей меня. — А что еще сказать?

Лиам зажмурился в ожидании удара. Если не сопротивляться, злость брата стихнет. Он старался не выдать, что боится, но от страха чуть не обмочился.

Габриэль хотел ударить его головой в лоб, но в последний момент передумал.

— Это ты пересрался! — сказал он. — Испугался и случайно нажал на спусковой крючок. Вот что произошло.

Лицо брата было совсем близко, Лиам чувствовал его дыхание. До него дошло, что задумал Габриэль, и ему стало еще страшнее. Брат всегда так делал, с самого детства. Когда стеклянная ваза разбилась, когда снегокат отца, который они взяли, провалился под лед, когда сгорело ателье матери, когда соседский радиоуправляемый автомобиль нашелся у них в подвале… Каждый раз он стоял и показывал на него, чтобы спасти свою задницу: «Папа, иди посмотри, что этот урод натворил!»

— Так все и было, — повторил Габриэль. — Но я сам виноват. Знал же, что ты не годишься для этой работы. От страха ты делаешь глупости, теряешь голову. А с тех пор как заделался папашей, все только стало хуже.

Лиам оттолкнул его от себя с такой силой, что тот влетел в дверцу. Габриэль что-то кричал, но он опять не разбирал слов. Кровь ударила в голову. Сидел и смотрел на бурную реку, на черный дым, поднимающийся над бочкой. Все улики уничтожены: оружие на дне, одежда сожжена. Все, что осталось, — картинка в его голове. Мертвый старик… Никто ему не поверит, сдаст брата — сядут оба. Перед глазами снова возникла Ваня. Обнимала его за шею, ездила у него на спине, как на лошадке. И звонко смеялась.

— Я не собираюсь сидеть в тюрьме из-за тебя, — сказал Габриэль. — Но и тебе там делать нечего.

Он уже успокоился. Зажег сигарету, затянулся и зашелся хриплым кашлем. Какое-то время они сидели молча. Химия таблеток начала проникать в кровь, мысли замедлились. У Лиама нашлись силы завести машину. Нужно ехать домой, к Ване. Все будет хорошо, стоит ему только вернуться к ней.

Пока они ехали, небо потемнело, лес затянуло серым туманом. Габриэль сидел с закрытыми глазами, сжав кулаки. Когда они въехали в поселок, Лиаму показалось, что все смотрят на них, словно на машине было написано, что они сделали. Он припарковался перед домом, где Габриэль жил со своей девушкой. Заглушив мотор, прокашлялся и сказал:

— Все, я завязываю.

Габриэль никак не прореагировал, и Лиам ткнул его в бок. Солнце снова вышло из-за туч и резало глаза.

— Ты слышал, что я сказал?

У брата напряглись жилы на шее.

— Мы еще не закончили.

— Я — закончил. Не хочу, чтобы ты приходил ко мне. Не хочу видеть тебя рядом с Ваней.

На губах Габриэля заиграла улыбка. Что его рассмешило? Лиам ждал новой атаки. Ждал, что брат будет бить его головой об окно, врежет по носу. Но ничего такого не произошло. Вообще ничего не произошло. Только воздух вибрировал от напряжения.

— Не переживай. На фиг ты мне нужен.

— Вот и хорошо.

— Я могу тебе доверять?

— О чем ты?

— Глупостей не наделаешь?

Заныл зуб. Открыв дверцу, Лиам сплюнул на землю. Во рту был привкус крови.

— Не наделаю.

Он сказал это только для того, чтобы брат отстал, и это сработало. Габриэль смерил его долгим взглядом — немое предупреждение — и вышел из машины. Лиам смотрел, как он заходит в подъезд. Яркое солнце нестерпимо резало глаза. В машине было тепло, но Лиам никак не мог отогреться.

Подошло время идти на работу, а Видара все не было. Лив в рабочей униформе стояла у окна и смотрела в сторону леса, ожидая, что отец в любой момент появится из-за деревьев. Он отвозил ее на работу каждый день, даже больной садился за руль. Но минуты текли, а его все не было. Он не придет, подумала она. И вместо того чтобы испугаться, испытала чувство облегчения.

Села на водительское сиденье, повернула ключ и завела мотор. Потом включила радио на полную громкость и всю дорогу до заправки подпевала в голос. Когда парковалась за складом, Нии-ла как раз выбрасывал мусор в контейнер. У него глаза на лоб полезли.

— А я и не знал, что ты умеешь водить машину…

— Ты многого обо мне не знаешь.

Он улыбнулся.

— А где твой папаша?

Лив пожала плечами. От помойки воняло, но она все равно подошла помочь ему опустошить ведра.

Однажды Видар увидел, как она смеется с Ниилой, и всю дорогу хмурился.

— Сколько у него оленей?

— Откуда мне знать?

— Если собралась связаться с лопарем[1], то хотя бы узнай, сколько у него оленей.

Ниила открыл дверь склада и, пропуская ее вперед, настороженно спросил:

— Что-то случилось?

— Нет, почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты просто сияешь.

Лиам зашел к матери, забрал Ваню, а когда они с дочкой пришли в гараж, сказал, что хочет прилечь — заболел. При виде испуга в глазах малышки у него все сжалось внутри. Он попытался изобразить улыбку. У папы просто температура. Он лег на диван, и Ваня тут же принесла одеяло, подушку и плюшевого мишку для компании. От ее заботы ему стало только горше. Ему было стыдно за себя. Такой заботы он не заслуживает. И он конечно же не достоин такой дочери, как Ваня.

Лежал в полузабытьи, краем сознания отмечая, что Ваня смотрит мультики. Его и правда лихорадило. Натягивал одеяло до самого подбородка и старался не спать, опасаясь кошмаров.

Ближе к вечеру он услышал звон браслетов матери и ее тревожное дыхание у себя над головой. Мать что-то положила ему на лоб. Наверное, один из своих камней. Камень ничего не весил и приятно холодил голову, как поцелуй. Но все равно ему хотелось стряхнуть его и прогнать мать, однако тело не слушалось. Так и лежал, пока не забылся.

Очнулся от того, что мать приподняла его голову и поднесла чашку к губам. В нос ударил запах хвои и мяты. Он сжал губы, отказываясь пить.

— Мне казалось, ты завязал.

— Я завязал.

— Думаешь, я поверила в твою болезнь?

— А мне плевать, веришь ты или нет.

Матери стоило вышвырнуть его из своей жизни, как она это сделала с Габриэлем. Давно пора усвоить, что никакие травки и никакие камни не исправят ее сыновей. И что ее любовь им не нужна.

Дыхание Вани защекотало ему ухо.

— Ты очень болен, папа?

— Нет. Это просто температура. Мне нужно поспать.

Но заснуть никак не удавалось. Лицо Видара и страх не давали ему покоя. Подмерзший мох все еще чувствовался под ногами.

Когда он снова открыл глаза, рядом с ним сидел Габриэль — но не тот Габриэль, каким он был сейчас, а Габриэль-подросток, с конским хвостом и папиной самокруткой за ухом, с банкой пива в руках, стыренной у соседей. В углу мигал телевизор с выключенным звуком. Ночь была предоставлена им. Ночью ссоры прекращались. Они могли спокойно присесть и позволить себе расслабиться. Выпив, Габриэль становился тихим, уходил в себя. Но Лиам понимал, что это спокойствие видимое, внутри бушевал шторм. Мысли не давали брату покоя, ему нужно было с кем-то поделиться, чтобы не сойти с ума.

Габриэль закурил самокрутку и выдохнул дым в потолок, взглянул на Лиама из-под ресниц.

— Ты думал о том, каково это — убить кого-нибудь?

Лиам покачал головой.

— Нет. А ты?

— Я часто об этом думаю.

Брат говорил едва слышно, но слова эхом метались у Лиама в черепушке. Это было признание, от которого не отмахнешься. Лиам не знал, как реагировать. Он закрыл глаза, как делала мать, когда была не в состоянии выносить реальность. Габриэль ткнул его локтем в бок.

— Но, разумеется, не кого попало. Только какого-нибудь подонка, который заслуживает смерти.

Проснувшись, он увидел Ваню на полу рядом с диваном. Она все так же смотрела телевизор. Ее маленькая фигурка отражалась в окне, за которым была чернильная темнота. Почувствовав его взгляд, Ваня обернулась и расплылась в беззубой улыбке, осветившей комнату. И Лиам понял, что другого выхода у него нет.

Он должен все забыть.

Ради дочери.

Шесть часов стояния за кассой не уняли радостного порхания бабочек внутри. Когда пришло время ехать домой, вернулась зима, с неба посыпались крупные снежные хлопья. Едва коснувшись асфальта в мокром поцелуе, они тут же таяли. Но Лив все равно вела машину осторожно, пытаясь совладать с волнением. Что ее ждет?

Симон сидел на веранде с кем-то, но это был не Видар. Миниатюрное создание в выцветшей джинсовой куртке. Волосы выкрашены в яркосиний цвет. Подойдя ближе, Лив узнала Фелисию Мудиг, дочь соседей. Этого она никак не ожидала.

— Деда нет, — крикнул Симон. — В доме было пусто, когда я вернулся из школы. Только Райя выла в прихожей.

Они держались за руки. Ногти девушки были накрашены черным лаком, одна нога в обтягивающих джинсах небрежно закинута на колени Симона. Так вот кто его тайная любовь, чье имя он не хотел называть… Лив не знала, чего она ожидала, но уж точно не соседку с другой стороны озера.

Симон искал глазами ее взгляд. Глаза сверкали. На щеках играли ямочки. Видишь, мама? Это она! Моя девушка!

Лив вспомнился тот праздник в младшей школе, когда он сидел среди девочек, вне себя от радости, что его позвали.

Она улыбнулась. Хорошо, что у сына все складывается. А там поглядим.

— Фелисия, — сказала она, — так это с тобой Симон встречается?

Прозвучало смешно, и она тут же пожалела о своих словах. На лице Симона появилось смущение, но Фелисия не обиделась.

— Сюрприз, сюрприз, — ответила она. — А ты не ожидала, да?

— Признаюсь, нет. Как дела у Дугласа и Эвы?

Фелисия скривилась.

— Все хорошо. Папа, как обычно, в стрессе.

— Вот как?

— Говорит, коровы его в гроб загонят.

Дуглас Мудиг держал молочную ферму на той стороне озера. Он был крестьянином в четвертом поколении, но вся ответственность за коров лежала на жене. Эва приехала из Вильгельмины, и ей, единственной в деревне, удалось заполучить расположение Видара. Ничего удивительного — Эва из Вильгельмины говорила мало, а работала много. Эти два качества Видар ценил превыше всего. А Дугласа он, напротив, не переносил. Антипатия была взаимной. Они и словом не перекинулись с лета девяносто восьмого, когда спор о клочке земли едва не окончился дракой. Без спиртного, естественно, не обошлось, но мириться ни одна из сторон не желала. После того происшествия, стоило ветру принести запах коров или звон колокольчиков, как Видар начинал поносить соседей. Фелисия была единственной дочерью Мудигов. Дети вроде и жили рядом, но Лив не могла припомнить, чтобы когда-нибудь видела их играющими вместе. С таким же успехом они могли расти в разных концах страны. И виноваты в этом были взрослые.

Не так давно Лив видела девушку на озере. Лед уже начал сходить, образуя на поверхности черные прогалины. Но Фелисия бесстрашно прыгала со льдины на льдину. Волосы развевались на ветру, как вуаль. Одна льдина закачалась под ней, и она расставила руки в стороны, чтобы удержать равновесия. Лив в панике крикнула девушке быть осторожнее, но ветер унес ее крик. Провались девчонка под лед, Лив не смогла бы прийти ей на помощь: Фелисия зашла слишком далеко. Ей бы оставалось только стоять и смотреть, как она тонет в ледяной воде. Напуганная, Лив опустилась на пенек и стала ждать — единственное, что оставалось делать.

Когда девчонке надоело скакать по льдинам, она вернулась к берегу, к тому, где сидела Лив.

— Ты убьешься, — сказала она.

Лицо у Фелисии было красное. Широко расставив ноги, дочка Мудигов стояла на тонкой льдине в метре от нее.

— Ну и что?

Лив узнала в ее голосе ту же усталость от жизни, то же равнодушие, которые сама когда-то испытывала. До рождения Симона. Рождение сына помогло осознать свою смертность и подарило желание жить.

И вот теперь он сидит на веранде, держит за руку эту странную девушку, и у Лив появилось то же ощущение беспомощности, как тогда, у озера.

Пройдя мимо парочки, она открыла входную дверь и сразу ощутила, что Видара в доме нет. Но все равно обошла пустой дом. В кухне на столе лежала вчерашняя газета. В кофейнике — сваренный утром кофе. В раковине только две чашки. На подоконнике мазь для рук. Странно, что он ушел так рано. Обычно ждал пару часов, пока руки не начнут нормально работать. Встав с постели, отец даже шнурки не мог завязать самостоятельно.

Она заглянула в комнату Видара. Окинула взглядом небрежно заправленную постель, грязные рабочие штаны, перекинутые через спинку. С утра ничего не изменилось. Видар домой не приходил.

Подростки по-прежнему сидели на веранде в лучах заходящего солнца. Глаза у Фелисии были сильно накрашены, в носу пирсинг с блестящим камушком. Лив ее присутствие все больше нервировало.

— Может, вызвать полицию? — спросил Симон.

Лив схватилась за шаткие перила и до боли сжала пальцы. Тени от деревьев росли, скоро весь лес погрузится во тьму. Она представила, как Видар лежит где-то там и зовет на помощь. Ему восемьдесят лет. Тело уже не то, да и разум тоже. Но если Лив что и усвоила за эти годы, так это, что его ничто не берет. Ни время, ни обстоятельства.

— Он нам не простит, если мы вызовем полицию.

РОЖДЕСТВО 1999 ГОДА

Рождественским утром огонь радостно трещит рябиновыми поленьями. На столе между ними — фотография матери. Ее черные глаза следят за их руками, подносящими ко рту чашки с кофе и намазывающими масло на хлеб. На лице отца написано горе. Тишина давит. Слышно только, как челюсти перемалывают еду. Она не голодна, но ест, потому что за едой можно спрятаться.

Декабрь — самое темное время года. Ночь и день разделяет только узкая полоска сумрачного света. Но он настаивает на том, чтобы пойти к дереву. К матери. Он берет с собой оленью шкуру. Копает яму в снегу для костра. Они сидят там, пока огонь не прогорит, оставив только черные угли. Он всегда рассказывает одни и те же истории. Как они познакомились на танцах в Мало, как мама подставила ему подножку, чтобы привлечь его внимание. Как он пролил пиво ей на платье. Как он утонул в ее глазах цвета темной ночи. Они протанцевали всю ночь, но, видимо, ей этого хватило, потому что от новой встречи мама отказалась. Все лето он ее преследовал, пока она наконец не согласилась покататься с ним на машине. Видар добивался ее так же упорно, как и леса в молодости. Она была просто еще одной территорией, которую нужно было завоевать.

— Мне потребовалось три года, чтобы ее заполучить.

Мать оживала в его рассказах. Он рассказывал, как она танцевала в кухне, как закидывала голову при смехе, демонстрируя зубы. Как бурно проявляла свои чувства. Как чувствительна была к смене времен года и взглядам людей. Она всегда балансировала на грани безумия и здравого смысла. Но сложнее всего было весной, когда все стояло в цвету и яркое солнце резало глаза. К несчастью, дочка родилась у них именно весной, когда птицы по ночам не давали спать. Хрупкая психика матери не выдержала. Жизнь истекала из нее, как истекает кровь из рожениц. Физически с ней было все в порядке, но у нее не было сил жить. Все произошло очень быстро.

— Твое рождение стало для нее гвоздем в гроб.

Лив сидит перед костром и мечтает сбежать далеко-далеко. Но рука отца сжимает ее крепче, чем тиски зимы. Он пьет самогон без остановки. Костер догорел, но он не в состоянии подняться. Ее подмывает оставить его там, на холоде, пробирающем до костей, дать ему заснуть и замерзнуть насмерть.

Она возвращается в дом и ставит кофе, радуясь теплу и тишине. Утро закончилось, но сумрачный свет не спешит уходить. Она зажимает кусок сахара между зубов и пьет кофе из блюдечка, глядя во двор, где в снегу сидит отец. В деревне напиться и замерзнуть насмерть обычное дело. Никто ничего не заподозрит. Бедная девочка, скажут люди, лишилась и отца, и матери. Кто о ней теперь позаботится?

Не успевает она допить первую чашку кофе, как ее охватывает страх. Она не может вынести одиночества. Внутри все сжимается, не дает вздохнуть.

Хватает санки и бросается к рябине. Отец лежит, завернувшись в шкуру, ботинками в потухшем костре. В бороде и устах застыли льдинки, но признаков обморожения нет. Переваливает его на санки, вздымая облако золы, и тащит в дом. Он только раз приоткрывает глаза, когда лежит в ванной. Протягивает руку к ее волосам и смотрит на нее нежностью. Называет именем матери. Так он делает только, когда напьется. Принимает ее за свою жену.

Они разделились: Симон с Фелисией проверят южную часть деревни по пути к ферме Мудигов. Сама она взяла на себя северную.

Уже стемнело, фонарик слабо освещал тропинку, ведущую к озеру. Тропинку затянуло тонким ледком, и приходилось идти осторожно, чтобы не поскользнуться на выступающих корнях. Слышно было, как вода в озере бурлит между льдин. Ощущение радости прошло, сменившись тревогой.

Видар оставил следы. Она узнала рисунок грубых подошв. Точно такими же пестрела глина во дворе. Ему нравилось обхаживать свои владения, а заодно проверять, чем занимаются деревенские. Каждый день он уходил в лес, чтобы вернуться с подробным отчетом об увиденном. Ничто не ускользало от его внимания. Эти места он знал как свои пять пальцев. Просто немыслимо, что отец мог заблудиться в лесу.

Среди деревьев показались очертания дома, в окнах горел слабый свет. Лив выключила фонарик и остановилась под елкой. Забыла уже, когда в последний раз стучалась в дверь к соседям. Между ней и деревенскими, в отличие от отца, не было никакой застарелой вражды или неприязни. Но в их семье были заведены неписаные правила, которые она не осмеливалась нарушать. Видар часто повторял, что в роду Бьёрнлундов принято держаться подальше от людей. «Одиночество у нас в крови, — говорил он, когда зима заваливала снегом деревню, и все погружалось в молчание. — Мы как волки». Он никогда не объяснял, почему соседей надо сторониться, и Лив просто привыкла к этому.

И вот теперь она подходила к соседскому дому. В воздухе пахло березовыми поленьями. Сороки трещали в ветвях, словно на базар собрались. После долгих колебаний подняла руку и постучала в дверь. Но стоило ей заслышать шаги за дверью, как она бросилась назад в лес и скрылась среди деревьев.

Потом она сделала вторую попытку.

Серудия Гуннарссон с каждым годом все больше походила на птицу. Голова криво сидела на непомерно длинной шее, дряблая кожа болталась под подбородком.

— Кто там?

— Это я, Лив Бьёрнлунд.

— Дочка Видара? А ты что стоишь в темноте? Выходи на свет, чтоб я могла тебя увидеть.

Лив с трудом заставила себя подойти ближе. Дрожащим голосом она сообщила причину визита. Старуха, прищурив глаза, читала по губам, наверное, уже не доверяла своему слуху.

— Я видела Видара утром, — сказала она. — Судя по всему, он направлялся к болоту. И очень спешил.

— А во сколько, не помните?

— Очень рано. Точно сказать не могу. Солнце еще толком не встало.

По ее мутному взгляду было понятно, что вряд ли она много увидела.

Серудия протянула руку к Лив, пальцы у нее были не удивление цепкие.

— Ты зайди, погрейся. На улице так холодно.

Скоро Лив уже сидела за кухонным столом и смотрела в окно. На другом берегу озера горели окна фермы Мудигов. Казалось, если напрячься, можно услышать голоса.

Старуха угостила ее кофе, выставив к нему сыр, варенье из морошки и печенье трех сортов.

— Ну зачем вы так утруждаетесь, — смутилась Лив.

— Гостям только самое лучшее. Не каждый день ко мне дочь Видара заходит.

Она явно была рада видеть Лив. Пялилась на нее во все глаза, словно не могла поверить, что та действительно сидит у нее на кухне.

— Простите, я не могу задерживаться. Мне нужно искать отца.

— Видар был тут позавчера, — неожиданно сообщила Серудия.

— Позавчера? У вас?

Лив оглянулась по сторонам, словно Видар притаился где-то в пыльном углу. Старуха покраснела, как школьница, и принялась теребить жидкую седую косу на плече.

— Он заходил посмотреть мою печь. Всю зиму барахлила, а твой отец одним мигом все наладил. На все руки мастер, всегда таким был.

— Он не говорил, что заходил к вам.

— Да если б не Видар, мой дом давно бы уже развалился. И денег за работу он никогда не брал, хоть я столько раз предлагала.

Сыр застрял у Лив в горле при этой новости. В свете лампы было видно, что глаза старухи словно пеленой затянуты. Глаукома? Скорее всего, она просто видит то, что хотела бы видеть. Не может быть, что б отец помогал ей с домом и не брал за это денег. Времена, когда люди просто так помогали друг другу, давно прошли.

— А вы уверены, что видели его утром?

Серудия повернулась к окну, за которым в темноте поблескивало озеро.

— Он тут утром пробегал… Едва светало, но Видара я ни с кем не спутаю.

Лив ушам своим поверить не могла.

— Я уже лет десять не видела, чтобы он бегал.

— А сегодня бегал. Он бежал так, словно за ним волки гнались.

Стоило Лиаму погрузиться в сон, как начался кошмар. Он снова и снова слышал звук выстрела. И знал, что в темноте ему не скрыться — настигнет пуля. Он бежал среди деревьев, еловые лапы хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины. Он не знал, где кончается лес и где начинается небо. Со всех сторон сразу доносился кашель Габриэля. Брат бегает кругами, догадался Лиам. И когда снова раздался выстрел, он испытал облегчение. Все кончилось. Можно проснуться.

Отец всегда стравливал их — с малых лет. По утрам отец страдал похмельем и был относительно добр. Иногда он подзывал детей к себе. Лиама он просил пошире открыть окно, даже зимой. Снег задувал в окно и сыпался на кактусы из аризонской пустыни, раздобытые где-то матерью. Ощущение было, что сидишь в сугробе без теплой одежды. Когда они с Габриэлем начинали стучать зубами от холода, отец приказывал:

— Идите-ка сюда, будете мне жар сбивать.

Им приходилось лежать рядом с отцом на диване, пока он курил сигареты, распространяя сивушный запах. Подмышки у него воняли, но Лиаму все равно нравилось лежать рядом с ним. Быть так близко к отцу казалось и опасно, и увлекательно. Словно на охоте, когда лежишь в укрытии и видишь, как рядом проходит вепрь, готовый в любой момент броситься на тебя.

Габриэлю поручалась зажигалка. Прикрыв рукой пламя, брат подносил ее к сигарете, зажатой в губах отца. Лиам отвечал за пепельницу. Ему нужно было удерживать ее на своей худой мальчишеской груди между ребрами, и при каждом дуновении ветра в открытое окно пепел летел ему в глаза.

Отец никогда их не обнимал. Но случалось, что терся своими небритыми щеками, обдирая нежную кожу.

— Мне повезло, что вас двое, — говорил он. — Каждый король должен иметь по меньшей мере двух наследников. И я не признаю любимчиков. Когда я умру, вы будете бороться за мой трон. Наследство достанется сильнейшему.

Габриэль и Лиам переглянулись через волосатую грудь отца. Уже тогда было ясно, что им суждено соперничать.

С другого берега озера ветер доносил звонкий голос Симона, зовущего деда. Лес тут был гуще, и ей приходилось протискиваться между ветвей. Под ногами блестел лед. В свете фонарика плясали тени. Она позвала отца, и собственный голос показался ей незнакомым.

Воспоминания о другом времени проплывали перед глазами. О том времени, когда она с разбитыми коленками и спутанными волосами искала в лесу укрытия. Видар пытался запугать ее историями про троллей и прочую лесную нечисть, чтобы удержать дома, но дома было еще хуже.

Внезапно ее плеча коснулась чья-то рука, и она от страха выронила фонарь, отчего тот сразу погас. Рефлекторно обернулась. На тропинке перед ней возвышался крупный мужчина. От одежды шел сильный запашок. Лив нагнулась за фонарем и, нажав на кнопку, направила свет в лицо мужику.

— Карл-Эрик! Ты меня до смерти напугал!

Он прикрыл глаза рукой. Из-под руки были видны глубокие морщины и длинная, по грудь борода.

— Чего орешь на весь лес? Можно подумать, деревня горит.

— Мы отца ищем. Его нет с утра.

— Вот тебе на… Видар не из тех, кто может в нашем лесу заблудиться.

Карл-Эрик Брэнстрем был деревенским бобылем. Моложе Видара, но все равно старый. Они состояли в кровном родстве, о чем, впрочем, Видар предпочитал не вспоминать. О Карле-Эрике отец всегда отзывался как о неудачнике и пьянчуге, которого в приличный дом и на порог не пустят. Но Лив в детстве обожала этого человека. Ее не смущал вечный запах перегара и то, как он фальшивил, распевая любовные песни. Карл-Эрик был чувствительным и легко ударялся в слезы, за что Видар его презирал. «От таких надо держаться подальше, — говорил он. — Эта слабость заразна».

Слабый или нет, сейчас Лив была рада ему.

— Ты случайно его не видел? — спросила она.

— В последний раз я его видел за рулем, а ты сидела рядом, как обычно.

Лив опустила фонарь, чтобы свет не резал глаза. Карл-Эрик, посмотрев на нее, удивленно присвистнул.

— Ты так похожа на свою мать… Еще немного, и решил бы, что передо мной приведение.

Это ее удивило. В деревне мало кто помнил Кристину. Только отец. А ей он рассказывал о матери, чтобы лишний раз попрекнуть.

Снова раздался голос Симона — на этот раз он звал ее. Сквозь еловую толщу было видно, как вдали слабо мерцает фонарик.

— Мне надо идти. А то Симон решит, что я тоже заблудилась. Скажи, если что-то разузнаешь.

Карл-Эрик блеснул зубами.

— В твоих интересах, девочка, чтобы он не возвращался.

ОКТЯБРЬ 2000 ГОДА

Отец исчезает в сумерках с ружьем через плечо. Лив смотрит в окно, как он уходит. В стекле она видит свое отражение. Плечи расправляются, теперь ей легче дышать.

Она не включает свет. В полумраке горит огонек сигареты. Прикуривает новую от старой. Подумывает включить музыку и танцевать. А можно позвонить кому-нибудь и пригласить в гости. Воспользоваться свободой. Но она никому не звонит, потому что звонить ей некому. Сидит одна в темноте.

Под утро она начинает мерить шагами скрипучий пол. Взгляд то и дело обращается к темному окну, но опять она видит только свое отражение; в глазах — страх и тревога.

Она зажигает свечку, ставит на подоконник. Пламя дрожит от ее дыхания. Что, если отец не вернется? От сигаретного дыма в комнате кружится голова. Ей больше не хочется танцевать, от ощущения свободы и следа не осталось.

Дом сотрясает ветер. Она лежит в кровати и прислушивается. Ей кажется, что отец поднимается под лестнице, но хлопка двери не было.

Глаз она так и не сомкнула. Пьет кофе, дышит на окно и выводит узоры на запотевшем стекле. На улице холодно, деревья покрыты инеем. В такой холод долго не протянешь. Мысль кажется безумной, но она думает, что же теперь делать. Как что — собирать чемодан. Только летние вещи. Там, куда она поедет, зимы никогда не бывает. Ощущение свободы возвращается. Она включает музыку на полную громкость, даже стены вибрируют.

Из-за грохота музыки она не слышит, как он вернулся. Время уже обеденное. Лосятина порублена и ждет на кухне. Она испытывает разочарование и облегчение одновременно. Обедают в кухне и смотрят через окно на рога, брошенные во дворе. Он рассказывает о долгой морозной ночи, о тяжести ружья на плече, о том, как природа просыпается на рассвете. Она спрашивает, убил ли он лося с первого выстрела. Отец сияет. Важнее всего — терпение, говорит он. Спешка не к добру.

Потом он спрашивает, как прошла ее ночь, и она смотрит в стол.

— Ты ведь не боишься темноты?

— Я тоже хочу с тобой на охоту.

Он с улыбкой кивает. Конечно, в следующий раз возьму тебя с собой.

Но наступает новая осень, потом еще одна, и каждый раз отец идет на охоту один. Оставляет ее наедине со страхом и свободой в скрипучем старом доме.

Только намного позже она поняла, что он тоже боялся. Боялся доверить ей оружие.

Не зажигая фонаря, Лив пошла через лес к дому вдовы Юханссон. Там ее встретили собаки и одинокая лампочка над дверью, но в окнах было темно. Приоткрыв входную дверь, она позвала Йонни, но никто не откликнулся. Лив вошла. Прокралась по коридору мимо кухни и гостиной со старой пыльной мебелью и остановилась на пороге спальни. Кровать была заправлена. Только глаза чучела на стене смотрели на нее осуждающе. Йонни дома не было. Включив свет, Лив увидела, что весь пол в грязных следах, словно кто-то ходил по спальне в уличной обуви.

Она вернулась на кухню и взяла одну из его сигарет. Может, Йонни работает допоздна? Она не в курсе его расписания. У них не те отношения, когда точно знаешь, чем в этот час занят другой. Таких отношений у нее никогда ни с кем не было.

Посмотрев в окно, отметила, что машины во дворе нет. Изучила содержимое холодильника. Упаковка крепкого пива, вскрытая банка с сосисками, брусок масла и банка маринованной свеклы колечками. Остатки сыра, которым он пытался ее угостить.

Вернулась в спальню с внезапным желанием порыться в его вещах. Зажав сигарету в губах, проверила шкафы. Смотреть там было не на что.

Несколько застиранных джинсов и темных фланелевых рубашек. Футболки с портретами рок-групп восьмидесятых.

Лив достала мобильный, чтобы послать ему сообщение. «Я у тебя дома, — хотела она написать. — Отец пропал». Но потом вспомнила, что у нее нет его номера. У нее ничего не было, кроме постели в доме вдовы Юханссон. Все, что ей было известно о Йонни, это то, что он работает на лесопилке и водит «форд». Она никогда не интересовалась его жизнью, никогда не задавала вопросов. А стоило бы. Может быть.

На другом берегу Симон все еще звал деда по имени. В его голосе звучала нарастающая тревога. Лив ускорила шаг, а потом побежала, несмотря на то что ноги болели после рабочего дня. Добежав до фермы Мудигов, она сообразила, что в поисках отца теперь участвуют несколько человек — голоса звучали со всех сторон, между деревьев метались огоньки фонариков.

Первым она наткнулась на Дугласа. Он шел медленно, неуклюже. Живот торчал из-под ремня. Лив легонько коснулась его плеча, чтобы не напугать. Но он все равно испугался — вздрогнул и уставился на нее как на лесовичку.

— Лив, это ты! Что там случилось с твоим папашей?

— Я бы тоже хотела это знать.

— Симон говорит, его весь день не было.

— Он наверняка скоро вернется.

Дуглас закатил глаза.

— Видар уже не молод.

— Отец здоровее нас всех.

— Оно, конечно, так, но мало ли что могло случиться.

Дуглас Мудиг не понаслышке знал, что беда может нагрянуть в любой момент. Десять лет назад его ферма сгорела, и ему так и не удалось полностью восстановить бизнес. В деревне поговаривали, что скоро молочной ферме, унаследованной Дугласом от отца, и вовсе придет конец. Лив казалось, что на лице мужчины написано злорадство. Кто знает, может, он только рад, что на этот раз неприятности не у него, а у соседа.

Из темноты за Дугласом возникла женская фигура, и Лив утонула в объятьях. Эва Мудиг была крепкой женщиной с коротко стриженными волосами и зорким взглядом, от которого ничего не ускользало. Видар говорил, что она больше мужик, чем Дуглас, и если бы не она, ферма давно бы уже загнулась.

Выпустив Лив, Эва покачала головой:

— Обычно Видар рыскает по деревне и ищет тебя, а тут наоборот.

— Все бывает в первый раз.

— Симон у нас каждый день бывает, но Видар на нашем берегу не показывается.

— Серудия говорит, что видела его из окна утром.

— Старуха слепа как курица, — заметил Дуглас. — Я б ее меньше слушал.

Эва выудила пластинку снюса из-под губы.

— С поисками лучше до утра подождать. Темно как в могиле.

— Да я не волнуюсь особо… Отец умеет о себе позаботиться, — сказала Лив.

Это и правда было так. Если кто и знал, как выжить в лесу, так это был Видар. Лес для него — дом родной. Что могло с ним случиться? Но все равно ей было не по себе при виде тревоги в глазах Эвы и Дугласа. Может, они знают что-то, чего не знает она?

— Если Видар не вернется к утру, позвони нам, — попросила Эва. — У нас есть собаки и квадроцикл.

— Спасибо, но в этом нет нужды.

Раздался треск ветвей, и из кустарников показались подростки. Их тени переплелись так тесно, что казалось, будто это один человек. Лив направила на них фонарик, и они поморщились от яркого света. От холода лица раскраснелись. Макияж Фелисии размазался. Со своими синими волосами и «боевой» раскраской она не была похожа ни на Дугласа, ни на Эву. По виду тянула на девятнадцатилетнюю — достаточно взрослая, чтобы уехать из деревни.

— Ты нашла его? — спросил Симон.

— Нет. Но нам лучше пойти домой. Я не удивлюсь, если он сидит на кухне и гадает, куда мы подевались.

На часах была полночь, когда они вошли в дом и сняли верхнюю одежду. Собака с унылым видом терлась об их замерзшие ноги. В доме было тихо и темно. В спальне отца ничего не изменилось. Все та же небрежно заправленная пустая постель. Симон открыл дверцы гардероба, будто наделся найти там Видара, решившего поиграть с ними в прятки.

— Тут его нет, — сказал он.

— Вижу, не слепая.

— Что будем делать?

— Если завтра не вернется, позвоним в полицию.

— Ты же сказала, что он нам этого не простит.

— А что еще делать? Надо же его найти.

Лив разожгла камин и заварила чай. Спать не хотелось, и они остались сидеть перед огнем. Не так уж часто им выдавалась возможность побыть вдвоем. Было непривычно, даже неловко. Оба переживали за Видара, но не хотели обсуждать, что могло с ним произойти. Так и сидели молча, глядя на огонь. Симон прилег и положил голову ей на колени. Лив гладила его по волосам, как не делала уже много-много лет. Она чувствовала бесконечную усталость.

— Выходит, Фелисия твоя тайная любовь. Я этого не ожидала.

Лоб под ее пальцами был горячим.

— Почему?

На свете столько девушек, рвалось с языка, стоит ли влюбляться в единственную девушку в деревне? Но ей не хотелось портить момент — хотелось бесконечно гладить его по густым волосам.

— Не знаю… Думала, ты с кем-то познакомился в Интернете. Не из наших мест.

— Скажи честно — ты просто не думала, что я могу кого-то заинтересовать.

— Нет, что ты!

Симон вывернулся, сбрасывая ее руку. Почему так сложно говорить правильные вещи? Она пыталась подобрать слова, которые помогут им сблизиться.

— Фелисия не такая, как все, — заявил сын. — Ей нет дела до того, что говорят люди. Она не выносит пустой треп. И предпочитает думать своей головой.

— Это хорошо.

— Но дедушке она не нравится.

— Дедушке никто не нравится.

Он повернул голову и посмотрел ей в глаза.

— Почему ты всегда его слушаешься?

— Не знаю, — ответила Лив. — Наверное, так проще.

— Ты же взрослая. Можешь делать что хочешь.

— Это не так просто, как кажется.

В темноте ее сын выглядел совсем мальчиком. Или ей так кажется? Когда он был ребенком, ей было проще отвечать на его вопросы — можно было обратить все в игру, когда не знаешь ответ или не хочешь говорить правду. Но он вырос и теперь видел ее насквозь. И знал, что она лжет.

— У тебя есть права, но машину ты не водишь. Почему?

— Сегодня водила.

— Только потому, что дедушки нет. А иначе за рулем был бы он.

Лив уставилась в огонь. Казалось, что пламя смеется над ней. Она притихла, чувствуя, как растет пропасть между ней и сыном. Пламя постепенно превращалось в угли, а она прислушивалась, нет ли шагов на крыльце. Она не знала, что пугает ее больше: что ей, возможно, больше не доведется увидеть отца, или что он войдет в дверь как ни в чем не бывало.

Лиам сидел в темноте и прислушивался к сонному дыханию дочери. Он боялся, что она почувствует его страх и проснется. Ваня была очень чувствительным ребенком, она как локатор реагировала на настроение окружающих ее людей. Если кто-то из близких был расстроен, она тоже расстраивалась. Все его неудачи, все его слабости оставляли на ней свой отпечаток. И это было невыносимо. Лиам знал, что у него нет другого пути, как попытаться исправиться, стать лучше.

Сам он всегда боялся кончить как отец. Отец работал на лесопилке с четырнадцати лет. Исправно платил налоги и покупал спиртное в монопольном магазине. И умер в пятьдесят лет. Отец был зол на жизнь и отравлял своей желчью их существование. Даже на смертном одре он продолжал жаловаться. Говорил, что всю свою жизнь посвятил гребаной лесопилке и ничего не получил взамен. Ни единого гроша сверх мизерной зарплаты, которую ему платили. «Сделайте что-нибудь со своей жизнью, — велел он им, будучи при смерти, — не будьте простофилями».

Лиам вышел покурить. Собаки засуетились в вольере, глаза поблескивали в темноте, хвосты хлестали по ляжкам. В доме матери горел свет. Через окно было видно, как мать порхает в своих свободных одеяниях. Как моль. Она страдала бессонницей и обычно засыпала на пару часов перед рассветом. Слишком много мыслей в голове, и эти мысли не дают мне покоя. Лиам прекрасно понимал, что мать имеет в виду. Ей тоже пришлось нелегко. И не важно, что отца больше нет, не важно, что прошло много времени, — плохие воспоминания все еще таились в старом доме, готовые в любую минуту вырваться наружу.

Он вжался в стену, чтобы мать его не заметила. Что с ней будет, если правда выплывет наружу, если она узнает, что ее старший сын убил человека. Это сведет ее с ума, лишит последних остатков разума. И никакие камни и собаки ей не помогут.

Его разбудил щелчок крышки тостера — Ваня поджаривала хлеб. Стояла на шаткой табуретке, и распущенные волосы укутывали хрупкую фигурку. Кофе булькало в кофеварке. В свои пять лет Ваня уже умела варить кофе — постыдное напоминание о том, что у него бывало чудовищное похмелье и Ваня о нем заботилась. Внешне дочка пошла в него. Под ухом у нее было родимое пятно, по форме напоминающее малинку. У него было точно такое же на ключице. Дженнифер в начале беременности заявляла, что отец не он, но теперь ни у кого сомнений не было.

Ему не нравилось вспоминать о Дженнифер. Последнее, что он слышал про бывшую подружку, что Дженнифер сбежала из наркологической клиники, уехала на юг и снова крепко подсела. На сей раз это были тяжелые наркотики. Но все это было так давно, что Ваня перестала спрашивать о ней. Словно ее никогда и не было.

Лиам поднялся, подошел к окну и раздвинул занавески, впуская солнечный свет.

— Я готовлю завтрак.

— Вижу. Молодец. Хочешь порисовать, а я закончу?

Они ели тосты с джемом и слушали лай собак, которых вышла покормить мать. Казалось, они готовы были порвать ее на кусочки.

— У тебя такие красные глаза, папа, — сказала Ваня.

— Правда?

В туалете он посмотрелся в зеркало. У него набухли веки, и в глазах полопались сосуды. Он промыл их холодной водой. Ваня все это время следила за ним, сидя на крышке унитаза.

— Пап, ты еще болеешь?

— Нет, мне получше.

— Мы пойдем в садик?

Он снова взглянул на свое отражение в зеркале, на воспаленные глаза. Вид был болезненный. Пакетик с таблетками, спрятанный за зеркалом, манил. Искушение было слишком велико. Дрожащей рукой он потянулся за бритвой, стараясь не думать о таблетках.

— Да, Ваня, ты должна пойти в садик, потому что мне надо искать работу.

— Ты пойдешь ее искать с Габриэлем?

Лиам намазал щеки пеной для бритья.

— Нет, дочка. Я буду искать настоящую работу, чтобы построить нам домик.

Ваня радостно вскрикнула и обхватила его ногу. Так и стояла, пока он брился. Закончив, Лиам заплел ей косички. Он освоил это мастерство после просмотра бесчисленных видео на Ютьюбе. Он хотел произвести впечатление на воспитателей детского сада. Нельзя давать им повод считать его плохим отцом.

Стоя рядом, они почистили зубы, одновременно сплюнули в раковину и широко улыбнулись друг другу. От заливистого смеха Вани у него внутри разливалось тепло.

Когда они вышли из гаража на залитую солнцем улицу, Лиам вдруг понял, что ни разу за это утро не подумал о Видаре Бьёрнлунде. Словно ночь в Одесмарке ему приснилась. Просто это был дурной сон.

Лив было шесть, когда в Одесмарк нагрянула полиция. Они прошли в кухню, не снимая курток и обуви, и их голоса эхом метались между стен. Спрятавшись под столом, она смотрела на мокрые следы. С поясов свешивались наручники. Со своего места она видела, как трясутся коленки у Видара. Может, не видела, но чувствовала точно. Полиция обвиняла Видара в браконьерстве. Голос у отца стал непривычно тонким — он испугался. Когда полицейские ушли в сарай, он опустил руку под стол и сжал ее пальцы.

— Тебя посадят в тюрьму, папа?

— Нет, я им не позволю. Этому не бывать.

Но в голосе был страх, и этот страх передался ей. Он проник глубоко внутрь и метался там как слепой зверек. Когда полицейский, вернувшийся из сарая, наклонился к Видару и заорал на него, Лив описалась от страха.

Сейчас при виде света фар между елей ей тоже захотелось в туалет. Симон следил из окна, как полицейская машина подъезжает к шлагбауму. Тревожное выражение лица придавало ему разительное сходство с Видаром. У Лив перехватило дыхание. Стоило младенческой пухлости сойти, как стало очевидно, что Симон унаследовал форму лица и долговязую фигуру Видара с непропорционально длинными руками. Глядя на него, она видела отца. И это было невыносимо.

Симон ничего не знал об облаве на браконьеров в восьмидесятых, грозившей уничтожить их семью. В ее памяти полицейские остались чудовищами со звериными лицами. Страх от того, что они заберут Видара и посадят в тюрьму, чуть не свел ее с ума. У нее не было никого, кроме отца. Без него она бы не выжила. По крайней мере, так она думала ребенком. Может, и сейчас так думает. Может, поэтому так никогда и не уехала из деревни.

Всю ночь она провела без сна и на рассвете все-таки позвонила в полицию. Теперь она стояла рядом с Симоном и смотрела, как крупный мужчина в форме выходит из машины. Он был один. Симон пошел открывать дверь, а Лив стояла, словно приклеившись к полу, и до боли в руках сжимала банку с мазью.

Когда полицейский вошел в кухню, она ахнула. Хассан…

— Ты? А почему ты один?

— А что тебя смущает? Да меня уже два раза признавали лучшим полицейским Арвидсяура.

Улыбнувшись, Хассан обвел кухню взглядом: старые обшарпанные шкафы, пустой стул Видара у окна.

— Так вот как вы живете.

— Вы знакомы? — удивился Симон.

— Поверхностно, Хассан иногда заезжает на заправку.

Лив достала чистую чашку и предложила Хассану выпить кофе. Усевшись, он протянул руку Симону для пожатия. Лив была рада видеть знакомое лицо, но тревога не унималась. Дрожащим голосом начала рассказывать о Видаре, о пустой кровати и газете в почтовом ящике. Уехать он никуда не мог, машина стояла у дома. Значит, ушел пешком. В этом не было ничего странного, отец часто ходил в лес. Но он ушел, ничего не сказав, а для охоты еще не время. Его нет больше суток. И в лесу слишком холодно, чтобы там заночевать.

Симон в свою очередь рассказал, как они прошлой ночью искали деда с фонариками вокруг озера. Они с Фелисией обошли все, но Видара не нашли.

Лив добавила о разговоре с Серудией:

— Старушка утверждала, что видела, как Видар пробегал мимо ее дома, словно за ним гнались волки. Правда, верить ей не стоит, — добавила она. — Достаточно посмотреть на Серудию, чтобы понять, что ей все это померещилось.

Хассан внимательно все выслушал. На столе перед ним лежал блокнот, но он ничего не записал. От его пристального взгляда кожа начала зудеть.

— Сколько Видару лет?

— Восемьдесят.

— И как его здоровье?

— Ну, он жалуется на руки, а так здоров как огурец. Никогда не болел.

— Он только на онемение жалуется, — вставил Симон.

— Онемение?

— Да, за ночь у него немеет тело, особенно руки. По утрам он не может разжать пальцы — так их скрючивает.

Симон показал на своей руке, что он имеет ввиду.

— У него есть лекарства от этой хвори. Мази.

— А как у него с памятью?

— Все в порядке, — ответила Лив. — Память у него ясная. Ничего не забывает.

— А он не говорил, что устал жить или что-то вроде того?

— Никогда, — хором ответили Лив с сыном.

На улице порыв ветра налетел на рябину. Казалось, дерево хохочет.

— Он не стал бы кончать с собой, — сказала Лив. — Отец всегда говорит, что нет ничего трусливее, чем прервать собственную жизнь.

Хассан поднялся, скрипнув курткой, и прошел в спальню Видара. Лив с Симоном с порога смотрели, как он выдвигает ящики, как открывает дверцы шкафа, как изучает сейф.

— Во что он был одет, когда ушел?

— В зимнюю куртку. И ботинки, — ответила Лив. — Не знаю, как ему удалось завязать шнурки.

Собака лежала, поджав хвост, и следила за их перемещениями. Лив тоже хотелось свернуться клубком и спрятаться. Как тогда много лет назад, когда она сидела под столом, а Видар до боли сжимал ее руку.

Хассан обошел весь дом и отправился проверить хозяйственные постройки. Из окна они смотрели, как он идет через двор, сгибаясь от ветра. Ветер поднялся сильный. Деревья трещали и скрипели, хлестали ветками друг друга.

Симон снова начал нервничать.

— Мы так только время теряем. Я сам пойду искать деда.

Он вышел в прихожую и надел ботинки. Лив пошла за ним. На улице они столкнулись с Хассаном. Пошел снег. Острые снежинки кололи кожу и быстро таяли.

— Я запросил ищеек, — сообщил полицейский. — Но собак привезут из Питео, так что придется подождать.

— Мы поищем его, — сказал Симон. — Не можем же мы сидеть тут и ничего не делать.

Он был ростом с Хассана, но худее. Лив стало стыдно за враждебность в голосе сына. Симон натянул на голову капюшон и пошел в сторону леса; остановился и кивком пригласил ее следовать за ним.

— Ты уверена, что он никуда не уехал? — спросил Хассан.

— Машина же здесь, — показала Лив на «вольво».

— Кто-то мог его отвезти.

— Кто бы это мог быть?

— Друг или знакомый.

Лив бросила взгляд на спину Симона и покачала головой.

— У отца нет друзей.

Высадив Ваню у садика, он смотрел ей вслед и чувствовал, как мужество покидает его. По радио передавали новости, но ни слова про Видара Бьёрнлунда. Но ждать осталось недолго, буря скоро разразится. А ему что делать? Как что — искать работу. Это его последний шанс не сорваться. Или сейчас, или никогда. На лесопилку его всегда возьмут. Начальник отца обещал им это на похоронах. Двери лесопилки всегда открыты для вас, сказал он, но у них с Габриэлем на лицах было написано, что они лучше умрут, чем примут это щедрое предложение. С тех пор ничего не изменилось. От одной мысли о том, что придется натянуть отцовский синий комбинезон, начинало тошнить. Все эти годы они из принципа не курили сигареты той марки, что курил отец, не пили пиво его любимого бренда и, конечно, не носили синих рабочих комбинезонов. Ничего, что могло бы сделать их жизнь похожей на жизнь отца.

Все что угодно, только не лесопилка.

Лиам свернул на заправку, припарковался и остался сидеть в машине. Сквозь окна высматривал ту женщину, дочь Видара Бьёрнлунда. Он надеялся, что она стоит за кассой как ни в чем не бывало, и все, что произошло в Одесмарке, всего лишь плохой сон. Но ее там не было. За кассой стоял хозяин, низкорослый мужчина с морщинками вокруг глаз. Расслабленные движения выдавали довольного жизнью человека, никогда не ввязывающегося в проблемы. Лиаму хотелось быть похожим на него.

На заправке они воровали больше, чем можно упомнить, Габриэль и сейчас подворовывал. Мог сунуть сникерс под куртку — скорее по старой привычке, чем от отсутствия денег. Но они давно уже не попадались. В последний раз их поймали на краже, когда они в четырнадцать лет пытались стянуть сигареты из подсобки. Заправка тогда называлась по-другому. Тогдашний хозяин гнался за ними аж до самой церкви. Подставил Габриэлю подножку, а когда тот упал, уперся коленом между лопаток, вжимая в землю. Говорил, что забьет их до смерти, но приехала полиция, и мужика урезонили. Наказанием была порка дома и нудные проповеди социальных работников. У отца тогда уже выпали волосы — рак, но это не помешало ему отдубасить их по полной. Он был зол не потому, что они украли, а потому, что попались и опозорили его перед соседями.

Лиам посмотрелся в зеркало заднего вида. Внезапно его осенило: если он будет работать на заправке — в самом центре поселка, — каждая собака поймет, что он изменился. Пригладил волосы пальцами. Его переполняла решимость. Разумеется, ему откажут, но всегда стоит попробовать. А почему бы и нет: чистые джинсы, рубашка почти новая. Рубашку он получил в подарок на Рождество от матери несколько лет назад, когда она еще не тратила все деньги на собачий корм и лекарства от глистов. И почти ее не носил, поскольку рубашки не вписывались в его прежнюю жизнь.

Глаза в зеркале отражали испуг. Лиам растянул губы в улыбке, но с обнаженными зубами стал еще больше похож на побитую собаку.

Он все-таки решился, хотя и шел к заправке с подступающей к горлу тошнотой. Хозяин обслуживал пожилого посетителя, оба смеялись. Судя по всему, обсуждали хоккей и нового игрока из Муталы. Лиаму вспомнилось, как он умолял отца разрешить ему играть в хоккей. Клянчил и клянчил, пока отец не вышел из себя и не заорал, что у него нет денег на коньки, шлемы, защитные жилеты и прочую ерунду, которую требуют в хоккейном кружке: «Тебе обязательно было выбрать самый дорогой спорт? Что, мяч по двору погонять не можешь?»

Пожилой покупатель пошел к выходу и приветливо кивнул Лиаму. Лиам кивнул в ответ. Теперь в магазине были они одни — Лиам и владелец. Адреналин бурлил в крови, Лиам направился к кассе с такой решимостью, словно шел ее грабить. Стиснул зубы, отчего нижний слева стрельнул болью; думать мог только о том, видно ли по нему, что он полное ничтожество, мешок с дерьмом.

Улыбка сползла с лица хозяина.

— Я могу вам помочь? — спросил он.

Лиам опустил руку на прилавок.

— Можете, наверное, — нервно произнес он. — Я хотел узнать, не нужны ли вам сотрудники.

— Вы хотите устроиться на работу? К нам?

— Да.

Мужчина растерянно моргнул. Повисла тишина. Лиам посмотрел на табличку с именем у него на груди. Ниила. Это имя ничего ему не говорило. Он не припоминал, чтобы их пути когда-нибудь пересекались, но, может, память его подводит? Вспомнил про татуировки на запястьях и убрал руки в карманы. Потом передумал и снова положил руки на прилавок. Бесполезно что-то скрывать. Если хочешь жить честной жизнью, не стоит.

Он видел изучающий взгляд Ниилы, отметивший шрам на лице и старомодную рубашку.

— Можешь работать по выходным?

— Когда угодно.

— А работу кассира знаешь?

— Нет, но я очень хорошо считаю.

— Считать тут не требуется. — Ниила похлопал по кассовому аппарату. — Эта машинка все сама делает.

Лиам вспотел. Больше всего ему хотелось развернуться и уйти, но он подавил это желание.

— Ну, конечно, какой я дурак.

— А где ты раньше работал?

Ниила спросил это с искренним интересом, без тени подозрений в голосе. Лиам сглотнул. Он планировал рассказать, что чистил рыбу в Норвегии. Это было близко к правде. Рыбу он чистил миллион раз, правда, не в Норвегии. И никто ему за это не платил. Обычно ложь легко слетала с его языка, но не сегодня. Сегодня в мозгу словно что-то перемкнуло, отказываясь выдавать ложь.

— У меня никогда не было постоянной работы. Руки не доходили. Но я много чего умею и быстро учусь. У меня есть дочь. Ей почти шесть. Матери у нее нет, потому что она предпочла дочери наркотики. У малышки есть только я. И я обещал, что буду о ней заботиться. Как положено. Мне нужна работа. Если вы меня наймете, я обещаю вас не разочаровать. Я буду работать как конь.

Его словно прорвало. И, наверное, Ниила почувствовал, что для Лиама это очень важно, потому что он не рассмеялся в ответ на его тираду и не попросил уйти. Но ответить ему не дали две девушки, вошедшие в магазин. Лиам отодвинулся, пропуская их. Они долго бродили между полок. Ниила молчал. Ждал, пока девчонки заплатят за журналы и сладости и покинут заправку.

— Я знаю, кто ты, — сказал наконец он. — И брата твоего знаю. Братья Лилья из Кальбуды.

Лиам забыл, как дышать. Его словно обухом ударили. Ну конечно, он знает. Все знают. Ему придется искать работу в другом конце Швеции.

— Вы с братом торгуете наркотой. Мои кузены покупают у вас травку и таблетки.

— Я завязал с продажами.

— А наркотики ты принимаешь?

Лиам покачал головой. Лицо вспыхнуло. Он сгорал от злости и стыда. Ему хотелось схватить Ниилу за шею и размозжить о прилавок. Будет знать, как задавать вопросы. Но перед глазами возникла Ваня, и он застыл. Стоял неподвижно и ждал, когда унижение закончится.

Ниила задумчиво почесал затылок. Из-под воротника выглянула татуировка.

— Вообще-то нам нужен человек на выходные, — сказал он. — Но не больше, чем на десять — пятнадцать часов. По крайней мере, для начала.

— Ничего. Я на все согласен.

— Приходи в субботу к десяти утра. Посмотрим, на что ты годишься.

Они пожали руки. Во рту у Лиама пересохло. Он мог только кивнуть и улыбнуться.

Пока он был внутри, снова пошел снег. Выйдя на улицу, он поднял лицо к небу и почувствовал, как снежинки тают на коже. Из горла рвался крик, но он сдерживался, пока не вернулся обратно в машину и не закрыл дверь. Только тогда он ударил кулаками по рулю и издал радостный вопль.

И тут он заметил человека на заправке, наблюдающего за ним. Капюшон скрывал бледное лицо, но Лиам оцепенел. На секунду ему показалось, что это Видар Бьёрнлунд стоит там. Живой-живехонький.

Крики разносились по лесу на километры вокруг. Снег прекратился. От преющей на солнце земли поднимался пар. Пот тек ручьями. Они шли по тропинке, огибающей озеро. Симон далеко впереди, а Лив семенила за ним, стараясь не упустить сына из виду: боялась, что он тоже пропадает. Райя бежала рядом, то и дело скрываясь в кустах, в блаженном неведении цели этой неожиданной прогулки. Интересно, почему Видар от нее не избавился? Он не выносил глупых собак.

Ноги увязали в мокрой земле, покрытой остатками снега и прошлогодней пожухлой травой. Лив шла, морщась от хруста сучков под подошвами. Ей почему-то казалось, что звук похож на хруст костей. Что она идет по костям покойников, разлагающихся под землей. Повсюду ей мерещился Видар. Он смотрел на нее из-за сосен и причмокивал тонкими губами. Казалось, что он в любую минуту вынырнет из кустов и схватит ее своими крючковатыми пальцами.

Крики Симона разносились над черной гладью озера, проникая в каждый уголок деревни. Вскоре к ним присоединились соседи. Первой появилась Серудия. Они и не заметили ее среди елей, пока она не начала звать Видара неожиданно зычным голосом.

Потом подоспели Мудиги, принеся запах навоза и бешеную энергию. Глаза у Фелисии, как обычно, были жирно подведены черным, синие волосы распущены. При виде Лив уголки накрашенных губ приподнялись в улыбке, словно все происходящее ее забавляло. Эва предусмотрительно вооружилась лыжными палками, чтобы меньше увязать в мокрой земле. За ней пыхтел красный Дуглас.

— Они вызвали поисковую бригаду? — спросил он.

— Собаки уже в пути.

— В пути. — Сплюнул Дуглас в мох. — Да мы его унюхаем намного раньше, чем они доедут.

Они достигли болота, тянувшегося за озером. Эва палками указывала дорогу, Дуглас шел по пятам за Лив. Она слышала за спиной его сопение и чавканье грязи под подошвами. Йонни тоже присоединился к поискам, сперва спросив, что происходит. Вид у него был такой, словно он только проснулся. Небритая щетина и растрепанные волосы. Когда Лив сказала, что Видар пропал, у него на лице промелькнула обида.

— А почему ты меня не позвала?

— Я заходила, но тебя не было дома.

Она попросила его осмотреть место подальше от нее. Ей не хотелось, чтобы он был рядом, не хотелось, чтобы он касался ее. Не сейчас.

Единственный, кто не вызвался помочь, был Карл-Эрик. Он стоял на границе своего участка, скрестив руки на груди, и, щурясь от солнца, следил за ними. Когда Дуглас позвал его, тот повернулся к ним спиной и исчез в кустах, будто его и не было.

Симон поднял палку и швырнул ему вслед.

— Почему он не помогает искать?

— Потому что он конченый лентяй, — ответил Дуглас.

— Пропади он, твой дед тоже не стал бы его искать, — тихо сказала Лив.

На щеке Дугласа дергалась жилка, выдавая волнение. Для него поиски Видара были волнительным приключением. Он был как шхуна, идущая на всех парусах.

— Может, человек умирает где-то в лесу. Это просто скандал, что Карл-Эрик не хочет помогать, — возмущенно заявил он.

Лив пожала плечами и сфокусировала взгляд на деревьях. В ярком свете лес не выглядел таким уж угрожающим, но все равна ей повсюду мерещился Видар. Ей казалось, что он лежит с пустыми глазами на бурой траве или на белом ягеле. В ушах звучал его голос, вызывая бег мурашек на коже. Видар был везде и нигде.

По прибытии полицейских собак они сделали перерыв. Присели отдохнуть у заброшенного дома. У Серудии был с собой термос с кофе, и он оказался кстати. В заброшенном доме раньше жил мясник, но это было давно. Но теперь никто не претендовал на сгнившие доски, только ветер и полевки, расплодившиеся в стенах.

На заднем сиденье полицейской машины радостно пускала слюни овчарка. Приехавшая женщина назвала свое имя — Аня Свэрд и стала задавать те же вопросы, что и Хассан. Симон обнимал Лив за плечи, когда та отвечала и показывала тропинки, где они уже искали. Ане нужна была какая-нибудь вещь Видара, чтобы собака взяла след. Лив отвела ее в дом, где сняла с крюка старую кофту отца. Перед тем как протянуть кофту женщине, она поднесла ее к носу, чтобы убедиться: запах отца, похожий на запах падалицы, все еще там.

Она смотрела в окно, как они уходили. Черная овчарка рвалась с поводка, словно уже взяла след. Воздух вибрировал от напряжения.

За спиной раздался голос Симона:

— Они его найдут. Собака возьмет след.

Лив ничего не ответила. Она не осмелилась повернуться и встретиться взглядом с сыном. Боялась, что он прочтет ее постыдные мысли. Мысли о том, что ей будет лучше без Видара. Что лучше бы он не возвращался.

СЕНТЯБРЬ 2001 ГОДА

Раздолбанная тачка с опущенными стеклами останавливается рядом с ней. Волосы падают водителю на глаза. Редкая бородка, крупный рот, выцветшая драная одежда — вся в коре и хвое. Пожирая ее глазами, он тянется и открывает пассажирскую дверь.

— Поедешь?

Девушка стоит на обочине. Осенние березы окрасились в золото. Ветер взметает опавшую листву и бросает ей под ноги. Старая тачка дрожит от нетерпения на гравийной дороге. Впервые что-то ее останавливает. Но шум приближающейся машины заставляет быстро принять решение. Не говоря ни слова, она садится и закрывает дверь. Тачка так резко срывается с места, что ее вжимает в кресло. В нос ударяет запах выхлопных газов. Не спрашивая, куда ей надо, мужчина сворачивает в лес. Девушка делает радио погромче, чтобы скрыть, что ей страшно. Глупый шлягер играет из приемника. Водитель присвистывает в такт.

— Ты знаешь, кто я? — спрашивает он.

Девушка кивает.

— Это ты убил своего брата.

Он фыркает, словно она сказала что-то смешное. Дорога разбитая, вся в ухабах и лужах. Все окна сразу оказываются в брызгах. Она не знает, куда они едут, и ей это неважно. Мужчина выключает радио, смотрит на нее.

— Я его не убивал. Это был несчастный случай.

Она смотрит на него. Никто из них не смотрит на дорогу. В бороде у него запутался паук. Она протягивает руку и давит его большим и указательным пальцем. Гордо демонстрирует водителю и выкидывает в окно.

Он странно смотрит на нее.

— В этом не было нужды.

Она улыбается. Только не показывать свой страх. Это самое главное. Мужчины, как волки. Они чуют твой страх и атакуют.

Узкая дорога поднимается в гору. Вдоль дороги низкие кривые березки, с которых ветер срывает последнюю листву. Машина с трудом взбирается в гору, вся трясясь и кряхтя. В салоне пахнет паленым. Закончив подъем, он останавливается. Вершина поросла вереском и тонкими соснами. Внизу в долине виднеется одинокий дом. Она кладет руку на ручку дверцы. Он быстро ее догонит, попытайся она сбежать. От такого, как он, в лесу не скроешься.

Быстрым кошачьим движением он наклоняется к ней. Девушка зажмуривает глаза и сжимает губы, но он только открывает бардачок. Нависнув над ней своим жилистым телом, роется среди хлама. С его одежды осыпаются кора и ягель. Выудив трубку и зажигалку, он достает еще и шоколадку и протягивает ей. От тепла шоколадка расплавилась и стала совсем мягкой.

— Это все, что я могу предложить.

Она ест шоколад и смотрит, как он набивает трубку. Ногти у него черные от грязи, руки загорелые, с выступающими венами. От трубки пахнет сладким. Липкими от шоколада пальцами она тянется к ней — хочет попробовать. После секундного колебания он позволяет ей сделать затяжку. Она медленно выпускает дым из ноздрей. Скоро тело тяжелеет, и она сидит неподвижно, поглядывая, как ветер гонит золотую листву по долине.

— Это правда, что ты живешь в лесу? — спрашивает она.

— Разве не все мы живем в лесу?

Смех рвется наружу. Страх испарился. Теперь она знает, что он не причинит ей вреда. Он дикий, неприкаянный, видно по глазам, как ему одиноко, но он не желает ей зла.

— Я тоже знаю, кто ты. И кто твой отец.

Трубка выпадает из рук на колени. Табаком обжигает джинсы. Ей больше не смешно. Мужчина не злится на нее, только осторожно смахивает табак с ее ног, будто она сделана из фарфора. В бороде у него виднеются шоколадные крошки.

— Думаешь, папаша заплатит мне вознаграждение, если я отвезу тебя домой?

— Я не собираюсь домой.

— Вот как. А куда ты собираешься?

Она показывает рукой на лес, полный предвечерних теней.

— Я поеду с тобой, — отвечает она. — В лес.

— Можешь заехать? Нам надо поговорить.

— Нет, мне нужно забрать Ваню из садика.

— Только на минутку. Это важно.

Габриэль говорил заискивающим тоном, что означает только одно — неприятности. Лиам закончил разговор. Радость от того, что он нашел работу, сменилась панической тревогой. Ему не хотелось встречаться с братом, но он чувствовал себя обязанным присматривать за ним, чтобы тот не наделал еще больше ошибок.

Габриэль снимал квартиру в паре кварталов от заправки — в самом центре поселения. Припарковавшись на месте для гостей, Лиам поднял глаза на красные балконы. Над перилами нависала старая новогодняя елка, все еще с украшениями среди пожелтевшей хвои. Сквозь приоткрытую балконную дверь виднелся включенный телевизор.

Габриэль покинул дом в шестнадцать. Выбора у него не было. Матери надоели его приключения с наркотиками и дурной характер, и она выставила его за дверь. С ним она поступила так, как никогда не осмелилась поступить с их отцом. В приступе злости вышвырнула вещи из окна. Весь двор был завален ворованными джинсами и кедами. Габриэль столкнул ее с лестницы и начал душить. Мать укусила его в руку. Все могло бы закончиться плохо, если б не вмешался Лиам. Он растащил их в последнюю секунду, когда те готовы были уже убить друг друга. Он ждал, что Габриэль вернется, но этого не произошло.

Идти Габриэлю было некуда, но он всегда умудрялся находить приюту приятелей или подружек. Однажды ему пришлось даже спать на диване у сжалившегося над ним алкаша. Он был готов на все что угодно, лишь бы не возвращаться домой.

В данный момент он жил с Юханной — молодой девушкой, постоянно клевавшей носом. У нее был такой вид, словно она в любой момент заснет. Говорила она едва слышным голосом и отвечала односложно. Впрочем, Лиам, виделся с ней всего пару раз. Габриэль сказал, что они собираются обручиться. Он украл кольцо в ювелирном магазине и подарил ей. Размер был неправильный, и она носила его на среднем пальце вместо безымянного. Когда она выставляла палец, чтобы продемонстрировать кольцо, люди обижались.

Лиам вышел из машины и взбежал вверх по лестнице. На поясе у него был нож, прикрытый рубашкой. Раньше он Габриэля не боялся, или, по крайней мере, боялся меньше, чем сейчас.

Габриэль жил на четвертом этаже. Из-под двери сочился душный запах марихуаны и картошки фри. Брат открыл только после третьего звонка. Он был в одних джинсах, низко сидевших на бедрах. Лиам отметил впалую грудь и бледные щеки.

При виде Лиама он ухмыльнулся.

— Что ты на себя напялил?

Лиам опустил взгляд на рубашку с длинными рукавами. Кожа под ней зудела.

— Я искал работу.

— Ни фига себе! Я думал, ты только языком мелешь.

Габриэль почесал грудь. Взгляд у него был бегающий. В квартире темно и накурено. В свете от экрана телевизора было видно горящую сигарету в пепельнице. Юханна лежала на диване в трусах и майке. На приветствие Лиама она никак не откликнулась.

Они прошли в кухонный угол, загроможденный пакетами и картонками от чипсов, пустыми стаканами и обрывками оберточной бумаги. На всем лежал тонкий слой пепла. Присесть было не на что. Лиам облокотился было на стойку, но она была заляпана чем-то липким, и он вместо этого прислонился к стене. Габриэль раздвинул занавески и выглянул во двор. Смотреть брату в глаза он избегал.

— Не думал, что ты придешь.

— Что тебе надо?

— Хотел узнать, как ты.

— Живой.

Лиам расстегнул пуговицу на воротнике. В квартире брата нечем было дышать.

— Ты весь на взводе, — прокомментировал Габриэль.

Он достал пакетик из кармана джинсов.

— Бери. Можешь глотать сколько хочешь. Это поможет тебе не сорваться.

— Мне ничего не надо.

Габриэль кинул ему пакетик, Лиам поймал его и положил в карман, хотя делать этого не стоило. У него была наркота дома. И к тому же он хотел завязать. Но у него не было сил собачиться с Габриэлем. Он оглядел квартиру. В углу был брошен дешевый матрас, заваленный подушками и одеялами; грязное постельное белье из разных комплектов. Угловой диван был заклеен скотчем в местах, где синтепон вылезал наружу. Юханна лежала, широко раскинув бледные ноги все в красных ссадинах. Лиам отвел взгляд. Он не знал, где Габриэль цеплял своих подружек. Они все были сильно моложе его, и с ними можно было не церемониться.

— Зачем ты мне позвонил?

Габриэль кинул взгляд на Юханну и нагнулся к брату.

— Я думаю, нам стоит поехать туда снова.

— Зачем?

— Чтобы избавиться от улик, прежде чем они что-то найдут.

— Слишком поздно, неужели ты не понимаешь? Там до хрена народа.

— Днем, не ночью. А мы поедем ночью и все уладим.

— Ты совсем спятил.

Габриэль провел рукой по бритой голове. Костяшки пальцев все были в шрамах. Он попытался улыбнуться, но одна сторона лица не слушалась, и улыбка получилась кривая.

— Я переживаю за тебя, брат, — сказал он. — Даже спать не могу по ночам.

— Я сам о себе позабочусь.

Лиам говорил правду. Впервые в жизни он чувствовал, что между ними возникла непреодолимая пропасть. Сколько он себя помнил, он позволял Габриэлю указывать ему куда идти. Брат всегда шел первым, протаптывая дорогу, а Лиам послушно следовал за ним. Когда кто-то другой принимает решения, всегда проще. И даже если в конце их ждали неприятности, по крайней мере, они были вдвоем. Вдвоем принимать удар легче. Даже с рождением Вани ничего не изменилось. Только сейчас, когда самое худшее случилось, он осознал, что может прожить и без Габриэля. То, что произошло в лесу, освободило его.

Может, Габриэль тоже заметил эту перемену, потому что он теперь не командовал, а уговаривал, даже умолял.

— Как ты думаешь, когда они его найдут?

— Странно, что еще не нашли.

Габриэль достал две сигареты, одну сунул в рот, другую протянул Лиаму. Его зрачки были как два угольных ушка в свете зажигалки. Капельки пота блестели на груди, выдавая тревогу. Но лицо было невозмутимым, а голос — ровным и спокойным. Габриэль всегда был таким: в одну секунду спокойно говорит, а в следующую уже мечет громы и молнии.

— Ты удалил снимки? — спросил он.

— Какие снимки?

— Которые ты сделал. Не помнишь?

Лиам глубоко затянулся и проглотил подступивший кашель. Айфон обжигал карман. Перед глазами встало болото. Он вспомнил старика в утреннем тумане. Тот казался таким маленьким и хрупким. На волосок от смерти. От этой картины его затошнило.

— Чем вы занимаетесь?

Юханна поднялась с дивана и сонно смотрела на них. Майку она натянула пониже на трусы. Габриэль сделал ей знак сигаретой:

— Иди ложись.

Юханна посмотрела на Лиама и моргнула тяжелыми веками.

— Привет, Лиам, давно не виделись.

— Ложись, я тебе сказал!

Габриэль бросился на нее, но она увернулась. Он успел только схватить прядь волос. Юханна завопила, вырвалась и, вернувшись на диван, прикрылась одеялом.

— Лиам пришел по делу. И я не хочу, чтобы тебя было слышно или видно, поняла? Лежи и не дыши.

Ее тощее тело едва вырисовывалось под одеялом, но по подергиваниям Лиам понял, что она плачет. Габриэль стал таким же, как отец. Он обращался с женщинами хуже, чем с собаками. Это было отвратительно.

— Мне пора, — сказал он.

— Ты же только пришел. Посиди еще.

— Мне нужно забрать Ваню из садика.

Габриэль вышел за ним в холл. Он не любил нежностей, но на этот раз обнял брата за шею и притянул к себе. Губы его были у самого уха:

— Так ты стер фотографии?

— Да.

— Покажи.

— Нечего показывать. Я все удалил.

— Хорошо.

Габриэль прижался к его лбу своим.

— Забудь старика, — прошептал он. — Забудь все это дерьмо.

Была уже поздняя ночь, но Лив не могла заснуть. После хождения по лесу все тело болело и молило об отдыхе, но мысли не желали успокаиваться. Они метались в голове, как мечутся тени в сумерках. Температура упала до минус шести. Ей представлялось, как Видар замерзает в лесу. Перед глазами стояли скрюченные пальцы. Долго он на таком холоде не протянет.

Собака ничего не нашла, несмотря на бешеный энтузиазм. Аня Свэрд вернула кофту с виноватой миной. Промокшая шерсть больше не пахла Видаром, когда Лив поднесла кофту к носу. Хассан еще раз спросил, не уехал ли Видар. Может, взял паспорт? Наличные?

У отца не было паспорта, Лив никогда его не видела. И он в жизни никуда не ездил.

Полицейский попросил‘Открыть сейф, но ни она, ни Симон не знали шифра. Это была собственность Видара, не их.

Хассан задавал много вопросов о деньгах: сколько всего было у Видара, сколько он носил при себе? Он спросил имена деловых партнеров и других знакомых, которые могли быть в курсе его финансов. Лив написала список из имен, которые пришли ей на ум, но в последние двадцать лет Видар бизнесом не занимался, так что список получился короткий.

— Он никуда не уезжал.

— Почему ты так уверена?

— Он бы никогда не бросил нас с Симоном. Мы все, что у него есть.

ОКТЯБРЬ 2001 ГОДА

Всю осень она провела с Одиноким Волком из леса. Он ждал ее прихода в машине на стоянке для отдыха. Не включал мотор, пока она не подойдет совсем близко. Но когда зажигались фары, в их свете она видела его улыбку, от которой все теплело внутри. От него пахло дикой природой, и этот запах давал ей чувство свободы. По узким лесным дорогам они ехали сквозь туман, жевали вяленое мясо дичи, которую он сам изловил, и болтали о разных вещах.

Он рассказывал о своем брате и обо всех бесчинствах, которые они устраивали до того рокового выстрела. О том, как здорово им жилось.

— Я держал его на руках до прибытия врачей, но ничего из этого не помню. Все, что я помню, это что по возвращении домой мать отказалась впустить меня внутрь. Она выгнала меня навсегда. Так я и оказался в лесу.

Он сохранил окровавленную одежду. Она лежит в рюкзаке в заброшенном доме, где он нашел приют. Бывает, достает ее и подносит к лицу. Горе и одиночество состарили его. Ему нет еще и тридцати, но лицо все в морщинах. Родители так его и не простили.

Девушка пыталась представить, каково это было бы, если б отец выкинул ее на улицу, закрыл дверь родительского дома навсегда. Такое немыслимо представить.

— Твой отец мешок дерьма. — Прочитал ее мысли Одинокий Волк. — Но ты — ты просто сокровище.

Она стряхивает кору и хвою с его одежды и рассказывает о всех местах, которые им предстоит посетить, о пальмах, о вымощенных узких улочках, об изумрудных волнах, бьющихся о скалы. Мы поедем вместе, говорит она и улыбается наивной улыбкой юной девушки, ничего не знающей о мире. Он на десять лет старше. И он держит себя в руках. Не касается ее так, как другие мужчины. Иногда он перебарщивает с травкой, и тогда ей приходится садиться за руль. Он спит, положив голову ей на колени, с улыбкой на потрескавшихся губах.

В день, когда выпал первый снег, они заехали на машине на холм и смотрели, как лес примеряет зимний наряд. Всего за несколько минут все укутала белая пелерина, и на глаза Одинокого Волка навернулись слезы. Но он не говорит, в чем причина этих слез. Изо рта у них шел пар, и стекла скоро запотели. Он вышел из машины на холод, она последовала за ним. Подняли лица к небу и ловят снег ртом. Он поворачивается к ней — борода вся в снежинках — и показывает на верхушки елей.

— Весь Северный лес был бы мой, если б не твой папаша.

Его голос дрожит от злости. Снег слепит глаза, и она рада, что не может посмотреть ему в лицо. О жадности отца она наслышана, но разве это имеет к ней отношение?

— Он пришел к моим родителям вскоре после смерти брата, когда они еще не оправились от горя. И предложил продать землю, чтобы они могли начать новую жизнь в другом месте — вдалеке от горьких воспоминаний. Этой землей владели четыре поколения нашей семьи. Но родители продали ее, не моргнув глазом.

Девушка берет его за руку. И они долго смотрят, как снег укутывает долину белоснежным одеялом, как вьется река между деревьев. Из кармана он достает блестящее украшение — сердечко на серебряной цепочке. Не говоря ни слова, она поднимает волосы, чтобы он мог надеть ей цепочку на шею.

— Наша встреча была неслучайной, — говорит он. — Судьба свела нас, чтобы мы могли все исправить.

Взгляд Лив метался между дорогой и елями. Повсюду ей мерещились тени. И все время казалось, что из-за деревьев покажется Видар. Живой и невредимый выйдет из леса как ни в чем не бывало, зайдет в дом, увидит следы ботинок и наорет на нее за то, что впустила чужаков в его дом. Она представила, как он морщится и поводит носом как собака. Его голос звучал в ушах: «Что я тебе говорил про то, что водить чужих в дом нельзя?»

Может, он решил преподать им урок? Проверить на верность и преданность? Может, исчез нарочно? Лив не удивилась бы, узнай она, что он наблюдает за ними своими водянистыми глазами. Но, разумеется, полиции она о своих подозрениях не сообщила. Они бы ей не поверили. Даже Хассан.

— Я пойду к Фелисии, хорошо?

Голос сына охрип от криков. Лицо бледное после бессонной ночи. Ей хотелось раскрыть руки в объятии, чтобы он бросился к ней, как в детстве, и попросить не уходить.

— Можешь пойти со мной, — предложил он, угадав ее настроение. — Эва все время тебя приглашает.

— Кто-то должен быть дома, когда дедушка вернется.

Сидя на стуле Видара, она смотрела, как сын уходит. Перед тем как скрыться в лесу, он обернулся и помахал ей на прощание. Лив подавила желание раскрыть окно и крикнуть, чтобы возвращался в дом, где тепло и безопасно, где с ним ничего не случится, и помахала в ответ.

На улице холодало. Собака лежала под дверью спальни Видара. Когда старый дом сотрясало порывами ветра, она приподнимала голову и навострила уши. Ждала своего хозяина. Лив оставила дверь открытой, чтобы быть уверенной, что в комнате пусто.

Наверно, она задремала за кухонным столом, потому что не увидела, как он подошел. Только когда собака поднялась с пола и, набрав воздуху в худую грудь, зарычала, Лив очнулась и выглянула в окно. В темноте она разглядела мужскую фигуру. Кто-то крался вдоль дровяного сарая.

Рычание перешло в лай. Лив засуетилась. Спрятала лишнюю чашку, из которой пил Хассан, велела собаке замолчать и выскользнула в прихожую. Оперлась рукой о стену — ноги ее не слушались. Через окно в прихожей ничего не было видно, но она слышала, как кто-то поднялся на крыльцо. Продавленные ступеньки заскрипели под тяжестью гостя.

— Папа, это ты? — позвала шепотом.

Никто не ответил. Она вжалась в куртки, висевшие на стене. Сердце бешено билось в груди. Игра закончена. Видар вернулся и снова будет ими командовать. Она посмотрела на дробовик на стене и представила, как берет его и стреляет прямо в дверь. Мех на капюшоне зимней куртки щекотал лицо. Куртки пахли отцом — курительным табаком и немытым телом. Его слова звенели в ушах. Все оскорбления, которыми он сыпал, когда был в плохом настроении.

«Когда я умру, ты будешь богачкой, — говорил он. — Если, конечно, ты сама меня не прикончишь. В таком разе наследство тебе не достанется». Эти слова сопровождались хохотом. Видар считал, что это он так шутит.

Внезапный стук в дверь, и собака зашлась звонким лаем. Лив застыла за куртками и ждала. Видар не стал бы стучаться в свою собственную дверь — он бы ее выломал. Три осторожных стука, потом за ручку потянули, и дверь открылась, впуская холод в дом.

Это был не Видар. Из своего укрытия ей были видны тяжелые, все в глине, ботинки. Из мрака показалось мужское лицо. В нос ударил запах сигарет, смешанный с запахом, который опьянял сильнее алкоголя.

— Йонни? — прошептала она. — Что ты тут делаешь?

Лив? — вглядывался он в темноту. — Ты где?

Она медленно вышла из-за курток. Какое облегчение, что это Йонни.

— Ты до смерти меня напугал.

— Прости, я не хотел. Я только хотел узнать, как ты. Есть новости?

Лив потянулась к выключателю, и прихожую залило ярким светом. Собака принюхивалась к штанам Йонни. Лив посмотрела в сторону спальни Видара, словно желая убедиться, что отца действительно нет дома.

— Пойдем, — прошептала она. — Поднимемся ко мне.

Он позволил провести себя наверх мимо комнаты Симона в ее спальню. Они легли в постель, не касаясь друг друга. В темноте ей не видно было его лица, но она чувствовала исходившее от него тепло. Было непривычно видеть его в своей комнате, где она жила с самого детства. Йонни был частью дома покойной вдовы Юханссон, нигде больше Лив его не представляла. Глаза ее были прикованы к ручке двери. Все время казалось, что она дергается.

— Никто никогда не был в моей постели.

— Не злись, но мне сложно в это поверить.

— Папе не нравится, когда я привожу кого-то домой.

Он напрягся при упоминании Видара и обвел взглядом комнату.

— Как думаешь, где он?

— Не знаю. Мы обшарили всю деревню. Вместе с полицейской собакой. Но его нигде нет.

— Может, он уехал?

— Машина тут.

— Есть еще автобусы.

— Ты не знаешь папу.

Ей вспомнилось, как она стоит на шоссе 95, выставив большой палец вверх, в неподходящей одежде — у нее не было времени собраться. Иногда у нее были при себе деньги, но чаще нет. Она стояла, готовая спрятаться в придорожной канаве, стоило ей завидеть «вольво» Видара. Случалось, что его машина оказывалась первой из проезжающих: он обладал телепатической способностью чувствовать, когда она планирует сбежать.

В темноте раздался голос Йонни.

— Я должен тебе кое-что рассказать. Я не хотел говорить при всех в лесу, потому что это звучит не очень хорошо.

— Что?

— Видар заходил ко мне на днях. Он обвинял меня во всех смертных грехах. И под конец велел искать другой дом, потому что он не желает иметь со мной ничего общего.

Лив зажмурилась.

— С ним такое бывает. Навоображает всякого о людях. Не принимай близко к сердцу.

Мне так не показалось. У него очень тяжелый характер, у твоего отца. Должно быть, трудно с ним жить.

— Я, наверное, привыкла.

Йонни протянул руку за курткой. Лив испугалась, что он уходит, что все кончено, но потом услышала щелчок зажигалки. В темноте вспыхнул огонек сигареты.

— Можно у тебя кое-что спросить?

— Спрашивай.

— Почему ты до сих пор живешь с отцом?

Вот он — вопрос, которого она всегда боялась. Грудь сдавило раскаленными тисками.

— Так получилось. Я была очень молодой, когда родился Симон. Мне было нелегко растить его одной. Папа мне много помогал.

— Но почему до сих пор? Он же тебе житья не дает.

— Ты ничего о нас не знаешь.

— Я знаю, что ты сбегаешь по ночам из дому, как подросток, и что он подвозит тебя на работу, как школьницу. Это ненормально, Лив. И все болтают про тебя, Видара, мальчика. Стоит мне сказать, что я снимаю у вас дом, такое начинается…

— Людям нравится болтать.

— Знаешь, что про вас говорят?

Лив повернулась на бок, подтянула ноги к груди, уткнулась лицом в колени, сжалась в клубок. Йонни ерзал рядом на кровати.

— Знаешь, что про вас говорят? — повторил он.

Сердце так сильно билось в груди, что слышно было на всю комнату.

— Я хочу, чтобы ты ушел.

— Что?

Она подняла голову и посмотрела на него в темноте.

— Я хочу, чтобы ты ушел.

Йонни с подавленным видом поднялся и натянул куртку. Он не протестовал, не пытался остаться с ней. Просто вышел из дома с сигаретой в зубах и закрыл за собой дверь. Его шаги долго звучали у нее в ушах. Лив лежала в кровати, обхватив себя руками. Ей казалось, что она рассыпается на тысячу кусочков. Она заснула с ощущением безграничного одиночества.

НОЯБРЬ 2001 ГОДА

Одинокий Волк везет ее на машине мимо заиндевевших берез. Заснеженный лес словно светится. Теперь, куда бы ты ни пошел, за тобой остаются следы. У нее мерзнут руки, и он греет их в своих, сует себе под куртку, чтобы согреть теплом своего тела. Рядом с ним ей всегда тепло, и очень быстро она осознает, что любит его. Не как мужчину, а как брата. Испытывает к нему доверие. Впервые в жизни ей кажется, что она может кому-то доверять.

— У меня для тебя кое-что есть, — говорит девушка.

— Вот как?

Она ждет, пока они заедут на вершину холма. Он останавливает машину в том же месте, что и при первой их встрече. Теперь это их место. Белоснежный мир простирается в долине. Девушка достает сложенную бумагу из кармана и протягивает ему. Он долго смотрит в ее лицо, потом разворачивает бумагу. Затаив дыхание, она ждет.

Одинокий Волк, прищурившись, изучает неровные линии рисунка.

— Что это?

Нет нужды говорить, что это план отцовского дома, потому что он уже догадался. Губы у него подрагивают. Нагнувшись, девушка показывает на крестик.

— Там больше денег, чем стоила твоя земля, — говорит она.

Он бережно сворачивает бумагу и кладет в нагрудный карман.

— Что ты хочешь взамен? — спрашивает он.

— Ничего.

— Да ладно. Скажи, что тебе нужно.

— Я хочу, чтобы ты забрал меня оттуда.

Они разжигают костер, садятся рядом. Пьют из фляжки, что обычно пристегнута у него на ремне, и смотрят, как солнце плывет по небу, как капают капли с деревьев. Он скручивает косяк и медленно раскуривает. Вскоре лицо его разглаживается. Пальцы лежат на бороде. Между ними возникло напряжение, хотя раньше такого не было. В его глазах она читает любовь. Он тоже любит ее. Это любовь, которую невозможно передать словами.

Когда он высаживает ее на стоянке для отдыха, там уже стоит машина отца. Все трое выходят одновременно. На лице отца играет странная улыбка.

— Вот вы где. А я уж надежду потерял.

Глаза у него серые, как небо, когда он берет ее за плечо и награждает таким взглядом, что ей хочется сжаться в клубок. Одинокий Волк ничего не говорит. Только стоит и смотрит.

— Садись в машину, — командует отец. — А я поболтаю с твоим новым приятелем.

Голос у него мягкий как мох, но она не осмеливается возражать. Послушно садится на заднее сиденье и смотрит, как отец подходит к ее любимому. Они стоят совсем близко и о чем-то едва слышно говорят. Точнее, говорит в основном отец. Она видит, как отчаянно он жестикулирует. Одинокий Волк слушает. Лицо его багровеет, но он только кивает в ответ. Когда он поворачивается, чтобы уйти, она опускает стекло и ждет, что он пошлет ей взгляд или бросит слово, хоть что-нибудь, что даст ей надежду. Но он возвращается в машину, переключает передачу и выезжает на шоссе, так и не посмотрев в ее сторону.

Отец открывает заднюю дверцу и сует руку ей за шиворот. Ему нужна цепочка с сердечком. Резко срывает украшение с шеи и убирает себе в карман.

— Ты его больше никогда не увидишь, — говорит он. — По крайней мере, пока я жив.

Всю зиму она приходила на стоянку. Пробиралась через снег, стояла там в свете северного сияния и ждала. Молчаливые ели составляли ей компанию. Мороза она не замечала. Но Одинокий Волк не приходил. Она думала о карте, которую ему отдала, о его словах, что они все исправят. Пустынная дорога лежала перед ней.

Теперь они снова одиноки — каждый в своей берлоге. Но она отказывалась верить, что никогда больше его не увидит.

Ее разбудил голос Видара. Надрывный, он раздавался в обледеневшем дворе. Полуголая, полусонная, она вышла из дому и пошла на этот горестный крик из леса. Шла среди сосен, подсвеченных утренним солнцем, по тропинке, ведущей к озеру. Дымка над водой еще не успела рассеяться. Ей не видно было домов на другой стороне озера, но она знала, что жизнь там уже просыпается. Одинокий собачий лай метался по лесу. Невозможно было определить, откуда он идет. Под ногами хрустела подмерзшая трава. Голос Видара затих. Холод проник сквозь одежду. Ее бросало то в зной, то в холод. Сон как рукой сняло. Но ощущение, что Видар где-то рядом, не уходило. Она чувствовала, что он тут, в лесу.

Внезапно сбоку от тропинки возник дом Серу-дии, и Лив инстинктивно отпрянула назад в лес. На поляне раздавались птичьи трели. Приглядевшись, она заметила скворечники и кормушки, развешанные на деревьях как елочные игрушки. Земля была усыпана семечками и шелухой, и повсюду были птицы — звонкие и голодные. Заслышав ее, они замахали крыльями и вспорхнули на деревья.

Голос раздался из ниоткуда:

— Кто это крадется тут и распугивает моих птиц?

Среди елей стояла Серудия. Солнце светило ей в спину, делая похожей на ангела с картины. Белые волосы вырывались из-под шапки и падали на сморщенное лицо. Светлые глаза сияли.

Лив вышла из-за дерева.

— Это я, Лив. Я не хотела вспугнуть птиц. Я ищу папу. Он мне сегодня приснился.

Старуха завертела головой, пытаясь найти женщину глазами. Ее взгляд замер где-то рядом с Лив. Серудия подняла вверх кулак, медленно разжала пальцы и высыпала семена в мох. Птицы мигом слетелись на угощение.

— Видар вернется, когда захочет, — произнесла она. — Он всегда так делал.

Под пальто у нее была только ночная сорочка. Белый подол волочился по мокрой земле.

Но не это заставило Лив ахнуть, а шапка на несколько размеров больше, болтающаяся на голове. Было в этой красной шерсти что-то знакомое…

— Откуда у вас эта шапка?

Серудия схватилась за шапку. Птицы истошно верещали.

— Я ее нашла. Она валялась на поляне.

— Это папина шапка. Это мама ее связала.

От страха голос стал совсем тонким. Она метнулась к старухе, стянула с нее шапку и прижала к груди. У Серудии челюсть отвисла от удивления. Она несколько раз моргнула, но ничего не сказала. Лив поднесла шапку к лицу и вдохнула запах леса, сырости и мази для рук. Запах был такой сильный, словно отец стоял рядом.

Бросив последний взгляд на старуху, Лив обернулась и побежала.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Лесопильная машина протянула свою железную руку к дереву и любовно обхватила ствол. Снизу приблизилось лезвие пилы. Кора и щепки полетели во все стороны. Сосны дрожали на ветру. Белесое солнце наблюдало за происходящим, карабкаясь вверх по небосклону. Когда оно оказалось в самой высокой точке, машина затихла, сидевший в кабине мужчина снял наушники с головы и потянулся до хруста костей. Спрыгнув на землю, он окинул взглядом поваленные деревья. Потом расстегнул ширинку и помочился в кусты. Закончив, направился к заброшенному дому среди деревьев. В ярком свете солнца дом имел жалкий вид. Открытая входная дверь болталась на петлях, сливная труба поросла мхом.

Мужчина сел на крыльцо, и старые доски заскрипели под его тяжестью. Из сумки на плече достал термос и бутерброды в пленке. Ел и слушал, как ветер свистит в старом доме. Ветром приносило неприятный запах, отчего еда казалась невкусной. Мужчина открутил крышку термоса и вдохнул кофейный пар. Бросив взгляд на кабину лесопильной машины, он пожалел, что не остался перекусить там.

Без всякого аппетита доел бутерброд и поднялся. Шагая обратно по высокой траве, он еще сильнее ощутил неприятный запах, от которого к горлу подступала тошнота. Обернувшись, посмотрел на дом. Что, если там лежит покойник? Ноги сами собой пустились в бег. Но запах не отпускал. Запнувшись о траву, мужчина остановился и заметил чуть поодаль заброшенный колодец. Прижал край рубахи к носу и медленно пошел вперед. Ему было страшно, все его естество вопило вернуться в кабину, но что-то гнало вперед. Пусть и медленно, ноги сами несли его к колодцу. Колодец прикрывала деревянная крышка. Он сдвинул ее, и из колодца вырвалась целая туча мух. Не дыша, он склонился над отверстием. Ржавая цепь свисала вниз, исчезая во мраке. Он дернул за цепь, но она не сдвинулась с места. Чтобы там ни было опущено вниз, он это вытаскивать не будет. Вонь стояла такая, что его стошнило на мох. Согнувшись, он выблевал весь свой обед. А когда выпрямился, заметил кровь. Темные пятна на белом мху и камнях колодца. От ужаса он так резко отпрянул, что шлепнулся спиной на траву. Тут же вскочил и бросился бежать к машине.

Когда он захлопывал дверцу кабины, к небу взлетели сотни черных птиц.

РАННЕЕ ЛЕТО 2002 ГОДА

Аромат новой жизни щекочет ноздри. По вечерам она по-прежнему сидит напротив отца в кухне, но это не имеет никакого значения. Ей нет больше до него дела. Голова полнится мыслями о будущем. Она смотрит на дорогу за окном и считает ночи и дни до того, как обретет свободу. Водянистые глаза отца глядят на ее поверх очков. Он догадывается, что она планирует побег. Что бредит свободой.

Пока она в школе, он обыскивает ее комнату, роется в ящиках, ищет секреты. Она знает, что он просматривает ее одежду, читает ее дневник. Но в дневнике она пишет разные глупости, только то, что ему можно прочитать. Ее настоящие секреты спрятаны в лесу.

Она делает крюк, чтобы убедиться: не следит ли кто, и сворачивает к болоту. Не каждый отважится зайти в эти места. Дойдя до охотничьей вышки, опускается на колени и ползет последние метры. Прислушивается к каждому шороху. У вышки сидит и ждет, пока успокоится дыхание. Потом взбирается по узкой лестнице и подползает к бойнице. Окидывает взглядом отцовские земли и представляет, что он идет спиной к ней. Невидимое ружье лежит у нее в руках. Она поднимает его, прицеливается и нажимает на курок.

Отец падает навзничь. Тело дергается, он похож на рыбу, вытащенную из воды. Зажмурившись, она четко представляет эту картину, но звонкие дрозды возвращают ее в реальность.

Пальцы отыскивают нужную доску в стене, отводят в сторону и достают скрытые за ней сокровища. С бешено бьющимся сердцем она раскрывает один пластиковый пакет за другим. Пакетов три, а внутри — пачки с купюрами. Она взвешивает пачки на ладонях, пересчитывает каждую купюру. Пальцы вибрируют от возбуждения. Кровь бурлит в жилах. Скоро начнется новая жизнь. Скоро.

Но приходит лето, а деньги по-прежнему лежат в тайнике. На нее напала какая-то хворь. Ее постоянно тошнит, и у нее совсем нет сил. Она чувствует себя бесконечно усталой. Каждую ночь она решает уйти на рассвете, но утром снова оказывается на холодном полу в ванной комнате, склоненной над унитазом. Отец нервничает под дверью.

— Что с тобой?

Работать — это как играть в театре. Лиам весь вспотел в своей униформе. Воротник, застегнутый на все пуговицы, царапает чисто выбритую шею. В зеркале в комнате отдыха он выглядит как обычный работник, но все равно ему с трудом дается эта роль. Стоя за кассой, он не осмеливался посмотреть покупателям в глаза. Монотонным голосом желает им хорошего дня, словно реплика записана на магнитофон. Ему казалось, что они насмехаются над его бритой мордой и рабочей униформой. Тебе нас так легко не провести, говорят их глаза.

Но Ниила был им доволен. Когда в магазине стало поспокойнее, он подошел к Лиаму с чашкой кофе.

— Ты быстро учишься.

Только одна фраза, но Лиам весь покраснел и залпом выпил обжигающий кофе, стараясь не подавать вида, что его тронула похвала. Сама работа была простой. Сложность заключалась в том, что надо было иметь дело с людьми, а к этому Лиам не привык.

Все произошло очень быстро. Первые выходные были пробными, но уже в понедельник Ниила позвонил и спросил, не хочет ли он поработать в будни:

— У одной моей сотрудницы проблема, — сказал он, — отец пропал.

— Конечно, — поспешил ответить Лиам, — я приду.

И вот он стоит весь в поту в ярком свете ламп и изображает из себя обычного человека. После обеда посетителей немного. Большинство только заправиться приезжают. Ниила показал ему, как следить за насосами и попросил фиксировать номера машин. Глаза лучше любой камеры. Спокойствие Ниилы заражало. Его голос был похож на ветер в густом лесу — и не слышен почти. Лиам заметил, что, когда Ниила говорит, у него успокаивается пульс.

— Ты куришь? — спросил хозяин.

— Бывает.

— Можешь брать перекуры, если хочешь. Только скажи.

— Вообще-то я хочу бросить.

Ниила недоверчиво посмотрел на него.

— Не будь так суров с собой. Это хорошим не кончится. Должны же в жизни быть какие-то удовольствия.

Он ушел к себе в кабинет, оставив Лиама одного за кассой. Простой жест, говорящий, что он, Лиам, справляется с задачей. Что ему можно доверять.

Она, должно быть, вошлд через задний вход, потому что Лиам не слышал ее прихода. Стоя спиной к прилавку, он пополнял сигаретную полку, когда она внезапно возникла рядом. Дочь Ви-дара Бьёрнлунда. Она была в старой куртке на несколько размеров больше. На бледном лице просвечивали синие жилки. Больше похожа на фарфоровую куклу с пластиковыми глазами, чем на живого человека.

— Ты кто?

— Я — Лиам, я здесь работаю.

— И с каких пор?

— С недавних.

Она не похожа на отца. Совсем не похожа. Лиам обвел взглядом гладкий лоб, губы, волосы, собранные в хвост. Ничего общего со стариком. Но, может, живых нельзя сравнивать с мертвыми.

Женщина протянула руку. Он отложил в сторону блок сигарет и пожал ее холодные пальцы. От этого пожатия мурашки выступили на коже. Он боялся посмотреть ей в глаза. Боялся, что она прочитает в них всю правду про него.

— Лив Бьёрнлунд, как ты уже знаешь.

— Ниила сказал, что ты эту неделю не работаешь.

— Вот как?

— Сказал, у тебя проблемы в семье, что твой отец пропал.

От этих слов она пошатнулась, но быстро взяла себя в руки и нагнулась к нему.

— Я знаю, кто ты, — прошептала она.

Лиам искал глазами пути отхода. Ее лицо было так близко. Она изучала его. Каждую черточку его враз ставшего пунцовым лица. Подступила паника. Что, если она видела его в Одесмарке в одну из тех ночей?

— Вы с братом тут подворовываете, — сказала она.

— Это было давно.

Уголки губ приподнялись в улыбке.

— Не бери в голову. Я тебя не обвиняю. Ниила имеет слабость ко всему, что нуждается в починке. Включая людей. Думаешь, как я тут оказалась?

Лиам робко улыбнулся в ответ. Взгляд упал на ее обувь — мужские ботинки на несколько размеров больше, все перемазанные землей. Джинсы выглядят не лучше — мокрые, грязные. От нее плохо пахло — потом и трухлым сеном. Она была похожа на человека в сложной ситуации, и Лиам почувствовал угрызения совести.

Прочитав его взгляд, женщина открыла рот, чтобы что-то сказать, но ей помешал вой полицейских сирен. Мимо заправки на полной скорости пронеслись две машины с включенными синими огнями, взметая брызги воды.

— Что случилось? — спросила она.

— Понятия не имею.

Но женщина уже бежала к дверям, гремя ботинками. Остановившись у заправочного автомата, она смотрела в сторону церкви, держась за грудь. Она выглядела такой маленькой. Казалось, рухнет в любой момент.

Из кабинета высунулся Ниила.

— Ну, началось! — бросил он на ходу, выскочил на улицу и обнял Лив.

У Лиама сердце ушло в пятки. Полиция направлялась на север — в сторону Одесмарка. И у него было чувство, что все кончено. Для него кончено.

Он оперся руками о прилавок. Зажмурил глаза и увидел Видара, как он лежит во мхе — синеватая кожа и открытый рот. Может, там уже побывали звери и оглодали останки до неузнаваемости. Лес по-своему справляется с покойниками.

Ниила с Лив вернулись в магазин. Хозяин, бережно поддерживая, повел ее на склад. По пути она обернулась и послала Лиаму долгий многозначительный взгляд. Словно говорила, что у них есть общий секрет. Что она все знает.

Плечи горели от усилий, но она снова и снова заносила топор. Колола дрова с такой яростью, что слышно было на всю деревню. Она даже не заметила его приближения, пришлось закричать, чтобы прекратила. Холодный дождь она тоже не замечала. Только когда топор выпал из рук, к ней вернулась чувствительность: она ощутила холодную воду на затылке и острую боль в плечах.

Симон накинул ей куртку на плечи и повел к дому, словно она была скотиной, которую загоняют в тепло на ночь. Лив поскользнулась на мокрой траве, но удержалась на ногах.

— Надо же мне было чем-то себя занять.

Хассану она позвонила с заправки. По голосу было слышно, что у него есть новости, но он отказался сообщать их по телефону. «Мы к вам приедем», — сказал он. Но часы шли, а никто так и не приехал.

Они не стали включать свет. Сидели в темной кухне и смотрели на лес. В воздухе висела тревога. Лив вышла в гостиную и налила себе стакан самогона, оставшегося от Видара. Вернулась в кухню, сделала пару глотков и протянула стакан Симону. Он жадно допил остатки. Это ее удивило. Ей хотелось, чтобы он что-то сказал, назвал ее жалкой, выразил сочувствие, что угодно. Но нет. Тишина оглушала. Сводила с ума.

Шлагбаум был поднят, и полицейская машина въехала прямо во двор. Наконец-то. Дождь шел сплошной стеной. Они вышли встретить их в прихожую. Хассан стянул шапку. Вода капала с волос на пол. Коллега помоложе маячил у него за спиной. Выражения лиц у них были такие скорбные, что им не пришлось ничего говорить.

— Он мертв, да? Отец мертв?

— Может, нам лучше войти? — спросил Хассан.

Его слова утонули в шуме дождя. Лив почувствовала, как кровь закипает в жилах. Вот оно. Теперь это происходит наяву. Она сделала шаг в сторону, пропуская полицейских в дом, и колени ее не выдержали. Схватилась за Симона и почувствовала, что его всего трясет. Ей сложно было сфокусировать взгляд. Ноги не держали. Но она отказывалась садиться. Ей хотелось крикнуть, чтобы они убирались, что она не хочет ничего знать. Им нет нужды ничегр; грворить о Видаре, потому что все и так понятно.

— Вы нашли его? — спросил Симон.

— Да, — ответил Хассан; голос его доносился словно издалека. — Мы нашли, но, к сожалению, он скончался. Его нашел рабочий лесопилки в пяти километрах к северу отсюда, в Гротрэске.

Вода все еще капала с его волос, пока он говорил. У Лив пересохло во рту, язык прилип к гортани. Гротрэск. Что там забыл Видар? Этого не может быть. Она посмотрела на Симона. Вся краска сошла с его лица. Подбородок дрожал. Она схватила его руку и сжала. Пальцы у него были просто ледяные. Перед глазами мелькнула картина — Видар лежит в лесу, уставившись незрячими глазами в небо, присыпанный снегом. Она видела, как птицы садятся на его лицо, чтобы выклевать глаза.

— Что произошло? — нашла в себе силы спросить она. — Как он скончался?

— Мы не можем раскрыть подробностей, но, судя по всему, его убили.

Лив кивнула. Тело словно налилось свинцом, горло сдавило. Симон весь дрожал и стучал зубами. С трудом поднявшись, она принесла плед и накинула сыну на плечи. Полицейские следили за каждым ее движением, видно, боялись, что она сделает что-нибудь безумное. Она погладила Симона по спине. Внутри нее закипала ярость.

— Что вы наделали? — крикнула она полицейским. — Вы… вы напугали моего мальчика.

Видара больше нет. Он мертв. Слова гремели в ушах, но смысл не доходил до нее. Лив поймала себя на том, что высматривает в освещенном луной лесу отца. И несмотря на все сказанное полицией, она видела его в тени деревьев. Он смотрел на нее и улыбался.

— Хотите, мы кому-нибудь позвоним? — спросил Хассан. — Друзьям или родственникам.

— У нас никого нет. Только мы вдвоем.

Хассану было жаль их, он вздохнул. Потом спокойным тоном начал говорить, что им нужно просчитать все действия Видара накануне убийства. Лив кивнула и что-то пробормотала в ответ.

В голове у нее была каша, но она старалась этого не показывать. Симон вышел в туалет. Ей больше не на кого было опереться. Тем не менее она старательно кивала, чтобы Хассан и его коллега не заметили, что она и правда на грани срыва.

Лив не могла сказать им, что не верит, что отец мертв, что он в любую минуту может войти в дверь. Она попыталась припомнить дома в Грот-рэске — дом Большого Хенрика, дом Гранлундов, но, как ни пыталась, не могла представить там Видара. Взгляд ее остановился на рябине за окном. Ей показалось, что между ветвей болтается петля.

— Он повесился? — пролепетала она.

Хассан покачал головой.

— Как я сказал, это не самоубийство.

Она слышала его, но не желала понимать.

— Моя мама повесилась, — кивнула на рябину, простиравшую ветви к небу.

Хассан проследил за ее взглядом, но не понял, что она имеет в виду. Он гслишком молод. Это произошло еще до его рождения. Кристина Бьёрн-лунд повесилась в Вальпургиеву ночь. Лив не могла этого помнить. Но эта картина была выжжена у нее в мозгу. Свадебное платье, волочащееся по земле. Ветер, рвущий длинные черные волосы. Все те разы, когда она жалела, что это мама, а не Видар, покончила с жизнью, бросив ее одну.

Симон долго сидел в туалете. Хассан спросил, нет ли там лекарств или чего-то еще, что может ему навредить. Лив покачала головой.

— Он просто хочет выплакаться один.

Видар терпеть не мог плачущих мальчиков, и еще в раннем детстве Симон научился прятаться, чтобы излить свое горе. Но она не стала им этого говорить. Полицейские думают, что она не в себе. Это читалось в их полных тревоги глазах. Они думают, она ничего не поняла. Потому что речь идет не о самоубийстве. Видар себя не убивал. Кто-то другой его убил. Истина постепенно доходила до нее.

— Я хочу его увидеть, — пробормотала она. — Могу я его увидеть?

На заправку заехала полицейская машина. Лиам оглянулся в поисках путей отхода. Ниила раскладывал яблоки. Они были такого же цвета, как и его щеки. Повернувшись к Лиаму, он спросил:

— Как у тебя дела?

— Хорошо.

— Скажи, если возникнут вопросы.

Он был добрым, даже слишком. Может, он притворяется? Может, это такой отвлекающий маневр? Пытается запудрить Лиаму мозги, чтобы скрыть свои истинные намерения. По телу пробежал холодок. Какой он дурак, что решил искать работу здесь.

Полицейский вышел из машины. Лиам его узнал. Молодой, из тех, кто испытывает потребность показать, на что они способны. Он помахал Лиаму, словно они были знакомы. Лиам неуклюже поднял руку в ответ. Напомнил себе, что ему нечего опасаться. Что он теперь тоже работает и платит налоги. И имеет право на уважение.

Посетители замечали, что работа на заправке ему в новинку, но были терпеливы и благожелательны. Он видел в их глазах одобрение. Нужно просто расслабиться и перестать думать. Как дети, когда учатся кататься на велосипеде. Нужно ехать, а не думать. Но он не мог перестать думать. До двери склада, до машины и свободы всего семьдесят пять шагов. Можно преградить преследователям путь, опрокинув полку с консервами и яблоками. Они не смогут его остановить — ни Ниила, ни полицейский. Старое убежище в лесу, которое они построили с Габриэлем в те дни, когда им часто приходилось прятаться, еще стоит. Какие наивные они были в молодости. Не понимали, что со временем все станет только хуже.

Время шло. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем полицейский вернул шланг на место. Он заплатил картой, не заходя в магазин. Бросив последний взгляд на Лиама, сел в машину и уехал. Вот и все. Ниила насвистывал у полки с фруктами, не догадываясь, какая драма творилась внутри Лиама. Как близко он был к срыву.

Мобильный вибрировал в кармане, требуя внимания. Он испугался, что звонит мать, что с Ваней что-то случилось, но, проверив телефон в паузе между посетителями, увидел на дисплее имя Габриэля. Брат снова и снова названивал ему. Лиам решил не отвечать.

— Это твой телефон вибрирует? — поинтересовался Ниила. Неужели у него такой слух?

— Да.

— Девушка звонит?

— У меня нет девушки.

— Можешь взять перерыв и перезвонить.

— Спасибо, в этом нет нужды.

— Как хочешь. Не забывай брать перерывы. Отдых — это важно.

Смена подошла к концу. Перерыв Лиам так и не взял. С тяжелой головой вышел в складское помещение и пошел к черному входу. Проходя мимо полки с батарейками, поймал себя на мысли о том, по какой цене их можно загнать. Пристыдил себя за эти мысли. Сунул сигарету в рот, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и открыл дверь. Запах мусора ударил в нос.

Не успели глаза привыкнуть к темноте, как на него обрушился удар. Белая вспышка перед глазами, острая боль, и за ней теплая кровь из носа. Он пошатнулся, зашарил руками в поисках двери, но она уже захлопнулась. Еще один удар. Он вскинул руки, чтобы прикрыться. Руки вцепились ему в горло и цачали бить головой о кирпичную стену. Кровь ручьем стекала по подбородку за шиворот.

Полиция сказала, что Видара они смогут увидеть, но о том, как он умер, им не скажут. Это может повредить расследованию. Лив решила, что, может, это и к лучшему. Самое главное — увидеть его и убедиться, что он действительно мертв.

Она сжала руку Симона в своей. Сына била мелкая дрожь. Ее тоже трясло. Глаза жгло от бессонной ночи. Но она не плакала.

Лес расступился, сменившись домами. Из-за уличного освещения не видно было звезд на небе. Они проехали через мост над черной рекой. Одинокий прохожий пригнулся под зонтиком. На другой стороне дороги светилась неоновая вывеска закусочной. Лив подумала, что это неправда, отец не может тут быть. Видар всегда держался от города подальше.

Оставив машину на подземной парковке, они вошли в лифт. Рука Симона была в ее руке. Лифт остановился на нужном этаже, они вышли и пошли по длинному коридору с закрытыми дверями. От их шагов раздавалось гулкое эхо. Противно пахло дезинфицирующим средством.

Хассан пропустил их в комнату, стены которой были выложены потемневшей от времени кафельной плиткой. Казалось, что стены кровоточат. На стене перед ними располагался ряд четырехугольных дверок. У Лив сдавило горло. Она до боли сжала потную руку Симона.

— Уверен, что выдержишь?

— Я хочу увидеть дедушку.

Темноволосая женщина в синей больничной униформе подошла к ним.

— Идите за мной.

Лив почувствовала, как все внутри сжимается от страха. Ее удивило, что в этой комнате ничем не пахло. Интересно, как им удалось прогнать запах смерти?

Видар лежал на каталке из нержавеющей стали. Она перестала дышать. Это была всего лишь оболочка. Серая, безжизненная кожа. Все, что осталось от Видара. Лицо в ссадинах, которых у него не было при жизни. Словно его искусали дикие животные. Тело было прикрыто белой простыней, но она могла представить, в каком оно состоянии — разодранная в клочья кожа, темная дыра на месте сердца.

Руки лежали неподвижно. Лив протянула руку и коснулась пальцев. Они больше не были скрюченными — смерть распрямила их, вот ведь как бывает.

Симон рядом с ней зашелся в рыданиях. Лив притянула сына к себе, прижала голову к груди, чтобы он не видел трупа на каталке. Сама же она не могла отвести глаз от покойника. Глаза ее оставались сухими. Она не плакала, не кричала, не проклинала. Только стояла, смотрела на мертвого отца и чувствовала, как в груди поднимается тихое ликование.

Она кивнула Хассану:

— Это он. Отец.

— Так вот где ты работаешь? Не мог места получше найти? Из всех заправок выбрал ту, где работает его дочь?

— Это Ниила взял меня сюда. К ней это никакого отношения не имеет.

Габриэль замахнулся для нового удара, но на этот раз Лиаму удалось увернуться. Но он не удержался на ногах и полетел в лужу. Одежда тут же промокла. Габриэль возвышался над ним. По его дергающимся движениям было видно, что он под кайфом. Лиам сжал нос пальцами, останавливая кровь, и бросил взгляд на дверь — надо было убедиться, что никто их не слышит. Если сейчас появится Ниила, выставит за порог не раздумывая.

Габриэль пнул его ногой.

— Иди в машину. Прокатимся.

Лиам вел, а Габриэль показывал дорогу. Они заехали в лес, и эта дорога, кажется, давно уже никуда не вела. В лесу было сыро, из-за тумана все расплывалось перед глазами.

Габриэль то и дело поглядывал на него.

— Тебе нельзя доверять. Ты не думаешь головой. Не думаешь мозгами, — бубнил он.

У Лиама встал перед глазами старик. Все произошло так быстро. Словно свечу задуть. Пара секунд, и человека нет. Он покосился на куртку Габриэля, пытаясь рассмотреть, что под ней спрятано. Пальцы брата сновали по карманам в поисках сигарет или зажигалки. Лиам боялся дышать.

— Прикинь, что я почувствовал, когда проходил мимо и увидел тебя на ее месте!

— К ней это не имеет никакого отношения.

— Что, угрызения совести, да? Ты ее жалеешь?

— Не говори ерунды.

Дорога пошла вверх. Лес поредел, высокие деревья сменились низкими, открывая взгляду темное беззвездное небо. Ваня уже легла. Сегодня он не успеет пожелать ей спокойной ночи, подумал Лиам.

Все вокруг тонуло в темноте. Но нетрудно было представить, что внизу на километры простираются леса, озера и болота. Настоящий лесной океан. Лиам узнал это место, они были тут в детстве. Отец иногда заталкивал их в машину, говорил матери, что его все достало, что он забирает детей и сматывается с ними навсегда. Однажды они приехали сюда. Отец размахивал руками и говорил: «Тут, наверху, мы построим дом. Чтобы никто больше не смел смотреть на нас свысока!»

Машина остановилась, и они как по команде распахнули дверцы, впуская холодный воздух. Лиам бросил взгляд в зеркало заднего вида. Запекшаяся кровь под носом — не так страшно.

— Зачем мы тут? — спросил он.

Габриэль не ответил. Сунув руку под куртку, быстро вытащил пачку сигарет, но Лиам успел заметить пистолет. И тут же перевел взгляд на деревья, прикидывая расстояние, — успеет ли убежать, если представится такая возможность? В темноте брату его не найти.

Вдруг послышался шум мотора, и вскоре показалась старая машина. В белом свете работающих фар Лиам узнал ее. Юха.

— Что мы скажем?

— Ничего. Держи рот на замке. Ты уже достаточно дров наломал.

Водительская дверь открылась. Юха оставил фары включенными и сделал крюк, чтобы подойти к ним сбоку. Двигался он с гибкостью дикой кошки. Бороденка свисала на грудь. Одет он был в мешковатую одежду, под которой много чего можно спрятать. Габриэль вылез из машины и жестом приказал Лиаму последовать его примеру. Лиам сдавил челюсти, зуб тут же пронзило острой болью.

Юха стоял спиной к свету, и лица его не было видно. Ноги нервно топтали гравий. Габриэль подошел к нему и протянул обычный товар. Юха взял пакет, но проверять травку на качество не стал. Белки его глаз блестели в темноте.

— Я хочу узнать, что произошло, — сказал он, убрав траву.

— Ты о чем?

— О том, что случилось в Одесмарке. Я хочу знать, что произошло.

Юха сделал шаг вперед. Ветер трепал его волосы и доносил запах немытого тела. Лиам держался в отдалении. Ему было страшно. Страшно, что между ними и Юхой вот-вот разразится ссора.

— Тут травы на два месяца, — сказал Габриэль. — Потом тебе придется искать других поставщиков.

Юха медленно сунул руку под куртку. Лиам замер, но бородач всего лишь достал купюры из внутреннего кармана и протянул братьям.

— Я живу один, — сказал он, — но, как вы знаете, от птичьих трелей никуда не денешься, и птички мне напели, что Видар Бьёрнлунд мертв, что кто-то его прикончил. И я подозреваю, что вам об этом известно куда больше, чем мне.

Габриэль пересчитывал купюры, притворяясь, что не слышит вопроса. Лиам держался в тени.

Взгляд его метался между лесом, небом и темной долиной внизу. Ему хотелось сказать Юхе, чтобы он садился в машину и уезжал, что опасно испытывать терпение Габриэля.

— Вот те на! — воскликнул Габриэль. — Сегодня нам удалось наскрести всю сумму. Премного благодарны.

Он положил деньги в карман джинсов и кивнул Юхе.

— Я выбрал для тебя самую лучшую травку. Она избавит тебя от всех ненужных мыслей, роящихся у тебя в черепушке. Стопроцентная гарантия. А теперь я хочу, чтобы ты сел в свою развалюху, поехал в свою хибару и забыл о нашем существовании.

Но Юха остался стоять на месте. Он тяжело дышал, словно каждый вдох давался с трудом.

— Это я послал вас в Одесмарк, — произнес он. — И я хочу знать, что произошло. Думаю, я имею на это право.

Габриэль расхохотался. Бросив взгляд на Лиама, он скомандовал:

— Садись в машину. Мне надо поговорить с Юхой наедине.

Против воли Лиам послушался. Земля качалась под ногами, кровь бурлила в жилах. Он сел за руль, испытывая искушение завести машину и уехать, оставив их тут одних, но Габриэль вытащил ключи. Наверное, догадывался, что брат попытается улизнуть. Закрыв дверцу, Лиам вытер руки о джинсы. Проверил нож под сиденьем, но не стал доставать. Если начнется драка, он не будет вмешиваться.

Габриэль нагнулся к Юхе, лиц не видно, только руки жестикулируют в темноте, пальцы порхали как мотыльки. Голова Юхи дернулась, словно он кивнул, поддакивая. Лиам опустил окно на сантиметр, но не мог ничего расслышать.

Наконец брат выпрямился и хлопнул Юху по плечу. Юха стянул шапку, почесал макушку и снова натянул. Теперь движения у него были спокойнее. Бросив взгляд в сторону машины, он помахал на прощание. Лиам дернулся, как от удара, и робко помахал в ответ. Габриэль и Юха пожали друг другу руки. Будто и не было никакой враждебности. О чем бы они ни говорили, они сумели договориться.

Юха сел в свою развалюху и уехал. Лиам сидел и чувствовал, как у него гудит в ушах.

Хассан и его коллеги снова и снова спрашивали: у Видара были враги? Кто-то желал ему зла? Он с кем-то ссорился? Лив с Симоном опрашивали в разных комнатах. Их дом стал похож на тюрьму. Не комнаты, а камеры, двери в которые нельзя было закрывать. Включенный повсюду свет резал глаза. Вся их жизнь была выставлена на обозрение. Полицейские сновали между машиной во дворе, сараями и сейфом для оружия. Чужие руки перерывали содержимое шкафов и ящиков, вытаскивая на свет все, что лежало там столько лет: фотографии, ценные бумаги, ночную сорочка Кристины, все эти годы провисевшую в шкафу Видара.

После допроса Лив сидела, обняв сына рукой, вместе они были островком в бушующем море, к которому полиции было не подступиться.

Но стоило полиции уехать, как заявилась Фелисия. Вошла без стука и сразу направилась в комнату Симона, как будто не замечая Лив. Как злой дух скользнула по темному дому, и Лив притворилась, что ничего не видит и не слышит.

Потом Лив долго стояла в коридоре, прислушиваясь к их голосам за закрытой дверью, и страдала от одиночества.

Под конец она не выдержала, стукнула костяшками пальцев в дверь и, не дожидаясь ответа, приоткрыла ее. Фелисия сидела на кровати, опираясь спиной на пожелтевшие обои. Голова Симона покоилась на ее коленях. Красное от рыданий лицо сына было повернуто к экрану компьютера. Фелисия пальцами расчесывала ему волосы.

Лив кашлянула, привлекая их внимание.

Фелисия, я не знала, что ты здесь.

— А где мне еще быть?

Тот же вызов в глазах, та же озорная улыбка, как когда она балансировала на льдинах.

— Хотите есть?

Переглянувшись, они в унисон покачали головами: нет.

— Что вы смотрите?

— Кино, — ответил Симон.

Лив еще немного постояла в дверях, судорожно сжимая дверную ручку и придумывая, что бы еще сказать, чтобы вовлечь их в разговор. Больше всего ей хотелось войти в комнату, сесть рядом, достать бутылку из-под кровати и приложиться к горлу. Но было совершенно очевидно, что ей тут не место, что ее тут не ждут, и единственное, что ей оставалось, это прикрыть дверь спальни и вернуться в пустую кухню.

В кухне она раскурила трубку Видара и, приоткрыв окно, выкурила. Ветер принес с собой голоса. Говорили где-то рядом. Соседи? С трубкой во рту она вышла в прихожую, надела ботинки и куртку. Подумав, сняла ключи с крючка и заперла дом вместе с подростками. Ключ плохо проворачивался в замке — в последнее время она оставляла дверь открытой, ожидая, что Видар вернется. Накинула капюшон и пошла в лес.

У костра на берегу озера спиной к ней сидели Дуглас, Эва, Карл-Эрик и еще двое. Пламя поднималось высоко к небу. Лив замешкалась, собираясь с мыслями, но Дуглас, обернувшись, заметил ее и позвал к ним. Его красное лицо лоснилось от жара.

— Лив, присаживайся. Тебе не стоит быть одной.

Под взглядами соседей она неохотно подошла к костру. Йонни тоже был там. Он поднялся, освобождая для нее место. Когда она села, он попытался накрыть ее руку своей, но Лив скрестила сжатые в кулаки руки на груди. Видно было, что его это обидело. Но Лив знала: если она подпустит его близко, то не сможет больше контролировать себя. Нельзя допустить, чтобы в деревне узнали о ее постыдном секрете… нет-нет, не об их отношениях с Йонни, а о том облегчении, которое она испытывала, узнав о смерти отца. Никакого сожаления — у нее было чувство, что все наконец закончилось. Что теперь начнется настоящая жизнь.

— Что вы тут делаете? — спросила Лив.

— Сидим и пытаемся понять, что за чертовщина творится в нашей деревне, — сказал Дуглас; голос у него вибрировал, а взгляд был прикован к Йонни, в глазах — вызов. — Человек мертв, и кто-то должен за это ответить.

— Вот как…

Лив переводила взгляд с одного хмурого лица на другое. Только на лице Серудии читалась грусть. Губы старушки подрагивали, в глазах стояли слезы. Или это только кажется? Зря она пришла сюда. Если и раньше общение с людьми не приносило утешения, то теперь тем более. Ей казалось, что Видар стоит в тени елей и костерит всех по очереди с присущей ему жгучей ненавистью. Ненависть была самым ярким его чувством.

— Полиция вверх дном перевернула всю нашу усадьбу, но они так и не сообщили мне ничего вразумительного, — сказала она.

— У нас снюты[2] тоже были, — сказал Дуглас и сплюнул на землю. — Кажется, они считают, что мы, деревенские, способны убить своего.

Лив вздрогнула. Ее удивило, что Дуглас назвал Видара «своим». Вот бы отец удивился. Удивился и одним словом поставил бы на место. Соседи отца всегда презирали. Серудия не в счет — она просто выжила из ума.

Карл-Эрик поднес фляжку к губам, сделал глоток и передал по кругу. Все молчали. Лив ловила на себе любопытные взгляды. Не на себе, приглядывались к ним с Йонни. Нетрудно догадаться, что они думают. Дочь Видара Бьёрнлунда и чужак с юга — более чем достаточно, чтобы по деревне пошли сплетни.

Получив фляжку, она сделала пару глотков, радуясь согревающему теплу. Но легче не стало. Даже в пламени костра ей мерещился Видар. Хотя она видела его мертвым в морге, отец был повсюду. А в морге… В памяти прочно засели его руки в пигментных пятнах, с обручальным кольцом на узловатом пальце. Ей вспомнилась давнишняя весна, когда она училась кататься на велосипеде, упала и расцарапала лицо. Видар поплевал на ладони и вытер ее щеки собственной слюной. Почти что вылизал, как дикие звери вылизывают своих детенышей. Ветер, шелестящий в кронах деревьев, принес его голос, надрывный, умоляющий: «Если ты меня оставишь, я не знаю, что сделаю».

Разговор зашел о машинах, иногда проезжающих через Одесмарк. Это кто-то из водителей причастен к смерти Видара, говорила Эва, мало ли, чем старик им насолил.

В то утро, когда Видар исчез, Лив видела машину. Она ехала очень быстро и чуть не слетела в канаву. Темная… Сказала ли она о ней полиции?

У костра сидеть было жарко. Воротник прилип к затылку, да еще и Йонни придвинулся ближе. Она знала, что так принято у обычных людей — искать другу друга защиты и утешения. Но на нее близость оказывала обратный эффект — заставляла нервничать, расчесывать нестерпимо зудящую кожу. Она вскочила; спиртное придало легкости в движениях.

— Я оставила Фелисию и Симона одних в доме. Мне не стоило этого делать.

После жаркого костра вернуться в холодный лес было все равно что нырнуть в ледяной родник. Лив замерла и вдохнула полной грудью холодный воздух. За спиной раздались голоса, зовущие ее в темноте. Тебе нельзя быть одной, кричали они. Отчаяние в этих криках заставило ее ускорить шаг.

В свете фар казалось, что лес полон привидений. Проселочная дорога извивалась ужом в темноте. Лиам вцепился в руль обеими руками, больше всего ему хотелось позвонить матери и услышать, что Ваня уже легла спать, что все хорошо, но телефон не ловил сеть. «Мне нужно домой», — снова и снова повторял он Габриэлю, но тот его не слушал. Курил на пассажирском сиденье и о чем-то думал, время от времени показывая Лиаму рукой, куда сворачивать. На вопрос, куда они едут, он не ответил. У Лиама было чувство, что он едет на собственную казнь, и никак не мог от него избавиться.

— Что ты сказал Юхе?

— Тебя это не должно волновать.

— У него не все дома. Если он будет трепать, нам крышка.

Габриэль обдал его сигаретным дымом.

— Откуда ты знаешь?

— Ты сам видел, как он живет. Юха скорее сдохнет, чем будет говорить со снютами. А если и будет, кто захочет его слушать?

Гравий сменился разбитым асфальтом. На одном из ухабов Лиам до крови прикусил щеку изнутри. Сбоку между деревьев блеснула вода, освещенная луной. На пути им не попалось ни одной машины, ночью здесь было безлюдно, но теперь Лиам знал, где они. Недалеко от поселка. Нужно сохранять спокойствие, смотреть на дорогу и не затевать ссору, тогда скоро он будет с Ваней. Он представил, как она спит в кроватке в его бывшей детской, в окружении потертых мягких игрушек и с мамиными камнями в ручонках. Он постелет себе на полу, как делал столько раз, и заснет под нежный звук ее дыхания.

Но Габриэль коснулся его плеча и сказал:

— Остановись вон там, на площадке для отдыха.

— Зачем?

— Останови машину, придурок.

Лиам счел за лучшее подчиниться. Он затормозил, стараясь не показывать, что ему страшно.

На стоянке был деревянный туалет, а рядом с ним — карта местности. В детстве они тут часто тусили. Изрисовывали туалет непристойностями и замазывали стрелки на карте. Пару лет назад на стоянке застрелили иностранца, приехавшего на сбор ягод. Люди потом долго об этом говорили, но преступника так и не нашли.

Открытая дверь туалета болталась на ветру. У Лиама мурашки побежали по коже.

— Мне нужно домой. Мать гадает, где я.

— Пусть гадает.

Габриэль ткнул его в шею пачкой сигарет. Шрам над губой блестел в темноте.

— На, покури.

Глаза брата были совершенно пустые, черные, как ночь за окном.

Лиам сунул сигарету в рот и заглушил двигатель. Чувствуя тяжесть во всем теле, вылез из машины. За деревьями жизнерадостно бурлила разлившаяся по весне река.

Габриэль кивком велел Лиаму идти вперед, к туалету. Сам пошел следом. У туалета стояла скамейка, воняло мочой, на земле валялся рулон туалетной бумаги. Губу, разбитую Габриэлем у заправки, саднило, было больно курить. Как он объяснит распухшую губу матери с Ваней? А Ни-иле? Оставит ли он его?

Габриэль оперся о шаткую стену. В глазах полыхало черное пламя.

— Помнишь сборщика ягод, которому прострелили башку? — спросил он.

— Конечно, помню.

— Черт, вся стена была заляпана мозгами. Такое никогда не забудешь.

У Лиама загудело в голове, гул был нестерпимый. Люди говорили, что дело было в наркотиках. Что сборщик с кем-то не поладил и поплатился за это жизнью. Но впервые Габриэль намекнул, что имеет отношение к убийству, может, и не сам убил, но был тут. Лиам изо всех сил старался не выдать эмоции, бушующие внутри.

— Зачем ты меня сюда привез? — спросил он.

Габриэль сверкнул зубами.

— А ты не догадался? Хочу, чтобы ты знал: я держу тебя под присмотром. Каждый твой шаг у меня под лупой. И мне нет дела, что ты мой брат. Малейшая оплошность — и тебе конец. Сечешь?

Скорее всего от страха, но в горле Лиама забулькал смех и вырвался наружу. Нервный хриплый смешок. Он швырнул недокуренную сигарету в Габриэля. Тот бросился на него, но Лиам успел схватить его за шею и потянуть вниз. Они покатились по мокрой холодной земле. Габриэль оказался сильнее, хотя наркотики замедлили его реакцию. Он сел верхом на Лиама и сжал горло. Холод от земли проникал сквозь одежду прямо в костный мозг. Стало трудно дышать. Габриэль, верхушки деревьев, неясные тени — все закружилось перед глазами. Из горла вырвался булькающий звук. Ваня… Ваня с ее беззубой улыбкой, залитая утренним солнцем… Мощным усилием Лиаму удалось спихнуть с себя брата, он вскочил и пнул Габриэля в грудь. Они дрались много раз, до сотрясения мозга и сломанных пальцев, но никогда еще Лиам не ощущал такой злости. Габриэль встал на четвереньки, потряс головой как собака, потом поднялся. Из ссадины на виске стекала кровь, но он этого не замечал. На губах гуляла улыбка.

— Клянусь, с каждым днем ты все больше похож на отца, — сказал Лиам, тяжело дыша.

— Да пошел ты!

Габриэль зажег новую сигарету и направился к машине, показывая, что драка закончена. Открыв дверцу с водительской стороны, он крикнул Лиаму:

— Я за тобой слежу. Не забывай. — Сел в машину и завел двигатель.

Лиам остался один в провонявшей мочой темноте.

Лив почти дошла до дома, когда заметила, что кто-то идет за ней по пятам. Йонни? Она осталась на веранде подождать. Но из-за деревьев выбежал не Йонни, а Карл-Эрик. Остановился и оперся руками о колени, чтобы перевести дыхание. Потом выпрямился, и их глаза встретились.

— Можно подумать, за тобой черти гонятся, — выдохнул он. — Летела быстрее бешеной собаки. Только пятки сверкали.

— Что тебе нужно?

— Ничего. Хотел убедиться, что ты добралась до дома.

Карл-Эрик подошел и прислонился к перилам. В темноте он казался моложе, морщины разгладились, глаза блестят. Лив старалась дышать ровно, чтобы успокоиться. На мгновение ей показалось, что ее преследует Видар.

— Видар мертв, — прочитал ее мысли Карл-Эрик. — Теперь все изменится.

— Я видела его собственными глазами в морге. Но все равно кажется, что он просто вышел на прогулку и в любой момент выйдет из леса.

— Тебе нужно время, чтобы свыкнуться с этим. Ты еще не оправилась от шока.

Лив не могла рассказать ему, какую пустоту ощущает внутри. Тело Видара в морге было оболочкой. Это не Видар. Еще ни разу со дня его исчезновения она не плакала. Ни когда Хассан сообщил ей новость, ни позже — в морге. Все, что она чувствовала, — странное облегчение в груди. Даже кожный зуд ее почти не беспокоил.

Карл-Эрик занес тяжелую ногу на ступеньку. Лив подумала, что нужно пригласить его зайти. Пора начать вести себя как все люди, уж теперь-то, когда Видара больше нет. Стоит, наверное, наладить контакты с деревенскими, прежде чем они с Симоном уедут. Но в обществе Карла-Эрика она всегда ощущала тревогу, похожую на ту, которую внушал ей Видар.

— Нам надо держаться вместе, хотим мы того или нет.

— А, кстати, какое родство нас связывает? — спросила Лив, зная ответ.

Карл-Эрик медлил с ответом. Сперва она решила, что он не расслышал вопроса: взгляд его был прикован к двери за ней.

— Мать Видара и моя мать были сводными сестрами по отцу. Но они не были знакомы, насколько мне известно. Твоя бабушка была незаконнорожденной. Двери маминого дома были для нее закрыты.

— Поэтому вы с папой не ладили?

Карл-Эрик фыркнул, обдав ее спиртными парами. Но он не производил впечатление пьяного. Скорее наоборот.

— Нет, у нас были проблемы посерьезнее.

— И какие же?

— Долго рассказывать. Я устал. Но загляни ко мне как-нибудь, и я тебе все расскажу.

Что-то в его голосе вызывало у нее желание поскорее скрыться в доме. Но она переминалась с ноги на ногу на скрипучих половицах веранды. Хотелось спросить, почему Видар считал его неудачником — о каких неудачах шла речь, но ее не отпускало ощущение, что отец стоит рядом в темноте и подслушивает. Он ненавидел, когда дочь встревала, а страх отцовского гнева засел в ней так глубоко, что от него не избавиться.

— Одно я тебе скажу, — глянул на нее Карл-Эрик. — Семью крепче делают не кровные узы, а стыд. Стыд сплачивает.

Его взгляд остановился на ней, и Лив перестала дышать. Тело ее не слушалось.

— Не знаю, о чем ты.

Карл-Эрик грустно улыбнулся.

— Думаю, прекрасно знаешь.

Порывом ветра принесло запах костра. Он нагнулся и прошептал, словно опасаясь, что их услышат:

— Что тебе известно об этом парне?

— О ком?

— О вашем арендаторе. Йонни, или как там его.

— Он никаких проблем не доставляет. Работает, исправно платит за аренду… Не на что жаловаться.

Карл-Эрик задумчиво запустил пальцы в бороду. Казалось, он хотел возразить, но передумал, убрал ногу со ступеньки, достал фляжку и, не отрывая от Лив взгляда, сделал несколько глотков.

— Тебе стоит быть поосторожней с чужаками. Надо держать глаза и уши открытыми. И никому не доверять. Даже своим.

Лиам бежал напролом через лес. Луна скрылась за облаками. Ледяной дождь обжигал лицо, мокрые джинсы прилипли к ногам, затрудняя движение. Но несмотря на холод, Он весь обливался потом. Не в первый раз Габриэль бросал его посреди леса. Этот раз — точно последний, поклялся он себе.

Когда Лиам наконец достиг Кальбуды, поселок спал. Темные окна, тихие дворы. Но собаки почуяли его издалека и залаяли, то ли приветствуя, то ли предупреждая об опасности.

Мать ждала его в прихожей, будто и не спала.

— Господи, что случилось?

— Габриэль, — коротко ответил он. Этого было достаточно. Мать больше не задавала вопросов — не хотела ничего знать, хотя догадывалась: ничего хорошего. Она помогла снять мокрую одежду, дала махровую простыню, чтобы завернуться, отвела на кухню и приложила к губе замороженный лосиный стейк из холодильника. Лиам спросил о Ване, хотя уже успел подняться к ней и видел: дочка спит.

Мать разожгла камин, и он подсел поближе к огню — согреться никак не получалось. Что-то в его молчании и напряженном дыхании встревожило ее. Она встала за его спиной, обняла худыми руками и прижалась щекой к щеке. Лиам позволил ей это, хотя ему было больно от ее прикосновений.

— Габриэль забрал мою машину. Можешь одолжить свою? Мне завтра на работу.

— Да, конечно.

— Спасибо, — кивнул он.

— Помнишь, что я говорила? — шепнула мать Ты не обязан общаться с ним только потому, что он твой брат.

Посидев еще немного, Лиам пошел к Ване. Она спала, прижав к себе игрушечного кролика, который когда-то был его другом. Давно — в детстве, которого у него и не было из-за отца. Достал из шкафчика подушку, пару одеял и постелил себе на полу. Лежал и слушал дыхание дочери. Вспоминались все те черные дни, когда он не приходил домой или же приползал никакой из-за дури или бухла, а Ваня с матерью ждали, пока он очухается. Малышка так радовалась, когда он возвращался к жизни… Он давно уже не валялся в отключке целый день, сам укладывал Ваню и сам кормил ее, но ему все равно было стыдно. Он не заслуживает такой дочери.

Мысли не давали покоя. Ему могли позвонить среди ночи и потребовать товар. Он всегда встречался с покупателями на шоссе, никому не позволяя приходить к нему домой. Нельзя, чтобы это видела Ваня. Но и с этим теперь покончено. Клиенты быстро сообразили, что звонить надо не ему, а Габриэлю, который вел все дела, связанные с наркотой. День за днем Лиам пытался оборвать все нити, связывавшие его с прежней жизнью. Денег не было, но это не играло никакой роли. Грязные деньги всегда быстро утекали сквозь пальцы, и их вечно не хватало. Сам он тоже больше не принимал, только в тех редких случаях, когда надо было успокоить нервы.

И все равно он был в черных списках полиции и социальной службы. Последняя только и ждала, чтобы отнять у него Ваню. Если б не мать, ее бы уже забрали. Но мать была за него горой, хотя могла и подзатыльников надавать. Лиам не знал, откуда у нее берутся силы. Но даже мать не поможет, если правда о той ночи в Одесмарке всплывет. Тогда все будет кончено. Ваня вырастет без отца.

При этой мысли по щекам потекли слезы. Он молча плакал, зная, что на волосок от того, чтобы лишиться дочери.

Лив догадывалась, что ключ к тайнам Видара должен быть в его спальне, но не знала, где искать. Она с раздражением перебирала вещи покойного отца. Нет, не с раздражением — ей было неловко выдвигать ящики и рыться в их содержимом. Такое ощущение, что она делает что-то плохое, что-то запретное. Но все, что там обнаружилось, — это запас курительного табака, коллекция саамских ножей и наручные часы из нержавейки, которые отец давно уже не носил. Ничего она не найдет. Все, что, должно быть, представляло интерес, забрали полицейские.

В комнате пахло отцом. Сколько бы она ни проветривала, запах прочно засел в старых обоях. Набрав в ведро воды и щедро плеснув в него моющего средства, она принялась отмывать пол. И окно открыла нараспашку, чтобы в комнату проникал свежий запах леса.

За прикроватной тумбочкой она обнаружила завалившийся ежедневник в черной обложке. Ого… Свои ежедневники отец берег пуще глаза, никому не позволял прикасаться. Каждый год покупал новый, а старые хранил в запертом сундуке в подвале. Подростком она тайком заглядывала в его записи, но ничего интересного там не было, ведь и в жизни отца после смерти матери ничего не происходило.

Отложив мокрую тряпку, Лив принялась листать страницы, слыша протесты Видара в голове. Короткие предложения о том, что он сделал за день: подвез Лив на работу, закоптил лосося, починил решетку в сарае, забрал Лив с работы. Про «подвез» и «забрал» повторялось на каждой странице, все остальное вращалось вокруг этого. Бывали дни, когда Видар ничем больше не занимался. То и дело попадались записи, свидетельствующие о его маниакальной потребности контролировать все и вся, и в первую очередь ее.

Лив вышла из дома в 01:16, вернулась 04:32.

Лив на пробежке. Отсутствует три часа.

Велосипед Симона перед усадьбой Мудига в 21:22.

Лив вышла в 00:12, вернулась в 03:31.

Видел двух мужчин на участке в 02:13.

Прочитав последнюю запись, Лив вздрогнула. Волки… Видар говорил о волках, но не о мужчинах. Запись была датирована двадцать пятым числом — за неделю до того, как он исчез.

Выпустив ежедневник из рук, Лив ахнула. Как же она раньше не догадалась? Видар всегда награждал мужчин эпитетами — звери, собаки, стервятники, волки… За людей он их не считал.

Достав телефон, она начала было набирать номер Хассана, но потом передумала ему звонить. Она стыдилась записей отца. Слишком много подробностей они раскрывали об их никчемной жизни, о его безумии. Нет, его записи никому нельзя показывать.

Лиам проснулся от того, что над ним наклонилась Ваня. Ее лицо было так близко, что расплывалось перед глазами.

— У тебя черный рот, — прошептала она.

— Я упал и ударился.

— Ох, выглядит ужасно, папа.

Он осторожно коснулся губ. Кровь засохла, образовав корку на нижней губе. Попытался сесть, и голова отозвалась глухой болью. Все тело ныло.

Ваня положила ручки ему на щеки.

— Я подую?

— Давай.

Она набрала в грудь воздуха, словно собралась задуть свечки на торте. Лиам зажмурился, подставив лицо ее теплому дыханию. Сидел неподвижно и сдерживал подступившие к горлу рыдания. Что он скажет Нииле на работе? Как на него будут смотреть покупатели? Что, если его уволят?

С нижнего этажа донесся мужской голос, от которого оба вздрогнули. Ваня широко распахнула глаза:

— Это Габриэль!

— Похоже на то…

Прежде чем Лиам успел среагировать, Ваня бросилась к лестнице прямо босиком. Забыла, что ей не разрешается спускаться одной. С бешено бьющимся сердцем и раскалывающейся головой Лиам поднялся и потащился в туалет, где мать повесила его одежду на просушку. Плеснув в лицо холодной водой, нащупал в кармане пакетик, который дал ему Габриэль, достал таблетку, положил под язык и какое-то время стоял, опершись на раковину и собирался с мыслями.

Когда Лиам спустился в кухню, Габриэль сидел на отцовском месте. Энергия била из него ключом, заставляя воздух вокруг вибрировать. В комнате пахло вареньем. Мать держалась на расстоянии, словно Габриэль был диким зверем, а не ее собственным сыном. Зато Ваня сидела у него на коленях и вся светилась от радости.

Габриэль окинул Лиама взглядом — грязная одежда, разбитая губа.

— Оу! Похоже, тяжелая у тебя выдалась ночка, братишка.

— Что ты тут делаешь?

Габриэль накручивал растрепанную косичку Вани себе на руку и с вызовом смотрел на него. Травяной чай матери дымился в чайнике на столе. Рядом лежал домашний ржаной хлеб. Мать начала нервно накрывать на стол. Ее многочисленные цацки позвякивали, наводя на мысли о тюремных цепях. Потом она сказала, что ей надо к собакам, и поспешила удалиться. Габриэль, как когда-то отец, держал весь дом в страхе.

Едва за ней захлопнулась дверь, Габриэль жестом велел Лиаму садиться.

— Я не могу. Мне надо на работу.

Брат уткнулся подбородком Ване в макушку.

— Садись, говорю, — голос был спокойный, но глаза полыхали злобой.

Лиам бросил взгляд на часы. У него десять минут, не больше. Габриэль что-то прошептал Ване на ухо, отчего она рассмеялась и начала делать ему бутерброд, щедро накладывая сыра, колбасы и соленых огурцов. На столе лежала раскрытая газета, Габриэль подвинул ее к Лиаму и ткнул в заголовок.

— Пропавший человек найден в колодце, — почитал Лиам.

Комната зашаталась. Брат наклонился вперед, буравя его взглядом.

— Колодец, черт возьми. Как ты мне это объяснишь?

Лив сидела на первом ряду и пыталась выжать из себя слезы. Церковь была переполнена. Люди приехали со всех окрестных деревень: из Моско-селя и Ауктсяура и Ервитрэска. В церкви было душно от духов и одеколона, но еще больше от людского любопытства. Лив затылком чувствовала взгляды. Все были наслышаны о Видаре, но никто его близко не знал. И вот всем приспичило посмотреть, как дочь с внуком его хоронят.

Лив чувствовала себя лисой, выгнанной из норы на яркий свет. Одной рукой она обнимала Симона, желая защитить его и от любопытных взглядов, и от неуместных вопросов. Фелисия сидела по другую сторону. Они с Симоном держались за руки. Теперь они все время были вместе. Рука Лив задела волосы Фелисии, прижимавшейся к плечу ее сына. Они оказались мягче, чем представлялись. Макияж размазался из-за слез. Черные круги должны были свидетельствовать о сильных чувствах, но Лив не сомневалась, что слезы фальшивые, девчонка просто хорошо умеет притворяться.

Внутри по-прежнему была пустота. Она заметила в церкви Хассана. Вместо формы на нем были подобающие случаю темная рубашка и черный галстук. Но все равно понятно, зачем он здесь.

Мысль о том, что убийца Видара может быть среди собравшихся, не давала Лив покоя. Как и Хассану. Может, убийца сидит сейчас на одной из жестких скамей и посмеивается в душе.

Отец лежал в простом деревянном гробу, на крышке уже подвядшие цветы. Дуглас и Эва все устроили. Они настояли на том, чтобы у Ви-дара были достойные похороны. Лив возражала: Видар не захотел бы тратить деньги на такие бессмысленные вещи. Когда я умру, часто говорил он, сожгите меня, не хочу никаких торжественных прощаний. Что бы он сказал, если б увидел всех этих людей, собравшихся в церкви оплакать его? Пока священник произносил свою заунывную речь, в голове у нее звучали протесты отца.

Чертовы стервятники, слетелись сюда все скопом. Даже умереть спокойно не дадут.

Лив окинула церковь взглядом. Кто-то стоял вдоль желтых стен: не всем хватило места. Она заметила Йонни, он возвышался над остальными как сосна. И смотрел прямо на нее, искал глазами ее взгляд. Лив быстро отвернулась и продолжила оглядывать церковь в поисках знакомых лиц. Тут были даже покупатели с заправки, и все с грустными минами.

Симон прижался губами к ее уху:

— Никому из них и дела нет до дедушки, — шепнул он. — Зачем они пришли?

После похорон был поминальный кофе в кафе. Люди подходили и выражали соболезнования. Одни и те же фразы сливались в общий хор. Это просто ужасно, что случилось. Пугающе, отвратительно. Видар был сложным человеком, со странностями, но никто не заслуживает такой участи. Кто-то делился историями из юности — из той поры, когда Видар жил полной жизнью: вел бизнес, бегал за юбками. Когда он был нормальный. Эти рассказы были робкой попыткой вызвать улыбку, придать Видару облик человека, которого можно с теплом вспоминать. Но Лив не могла ни смеяться, ни плакать. Она то и дело бросала взгляд на часы, ожидая, когда можно будет извиниться и поехать домой, не привлекая к себе лишнего внимания. Ей не хотелось, чтобы их с Симоном упрекнули в неблагодарности.

Заметив, что общение неизвестно с кем ее напрягает, соседи, Дуглас, Эва и Карл-Эрик переключили внимание на себя. Такой чуткости она не ожидала после всех тех лет, когда Видар выстраивал мощные стены. Как оказалось, стены рухнули за одну ночь. Серудия тоже была здесь, по-старушечьи пила кофе из блюдечка. Когда у Лив выдалась свободная минутка, она накрыла ее руку своей.

— Память меня подводит все чаще, детка, — сказала она. — Но одно я хорошо помню: на месте, где я нашла шапку Видара, растет морошка.

— Какая морошка? Снег едва сошел.

— Ты знаешь, о чем я. Шапка была в зарослях морошки.

Собравшиеся шептались о Лив. Она улавливала отрывочные фразы и чувствовала на себе взгляды, от которых кожу жгло огнем. Не все были настроены благодушно. «Похороны, — слышала она голос Дугласа несколько раз, — это не подходящий момент распускать слухи и спекулировать, пусть полиция делает свою работу».

Она встала и вышла в туалет — единственное место, где можно было закрыться. Пересуды звучали у нее в голове. Пол шатался под ногами, когда она шла обратно к столу, за которым сидела с соседями. Йонни сидел за другим столом. Глаза его странно блестели, когда их взгляды встретились. Она посмотрела на сына. Его волосы сияли на солнце. Он казался особенным среди этой толпы. Светится как ангел. Платье прилипло к телу, затылок вспотел и чесался. Внутри закипала слепая ярость. Ей хотелось разорвать белые скатерти, вылить горячий кофе на колени собравшихся, разбить тонкий фарфор вдребезги. А потом поднести осколок к своей шее на глазах у всех. Разговоры стихали, когда она проходила мимо, словно кто-то убавлял громкость. Она знала, что все они думают об одном, только не осмеливаются сказать ей в лицо. Это было видно по напряженным плечам, по вытянутым в ниточку губам, по всему их виду: каждый из них был уверен, что это она, Лив, убила своего отца.

ЗИМА 2002 ГОДА

Она игнорировала все признаки — набухшую грудь, обостренное обоняние. Ей теперь казалось, что все вокруг воняет: людское дыхание, бензин от мотоциклов, гоняющих по деревне, мясо забитого скота у соседей… Из-за этого она почти не выходила из дому.

Раздавшееся тело прятала под просторной одеждой. Ей было на руку, что на дворе уже стояли холода. Когда живот невозможно будет скрывать, она перестанет ходить в школу. Днями напролет лежала в своей комнате и чувствовала, как ребенок растет у нее внутри. Ворочается, как червяк, высасывая из нее всю энергию.

Когда отец заходил к ней, она прикрывалась одеялом, но он на нее не смотрел. Его взгляд был устремлен в пространство над ее головой. Три раза в день он приносил ей в комнату еду — кровяной пудинг, печеночный паштет, костный бульон — богатую железом, жирную пищу, которая должна помочь ей набраться сил к родам. Она ела, и ребенок начинал елозить в животе, словно разделял с ней трапезу.

Отец не хотел, чтобы она выходила в деревню на последних месяцах. Так что ей приходилось довольствоваться прогулкой по двору. Она вдыхала запах снега и вслушивалась в тишину, чувствуя на себе неустанный взгляд отца. Слежка раздражала, поэтому чаще, вместо прогулки, она открывала окно и слушала, как шелестит в ветвях ветер. Деревня была укутана снегом. Люди, обычная жизнь — все казалось таким далеким. Отец гнал прочь всех, кто заглядывал к ним на порог. А ей говорил, что им никто не нужен: «Не переживай, моя ягодка. Мы справимся с этим вместе».

В последние недели ребенок стал таким тяжелым, что она не могла ходить. Как-то попыталась спуститься по лестнице, остановилась перевести дыхание, и отец наорал на нее, чтоб вернулась в комнату.

Она лежала на своей детской кровати с розовым одеялом и смотрела на огромный живот. Чувствовала ножки младенца под кожей, чувствовала, как он пинает ее изнутри. Она уже знала, что это мальчик — будущий мужчина, который со временем станет чудовищем. Она страшилась дня родов, когда ей придется встретиться с этим ребенком лицом к лицу.

Лежала и думала о неоновых огнях бензозаправки, о холодных руках у нее под курткой. О холоде внутри, когда они входили в нее, и о гусиной коже и цокающих зубах после того, как все заканчивалось. Но воспоминания об Одиноком Волке грели ей душу. Иногда по ночам она высматривала его в окно. Ей казалось, что она чувствует его дикий запах поблизости. Кровь быстрее струилась в жилах. Пассажирское сиденье его машины — вот единственная свобода, вкус которой ей удалось ощутить.

Кругом толпилась смерть. Черные костюмы и платья кучковались между полками. Повсюду постные лица. На улице — низкое небо, как грязная простыня. Входившие в двери покупатели приносили с собой влагу. Видара Бьёрнлунда только что похоронили, и люди не могли говорить ни о чем другом. Стоя за кассой, Лиам жадно прислушивался к их разговорам.

— Думала, она в обморок хлопнется, бедняжка…

— Интересно, что будет с мальчиком. Вот уж кому не повезло с семейкой…

— Знаю, что о покойных плохо не говорят, но Видар сам это заслужил. С тех пор как его жена скончалась, он совсем с ума сошел…

Много шептались и о том, как произошло убийство. Какой-то короткостриженный мужик с курчавой бородкой шептал своему приятелю:

— Сперва ему прострелили башку. А потом переехали квадроциклом, так что на нем живого места не осталось. Когда его достали из колодца, он был мешком с переломанными костями.

Все были так заняты сплетнями, что никто не обратил внимания на его разбитую губу. Ниила спросил, конечно, что произошло, и Лиам наврал про хоккейную тренировку, хотя ни разу в жизни не играл в хоккей. Разве что мечтал об этом в детстве.

К перерыву он едва держался на ногах от усталости. Пришлось даже опереться на вонючий мусорный контейнер, чтобы не упасть. Содержимое пакетика, который ему вручил Габриэль, уменьшалось с каждым днем. Он не хотел принимать таблетки, но не мог удержаться: слишком были натянуты нервы. Лиам вздрагивал от малейшего шороха. Перед работой он проглотил две таблетки, но эффекта не почувствовал: всякие мысли по-прежнему носились в голове. Закурив сигарету, он постоянно оглядывался по сторонам: вдруг брат выскочит из темноты и снова втянет его в свои проблемы.

Лиам прекрасно знал, что это он, Габриэль, закинул тело в колодец, хотя брат все отрицал. Говорить с ним было все равно что со стеной. Брат еще хуже, чем отец. Он не просто врал — наркотики затуманили ему сознание, и он уже путал вымысел с реальностью. Единственное, что оставалось Лиаму, — держаться от брата подальше, не позволять ему утягивать себя за собой в эту трясину.

Он затушил сигарету, когда появилась Лив Бьёрнлунд. Черное платье висело на ней как мешок. Лицо бледное и напряженное.

— Что с тобой произошло? — спросила она.

— Неудачная хоккейная тренировка.

— Можно сигаретку?

Стараясь унять дрожь в руках, протянул ей пачку. Зажигалки у нее тоже не было. Поднося зажигалку, он отметил, какое у нее измученное лицо. Под глазами глубокие тени, но ни следа слез.

— Я сегодня похоронила отца.

— Я слышал. Мои соболезнования.

— Ниила не хочет, чтобы я работала ближайший месяц. Говорит, люди слишком любопытны, они не дадут мне покоя. Он сказал, что ты можешь взять мои смены.

— До твоего возвращения — да. А потом все будет по-прежнему.

Она вглядывалась в темноту, словно опасаясь, что кто-то их подслушивает, и делала короткие глубокие затяжки.

— Только не говори Нииле, но я, наверное, не вернусь.

— Почему?

— Меня здесь ничего не держит. Отца больше нет. У меня нет причин оставаться. Я продам дом и уеду с сыном подальше отсюда.

В ее голосе звучало волнение, глаза засверкали. Убрав волосы с лица, она посмотрела на Лиама. Тот отвел взгляд, чтобы скрыть радость. Это было лучше, чем он надеялся. Если они уедут, ничто не будет напоминать о том, что произошло, и люди скоро все забудут.

— Мне нужно идти. Ниила будет меня искать, — сказал он.

— Я слышала, у тебя есть дочь.

— Да.

— Ниила говорит, поэтому ты и работаешь здесь. Ради дочери.

Лиам опустил голову. У нее были носки разного цвета — один белый, другой черный.

— Я обещал купить ей дом.

— Неплохо.

Она затушила сигарету ботинком.

Лиам открыл дверь и придержал, пропуская Лив вперед. Она задержалась на пороге, повернулась к нему и прошептала:

— Знаешь, что важнее, чем дать дочери дом? — Что?

— Сделать так, чтобы однажды она осмелилась его покинуть.

Видара застрелили, а потом сбросили в колодец. Это кричали заголовки всех газет, и повсюду ее теперь провожали людские взгляды. Симон сидел рядом, опустив на лицо капюшон, чтобы скрыть слезы. Ей хотелось утешить его, сказать, что, по крайней мере, дед не страдал — все произошло быстро. Но слова застревали в горле. Они ехали молча, окутанные темнотой.

У ворот их поджидали незнакомцы. Мужчина и женщина. Судя по камерам и микрофону, журналисты. Лив узнала их: они кружили и у церкви как стая голодных ворон.

Симон взялся за ручку дверцы:

— Мне послать их к черту?

— Нет, мы ничего не будем им говорить.

Она вышла из машины и подняла шлагбаум, чтобы избавить сына от общения с ними.

— Как ты себя чувствуешь, Лив? — спросила журналистка. — Хочешь поговорить с нами?

Голос был мягкий, почти умоляющий, но Лив никак не отреагировала. Руки плохо слушались, однако ей удалось завести машину и проехать к дому. Войдя внутрь, она поскорее задернула все занавески, чтобы скрыться от любопытных глаз.

Только с наступлением темноты она отважилась выйти на веранду. Сидела с трубкой Видара в руках и смотрела на лес, когда раздался телефонный звонок. Звонил Хассан, сообщил, что едет к ним. Она пошла открывать шлагбаум, отметив, что журналистов, на ее счастье, уже нет.

— Можно подумать, ты теперь здесь живешь, — сказала она Хассану, выходящему из машины.

— Только не говори моей девушке. Она и так жалуется, что меня вечно нет дома.

Они сели рядом на веранде. Лив курила и поглядывала на парня, гадая, зачем он приехал. Ему она тоже предложила покурить, но Хассан отказался.

— Как ты? — спросил он.

— Бывало и лучше.

Сгорая от нетерпения, она ждала новостей.

Не будет он приезжать просто так.

Подталкивая его к разговору, она постучала пальцем по лежащей на столе местной газете.

— Тут написано, что отца убили двумя выстрелами.

Хассан тяжело вздохнул.

— Да, это так.

— Но почему я должна была прочитать об этом в газете? Что, так сложно было сообщить?

— Произошла утечка информации. Мы не хотели, чтобы газетчики разнюхали подробности. Это может повредить расследованию.

— Расследованию… Хорошо хоть, вы его ведете. У вас есть подозреваемые?

— Лив, я не вправе обсуждать это с тобой. Мы пока еще только на начальной стадии.

Вид у него был расстроенный. Лив уставилась на лес. Деревья и небо расплывались у нее перед глазами.

— Вы думаете; что это я его застрелила, да? Вы поэтому обыскивали дом? И поэтому ты мне ничего не рассказываешь?

Хассан потер лоб рукой. У него были красивые, правильные черты лица. Ему бы в кино сниматься.

— При расследовании убийства всегда тщательно изучают близкое окружение жертвы. Это обычная практика. Я не буду извиняться за то, что мы делаем свою работу. Но попрошу не воспринимать все на свой счет. Это всего лишь наша работа, Лив.

Трубка затухла. В тот же момент горизонт проглотил солнце, сразу стало темно и холодно. Лив поежилась. В дом идти не хотелось — там все казалось чужим.

Хассан наклонился ближе и тихо сказал:

— Веришь ты или нет, но я на твоей стороне. Я не могу рассказать тебе, что мы думаем и почему делаем то, что делаем, но я хочу, чтобы ты знала: мы тут ради тебя и Видара. Никто не заслужил такой смерти.

Глаза заслезились от ветра. Лив не стала их вытирать. Пусть думает, что это слезы. Что она плачет из-за потери любимого отца.

— Я знаю, что вы с Видаром много значили друг для друга, — продолжал он. — Это тяжелое время для тебя и Симона. И если вам что-нибудь понадобится, ты знаешь, где меня найти. Я всегда приду вам на помощь. Не только как полицейский, но и как друг.

— С чего ты решил, что мы много значили друг для друга?

Его удивил этот вопрос. В растерянности он сунул пальцы в густые волосы.

— Иначе вы бы не жили под одной крышей, разве нет? И он не носил бы с собой твое фото.

Хассан начал рыться в карманах, бормоча что-то про одежду Видара, достал пластиковый пакетик и протянул Лив. Фотография лежала в нагрудном кармане рубашки Видара, когда его нашли. Лив взяла карточку, но смотреть не стала. Она и так знала, кто там изображен.

— Это не я. Это мама.

— Ничего себе! Вы похожи как две капли воды. Я был уверен, что это ты.

Фото выцвело от времени, но на нем угадывалась юная улыбающаяся Кристина с распущенными волосами. Только по глазам можно было догадаться, какая тьма скрывалась у нее внутри, грозя в любой момент вырваться наружу.

Лив вернула карточку Хассану. Видар и правда всегда носил ее с собой. В детстве Лив часто разглядывала фотографии, думая о матери. Но, повзрослев, начала видеть на снимках себя.

— Она покончила с собой, когда мне было несколько месяцев.

— Это, должно быть, тяжело — расти без матери…

Лив поднялась и свистом подозвала собаку. Тело налилось усталостью, каждое движение причиняло боль. У двери она остановилась и обернулась к Хассану.

— Люди говорят, что отец виноват в ее смерти. Говорят, что он душил ее любовью.

От всех пересудов голова шла кругом. Лиам вспомнил о снимках в своем мобильном, и ему стало любопытно на них взглянуть. Он дождался, когда стемнеет и собаки утихнут. Ваня спала лицом к стене. Трещины в обоях были похожи на паутину, в которой запуталось ее крошечное тельце. В темноте Лиам сидел перед компьютером и разглядывал снимки на большом экране. Видар стоит к нему спиной, наклоняется. Роет землю руками, словно в поисках чего-то.

Лиам удалил снимки с телефона, но перед этим скопировал на компьютер. Это было небезопасно, но почему-то он был не в состоянии удалить их насовсем. Что-то останавливало его каждый раз, когда он пытался. Ему нужны были эти снимки, чтобы понять, что произошло в ту ночь. Ночь, которую ему хотелось забыть.

Больше всего снимков он сделал рядом с домом. Одинокое окно, горящее в ночи. Три двери в дом: парадная, задняя и дверь сарая. Яблоня, по которой можно залезть на второй этаж или крышу. «Вольво», уткнувшаяся капотом в смородиновые кусты. Ржавый металл сияет в рассветном солнце как золото.

Размытые снимки — незадолго до того, как все случилось. Тощая фигура между елей. Охотничья вышка на фоне светлеющего неба… Видар шел в стороне от тропы. Он словно кого-то выслеживал. Или от кого-то скрывался.

Лиам усилил яркость и приблизил снимок. В нем ожили воспоминания. Крики птиц, запах пороха… Холодный пот выступил на затылке, но он не мог оторвать взгляда от экрана. Ваня заворочалась в кровати, и Лиам застыл, потом повернулся. Комната была освещена молочным светом экрана.

Он снова уставился в компьютер. Видар стоит на коленях, руки в земле… Вдруг что-то в левом углу привлекло его внимание. Он прищурился и разглядел странную тень. Среди темных елей виднелось что-то ярко-синее. Кофта или куртка человека, прячущегося за елями. Габриэль? Но он был с другой стороны.

Лиам смотрел и смотрел, менял яркость, контраст, увеличивал изображение до мельтешения пикселей, но так и не мог с уверенностью сказать, что в камеру попал человек. Наверное, просто дефект.

С губ Вани сорвался смешок, и Лиам поспешил закрыть картинку. Дочка поворочалась, косичка свесилась с кровати. Спи, моя маленькая. После ее рождения Лиам часто прижимал руку к ее спинке, чтобы убедиться, что Ваня жива. Иногда он не мог уснуть от страха потерять ее.

Лиам выключил компьютер, лег и натянул на себя одеяло, а потом и покрывало — он никак не мог согреться. Лежал и дрожал, пока не провалился в сон. Снился ему Габриэль с его зловещим кашлем.

Гротрэск был еще запущеннее Одесмарка. По-луразвалившиеся дома с выбитыми окнами и пустые сараи. Лив вжалась в пассажирское кресло. У нее было ощущение, что кто-то следит за ними из заброшенного дома. Машину вел Симон: ему нужно было тренироваться. Глубокие тени под глазами делали его взрослее. Проезжая качели, он снизил скорость, а Лив с грустью подумала, что эти места уже много лет не слышали детского смеха.

— Если натолкнемся на полицию, поворачиваем обратно, — сказала она.

— Мам, глупо. Они же услышат мотор.

— Ну и пусть.

С ее слов полиция составила описание последних дней жизни Видара, но они по-прежнему отказывались верить Лив, когда она говорила, что у отца не было ни друзей, ни врагов. Он в принципе не выносил людей — ему нужна была только семья. Полиция изъяла оружие из оружейного шкафа в подвале, сказали, что проведут экспертизу. Но хуже всяких вопросов и даже обыска были взгляды, буравящие ее насквозь. Эти взгляды забирались ей под кожу, которая снова чесалась.

Проезжая дом Большого Хенрика, они увидели хозяина в загоне для лошадей. Он пялился на них во все глаза. Симон поднял руку в знак приветствия, но получил только угрюмый взгляд в ответ.

— Вот урод.

— Никто нас теперь знать не желает, — прокомментировала Лив. — Мы приносим несчастье.

— Нас и раньше никто не желал знать.

Бело-голубые заградительные ленты они увидели издалека. За лентами была вырубка — как проплешина среди зеленого леса. Дорога вся в следах от шин, но поблизости — ни души.

Симон остановил машину.

— Как думаешь, где этот колодец? — спросила Лив.

— Должен быть где-то на участке. Только тут все заросло. Если бы не рабочий с лесопилки, они бы никогда его не нашли.

Трудно сказать, что повлияло — заброшенность этих мест или напряжение последних дней, но к горлу Лив подступили слезы. Она заморгала, чтобы скрыть их. У нее нет времени плакать.

Отыскать колодец оказалось просто — полицейские протоптали к нему тропинки. Они остановились перед поросшими мхом камнями, и Лив решительно взялась за ручку крышки. Стояла и гадала, как его сбросили в колодец — головой вперед или ногами? Колодец был глубокий, но высохший. Наклонившись, она услышала свист ветра далеко внизу. На стенках были видны темные капли крови. Лив отвела глаза. Симон изучал окрестности.

— Люди говорят, что это дело рук Юхи, — неожиданно сказал он.

— Юхи Бьёрке? Кто говорит?

— Один из работников Мудига. Он пару раз видел Юху в деревне в последнее время. Он здесь часто охотится, без лицензии, естественно. И ему не впервой перепутать зверя с человеком.

Лив покачала головой:

— Что бы ни случилось, люди кивают на Юху. Не думаю, что он к этому причастен.

Она надеялась, что Симон не заметил, как ее голос дрогнул при этих словах. Юху она не видела много лет, даже успела забыть о его существовании, но теперь вспомнила спутанную бороду и загнанный взгляд. Это было так давно… они катались на его старой машине, любовались багряной осенью за окнами, болтали о свободе и курили травку. Светлое время, полное надежд, но потом вмешался Видар и все испортил. Она не знала, что он сказал Юхе, но Одинокий Волк из Северного леса больше никогда к ней не приезжал.

— Ты знаешь Юху? — спросил Симон.

— Знаю — сильно сказано. Знаю, кто он такой.

— Ты совсем не умеешь врать.

Тебе я никогда не смогу солгать, сказала она про себя.

Лив обошла колодец кругом. Если Видара и застрелили, то не здесь. Слишком мало крови. Всего несколько капель на стенках и крышке. Единственное объяснение — его притащили сюда, чтобы спрятать. Притащили с места, поросшего морошкой, если верить словам Серудии. Вокруг колодца морошка не росла — земля для нее слишком сухая.

Среди травы валялся сигаретный окурок. Лив подняла его. Недокуренный красный «Мальборо», раздавленный башмаком.

— Что там у тебя?

— Ничего.

Она быстро спрятала бычок в карман.

— Поехали. Мне тут не по себе.

Большого Хенрика не было в загоне, но она углядела его тень в окне за занавеской. Недолго думая, она накрыла ладонь Симона своей.

— Остановись.

— Зачем?

— Хочу знать, что делается в этой чертовой деревне.

На звонки Габриэль не отвечал, и Лиам поехал к нему на квартиру. Открыла Юханна. На ней была одежда брата. Темные волосы закрывали лицо, но он все равно заметил фонарь под глазом.

— Габриэля нет.

— Можно я его подожду? Это важно.

— Он сказал тебя не пускать.

— Ты знаешь, где он?

Покачав головой, Юханна закусила губу. По ней было видно, что она знает прекрасно, но ему не хотелось доводить дело до скандала. Ей и так туго приходится.

— Когда придет, передай, что я заходил, хорошо? Закрывая дверь, она оставила узкую щель, сквозь которую виден был только здоровый глаз.

— Он переживает за тебя, — шепнула едва слышно. — Говорит, что тебе башку снесло.

Лиам улыбнулся:

— Да нет, вроде на месте.

Брата он нашел в закусочной «Фрассес». Габриэль сидел на веранде и горстями запихивал в рот картошку фри. На появление Лиама он никак не отреагировал, и только когда Лиам сел напротив, приподнял голову. В солнечном свете вид у него был болезненный, с уголка рта стекал кетчуп. Он отодвинул бумажную тарелку и вытер руки о джинсы.

— Чего приперся? При виде тебя у меня аппетит пропал.

— Могу сказать то же, глядя на тебя, жрать неохота.

— Что тебе нужно?

— Можем проехаться? Мне нужно тебе кое-что показать.

— Не могу. Я жду кое-кого.

— Нам надо десять минут. Потом я привезу тебя назад. Это важно.

Озеро было пустынным и тихим. Березы покрылись зеленым пушком, но до лета, когда здесь толчется народ, еще далеко. Габриэль открыл окно и закурил косяк. Курил и кашлял, избегая встречаться с Лиамом взглядом. Раздался птичий крик, и оба вздрогнули. Нервы натянуты до предела.

Габи тоже меня боится, подумал Лиам. Мы боимся друг друга. Прошли те времена, когда они искали друг у друга защиты во время драк родителей. Лиам залезал к брату в кровать, и тот закрывал ему уши. Когда вопли на первом этаже становились невыносимыми, Габриэль начинал петь под одеялом, и Лиам засыпал под это пение.

Он взял у брата косяк и тоже сделал затяжку, потом достал мобильный.

— Я думаю, мы там были не одни, — сказал он. — Там был еще кто-то.

— Только не начинай.

Лиам показал телефон Габриэлю. На экране был старик на коленях на фоне леса в утреннем тумане. Не выдыхая дыма, брат сказал:

— Я велел тебе удалить это дерьмо.

— Знаю, но ты посмотри внимательно. Видишь, в левом углу?

— Что я должен увидеть?

Лиам сунул мобильник брату под нос. Если напрячь глаза, можно было разглядеть синюю тень за спиной у Видара.

— Там, между деревьями, видишь тень?

Габриэль выдохнул дым и прищурился.

— Ничего я не вижу. Вижу картинку, которую тебе давно надо было стереть.

Он сунул косяк в пустую банку из-под колы в держателе для стаканов, откинулся на спинку и уставился на Лиама из-под ресниц. Лицо его подрагивало, выдавая ярость. Поднял кулак и погрозил Лиаму.

— Порой я гадаю, есть ли еще что-то в твоей пустой черепушке. Ты меня не слушаешь, не делаешь, что тебе говорят. А мне что с тобой делать? Наверное, стоит поручить тебя Юхе, чтобы не марать руки самому.

Лиам сделал вид, что слова его не задели. Он снова посмотрел на экран. Может, брат прав, и все это плод его больного воображения? Может, ветер пошевелил ветки, и получилась синяя тень? Может, его дурацкий мозг просто ищет объяснение тому, что случилось?

Вдруг Габриэль вырвал у него телефон из рук и выскочил из машины. Замахнулся и со всей дури швырнул об асфальт. Потом наступил на него и начал топтать. Лицо у него было белое от гнева. Излив свою ярость, он подобрал искореженный корпус и зашвырнул далеко в озеро.

Лиам сидел тихо, не препятствуя брату, и смотрел на круги на воде. Он чувствовал, как земля медленно расходится под ним, чтобы поглотить.

На пороге дома Большого Хенрика их встретила недовольная тощая кошка. Лив постучала, но никто не открыл, хотя слышно было, как внутри кто-то ходит.

— Открывай! Я все равно знаю, что ты дома, — крикнула она.

Симон уже повернулся к машине, когда дверь скрипнула, и в проем высунулось лицо хозяина.

— Что вам надо?

— Хотим поговорить с тобой.

— О чем?

— Сам знаешь.

Большой Хенрик переминался на пороге, Лив едва доставала ему до груди. Перед глазами промелькнула сцена: она еще школьница, январский холод, заснеженный лес, у автобуса прокололо шину, они с Большим Хенриком пошли домой пешком вдоль лыжни от снегоката и проговорили всю дорогу, хотя до этого и словом ни разу не перекинулись. В местах, где снег был глубже обычного, Хенрик шел первым, чтобы она могла ступать по его следам. А потом он вел себя так, словно этого никогда не было, словно Лив для него пустое место. Вот и сейчас постаревший морщинистый Большой Хенрик не желал ее знать.

— Ну, входите, — наконец выдавил он.

В доме было просторно, Большой Хенрик обходился немногим. Он провел их в кухню и предложил присесть. Узор из колец от кофейных кружек на клеенчатой скатерти подсказывал, где место хозяина. После смерти матери Большой Хенрик жил один. Из всей его семьи только он остался в деревне.

— Думаю, от кофе вы не откажетесь.

— Можешь не утруждать себя.

Она постаралась сказать это мягко, чтобы не злить его. Симон начал кусать ноготь. Хенрик все-таки достал тонкие фарфоровые чашки с золотым ободком и поставил перед ними. На голове у него была проплешина, которую он то и дело почесывал.

— Это ужасно, что произошло, — сказал он. — Я был на похоронах. Вы очень хорошо все организовали.

— Мудиги помогли. Без них никаких похорон не было бы.

Большой Хенрик махнул в сторону окна.

— Не могу поверить, что он лежал там, совсем рядом с моим домом. Мне становится страшно при одной мысли об этом.

— Так ты ничего не видел?

Его ресницы дрогнули.

— Я уже рассказал все, что знаю, полиции. Понятия не имею, как Видар оказался в колодце.

— И ты не видел никого чужого на дороге?

— Никто тут давно уже не ездит. Лесопилыци-ки заезжают с другой стороны, там у них своя дорога. А ко мне никто не заглядывает. Пока не случится что-нибудь плохое. Вот теперь всю дорогу разбили — полиция, журналисты и всякие любопытные идиоты.

Он налил кофе. Симон, угрюмо поглядывая на хозяина, пригубил горячий напиток, но Лив кофе не лез в горло. В животе и так было неспокойно от волнения.

— Полагаю, народ много болтает. Ты ведь наверняка слышал.

В ручищах Большого Хенрика фарфоровые чашечки смотрелись так, словно они были из кукольного сервиза.

— Ну, слышал-то много всего, но не знаю, что из этого придется вам по вкусу.

— За нас не волнуйся. Мы только хотим знать, что люди говорят.

Большой Хенрик вздохнул, снова почесал плешь и покосился на них.

— Может, прозвучит жестоко, но многим из местных хотелось бы всадить пулю в лоб Вида-ру Бьёрнлунду. Он тут многим насолил. Удивительно, что его раньше не прикончили.

Симон со стуком поставил чашку на стол. Лив заметила, как налилась кровью его шея под воротником.

— Кого ты имеешь в виду? — спросила она.

— Не хочу называть имена, но я не от одного человека слышал о подобном желании. Твоего старика в деревне недолюбливали, и ты это прекрасно знаешь. Видар наживался на людском горе. Обманом скупал землю у честных людей, чтобы продать лесопильщикам или в третьи руки. Много семей в один день лишились всего, что у них было. Такое не забывается, и старые раны еще болят.

— Отец уже лет двадцать не занимался бизнесом.

— Может, оно и так. Но он успел дров наломать в прошлом. Лесопильщики получили разрешение на Северный лес, хотя раньше он считался заповедным. А началось все с Видара: он купил землю Бьёрке и перепродал.

Теперь была очередь Лив опускать глаза в стол. Она чувствовала кожей вопросительные взгляды Симона. Она не знала, что именно сын слышал о ее прошлом, о том, что было до его рождения.

А что касается слов Хенрика, она знала, что некоторые люди злятся на Видара, но думала, что все это — дела минувших дней.

— Тебе нужны деньги? — спросила она.

Большой Хенрик расхохотался.

— Ты так и не научилась соображать, да?

— Назови сумму — какую угодно. Я заплачу сколько хочешь. Только скажи, кто убил моего отца.

Он поднял глаза и посмотрел прямо на нее. Огромное тело сотрясалось от злости, когда он наклонился к ней:

— Прекрасно помню, как ты стояла на шоссе с поднятым большим пальцем и ловила машину. Ты хотела уехать отсюда. Но пусть и прыгала в одну старую тачку за другой, ты так никуда и не уехала. А теперь поздно. Теперь ты стала такой же, как твой старик. Думаешь, что деньги могут решить все.

Лив вскочила так резко, что опрокинула чашку, залив клеенку кофе. Красная от стыда, она бросилась в прихожую, а оттуда на улицу к машине.

Пока они с сыном сидели у Хенрика, успело стемнеть, налетел холодный ветер. Она завела мотор и развернула машину. Симон плюхнулся на пассажирское сиденье и завозился с ремнем. Отдышавшись, спросил:

— Что произошло?

Лив коснулась его руки.

— Не важно. Все, что было до твоего рождения, не имеет никакого значения.

РАННЯЯ ВЕСНА 2003 ГОДА

Крик рвал ей сердце, но она была не в состоянии подняться. Детская кроватка в лунном свете была похожа на клетку. Тюремная клетка, хоть и меньше ее собственной. Крик разносился далеко по деревне, спугивая птиц с деревьев.

Отец прижимал младенца к груди и укачивал, бродя по темным комнатам. Его большая рука поддерживала беззащитную лысую головку. Ходил с ним ночи напролет — так много в нем было любви. Время от времени он заглядывал к ней в комнату. Она притворялась спящей, когда отец нависал над кроватью.

— Ему нужно есть.

— Я сплю.

— Ты же не хочешь, чтобы он умер?

Он пробовал ее припугнуть, но тело больше не реагировало на страх. Словно все вытекло из нее при родах, оставив внутри одну пустоту. У нее больше не было органов, чтобы испытывать страх. Ни сердца, ни желудка, ни крови.

Она надеялась, что ребенка заберут после родов. Что акушерка и медсестры сжалятся над ней, увидев, как ей тяжело. Но они ничего не увидели и не сжалились.

Отец усаживает ее в постели, поднимает кофту и обнажает набухшую грудь. Ребенок весит целую тонну в ее руках. Она смотрит, как он натужно сосет голодным ртом. Соски болят и зудят. Когда его губы наконец выпускают сосок, из потрескавшейся кожи течет кровь.

Она сидит с закрытыми глазами, а отец хвалит ее:

— Вот увидишь — он вырастет большим и сильным.

Ели согнулись под снегом. Природа спит. Белую тишину нарушает только плач младенца. Она зажимает подушкой голову. Ей кажется, что она тоже погребена под снегом. В зеркале она видит отражение ребенка — сморщенное личико, беззубый рот, требующий дать ему то, чего у нее нет. В комнате светло, но она отказывается принимать новый день. Сует руку под матрас и сжимает спрятанный там нож. Проводит острым лезвием по тонкой коже запястья. Всегда есть выход. Даже если этот выход никуда не ведет.

Темные глаза Кристины следили за ее движениями. Лив подошла и, вытащив фото из старой рамки, долго смотрела на него. Такое чувство, что она смотрит на себя. Единственным отличием были волосы. Но глаза — точно как у матери. На фоне густых, черных, как смоль, волос светлые глаза Кристины сияли как звезды.

Лив перевернула снимок и обнаружила цифры в правом углу. Сперва она решила, что это дата, но цифр было слишком много. Одиннадцать штук. Написаны небрежным косым почерком Видара, с трудом поддающимся разбору. Она бросила взгляд на шкаф, в котором был спрятан сейф. Полиции не удалось его открыть. Сказали, что пришлют специалиста по вскрытию сейфа, но на это потребуется время.

Лив набрала в грудь воздуха и позвала Симона.

Она и забыла, что Фелисия тоже у них. Оба прибежали на ее крик, все красные и растрепанные, словно их поймали за чем-то постыдным.

— Ты кричала, мам?

Лив покосилась на Фелисию, но та мило улыбнулась. Со своими синими волосами она была похожа на лесную фею из сказки. Лив показала на фото Кристины.

— Думаю, я нашла код от сейфа.

Симон взял снимок и посмотрел на цифры. Голые плечи все в красных прыщах. У Лив в ушах раздался надрывный голос Видара: «Прикройся, парень, смотреть на тебя больно».

— Сейчас проверим, — заявил сын.

Он открыли скрипучие дверцы шкафа. Внутри было пусто. От одежды Видара Лив поспешила избавиться. Привинченный к полу одноглазый сейф пялился на них. В детстве Лив видела внутри пачки денег, но это было так давно — память могла обманывать.

Лив и Фелисия, затаив дыхание, следили, как Симон крутит колесико. Каждый щелчок звучал в ушах пистолетным выстрелом. Заметив волнение Лив, Фелисия успокаивающе положила руку ей на спину. От нее исходил слабый запах спиртного. Но, может, это духи? — Сложно сказать наверняка. На руке у девушки была очень реалистичная татуировка тигриной морды: в разинутой пасти белеют острые зубы.

— Ты знаешь, что там внутри? — спросила она. Лив покачала головой.

— Только в детстве отец открывал его при мне. Когда еще мог мне доверять.

— Мой папа такой же, — призналась Фелисия. — Он даже спит с кошельком под подушкой.

Она сказала это со смехом, но рука ее на спине Лив была холоднее льда.

Симон сидел на корточках перед сейфом. На спине выступил пот. Пахло от него, как после пробежки по мокрому лесу после дождя. Одиннадцать щелчков, и дверца открылась. Это произошло так неожиданно, что все трое отпрянули назад, словно испугавшись, что за дверцей может оказаться Видар. Вот она — тайна, не дававшая покоя все эти годы. Лив подумала о Юхе. Ей всегда представлялось, как он откроет эту дверцу и найдет за ней состояние. Но внутри была только пыль, поднятая сквозняком.

Симон повернулся к ней.

— Тут ничего нет. Пусто.

Лив охватило разочарование.

— У него должен быть другой тайник. Или он все-таки положил все деньги в банк. Но в это верится с трудом.

Видар никогда не доверял банкам. Говорил, что ценности нужно хранить в тайнике. Так безопаснее.

Симон сунул руку внутрь и провел по пустым полкам. Замер, когда что-то попало под пальцы. Выудил находку и поднес к свету. У Лив перехватило дыхание. Она снова ощутила запах свободы и вяленого мяса. Украшение потемнело от времени, но не было никаких сомнений, что это та самая цепочка с сердечком, которую когда-то вручил ей Юха.

— Что это? — спросил Симон.

— Это мое.

— А почему у деда в сейфе?

— Понятия не имею.

Она соврала. Цепочка была напоминанием о встречах с Юхой. О ее наивных планах взять деньги и сбежать, о юношеской глупости и роковом предательстве, которое невозможно простить. Вот почему Видар опустошил свой сейф. Несмотря на то что они никогда не обсуждали случившееся, он так ее и не простил.

В ушах звучали проклятия, когда она потянулась за цепочкой. Даже после его смерти она продолжала бояться отца.

В комнате отдыха персонала Лиам рассматривал дома, выставленные на продажу на сайте «Хемнет». Все они были ему не по карману. А в какую-нибудь развалюху он дочь привести не мог. Он мечтал о домике в лесу, желательно у воды и с собственным садом. Подальше от маминого вольера, Габриэля и прошлой жизни. Он бы приложил все усилия, чтобы найти общий язык с соседями, приглашал бы их на кофе и болтал о всякой чепухе, как это делают нормальные люди.

Ему только нужен шанс.

Новый телефон был больше старого, который разбил Габриэль. И картинки на экране были гораздо четче. Ниила через плечо Лиама увидел, что тот рассматривает.

— Дешевле купить землю и построить собственный дом, надо только знать как.

— Я совсем в этом не разбираюсь.

— Отец тебя не научил?

— Он умер, когда мне было тринадцать.

Отец учил его только ломать, но не строить. У них дома было много дыр в стенах, которые мать завесила картинами. Но он не мог рассказать об этом Нииле.

Ниила похлопал его по плечу, и Лиам оцепенел от такого проявления заботы.

— Я могу тебя научить, если захочешь. Я построил два дома — себе и брату. Это чертовски тяжело. Но ощущение гордости, когда дом готов, ни с чем не сравниться. Знать, что ты построил дом собственными руками! Это дорогого стоит.

Лиам сглотнул подступившие к горлу слезы. Он не привык, чтобы люди ему помогали, и не знал, что сказать. Сидел как придурок и пытался не выдать своих чувств. Наверное, Ниила это заметил, потому что больше ничего не сказал, только улыбнулся краем рта, подлил кофе и вернулся в магазин.

Спустя пару минут, едва Лиам положил таблетку на язык, раздалось пиканье электронного замка. Он решил, что это Ниила что-то забыл. Но в комнату отдыха вошла Лив Бьёрнлунд. Они уставились друг на друга.

— Кофе есть? — спросила Лив.

— Думаю, да.

Во рту появился горький привкус. Он поспешил проглотить таблетку и подавил подступившую к горлу тошноту. Телефон все еще лежал перед ним на столе, но экран погас. Можно не бояться, что она увидит, что он там рассматривал.

— Ты работать пришла? — Надо же было что-то сказать.

— Нет, Ниила думает, я пока не готова выйти на сцену.

— На сцену?

Лив села напротив. Она буквально тонула в красной фланелевой кофте, протертой на локтях, с темным пятном от кофе на груди. В ней она была похожа на маленькую девочку, облачившуюся в отцовскую одежду.

— Сцена — это касса. Ты разве не замечал? На тебя все взгляды обращены. А ты должен стоять и повторять одни и те же реплики изо дня в день.

Лиам моргнул. Оказывалось, не только ему показалось, что он играет роль на глазах у любопытных зрителей.

— Ага, понимаю, что ты имеешь в виду.

Лив улыбнулась. Пряди волнистых волос падали на лицо, глаза сияли. В ней все еще угадывался ребенок, хотя жизнь сложилась не лучшим образом.

— Я зашла передать Нииле кое-какие бумаги, — сказала она. — Он настаивает, чтобы оформить мне больничный.

— Ты бы предпочла работать?

Она пожала плечами.

— Тут по крайней мере можно узнать все слухи. Трудно сидеть дома и гадать, что происходит.

— Вот именно — слухи. Мелют всякую ерунду, — возразил Лиам. — Ты ничего не пропустила.

Склонив голову, Лив внимательно посмотрела на него:

— Можешь рассказать, что ты слышал?

— О чем?

— О папе, обо мне. Я знаю, что люди болтают. Все строят свои теории о том, что произошло. Впрочем, в этом нет ничего удивительного.

Лиам глотнул кофе и бросил взгляд на часы. У него три минуты до окончания перерыва.

— Я не слушаю сплетни.

— Да ладно. Не надо меня жалеть. Скажи правду. Они меня подозревают, да? Думают, что я убила собственного отца.

— На твоем месте я бы не слушал. Сплетни есть сплетни.

Она подняла на него глаза. В дневном свете они были такие ярко-голубые, что Лиаму больно было смотреть.

— Ты тоже думаешь, что это я?

Лиам поднялся и ополоснул чашку, чувствуя на себе вопрошающий взгляд. Она ждала ответа. Вместо ответа он улыбнуться ей через плечо. Улыбка была деланной. Его терзала совесть. По его и брата вине Лив теперь страдает. Они вторглись в ее мир, вызвав этот хаос.

Перед тем как выйти, он осторожно коснулся ее плеча и, прокашлявшись, нашел в себе силы сказать:

— Думаю, Ниила прав. Тебе лучше немного отдохнуть.

Но об отдыхе и речи быть не могло. Спасаясь от мыслей, Лив искала себе работу, хотя куда от них денешься — от мыслей-то. Прижавшись лбом к стеклу, она смотрела на то место, где росла рябина. Ветки с нераскрывшимися почками валялись на траве. Она сожжет их, а пень выкорчует вместе с корнями. Все эти годы ей хотелось сделать это.

В доме пахло мылом и хлоркой. Чистый пол сиял в лучах солнца. Дверь в комнату Видара все время была открыта, как и окна на первом этаже. Весенний ветер выдувал из дома запахи старости и сырости. Всю одежду Видара она собрала в кучу во дворе — фланелевые рубахи, флисовые куртки, пожелтевшие подштанники и дырявые носки. Все это она тоже сожжет. Очистительный огонь уничтожит воспоминания о прошлом.

Со второго этажа раздался звонкий смех Фелисии. Лив думала, что Симон не даст ей выкинуть вещи деда, но сын не сказал ни слова. Наверное, понимал, почему она так делает. Скорее всего, ему будет легче дышать без этого хлама. А может, он просто ничего не заметил, увлеченный девушкой с синими волосами.

Смех напомнил Лив о ее собственном одиночестве, и чисто вымытый дом внезапно показался чужим. Перед треснутым зеркалом она сполоснула подмышки холодной водой, причесала волосы пальцами и пощипала себя за щеки. Потом крикнула детям, что пойдет на пробежку. «Пока», — раздалось в ответ. Им не терпелось остаться одним. Смех был слышен даже на улице.

Тропинка вела в лес. Зима уже отступила, повсюду журчали ручьи, птицы пели, не жалея голосов. Лив чувствовала, как солнце согревает кожу и пробуждает ее к жизни. Видар остался в прошлом. Всё, конец.

Конечно же целью ее пробежки был дом вдовы Юханссон. Она чувствовала потребность отвлечься. Но на середине болотца, через которое пролегал ее путь, что-то сверкнуло во мху, заставив замедлить бег. Какой-то металлический предмет блестел на солнце. Она подошла поближе, огибая кочки и поросшие мхом пеньки, и нагнулась. И у нее перехватило дыхание. Очки… Стекло треснуло, дужки погнуты, но это точно были очки Видара, без которых он почти ничего не видел. Лив подняла их двумя пальцами, большим и указательным, словно мертвого зверька, которого опасно касаться. Сунула в карман куртки и огляделась по сторонам, пытаясь найти объяснение. Ничего такого… Мшистое болотце, до конца не оттаявшее, от земли поднимается пар. Она вспомнила, как Видар сидел с биноклем и смотрел в темноту, а потом сказал, что на участок забрели волки.

В паре метров она заметила следы квадроцикла — две черные колеи, исчезавшие между соснами. В другой стороне, метрах в пятидесяти, виднелась охотничья вышка. В ушах Лив прозвучало эхо выстрела. Она представила, как птицы взметаются с деревьев. Так все и было. Серудия права — здесь отец и погиб, на болотце, где растет морошка.

Какая ирония, совсем рядом с домом…

Она поежилась. Столько свидетелей было в момент его смерти. Нет, не людей… Вороны кружили над деревьями, жадно взирая на мягкие части — губы, глаза. Хищные звери принюхивались к свежему запаху крови… Может, потому его и сбросили в колодец? Чтобы не дать зверью растерзать тело на кусочки. Последний жест милосердия… Но кто?

Лив направилась к вышке, думая о том, что у Видара не было шанса, если стреляли оттуда. С кустов за шиворот падали ледяные капли воды, ноги разъезжались в грязи, но она этого не замечала. Пятьдесят метров, не больше… Убийца выманил его в лес в то утро. И Видар, сам того не подозревая, шагнул прямо в ловушку.

Квадроцикл оставил в болоте глубокие колеи, но вода смыла рисунок протекторов. Следы были повсюду и нигде.

Низкие тучи набежали из ниоткуда и закрыли солнце. Лив шла, низко опустив голову в поисках еще каких-нибудь улик. Дойдя до шаткой лесенки, она была мокрая насквозь. Зубы стучали от холода. Пока она карабкалась наверх, в голове звучал сиплый голос Видара. Он напевал: «Пока еще нет комарья, пока еще не цветет морошка. Скоро мы будем нежиться на лугу. Скоро родится наш малыш…»

На вышке ничего такого не было. Вообще ничего не было. Ни коры, ни шишек, которые обычно заносило ветром сквозь широкие щели между досками. Опустившись на колени, она провела ладонями по шершавому полу в поисках гильз, сигаретных бычков или других следов, оставленных стрелком, но ничего не нашла. Отодвинув доску в стене, сунула руку в свой старый тайник и нащупала внутри пластик. Удивилась, что сокровища еще на месте. Осторожно выудила пластиковые пакетики. Когда-то они были голубыми — она хорошо это помнила, но теперь выцвели. Затаив дыхание, открыла один пакетик. Купюры слиплись и превратились в один грязный комок. С губ сорвался всхлип. Она сунула деньги обратно в пакет и положила в отверстие за доской. Ей не хотелось вспоминать прошлое.

Подгнившие доски угрожающе скрипели, когда она осторожно подползла к бойнице. Снова пошел дождь. Когда-то отец обещал, что научит ее охотиться. Каждую осень, отправляясь в лес, он говорил, что в следующем году возьмет ее с собой. Но наступал новый год, а отец так ни разу и не дал подержать ружье в руках.

Лосиная голова на стене взирала на нее сквозь табачный дым. Казалось, чучело ухмыляется. Шторы были задернуты, но солнце все равно проникало в комнату и высвечивало пыль. Рука Йонни лежала у нее на бедре — легкая, как перо. Все было хорошо, пока он не заговорил о Видаре. Его слова вызвали призрак к жизни.

— Как идет расследование? — спросил он. — Какие новости?

— Полиция говорит, что продвигается, но я не знаю, что это значит.

— У них есть подозреваемые?

— Мне они об этом не сообщают.

— На лесопилке все только об этом и говорят. Комната отдыха стала похожа на улей.

— Могу представить.

Ее пальцы лежали у него на груди, зарывшись в жесткие волосы. Под кожей билось его сердце.

— О тебе много болтают, — после паузы произнес он.

— И что говорят?

— Что ты только выиграла от того, что случилось.

Она убрала руку. Посмотрела еще несколько секунд на лосиную голову, потом поднялась и начала собирать одежду, прикрывая одной рукой наготу. Ей снова показалось, что она чувствует присутствие покойной вдовы в комнате. Кислый запах старости прочно засел в стенах. Мог бы и не говорить. Ей и так известно, что о ней болтают. Люди о них всегда болтали. Сколько она себя помнила, обсасывали тему о маленькой Лив Бьёрнлунд, предоставленной самой себе, и ее скаредном отце.

— Ты обиделась? Я только сказал, что слышал.

— Несут всякую чушь. Мне нет до них дела.

— Пожалуйста, Лив, не уходи.

Она нашла кофту и поспешно натянула. Куртка свешивалась с комода. Во внутреннем кармане лежали очки Видара. Рукой, застегивавшей молнию, она ощутила их острые дужки.

Йонни, так и лежавший в кровати, зажег новую сигарету. Его темные глаза не отрывались от нее. Она медленно подошла к тумбочке, взяла окурок из пепельницы и поднесла к свету.

— Что ты делаешь?

— Ты умеешь охотиться?

— Нет, а что, должен?

— Ты когда-нибудь держал ружье в руках?

— Я был в армии, но это было много лет назад.

— Так ты умеешь стрелять?

— Ну, я не совсем безнадежен, — улыбнулся он. Опустив окурок в пепельницу, Лив потянулась за джинсами. Они свободно болтались на бедрах: за последние пару лет она сильно похудела. Жизнь вытекала из нее вместе с плотью.

Во дворе залаяли собаки. Раздался шум подъезжающей машины. Она подошла к окну и выглянула сквозь занавески.

— Это полиция.

Йонни поспешил затушить сигарету, набросил покрывало на смятую постель со следами их свидания и начал одеваться. В дверь замолотили. Лив вжалась в угол комнаты.

— Я не хочу, чтобы меня видели. Не здесь.

— Вылезай через окно, — шепнул он и пошел открывать.

Лив услышала, как полицейские вошли; женский голос сказал, что они хотят поговорить с ним о Бьёрнлундах и о том, что произошло в деревне. Йонни пригласил их в кухню. Ножки стульев царапнули пол. Раздался звук воды из крана.

Она тихонько открыла окно, между стеклами лежали мертвые мухи. Солнце уже зашло, и лес ждал ее в свои темные объятья. Никто не увидит… Она перекинула одну ногу через подоконник, потом другую. Тут же подбежали собаки Йонни и стали обнюхивать ее ботинки, но голоса не подали. Лив спрыгнула и бросилась в лес. Собаки увязались за ней. Посреди болота она поскользнулась и упала. Зажмурилась, чувствуя, как холодная вода проникает сквозь одежду. Вонь из пастей собак породила картинку: они разрывают ее в клочья. Но собаки повернули к дому, оставив ее лежать в грязи.

У автомата на заправке стоял красный «форд», но водитель сидел в машине, не пытаясь заправиться и не заходя в магазин. Лиам, не выпуская машину из виду, обслуживал посетителей. Все эти дни он боялся появления полиции или брата. Из-за заправочного автомата водителя «форда» не видно, что только усиливало его нервозность. Утешало, что полицейские под прикрытием разъезжают на «Вольво В70», часто с антенной или дополнительными задними фарами, — это все знают, но красный «форд»? Он выглядел совершенно обычно. К тому же машина была старая. Скорее всего, ее хозяин — какой-нибудь лузер из приятелей Габриэля, которого тот подрядил за водителя.

Когда очередь рассосалась, Лиам увидел, что машины нет. Он гнал прочь тревожные мысли. Закончив смену, налил себе кофе и пошел к служебному выходу, по дороге заглянув попрощаться с Ниилой. Все как всегда.

Лампочка над дверью склада перегорела, и он включил фонарик на мобильнике, чтобы убедиться, не караулит ли Габриэль в темноте. Но вместо Габриэля его ждал красный «форд». Дверь за ним с грохотом захлопнулась, закрыв путь к отступлению. Стоя спиной к двери с бумажным стаканчиком в руках, он смотрел, как из машины выходит светловолосая женщина и улыбается ему. На ней было красное пальто. Губы накрашены красной помадой. Зубы тоже измазаны красным.

— Лиам Лилья?

— Кто вы?

Мысли метались в голове. Вид у нее был слишком фривольный для полицейской, но слишком аккуратный для круга общения Габриэля.

— Малин Сигурсдоттер, — представилась блондинка. — Из газеты «Норран».

Журналистка, как же он сразу не догадался… Ниила предупреждал, что газетчики слетятся на горе Лив как стервятники. Ничего не говори им, попросил хозяин, пусть оставят Лив и мальчика в покое.

Малин Сигурсдоттер сняла перчатку и протянула ему руку для приветствия. Сжала пальцы и начала с энтузиазмом трясти. Красные губы расплылись в улыбке. Лиам не знал, что ему делать. Улыбаться в ответ или нет? Быть любезным или молча уйти прочь? Он сделал глоток кофе и направился к своей машине.

Она поспешила за ним, на ходу задавая вопросы о работе, атмосфере на работе и о Лив.

— Мне нечего сказать. Я здесь недавно. Я ничего не знаю.

Он сел в машину и поставил стаканчик в держатель. Журналистка вцепилась в открытую дверцу, не давая ему уехать.

— Говорят, что Лив Бьёрнлунд уволили в связи с убийством отца, а вас наняли на ее место?

Лиам фыркнул:

— Это неправда.

Он с раздражением потянул на себя дверцу, завел мотор и взялся руками за руль. Сделал вид, что до журналистки ему нет дела, и поехал прочь. Но всю дорогу до дома его не оставляло неприятное чувство. Все думают, что он занял место Лив. Это было досадно. Наверное, потому, что отчасти было правдой.

Лив бежала через лес. Корни деревьев снова и снова подставляли ей подножки, она падала на мокрую землю, поднималась и продолжала бег. Где-то в темноте, как в сезон охоты, лаяли собаки, что заставляло ее бежать еще быстрей.

Добежав до усадьбы, она увидела во дворе полицейскую машину. Через окно кухни видно было голову Симона и широченные плечи Хассана. Такое ощущение, что полиция вторглась в каждый дом в деревне. Лив подавила желание снова кинуться в лес. Но нет, слишком поздно прятаться. Да и бежать ей некуда.

Зайдя в дом, она услышала смех в кухне. Ботинки Хассана аккуратно стояли на коврике, дразня своим блеском старые ботинки Лив. В кухне пахло кофе. Хассан с Симоном сидели за столом перед блюдом с печеньем, и если бы не полицейская форма Хассана, выглядели как друзья. Увидев ее, оба раскрыли рты, и Лив замерла на пороге.

— Где ты была? — спросил Симон. — Ты выглядишь кошмарно.

Лив опустила глаза на мокрую одежду и черные от грязи руки.

— На пробежке. Срезала через болото, упала. — И, переключившись на Хассана, резко спросила: — Что ты тут делаешь?

Хассан в ответ на ее недружелюбный тон улыбнулся.

— Знаю, что я вам уже надоел. Но у меня хорошие новости. Я как раз рассказывал Симону, что мы делаем успехи в расследовании. К сожалению, не могу сообщить вам детали. Могу сказать, что мы собрали улики в месте, где нашли тело, и скоро у нас будут ответы на вопросы.

Лив похлопала себя по нагрудному карману, ощутив острый металл под тканью.

— Я нашла кое-что на болоте, что может помочь расследованию.

— Да-а? — хором воскликнули оба.

— Я наткнулась на отцовские очки. Они лежали рядом с охотничьей вышкой. Без очков он ничего не видел. Всегда их носил.

Она осторожно достала очки из кармана и положила на стол перед Хассаном. Дужки блеснули в свете лампы.

— Думаю, там его и застрелили, — выпалила Лив. — На болоте. Как и говорила Серудия. Как же я сразу этого не поняла! Она сказала, что нашла папину шапку там, где растет морошка.

Хассан надел резиновые перчатки, которые были у него в кармане, и поднял очки. Тщательно изучив их, спросил Лив:

— Можешь показать, где ты их нашла?

— Могу. Они лежали к югу от вышки.

— Они точно принадлежали Видару?

Симон и Лив кивнули — еще бы, не узнать эти очки.

Хассан, не спрашивая разрешения, убрал очки в бумажный пакетик, помеченный сегодняшней датой. Странно было видеть, как полиция обращается с личными вещами Видара. Осторожно и бесцеремонно одновременно. Без владельца вещи Видара утратили свою силу, утратили связь с реальностью.

ВЕСНА 2003 ГОДА

В темноте их дома ребенок растет как экзотический цветок. Пришла весна, и тихие комнаты наполнились светом. Они с отцом склоняются над мальчиком, ищут свои черты в сморщенном личике, исполненные страха, на какой способны только те, кто любит.

Частые поездки в поликлинику усиливают тревогу. Она несет ребенка, прижав его головку к своему плечу. С каждым днем он все больше и все тяжелее. Он ест, спит, плачет, хватает ее пальцы в свои сильные кулачки. Каждое утро она разглядывает его мягкое тельце, гладит пушок на макушке — и ищет в глазах-пуговках признаки монстра, который, возможно, прячется внутри. Ее не оставляет чувство, что он болен какой-то болезнью, которую не могут определить врачи. Она почти уверена, что с ним что-то не так, он не такой, как другие дети. Ему не стоило появляться на свет.

— Все с ним в порядке, — говорит отец. — Не глупи.

Но в поликлинике пот течет по затылку, несмотря на то что по утрам деревья все еще покрыты инеем. Отец, как всегда, ждет ее на парковке. Яркое солнце слепит глаза в кабинете врача. Она смотрит, как ребенка взвешивают. Солнечный свет создает нимб вокруг маленькой головки. Врач с улыбкой говорит:

— Какой хорошенький мальчик.

Ребенок набирает вес. Все хорошо. Никаких нареканий. Ни слова про монстра внутри. Врач больше переживает за нее.

— Тебе кто-нибудь помогает с ребенком? Время от времени нужно отдыхать.

— Я справляюсь.

— А отец мальчика? Ты так с ним и не связывалась?

— Нет, я его не знаю.

Ложь — как большое теплое одеяло, которым она укутывает себя и ребенка. Плотная непроницаемая ткань, способная защитить их от всего на свете. А на парковке отец, закрыв лицо руками, качается взад-вперед.

Утро выдалось свежее и ясное. Лив пошла в обход дома Серудии, чтобы не столкнуться с ней. Издалека были слышны крики птиц, которых подкармливала старушка.

Усадьба Карла-Эрика была на холме. В ней выросло несколько поколений, но, в отличие от усадьбы Бьёрнлундов, о ней хорошо заботились. Лив вспомнилась сцена из детства: она сидит в нагретой солнцем кухне и окунает миндальное печенье в кофе, а Видар и Карл-Эрик говорят о чем-то на заднем дворе. «Перекинулись парой слов», — так Видар охарактеризовал их разговор. Даже после того, как Карл-Эрик запустил в него бутылкой и Видару пришлось улепетывать, он утверждал, что они всего лишь «перекинулись парой слов». После этого случая Видар много раз предостерегал Лив насчет Карла-Эрика, утверждал, что у родственника не все в порядке с головой и что его нельзя оставлять наедине с женщинами. «Неспроста он никогда так и не женился», — добавлял он.

Лицо Карла-Эрика было опухшее. Серая кожа вся в крупных черных порах.

— Это ты, Лив? Входи, входи.

Внутри дом был еще лучше, чем снаружи. Недавно отремонтированная кухня. Новые полы. Ступая по полу в носках, Лив поймала себя на том, что шепчет молитву, как в церкви, хотя толком не знала слова.

Карл-Эрик поставил на стол кофе в френч-прессе и спросил, нужно ли ей молоко. Скрытый дверцей холодильника, он что-то жадно отхлебнул.

— Или, может, чего покрепче? — раздался его голос.

— Спасибо, кофе достаточно.

Лив обвела взглядом картины над диваном. Черное высохшее дерево, простиравшее голые ветви к затянутому тучами небу. На всех выполненных чернилами рисунках дерево одно и то же, но с разных ракурсов. Рябина, на которой повесилась Кристина. У Лив мурашки пробежали по коже.

Раздался звук открываемой банки с пивом. Лив невольно вздрогнула.

— Как вы с Симоном?

— Справляемся.

— Полиция тут чуть ли не каждый второй день. Задают кучу вопросов. Но непохоже, чтобы они нашли преступника. Или, может, тебе что-то известно?

Лив покачала головой. Подумала было об очках Видара, найденных на болоте, но решила ничего не говорить. На всякий случай.

— Это ужасно, — сказал он. — Что вы, родня Видара, ничего не знаете. Просто скандал какой-то, что они не ставят вас в известность.

Карл-Эрик отпил пива и подавил отрыжку. Замедленные движения говорили, что это далеко не первая банка за сегодня. Слезящиеся глаза уставились на Лив. Ей захотелось убежать.

— Я так и не понял, почему ты осталась жить с Видаром. Думал, ты хочешь посмотреть мир. Хочешь жить своей жизнью.

Лив уже пожалела, что отказалась от спиртного. Алкоголь придал бы ей смелости встретить такие вопросы. Кухонный стол, как и пол, был новехонький — без единой царапины, без единого изъяна.

— Я пришла поговорить о тебе и папе, — сказала она. — И о вашей ссоре.

Карл-Эрик раздавил пустую банку в руке и достал новую. Щеки над бородой покраснели.

— О мертвых плохо не говорят, но я скажу тебе то же, что уже говорил полиции. Я не оплакиваю кончину Видара, скорее наоборот. Наконец-то в деревне можно вздохнуть свободно. Знай я, кто его прикончил, пожал бы руку.

В Лив проснулась неожиданная жгучая злоба. Кофта прилипла к спине. Мертвое дерево на картинах ожило и зашевелилось.

— Зачем ты так?

— Подожди минутку.

Карл-Эрик вышел в другую комнату. Слышно было, как он выдвигает ящики, перебирает их содержимое. Пока Лив ждала, ее внимание привлек нож на кухонной стойке. Ножны были из темной кожи, а рукоятка — из оленьего рога с гравировкой. Точно такой же нож Видар всегда носил на поясе. Она поднялась и провела кончиками пальцев по рукоятке, прислушиваясь к звукам из соседней комнаты. Затем вытащила нож из ножен, поднесла к глазам. Внутри росли неприятные ощущения.

Карл-Эрик вернулся, и Лив показала на нож:

— У папы был точно такой же.

Он оперся о дверную раму и, прищурившись, посмотрел на нее.

— Этот нож у меня с детства. Подарок дяди Хенрика, он сам мастерил ножи. Видару Хенрик тоже не чужой, так что вполне вероятно, что у твоего отца был подобный. Но этот мой собственный — даю слово.

Под мышкой у него был фотоальбом, который он положил на стол.

— Присаживайся. Погляди старые фото. Они многое могут рассказать.

С неохотой Лив отложила нож, села за стол, но открывать альбом не стала. Карл-Эрик сам стал дрожащими руками перелистывать страницы. Фотографии были из тех времен, когда худые еще щеки Карла-Эрика украшали бакенбарды. И везде он так широко улыбался, что она не сразу его узнала. Зато у нее не было никаких сомнений в том, что за женщина рядом с ним. Волосы тяжелые, как нефть, и взгляд, от которого кровь стыла в жилах. Глаза, которые она видела в зеркале каждое утро.

Рука Карла-Эрика обнимала Кристину за талию. Головы близко-близко. На одном из снимков они купались в озере голышом на фоне заката. На другом — стояли на лыжах в одинаковых шапочках. В альбоме на фото были и другие люди, но она узнала только юного Видара. Он улыбался, как все. Но не его рука обнимала Кристину за талию.

Лив подняла глаза на Карла-Эрика. Губы его были сжаты в тонкую красную линию в глубине бороды.

— Вы с мамой встречались?

— Кристина была главной любовью моей жизни. Единственной женщиной, которую я когда-либо любил.

Он заявил это решительным голосом, без тени опьянения. На лице отразилось страдание.

— Но что произошло?

— Много чего произошло. Видар украл ее у меня. И мой мир рухнул.

— Папа, ты можешь сделать мне косичку «рыбий хвост»?

— Рыбий что?

— «Рыбий хвост». Это такая толстая косичка, похожая на рыбью кость.

— Звучит странно.

— Ее очень сложно заплести, но мама Джамили умеет. Она парикмахер.

— Наверняка я тоже смогу научиться.

Ваня улыбнулась ему с заднего сиденья.

— Джамиля говорит, что мамы лучше пап умеют заплетать косички, но я сказала ей, что мой папа умеет делать все прически, какие есть на Ютьюбе.

Они свернули к дому. Лиам расхохотался.

— Ладно, попробую.

Его тронула гордость в голосе дочери. Наверное, он никогда не привыкнет к тому, что в этом мире есть хоть одна душа, которая так сильно верит в него и думает о нем только хорошее.

Полицейскую машину на въезде в дом матери он заметил слишком поздно. Собаки лаяли как сумасшедшие. К гостям тут никто не привык, включая собак. Лиам хотел было развернуться и уехать, но знал, что его уже увидели.

Ваня постучала пальцем по стеклу.

— Тут полиция.

— Вижу.

— Думаешь, они ищут Габриэля?

— Сейчас узнаем.

На трясущихся ногах Лиам обошел машину и отстегнул Ваню. Она почувствовала его страх, притихла и попросила посадить ее на плечи. Худенькие ручки крепко обхватили его шею. Лиаму захотелось сбежать с ней в лес, скрыться от всего.

К горлу подступила тошнота. Переступая через порог, он думал только об одном: все кончено, пришло время расплачиваться за свои грехи. Попытка создать нормальную жизнь провалилась. Они заберут у него Ваню и отдадут другим родителям. Кто-то другой будет носить ее на плечах, заплетать косички и слушать ее смех. Кто-то, кто этого заслуживает.

Кровь бурлила в жилах. Что бы ни случилось, нельзя терять самообладания, это напугает Ваню. Он попросит маму отвести ее в другую комнату, чтобы малышка не видела, как его арестовывают. Ваня не должна знать, что он за человек на самом деле.

Мать встретила их в прихожей. От волос пахло шафраном. Обнимая их с Ваней, она шепнула:

— Он тут уже час. Но отказывается говорить, по какому поводу.

Хассан сидел на отцовском стуле и пил чай из стакана с золотым ободком — мама привезла его из Марракеша. Она поехала туда после похорон отца в запоздалой попытке обрести себя. Лиам остановился в дверях. Ваня все еще сидела у него на плечах, во все глаза уставившись на гостя.

— Вот и ты, — сказал Хассан. — Я уже и не надеялся.

— Что тебе нужно?

— Для начала хочу узнать, что это за обезьянка у тебя на плечах?

Ваня нагнулась.

— Я не обезьянка.

— Да? А кто ты тогда?

— Я — Ваня.

— Ваня? — Хассан изобразил большие глаза. — Когда я в последний раз тебя видел, ты была вот такая!

Он изобразил руками младенца.

— Ты меня знаешь?

— Тебя нет, но твоего папу — да. Когда он проказничает, я его призываю к порядку.

Хассан подмигнул Ване.

Лиам осторожно опустил дочку на пол и спросил, не хочет ли она пойти присмотреть за собаками вместе с бабушкой. Ваня наморщила носик, но вышла, послав перед этим обоим долгие взгляды.

Лиам подождал, пока входная дверь за ними захлопнется, и повернулся к полицейскому. Хороший знак, что Хассан один, подумал он. Арестовывать приехало бы несколько человек.

— Тебе есть чем гордиться, — заметил Хассан.

— Что тебе нужно?

— Присаживайся. Нам надо поговорить.

Лиам неохотно сел напротив, не снимая куртки, хотя в кухне было жарко и душно. Хассан щедро насыпал в чай сахара и наградил Лиама долгим пытливым взглядом.

— Черт, выглядишь совсем другим человеком. Тебя не узнать.

— Ты за этим приехал? Прокомментировать мой внешний вид?

— Ты выглядишь хорошо. Это приятно видеть. Рад, что ты взял себя в руки.

— Я пытаюсь.

Через окно он видел Ваню и мать. Скрипнула калитка, они вошли в вольер. Их тут же окружили собаки. Скоро он тоже окажется за решеткой, и мать с Ваней будут его навещать. Ему стало больно от этой мысли.

— Я слышал, что ты устроился на работу на заправку, так? Я даже видел тебя там.

— А чего тогда спрашиваешь?

— Ниила сказал, ты работаешь в смену Лив Бьёрнлунд.

У Лиама земля поплыла из-под ног при звуке этого имени.

— Это только на время. Пока у нее все не наладится.

— Вы с Лив знали друг друга раньше?

— Иногда я покупал что-то на заправке. Виделись, но и только.

— Она что-то говорила о смерти отца?

— Только что его убили.

Хассан прихлебнул чай. На столе между ними, искрясь и переливаясь, лежал кусок горного хрусталя. Лиам знал, что мать положила его туда для защиты. Мило с ее стороны, хоть он и не верит в магические свойства камней.

— Больше ничего?

Лиама осенило: Хассана интересует не он, а Лив. Выходит, не только поселковые считали, что она виновата в смерти Видара, полиция тоже ее подозревала. Он взял кусок хрусталя и сжал в кулаке с чувством огромного облегчения.

— Она спросила, думаю ли я тоже на нее.

— Что думаешь?

— Ты знаешь. Думаю ли я, что это она убила своего отца.

— И что ты ответил?

— Что ей лучше поехать домой отдохнуть.

Хассан буравил его взглядом.

— Так ты не веришь, что она причастна к смерти отца?

Хрусталь впивался в кожу. Вот он, его шанс. Лиам знал, что сделал бы Габриэль на его месте — воспользовался бы возможностью оболгать Лив и отвести от себя подозрения. У брата не было ни стыда, ни совести. Ради спасения собственной шкуры Габриэль был готов на все.

С улицы донесся смех Вани. Лиам почувствовал, как острый край царапает кожу.

— Лив Бьёрлунд, конечно, женщина со странностями. Но она не убийца, — произнес он твердо.

Они ехали в сторону побережья. Симон сидел на пассажирском сиденье, уткнувшись в мобильный. Приехать их попросил адвокат Юслиндер, сказавший, что у него завещание Видара. Лив не знала, что отец составил завещание. Эта новость встревожила ее. Что, если даже после смерти он собирается испортить ей жизнь?

Оставив позади лес, они ехали навстречу небу и морю. Волосы у Симона отросли настолько, что он начал собирать их в хвост. В результате под ухом обнаружилась красная отметина, которую Лив раньше не видела. Она решила, что это засос, оставленный губами Фелисии. Подружка пометила его, как это делают глупые молодые люди, решившие, что они влюблены. Ребячливое желание оставить свой след на коже любимого, врезаться в его плоть, как врезается нож в древесную кору. Это не любовь, хотелось ей сказать. Но нехорошо вмешиваться. Пусть жизнь сама научит.

К тому же она была рада за Симона. Что он наконец завел девушку. Что он больше не одинокий забитый мальчик, бросающий мяч об стенку на переменах, потому что другие дети не хотят с ним играть. Мальчик, всегда садившийся впереди в автобусе, чтобы водитель мог вмешаться, если его начнут обижать. Мальчик, желавший куклу Барби и «маленького пони» в подарок на Рождество, чтобы отдать девочкам. Девочкам, которые были с ним милее, чем мальчишки. Иногда даже слишком. Они делали ему бусы. Симон прятал их от Видара под рубашкой. Но Видар, естественно, видел все. Протянув руку, срывал бусы, и весь пол оказывался в блестящих шариках. Лив хорошо помнила этот звук — звук раскалывающегося на части мира.

— Ты расстроен? — спросила она.

Сын кивнул и отвернулся к окну. Украдкой стряхнул слезы, потому что не хотел, чтобы она видела, как он плачет.

Город был залит весенним солнцем. Бледные люди в расстегнутых куртках морщились от яркого света. Главная артерия — река — сверкала на солнце, окруженная березами в зеленой дымке. Лив вела машину, крепко вцепившись в руль: она не привыкла к городскому движению. Машины тут ехали со всех сторон одновременно.

— А ты расстроена? — спросил Симон, когда они доехали до места.

Лив непослушными пальцами набила трубку Видара, взятую из дома.

— Конечно, расстроена.

— По тебе не видно. Ты не плачешь.

— Я не умею плакать. Я забыла, как это делать.

Я ни разу в жизни не видел, чтобы ты плакала.

Лив улыбнулась. Он много чего не видел. Много чего не знал. О ней. О встречах в чужих машинах. О гравии под колесами, когда руки мужчин елозили по ее коже. Об ощущении свободы, когда они входили в нее своей плотью. И пустоты, когда все заканчивалось. На обратном пути Видар отказывался смотреть ей в глаза. Только тогда к горлу подступали рыдания. Только тогда. Она погладила сына по колючей щеке.

— С появлением тебя в моей жизни у меня больше нет причин плакать.

Они приехали раньше назначенного. Встреча была в десять, а на часах не было и половины. Лив вышла из машины и, присев на капот, зажгла трубку. Она курила, причмокивая, как делал Видар. Воспоминания о нем не давали покоя. Отец мерещился повсюду. Его скрюченные руки на кухонном столе по утрам. Руки, которые держали за сиденье, когда она училась кататься на велосипеде… Только доехав до дороги, она заметила, что отец больше не бежит за ней, что он остался далеко позади. Велосипед тут же занесло, и она оказалась на гравии с расцарапанной коленкой и слезами на глазах от ощущения предательства. Его взгляд, изучающий ее поверх очков. «Мы должны держаться вместе, ты и я, — говорил он. — Если ты меня бросишь, все пойдет прахом».

Симон встал рядом. Когда он потянулся за трубкой, Лив не протестовала. Касаясь друг друга плечами, они выпускали колечки дыма к небу. Слез не было.

В адвокатской конторе все взгляды были прикованы к ним, и Лив неуверенно ступала по ковровой дорожке. У адвоката Юслиндера были водянистые глаза, влажные руки и лысая потная голова. Усы не скрывали волос, растущих из ноздрей. В кабинете у него было пыльно и пахло подгнившими фруктами.

— Выражаю вам свои соболезнования. Видар был прекрасным человеком. То, что случилось, ужасно. Просто ужасно.

Рой банановых мушек взвился над мусорной корзиной. Юслиндер листал бумаги, то и дело облизывая палец. Видара он знал более двадцати лет. Для меня было честью работать на такого харизматичного клиента. Лив сидела на краю стула и гадала, серьезно ли он говорит или просто трепет языком из вежливости. Ее удивило, что Видар, вопреки своим убеждениям, доверился банкам и адвокатам. Но, наверно, дело было в потребности контролировать. Отец хотел, чтобы его слово всегда было последним. Даже после смерти.

Юслиндер положил лист бумаги перед собой. Влажные пальцы оставили мокрые следы на краях. Зычный голос наполнил комнату. Завещание было составлено в год рождения Симона.

— Видар хотел, чтобы внук тоже имел право наследования после его кончины. Без завещания наследуют в первую очередь дети, и все имущество досталось бы тебе, Лив. Но Видар хотел, чтобы вы унаследовали равные части всего, что ему принадлежало. По его мнению, это было бы справедливое решение.

Лив вздохнула с облегчением и посмотрела на сына. Она ожидала чего угодно — изощренной мести, неприятного сюрприза, последней попытки проконтролировать ее. Но только не этого.

Симон хлопал глазами, слушая адвоката. Суммы казались немыслимыми. Эти суммы меняли всё. Взгляд Лив метался между банановыми мушками и волосатыми ноздрями адвоката. Над ней нависала тень Видара. Она видела, как он бродит по комнатам с новорожденным Симоном на руках, как гладит его пушистую головку. С первой минуты он обожал мальчика, тогда как ей потребовалось время, чтобы полюбить собственного ребенка.

Обратно Лив гнала машину, наплевав на ограничение скорости и знаки, предупреждающие о диких животных на трассе. Облака неслись по небу. Весенний ветер гнал волны по лесному морю. Старый «вольво» подпрыгивал на разбитой дороге.

— Мы можем купить новую машину, — сказал Симон.

— Мы можем купить новое все.

Лив стоило бы радоваться, зная, что ее нищенскому существованию подошел конец. Больше им не из-за чего переживать — ни из-за машины, ни из-за бензопилы или прогнившего дома. Весь мир им открыт, и они вольны решать, что им делать. Но все равно она не могла расслабиться, не могла принять эту новую свободу. Свобода казалась чужой, пугающей. Лив покосилась на Симона. Наверное, он испытывал то же самое. Устремив взгляд в лес, сидел и кусал себе щеки.

— Я хочу сделать что-то хорошее с этими деньгами, — вдруг сказал он.

— Например?

— Хочу помочь семье Фелисии. Им грозит банкротство. Они могут потерять все — ферму, коров. А банк не хочет давать кредит. Сами они не справятся.

Машина чуть не улетела в канаву. Лив крепко сжала руль. В голосе зазвучал надрывный голос Видара, громко протестующий против этой идеи.

— Я думаю, тебе не стоит вмешивать в дела Мудигов.

— Почему?

— С твоей стороны очень благородно желать им помочь. Но вы с Фелисией слишком молоды. И вмешивать деньги в отношения неразумно. Это до добра не доводит.

— Прости, но что тебе известно об отношениях? У тебя их никогда не было. Я, по крайней мере, ничего такого не видел.

Презрительные нотки в голосе напоминали Видара. Как и мрачный взгляд. Лив поняла, что даже смерть ничего не изменила. Видар продолжал жить в них самих.

Ее разбудил стук скакалки о пол. Дом сотрясался под прыжками Симона. Солнце просвечивало через шторы, обещая хороший весенний день. Лив с энтузиазмом встала с постели. Ей так не терпелось начать новую жизнь, что она даже не стала одеваться, а спустилась во двор в пижаме и достала из сарая канистру с бензином. Яростно плеснула бензином на одежду Видара, сваленную в кучу на траве. Старые мокрые. тряпки только и ждали, когда к ним поднесут спичку. Яркое пламя мгновенно взметнулось к небу и бросилось пожирать добычу. Утро было безветренное, костер горел хорошо, языки пламени жадно лизали старое тряпье. В дыме, поднимающемся к небу, Лив видела Видара, чувствовала запах его дыхания, когда он склонялся к ней. Костер шипел и трещал, и она не услышала, как подошел Симон. Лив испугалась, что он будет ее ругать или плакать, как плакал тогда в морге. Но сын, потный и запыхавшийся, молча стоял и смотрел на огонь.

— Я хочу продать дом до лета, — сказала Лив.

— Почему?

— Чтобы быть свободной. Нам больше нет нужды здесь оставаться.

Она повысила голос, чтобы перекричать треск костра.

— Но я хочу остаться. Не будем продавать, — неожиданно возразил Симон.

— Вот как? Ты же всегда говорил, что уедешь в город.

— Это было раньше, при жизни дедушки. Когда он все решал. Теперь решаем мы.

Прежде чем она успела ответить, мимо дома пронеслись полицейские машины. Ехали они без сирен, но очень быстро. Лив, вытянув шею, проводила их взглядом. Внутри все сжалось от страха.

— К кому они едут? — спросил Симон.

— Не знаю. Подождем-увидим.

— Я сбегаю к Фелисии. Может, Мудиги что-то знают.

Симон скрылся в лесу, и Лив осталась одна у костра. Ей хотелось позвать его обратно, попросить остаться с ней, но слова застряли’ в горле. Одиночество пугало ее. В пустом доме она чувствовала присутствие Видара, словно он все еще был жив.

Вернувшись в дом, она села в кухне смотреть, как догорает костер. Собака прилегла у ее ног. Стоило Райе навострить уши, как сердце у Лив уходило в пятки. Она сидела там, где обычно сидел Видар и следил за дорогой. И внезапно у нее появилось ощущение, что за ней наблюдают. Такое ощущение у нее было за кассой на заправке, когда она чувствовала себя как на сцене. Она представила, что кто-то прячется там, за деревьями, и следит за ней в бинокль.

Через какое-то время полицейские машины поехали обратно. Они ехали медленнее, но Лив не сумела разглядеть, кто в них сидит. Затаив дыхание, она ждала, что они свернут к дому, но машины проехали и исчезли за поворотом.

Еще через какое-то время к шлагбауму подъехал Карл-Эрик и посигналил ей. Новая машина блестела на солнце, как лосось в реке. Лив пошла открывать. Карл-Эрик неуклюже объехал костер и притормозил у крыльца. От колес остались глубокие колеи. Выйдя из машины, он нервно оглянулся по сторонам, словно боялся внезапной атаки. Взгляд его упал на дымящиеся угли.

— Я уверен, что полиция приезжала за вашим арендатором, — вместо приветствия сказал он.

— Что?

— Я встретил их по дороге. Две полицейские машины. И на заднем сиденье одной из них сидел Йонни Вестберг. Вид у него был невеселый.

Лив старалась не показывать своих эмоций.

— Я не в курсе.

— Что ты тут сжигаешь?

— Папины вещи.

Карл-Эрик понимающе кивнул. На его усталом морщинистом лице мелькало сходство с Вида-ром, все-таки они были родственниками. Затем сунул руку под куртку, и первой мыслью Лив было, что у него там фляжка со спиртным. Сколько раз он доставал фляжку при встрече с ней в лесу, словно один вид другого человека вызывал у него желание напиться. Но вместо этого он достал браслет и протянул ей. Черный плетеный браслет с серебром и оленьим рогом. Он приятно холодил кожу.

— Эта вещица принадлежала Кристине. Не знаю, подойдет ли тебе по размеру, но это неважно. Он должен быть у тебя.

Кожа была мягкой: браслет явно много носили. Серебро потеряло прежний цвет, но видно было, что работа очень тонкая. Лив надела браслет на руку и позволила Карлу-Эрику застегнуть замочек. У него пальцы тоже плохо работали, но не так плохо, как у Видара. Браслет пришелся ей впору. Лив чувствовала, как под ним бьется пульс.

— Где твой мальчик?

— У Мудигов.

Карл-Эрик сплюнул.

— Он у этого Дугласа крепко сидит на крючке.

— Что ты имеешь в виду?

— Дуглас похваляется перед всеми, что его дочка с твоим сыном станут хозяевами в деревне. Со дня смерти Видара он ликует, словно в лотерею выиграл.

Лив накрыла браслет рукой. Вдохнула дым от костра. Неприятные мысли она гнала прочь. Не нужно думать о Йонни в полицейской машине. О Дугласе, заарканившем ее сына. Об очках, найденных в болоте… Слишком много всего произошло. Слова Видара звучали у нее в ушах: «В тот день, когда ты доверишься другому человеку, ты все потеряешь».

Выгуляв собаку, она заперла ее в пустом доме и отправилась в лес. Вечернее солнце освещало тропинку, но Лив и в темноте нашла бы дорогу. В деревне было тихо и пусто. Тишину нарушал только редкий лай собак, а запах с фермы Муди-гов напоминал о том, что деревня не безлюдна.

Свет в доме вдовы Юханссон не горел. Собаки не выбежали ей навстречу. Слышен был только шелест заградительной ленты на ветру. Подойдя ближе, она увидела табличку с информацией, что дом и участок опечатаны. Лив подергала дверь. Она была заперта. Впервые с тех пор, как Йонни сюда въехал.

Подойдя к окну со стороны кухни, посветила внутрь мобильным телефоном. Там все выглядело как обычно. Грязная посуда на стойке. Прогоревшие свечи на столе. Спичечный коробок. Вышитые панно вдовы на стенах.

Лив обошла дом кругом, заглянула в спальню, где лосиная голова на стене пялилась на нее как ни в чем не бывало. Одеяло валялось на полу, словно полиция застала Йонни врасплох. Погасив фонарик, она прижала телефон к груди и отвела взгляд. Ей не хотелось ничего видеть.

Когда Симон вернулся домой, она сидела в темной кухне. Фелисия была с ним. Громко переговариваясь, подростки скинули ботинки в прихожей и повесили куртки на крючки. По их лицам, когда они вошли, было видно, что случилось что-то ужасное. Лив не хотела ничего знать, но помешать им рассказать она не могла.

— Полиция арестовала Йонни Вестберга, — выпалил Симон. — Мы видели, как они его увозили.

— Мы спросили, что он сделал, но они не хотели ничего говорить, — дополнила рассказ Фелисия.

— Это он, не так ли? Это он убил дедушку.

Симон был весь красный. Слюна летела во все стороны. Лив покачала головой.

— Не стоит делать поспешных выводов, пока полиция с нами не свяжется.

— Ты в него влюблена? Вот почему ты его защищаешь.

— Я никого не защищаю. Но нельзя осуждать человека без доказательств его вины. Подождем, пока полиция расскажет, что произошло.

Симон со всей силы стукнул кулаком в стену. От удара осталась дыра. Испугавшись, он переводил взгляд с дыры на мать. Потом, не говоря ни слова, бросился бежать наверх в свою комнату. Фелисия моргнула несколько раз и побежала за ним. Лив снова осталась в кухне наедине с черной дырой в стене.

ЛЕТО 2003 ГОДА

Ребенок спит у нее на руках. Она прикрывает нежное личико полой вязаной кофты, защищая от солнца и ветра от проезжающих машин. Деревья, одетые в свежую зеленую листву, склонились над дорогой. Прохладный утренний воздух пахнет летом. Еще рано, но солнце уже ярко светит, нагревая пыльный гравий. Сквозь отсвечивающие окна она не видит, кто сидит за рулем. Стоя на обочине с ребенком на руках, смотрит, как машины проезжают мимо. На плече — сумка с пеленками. Ремень все больше вонзается в кожу. Руки болят от тяжести. Ребенок растет очень быстро. Светлые глазки каждый день видят все больше. Ей надо поспешить. Времени осталось мало.

Маслянисто-черная машина на холме сверкает в лучах солнца. Она делает глубокий вдох, поднимает правую руку вверх и растягивает губы в улыбке. Только когда машина останавливается, она видит, что за рулем женщина. Опустила стекло и разглядывает ее поверх очков.

— Куда тебе?

Женщин она старалась избегать. Они видят слишком много, их взгляды проникают насквозь. А мужчины видят только то, что хотят видеть. Они предпочитают мир своих фантазий реальности, но женщины прочно стоят на земле.

— В Арвидсяур.

— Вижу, ты переоценила свои силы. Садись! Я тебя подвезу.

Волосы у женщины выкрашенные в красный цвет, рваная стрижка. Видно, что ее разбирает любопытство. Она садится в машину. Сняв солнечные очки, женщина приподнимает край ее кофты и смотрит на спящего ребенка.

— Ой, ой, ой, кто это у нас?

— К сожалению, детского сиденья у меня с собой нет.

— Тогда я буду вести осторожно, раз уж у нас такой ценный пассажир.

Женщина угощает ее шоколадом и предлагает термос с кофе. Пахнет восхитительно, но она отказывается, потому что боится пролить на ребенка. Прижимая спящего сына к груди, смотрит прямо перед собой.

— Где вас высадить? — спрашивает женщина.

— Где вам удобно.

Солнце поднимается все выше, заливая лес ярким светом. Чтобы избежать вопросов, она начинает говорить о красотах природы. За годы она в совершенстве овладела искусством огибать ловушки, расставленные людским любопытством.

Женщина больше не улыбается. Непроглоченный шоколад выпирает под щекой.

— Он тебя бьет? — внезапно спрашивает она. — Ты боишься за свою жизнь?

— Никто меня не бьет.

— Сегодня пятница. Полиция открыта до трех.

— Вот как.

— Может, я отвезу тебя туда? Они тебе помогут.

Сердце бьется так сильно, что она боится разбудить ребенка. Закусывает щеку и чувствует вкус крови во рту. Все, в последний раз она садится в машину к женщине-водителю.

Когда машина проезжает церковь, она хватается свободной рукой за ручку двери. Если б не ребенок, выпрыгнула бы из машины на полном ходу, но с ним не выйдет. Это ради ребенка она здесь. Ради его безопасности.

В городе буйствует лето. Повсюду люди. Пахнет горячим асфальтом и беззаботностью. Она жадно разглядывает людей с их загорелыми ногами и белоснежными улыбками. Женщина останавливается перед одноэтажным красным зданием и проводит по щеке спящего ребенка пальцем.

— Я пойду с вами.

— В этом нет нужды.

Она подбирает сумку и выходит из машины. Оборачивается, ступив на крыльцо. Женщина машет ей на прощание и отъезжает. Удивительно, что не стала настаивать и сдалась так быстро.

На двери полицейского участка табличка ««Скоро вернусь», дверь заперта. С облегчением она присаживается на ступеньку. Ребенок просыпается и ищет губами грудь. Прикрыв глаза, она сидит на крыльце полицейского участка и кормит младенца грудью. И чувствует безграничную усталость.

Ветер приносит запах смерти. Березы вокруг шелестят на ветру. Она поднимается и заходит за угол. В тени стоят три пластиковых мешка, над которыми роятся мухи. Нагибается и заглядывает в один из них. На нее смотрит оленья голова. Мухи облепили незрячие глаза, язык свешивается из мертвой пасти. Она отшатывается, с губ срывается крик. Крепче прижимает к себе ребенка.

— Браконьеры, — раздается голос рядом. — Тайком убивают оленей, принадлежащих саамам, забавы ради.

Молодой прыщавый полицейский возник словно из ниоткуда.

— Кто на такое способен?

— Тут немало идиотов, злящихся на весь мир.

В руках у него пакет с фастфудом. Волосы влажные на затылке. Наверно, ему жарко в форме. Она молчит, ребенок агукает. Мухи жужжат над останками животных. Забитые олени как плохой знак — предупреждение, от которого выступают мурашки на коже.

— Чем я могу помочь? — спрашивает полицейский. — Ты пришла сделать заявление?

Сержант приглашает ее пройти с ним в участок. Она оглядывается по сторонам в поисках путей отхода, пока он отпирает дверь. Ребенок отрыгивает теплое молоко ей на плечо. Разглядывая красный затылок полицейского, она пытается привести мысли в порядок. Врать мужчинам в униформе нелегко. Их специально тренируют распознавать ложь. А правду она рассказать не может. Это слишком опасно. У нее могут отобрать ребенка.

Полицейский придерживает дверь. На бумажном пакете в руке расползается жирное пятно. Они входят в прохладное помещение. Запах смерти прочно засел в ноздрях. Она изображает улыбку, чтобы скрыть страх.

— Я не собираюсь делать заявление. Я только хотела одолжить телефон, чтобы позвонить папе. Мы потерялись. Можно?

Полицейский наклоняется к ребенку и корчит гримаску.

— Конечно, можно. Папа — это важно. Папу нельзя терять.

Хассан приехал один, и это успокоило Лив. За ночь она не сомкнула глаз, и голова раскалывалась от боли.

— Что ты тут жгла? — кивнул он на кострище.

— Папины вещи.

Хассан моргнул.

— Обязательно было жечь? Можно было отнести в секонд-хэнд.

— Никто бы не стал покупать это старье.

— Ты не знаешь людей. На любой товар найдется спрос.

— Папе бы не понравилось, что кто-то носит его вещи. Он бы предпочел, чтобы их сожгли.

Пол скрипел под тяжестью Хассана. Собака спряталась в углу и прижала уши. Лив гадала, что так напугало Райю — мужчина, полицейская форма или напряжение в воздухе? В любом случае, Райя чувствовала неладное. Хассан присел на корточки, протянул руку и терпеливо ждал, пока собака осмелится подползти поближе. Не стоило с ней заигрывать.

— Хочешь кофе?

Лив вышла в кухню и насыпала в кофейник кофе, забыв посчитать ложки. Она ждала, что Хассан что-то скажет, но он продолжал играть с собакой, говоря ребячливым голоском. В другой ситуации Лив бы это рассмешило, но не сейчас. Пока они сидели за столом в кухне, взгляд Хассана то и дело обращался к кострищу.

— Надеюсь, ты оставила что-то на память.

— Воспоминаний мне хватает с лихвой.

Он безрадостно улыбнулся.

— Как ты?

— Жива.

— А Симон? Как он справляется со всем этим?

— Ему тяжело. Но он постоянно бегает к подружке. Вот и сейчас у нее.

— Фелисия Мудиг?

Лив удивилась, что он знает, что Симон с Фе-лисией встречаются. Может, Симон рассказал или кто-то из деревенских. Наверное, Хассан в курсе всех сплетен, какие ходят об их семье в этих местах.

— Я так понял, что ты тоже кое с кем тут встречаешься. У тебя роман с Йонни Вестбергом?

— Ну, я бы не назвала это романом. Только пару раз переспали.

Он внимательно изучал ее. Лив не осмеливалась встретиться с ним взглядом.

— А по его словам, вы встречаетесь с осени, и он в тебя влюблен.

— Это его дело.

— Как бы ты описала ваши отношения?

— Как я уже сказала. Мы несколько раз переспали. И больше ничего. Не понимаю, какое полиции до этого дело?

Хассан откинулся на спинку стула и буравил ее взглядом. Лив потянулась за трубкой Видара и пакетиком табака на подоконнике — ей нужно было чем-то занять руки.

— Йонни Вестберга вчера задержали.

— Я слышала.

— У нас серьезные основания подозревать его в убийстве твоего отца. Улики говорят против него.

Пальцы не удержали пакет, и табак просыпался в кофе. Перед глазами возник Йонни, шрам на шее, белеющий в темноте, чернота в глазах, когда он сказал, что это неправильно — встречаться украдкой, как подростки. Внезапное признание, что Видар грозился выкинуть его из дома, незадолго до убийства. Страх в голосе. Потом лицо Йонни сменилось телом Видара в морге. Такое невозможно было представить: Йонни убивает отца и закидывает безжизненное тело в колодец. Стало трудно дышать. Каждый вдох давался с трудом. Трубку она все еще сжимала в руке, забыв зажечь.

Взгляд Хассана был прикован к ее лицу, словно он искал в нем доказательства в пользу своей теории.

— Пока Вестберг все отрицает. Но он рассказал, что Видар его недолюбливал и что вы скрывали ваши отношения. Он говорит, что ты бегала к нему по ночам, когда Видар засыпал, и что вы таились, как подростки.

— Папе никто не нравился. Ему не нравятся чужие, — выдавила Лив.

— Йонни утверждает, что ты была у него в ночь, когда Видара убили.

Трубка в ее руках подрагивала в такт пульсу. Это правда. Она была у Йонни. Но только пару часов. Она никогда надолго не задерживалась, боялась, что Видар их застукает. Может, так и было? Может, он проследил за ней, а потом дождался, когда она уйдет? Перед глазами возникла картина: двое мужчин друг напротив друга в лунном свете. Лив похолодела.

— Я была там всего пару часов.

— Когда именно?

— Сразу после полуночи. Часа два, может, меньше. Я никогда долго не задерживалась.

— А почему ты раньше ничего не сказала?

— Не думала, что это важно.

Хассан странно посмотрел на нее, как будто впервые увидел.

— Можешь рассказать, как вы познакомились с Йонни?

— Осенью. Он пришел за ключами от дома вдовы Юханссон. Не знаю, когда это было, но первый снег уже выпал. Это я точно помню. Мы только поздоровались. Делами всегда занимался папа.

— А до этого вы не были знакомы? Через Интернет, например?

— Нет. Папа занимался делами. Предпочитал сдавать дом в аренду вместо продажи. Считал, что так безопаснее. Но я не знаю, как он нашел Йонни. Мне он только сказал, что наконец нашел желающего поселиться в доме вдовы. А вскоре после этого Йонни постучался к нам и попросил ключи. Раньше я его никогда не видела.

— И когда у вас начались сексуальные отношения?

— Вскоре после этого.

— Кто сделал первый шаг?

Она посмотрела на лес, качающийся под весенним ветерком.

— Однажды я была на пробежке и увидела его через окно. Он выглядел таким одиноким в этой развалюхе. Я спросила, не хочет ли он выпить кофе вместе. Так все и началось.

Лив говорила правду, но все равно ощущала себя лгуньей. В голове был туман. Она ничего не понимала. Йонни она на самом деле не знает. Все его попытки сблизиться она обрубала на корню. Это не могло его не злить. Конечно, по отношению к Лив он не прибегал к насилию, но в глазах явно читалось разочарование каждый раз, когда она убегала домой, несмотря на все просьбы остаться. При каждой разлуке его лицо мрачнело. Это ее вина. Ей следовало быть благоразумной. С раннего детства Видар предупреждал ее об опасностях, которые грозят за пределами дома, о хищниках, снующих в лесу и только и выжидающих удобного момента, чтобы напасть. Никому нельзя доверять, говорил Видар.

Хассан так и не притронулся к кофе.

— Я слышал, что ты унаследовала большую сумму от отца, — хмуро произнес он.

— Можно и так сказать.

— Вы с Йонни обсуждали деньги?

Она покачала головой. Волосы упали на лицо. Она никогда ни с кем не обсуждала деньги. Одна мысль об этом пугала ее. Деньги были злом, они разжигали рознь между людьми, лишали их разума. В ушах звучали предупреждения Видара, который, сколько она себя помнила, внушал ей, что деньги — это зло.

«Деньги толкают людей на убийство, — говорил отец. — Никому не рассказывай о нашем богатстве, ягодка моя. Если тебе дорога жизнь».

В окно видно было, как играют дети. Выглядела игра, как танец. Ваня в центре группки кружилась юлой, желтая юбка взметалась. Лиам не слышал смеха, но знал, что она смеется. Тем заразительным смехом, перед которым не устоит даже самый бессердечный злодей. Ради этого смеха стоило жить.

Куртку он оставил в машине, чтобы воспитатели увидели его рабочую униформу. Пусть знают, что он серьезно настроен привести свою жизнь в порядок. Больше не будет вопросов и озабоченных мин.

В кармане завибрировал мобильный. Наверное, мать хочет попросить его купить собачий корм. В своих собаках она души не чаяла. «Одного десятикилограммового мешка хватит, — обычно добавляла она, — а иначе придется кормить их лососем из холодильника».

Но это была не мать. Звонил Габриэль. Голос у него был запыхавшийся, как будто брат бежал.

— Лиам, ты должен приехать. Это трындец!

— Я не могу. Я в детском саду.

— Я в теплице. Приезжай. Срочно!

— Но что произошло?

Разговор прервался, до того как Габриэль успел ответить. Лиам стоял на дорожке перед садом и не знал, что ему делать. Он перезвонил брату, но тот не брал трубку.

Габриэлю не было свойственно просить о помощи. Обычно он отдавал приказы. А тут он просил. Лиаму стало тревожно. Ваня увидела его и подбежала к окну. Прижавшись лбом к стеклу, смотрела на него огромными глазами. Распушившаяся косичка лежала у нее на плече, щеки горели. Лиам убрал телефон в карман и, изобразив улыбку, пошел к саду. Ваня встретила его на крыльце и окинула серьезным взглядом, прежде чем позволила сжать себя в объятиях.

Пока Ваня надевала верхнюю одежду, их окружили воспитательницы. От нарочито любезных улыбок у Лиама все холодело внутри. Они интересовались, как его работа на заправке и ищет ли он новую квартиру. У самого молодого воспитателя по имени Маркус был двоюродный брат в Аббортрэске, собиравшийся продавать свой дом. Может, его это заинтересует?

Мобильный снова завибрировал в кармане. Габриэль послал две эсэмэски подряд: «Поспеши! Это важно!»

— За кормом поедем? — спросила Ваня.

— Нам нужно съездить проведать дядю Габриэля.

— Он принимал наркотики?

— Нет-нет, ему просто нужно поговорить.

Ваня молчала, пока он пристегивал ее к креслу. Ее нелегко было обмануть. Может, и раньше она только делала вид, что верит его лжи. Стиснув зубы, Лиам вел машину. Надо было наплевать на Габриэля. Пусть сам разбирается со своими проблемами. Но он не мог вот так просто повернуться к брату спиной. Пока не мог. Слишком многое их связывает. Теперь, когда он наконец вступил на правильный путь, его долг — присматривать за братом, чтобы тот не навредил ему, не разрушил все то, что он с таким трудом строил.

Весна расцветала за грязными окнами. Повсюду была вода. От луж во все стороны летели брызги. Дорожные указатели были залеплены грязью. Зачем он потащил Ваню с собой?

Ваня болтала ножками в желтых сапожках.

— Бабушка говорит, что Габриэль был очень умным до того, как подсел на наркотики. Даже умнее тебя.

— Вот как?

— А еще она говорит, что наркотики выжгли ему мозг. Как бенгальский огонь.

В кармане снова завибрировал мобильный, но Лиам не стал смотреть, кто звонит. Ему казалось, что с него тоже стекает грязная вода, попадает в рот, жжет глаза, душит.

— Думаешь, это больно, папа?

— Что больно?

— Когда тебе выжигают мозг?

Лиам опустил стекло и сплюнул.

— Конечно. Очень больно.

— Но зачем тогда люди принимают наркотики, если это больно?

— Иногда без них еще больнее.

Стопка бумаг шлепнулась на стол с глухим стуком. Письма от кредиторов. Письма из налоговой. Все в кофейных пятнах. Хассан, нахмурив лоб, провел пальцем по рядам цифр. Озабоченное выражение лица старило его. Лив перевела взгляд на лес за окном. Ей не хотелось видеть, не хотелось знать.

Хассан придвинул стопку бумаг, заставляя ее посмотреть правде в глаза.

— Как хорошо ты знаешь Йонни Вестберга?

— На самом деле я вообще его не знаю. Мне только известно, что он с юга и работает на лесопилке в Гломмерше.

— И вам никогда не приходило в голову проверить кредитную историю вашего арендатора?

— Делами занимался папа. И я сомневаюсь, что он стал бы платить за такие сведения. Он предпочитал сам делать выводы.

— У Йонни были сложности с арендной платой?

— Насколько мне известно, нет. И плата была маленькой. Дом пустовал лет десять. Мы были рады, что кто-то вообще хочет там жить.

— Жаль, что вы не сделали такой запрос. Тогда вы были бы в курсе, что у Йонни Вестберга долги на сумму в два миллиона крон. Уже три года ваш арендатор живет на прожиточный минимум. Естественно, психологически это очень тяжело. Он несколько раз пытался покончить с собой. Шрам на шее — результат последней попытки. Согласно медицинскому заключению, он был весьма близок к успеху.

Шрам на шее… Лив чувствовала его под кончиками пальцев. Белая полоска, белее остальной кожи. Она хотела спросить у Йонни, откуда этот шрам, но что-то ее удержало. Не будет она совать нос в мрачные тайны других людей. Ей и своих секретов хватало.

— Но откуда мне знать… Мы не обсуждали его прошлое, — вздохнула она.

— Мы выяснили, что Йонни связывался с криминальным миром в попытке покрыть долги, но это все только усложнило. Угрозы со стороны новых приятелей вынудили его переехать на север. И это не случайно, что он арендовал дом именно у вас. Мы конфисковали компьютер Йонни и обнаружили, что он искал в Гугле информацию о богатстве Видара задолго до переезда сюда. А после переезда продолжил сбор информации. Все указывает на то, что с самого начала он планировал завладеть вашими деньгами.

В голове у Лив раздавался дьявольский смех Видара: «А я что говорил? Никому нельзя доверять!

Только семье. Вокруг одни стервятники». Сколько Лив себя помнила, он предупреждал ее о жадности и злобе, подстерегающих ее за пределами дома.

Она подумала об Йонни, о его лице в свете сигаретного огня, о беспомощности, мелькавшей в поникшем взгляде. Ни разу Йонни не намекнул, что нуждается в деньгах. И Лив сама предложила себя ему, все произошло по ее инициативе.

— Если все было из-за денег, то ему удалось отлично это скрыть.

— Йонни Вестберг — человек на грани отчаяния. В отчаянии люди способны на все. Он отрицает свою вину, но, думаю, его хватит ненадолго.

Дождь хлестнул по окнам, и оба от неожиданности подпрыгнули на месте. Непогода, как это часто бывает весной, подкралась исподтишка. Им пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум дождя. А может, нервы взыгрались.

— Если ему нужны были деньги, почему он просто нас не ограбил? Почему ему понадобилось убивать папу?

— Может, изначально он не планировал убийство. Может, был в состоянии аффекта, кто знает.

Лив прижала кулак к губам. Ее снова тошнило. Йонни говорил ей, что Видар велел ему убираться. Может, с этого все и началось. Ей хотелось рассказать об этом Хассану, но у нее не было сил. Столько эмоций рвалось наружу, что, начни она говорить, — ее уже не остановишь. Нет, ей нельзя говорить. Рука как щит перед ртом, зубы крепко сжаты.

Хассан наклонился вперед, ища ее взгляд.

— Ты рассказывала Видару о ваших отношениях?

— В этом не было нужды, — шепнула она, — он и сам догадался.

— И что он сказал, когда узнал?

— То же, что всегда говорил, когда я встречала кого-нибудь.

— И что?

— «Они причинят тебе вред».

Лиам давно поклялся не подпускать Ваню к теплице, но отчаяние в голосе Габриэля заставило его сделать исключение. Только на этот раз.

Теплица, или плантация, как называл ее Габриэль, была в заброшенном дачном домике у реки. Окна заколочены, стены заросли терновником… Только следы колес в прошлогодней траве свидетельствовали о том, что кто-то посещал это место. Машина Габриэля стояла в лесу среди деревьев. Входная дверь была открыта и болталась на ветру. Самого брата нигде не было видно.

— Какой страшный дом, — сказала Ваня.

— Просто старый. Подожди меня здесь. Я скоро вернусь.

Выйдя из машины, Лиам почувствовал хорошо знакомый запах конопли, его ни с чем не спутаешь. Он огляделся. Деревья качались на ветру. Дом стоял на отшибе, до ближайших дачных домиков далеко, тем более сейчас не сезон. Тревога нарастала. Он медленно пошел к дому. Вообще-то, теплица была его идеей. Ваня была еще совсем маленькой, и он не был готов завязать с наркотой. Своя конопля избавляла от ведения дел с разными придурками. По крайней мере, так он думал в самом начале. А для Габриэля теплица была поводом расширить бизнес: перепродажа плюс собственный товар, почему нет? Всю основную работу проделал Лиам. Он посадил семена. Он экспериментировал с лампами и фильтрами, пока не подобрал удачную комбинацию. Конопля пошла в рост. Оказалось, у него талант. Может, он унаследовал свои способности от матери — та умела чувствовать природу.

В последние годы Лиам хотел отстраниться от дел, он много раз говорил Габриэлю, что для него это слишком рискованно, имея в виду Ваню, но каждый раз Габриэлю удавалось запудрить ему мозги. Брат всегда знал, на какие кнопки нужно нажимать.

Дойдя до двери, Лиам понял, что его насторожило. Внутри было темно. Лампы не горели. Он повернулся к машине. Из окна на него смотрели огромные глаза дочери. Кончик косички был во рту. У Вани была привычка жевать волосы, когда нервничает. Он пытался напугать ее, говорил, что если она наестся волос, потребуется операция на животике, чтобы их вытащить. Но Ваня продолжала жевать кончики волос. Лиам знал, что это его вина, что это из-за него она постоянно нервничает.

Все растения пропали. Кто-то выдрал их из горшков и ящиков, оставив только молодые побеги. Пол был усыпан битым стеклом от ламп, черный пластик, закрывавший стены, содран и грудой свален на пол. Вентиляторы сломаны. Словно ураган пронесся.

Габриэль сидел на корточках среди мусора и что-то искал.

— Где тебя черти носили? — вскинул он голову.

— Что произошло?

— Это Юха. Я знаю, что это он. Решил наказать нас за то, что произошло со стариком Видаром. Половины растений нет, остальные завянут. Все вдребезги. Он все уничтожил. — Габриэль поднял разбитый горшок с пола и со всей дури запустил в стену. Осколки застряли в подгнившем дереве.

Лиам с бьющимся сердцем прикидывал, сколько денег они потеряли. Но на самом деле ему было все равно. Он был рад, что это не полиция устроила рейд. Может, это даже к лучшему, что все растения уничтожены.

Стекло хрустело под подошвами ботинок Габриэля, пока он носился по теплице. Лицо у него было белее простыни.

— Пошли, — крикнул он. — Поехали к Юхе.

— Ваня со мной. Я никуда не поеду.

— Ух ты… Я и забыл, какой ты стал бесполезный, но не важно. Я сам со всем разберусь.

— Что ты собрался делать?

Габриэль пнул валявшуюся на полу лампу, взметнув фейерверк осколков.

— Ты еще спрашиваешь? Когда я с ним закончу, он забудет, как держать косяк, вот увидишь. Эта мразь кончит так же, как старик Бьёрнлунд.

Дуглас Мудиг налил ей стопку до краев и поднял свою, расплескивая самогон. Свободной рукой он обнял Лив за плечи, прижался потной щекой к ее лбу и произнес тост:

— За полицию! За хорошо проделанную работу! Убийца Видара за решеткой, и мы наконец сможем забыть эту ужасную трагедию.

Лив посмотрела на копченую оленину на тарелке, подернутую желтой пленкой жира, и ее чуть не вырвало. Было ошибкой прийти сюда, в дом Мудигов. И предательством по отношению к Видару. К тому же ей не нравилось, как смотрели на нее Дуглас с Эвой: словно она была загадкой, которую они вознамерились разгадать любой ценой.

На самом деле она пришла ради Симона. Сын сидел напротив и, вопреки обыкновению, без всякого аппетита ковырялся вилкой в тарелке. Однако видно было, что у Мудигов он чувствует себя как дома. Сын опрокинул самогон в рот, не поморщившись, и Лив подумала, что в гостях у Фелисии ему часто наливают крепкий алкоголь.

— Этот Вестберг… Я сразу подумала: странно, что он приехал налегке, — вступила в разговор Эва. — Как-то заходила к нему, а в доме только старые вещи вдовы Юханссон. С собой он ничего не привез.

— Черт, — фыркнул Дуглас, — а мне сперва было жалко его. Мужик не приспособлен к жизни на севере. Приехал в разгар зимы, а в сарае ни одного полена. Мы дали ему дров, чтобы он не замерз до смерти, пока своими не разживется. А теперь выясняется, что он, оказывается, убийца. Просто кровь стынет в жилах от этой мысли.

У Лив зачесалась кожа. Еда лежала на тарелке почти нетронутая. Жаль, что такое отменное мясо пропадает, но она была не в силах взяться за вилку. Разговор все время возвращался к Йонни Вестбергу, и от нее тоже ждали высказываний. Но что ей было говорить?

Дуглас снова приобнял ее.

— Что ты на это скажешь, Лив? Я так понял, вы с Йонни общались? Между вами что-то было?

Лив отодвинула тарелку и покосилась на Симона.

— Нет, — покачала она головой. — Между нами ничего не было. Я только заходила проверить дом.

Дуглас бросил на нее недоверчивый взгляд.

Меня удивляет, что Видар не заподозрил ничего плохого, — сказал он, ковыряя зубочисткой во рту. — У него был нюх на прохиндеев.

Лицо у Дугласа было красное, глаза блестели от возбуждения. Словно ребенок в Рождество, подумала Лив. Он явно наслаждался моментом. Интересно, что его так взбудоражило — смерть Видара или то обстоятельство, что в их глухой деревне наконец-то что-то произошло? У нее не было ответа. Но каждый раз, когда он нагибался к ней, ей хотелось закричать.

Эва встала убрать со стола, а Дуглас уже снова разлил самогон. Лив сделала глоток, потом еще один, внутренности обожгло огнем. Опустив глаза, она заметила, что рука Симона лежит на бедре Фелисии под столом.

Эва поставила кофе, достала мороженое и морошковое варенье. При этом она тепло улыбнулась Симону.

— Не переживай. Для тебя у меня есть сорбет. Знаю, что ты не любишь жирное.

Может, материнская нежность в голосе, может, то, как она погладила Симона по макушке, вывело Лив из себя. Ему всего семнадцать. Они должны были спросить у нее разрешения, прежде чем предлагать ему спиртное. Три стопки самогона. Сорбет вместо мороженого. Откуда Эве знать, что стоит за его «нелюбовью» к жирному. Он просто боялся насмешек Видара. Тот постоянно твердил, что ему нельзя толстеть, что жирный и с прыщами он никому не будет нужен, не видать ему женщин как своих ушей. Нет, Эва и Дуглас ничего не знали о ее мальчике. Не знали, что творится у него в голове. Но вели себя так, как будто это их сын.

Лив резко вскочила. Симон уставился на нее. Выражение его лица говорило, что она должна взять себя в руки, не позорить их.

— Мне пора, — выдохнула она. — Простите, я себя плохо чувствую.

Дуглас потянулся за ней, попытался остановить, но Лив выскочила в прихожую и начала судорожно искать одежду. Эва вышла ее проводить. Пальцы не слушались Лив, и Эва заботливо застегнула ей молнию на куртке.

Лив открыла дверь и вдохнула холодный ночной воздух. Из коровника донеслось мычание коров. Она еще раз извинилась, захлопнула дверь и поспешила домой. Метров через сто обернулась посмотреть, не идет ли Симон за ней, но позади была только темнота.

ЛЕТО 2008 ГОДА

От детского смеха щемит сердце. Мальчик стоит в воде, освещенный солнцем. Его круглое детское личико сияет. Смех заразителен, перед ним невозможно устоять. Сын придает ей энергию. С ним она словно открывает мир заново: свежую листву в лесу, круги на воде в озере, где ловит головастиков ее малыш. Благодаря ему мир окрашивается новыми красками.

Она не видит мужчину, пробирающегося через заросли иван-чая. Сначала в ноздри ударяет запах навоза, такой сильный, что она инстинктивно начинает дышать ртом. Не отрывая взгляда от ребенка в воде, здоровается, тоном давая понять, что он им помешал. Это их рай, их тайное местечко.

— Хочешь кофе?

Мужчина, отмахиваясь от мух, достает термос с кофе и пихает ей в руки. Вытаскивает сыр, который в их местах называют «кофейным», и кладет на лавку. Глаза хищно поблескивают, когда он смотрит на ребенка, и она чувствует, как напрягается в теле каждая мышца.

Он окунает сыр в чашку с кофе и ухмыляется.

— Хороший у тебя сын.

Мальчик, взмахнув сачком, оступается и чуть не падает, но в последний момент сохраняет равновесие. Вскрикнул от страха и тут же рассмеялся. Мужчина рядом с ней тоже смеется. Термос опрокидывается в траву. Мужчина кричит мальчику, что ему нужен не сачок, а настоящая удочка. Пот стекает по спине, жарко, и она конечно же догадывается, зачем он пришел. Приставив руку козырьком ко лбу, он разглядывает ее сына, его пухленькие щечки, его светлые волосы.

— На тебя он не очень-то и похож.

— Может, и к лучшему, — пожимает она плечами.

Он смеется.

Кофе обжигает рот и пахнет навозом. Она знает, что он сейчас скажет. Так и есть:

— Кто его отец?

— Ты его не знаешь.

— Людям любопытно.

— Мне плевать на людей.

Мужчина стягивает рубаху и вытирает потные подмышки. Живот вылезает из-под ремня. На груди у него татуировка, которой она раньше не видела, — имя дочери, выведенное красивыми буквами. Он сует между зубами кусок сыра и корчит гримаску мальчику, тот гримасничает в ответ. Они словно общаются на неведомом ей языке.

Мухи роятся вокруг него, садятся на вонючие ботинки. Она допивает кофе и зовет мальчика, говорит, что пора домой, но сын делает вид, что не слышит. Мужчина похлопывает себя по толстому животу.

— Представь, даже меня спрашивали, не мой ли он.

— Вот как.

— Но тут я честен, говорю как есть. С тех пор как мы мутили, прошло много лет, так что точно не мой. Хоть мне и хотелось бы, чтоб я имел к нему отношение.

— А я и не знала, что ты участвуешь в деревенских пересудах.

— А что такого? Люди хотят знать, что происходит. С этим ничего не поделаешь. Так уж мы устроены от природы.

Она встает и снова зовет сына. Тот забросил сачок и стоит с ним над водой. Мужчина продолжает расспрашивать:

— Это ведь не твой папаша тебя обрюхатил? — Он говорит тихо, но эхо его слов разносится по всему озеру.

— Черт бы тебя побрал!

Она бросается к воде, поднимает ребенка на руки и уносит его. Ведро с головастиками бьется о спину.

Дом темный и пустой. Слышно только собаку. Натянув цепь, Райя стояла, уставившись на дом, и глухо рычала, словно в доме скрывалась какая-то опасность.

Отцепив собаку, Лив вставила ключ в замок и обнаружила, что дверь открыта. Перешагнув порог, она сразу почувствовала чужой запах, от которого ей стало не по себе. Схватила ложку для обуви с полки и выставила перед собой — какое-никакое оружие.

Прошла в кухню и увидела тень — кто-то сидел на месте Видара. Ее охватил страх. Дрожащей рукой нащупала выключатель, щелкнула им и увидела незнакомого мужчину. Райя зарычала, и Лив сунула два пальца под ошейник, чтобы удержать ее.

— Кто вы?

— Да ладно, Лив. Ты разве меня не помнишь?

Седые волосы падали на тощие плечи. Лицо, все в морщинах и пигментных пятнах, заросло бородой. Но блеск в глазах показался ей знакомым.

— Юха?..

— Сколько лет прошло.

Ей вспомнилась та осень. Парковка, где ее ждал Юха, засыпанная золотой листвой. Тогда его волосы были темными, а кожа — свежей. Даже сейчас у нее щемило в груди при мысли о нем.

— Зачем ты вторгся в мой дом? Ты меня до смерти напугал.

— Я слышал, что произошло с Видаром. Соболезную.

— Сомневаюсь.

Юха криво улыбнулся, но не той улыбкой, которую она помнила, а грустной и больной. У него не хватало нескольких зубов. Лив отпустила собаку, и та подбежала обнюхать гостя.

Она оглядела одежду, которая на нем была, — зеленая флисовая кофта, грязные брюки с прожженными костром дырками. С пояса свисали два ножа, другого оружия она не заметила.

Лив встала у стойки, сохраняя дистанцию и высматривая Симона в окно. Мужчина за столом не отрывал от нее взгляда.

— Ты сидишь на папином месте.

— Но ему оно больше не нужно, да? — подмигнул он ей.

Пожалуй, в нем еще можно было угадать мужчину, который спал, положив голову ей на колени. V нее появилось чувство, что время остановилось.

— Я ждала тебя на стоянке. Всю зиму ждала. Но ты так и не пришел.

— Видар велел мне держаться подальше.

— И ты его послушал?

— Он умел убеждать, твой отец.

— Я скучала…

Улыбка сошла с его лица. Он зажал глаза рукой, с губ сорвался стон. Лив стояла у стойки, боясь подойти ближе. Под ногтями у Юхи была въевшаяся черная грязь, но и раньше его руки не отличались чистотой. К его запаху она быстро привыкла, перестала обращать на него внимание. Почти двадцать лет Юха избегал с ней встреч, а теперь сидит за ее столом, словно все это время только и ждал этого момента.

Он поднял глаза на фото Симона на стене.

— Это твой сын?

— М-м-м…

— Больше похож на Видара, чем на тебя.

— Иди к черту.

Юха поднял грязные руки вверх.

— Поверь, я не ссориться пришел. Ты по-прежнему сияешь, как озеро зимой, Лив, и это меня радует. Я знаю, что опоздал, мне стоило прийти много лет назад. Но теперь я здесь, и я по-прежнему верю, что мы можем друг другу помочь.

— Я в этом сомневаюсь.

Она снова бросила взгляд в окно, словно проверяя, не подслушивает ли их кто. Потом достала бутылку самогона и плеснула в стопки. Юха благодарно выпил. Губы у него были сухие и потрескавшиеся.

— Черт, — сказал он. — Кажется, что мы только вчера катались на машине.

Лив не стала говорить, что для нее прошла вечность.

— Помнишь, что я тебе рассказывал про Видара и землю? — спросил Юха.

— Да. Ты говорил, что твои родители продали землю моему отцу по дешевке после смерти твоего брата.

— Так и было. Тело брата не успело остыть в могиле, как Видар уже нарисовался у них на пороге. Сам я спал в машине, потому что родители не желали меня видеть. Они по-прежнему не желают меня видеть. Мама лежит в больнице в Шеллефтео и велела медсестрам ни в коем случае не пускать меня к ней. Меня, ее единственного сына.

Юху так прорвало, он уже не мог остановиться — говорил и говорил. Лив стояла у стойки, чувствуя, как спиртное пробуждает ярость. Всю ту зиму она ждала Юху, а теперь он сидит в ее доме, старый и больной, и твердит о том же. Нет, не только она увязла в болоте, другие увязли еще сильнее.

Она хлопнула ладонью по столу.

— Хватит уже. Я не имею к этому никакого отношения.

Юха напряг желваки.

— Есть одна вещь, которую ты не знаешь.

— Что за вещь?

— Мы заключили сделку, я и Видар, когда он нас с тобой застукал. Он сказал, что я могу жить в Северном лесу, если буду держаться от тебя подальше. Все это время он держал слово, но в марте мне пришло письмо с лесопилки. — Юха достал бумагу из кармана и развернул. — Вот. Они срубят все. Мне велено убраться до конца июня.

Лицо его исказилось от ярости. Казалось, он сейчас набросится на Лив. Она тоже была в ярости. Так вот из-за чего он ее бросил? Одного обещания Видара было достаточно.

— Еще раз повторяю: я не имею отношения к отцовским делам. Ты это знаешь.

— Но ты унаследовала его деньги, разве нет?

— Так вот зачем ты здесь. Тебе нужны деньги.

Он скривился, словно слово «деньги» причинило ему боль. Глаза потемнели. Лив все больше улавливала в нем черты того мужчины, которого она любила как брата. В ту осень она поверила ему, она думала, что ему так же одиноко, как и ей. Но он предпочел ей землю.

Я только хочу забрать то, что принадлежит мне по праву, — сказал он. — И ты можешь мне помочь.

— Я в этом сомневаюсь.

Он вытер губы ладонью. Взгляд метался по стенам.

— Полиция задержала не того человека. Я знаю, кто убил Видара. Это не тот парень, про которого пишут в газетах.

— Откуда тебе известно?

— Я давно сбежал от людей, Лив. Со мной имеют дело только отщепенцы, те, кто предпочитает жить в тени, как и я. И мы все в курсе, что происходит в нашем мире.

Он показал пальцем в окно и повторил:

— Я знаю, кто убил Видара. Это не ваш арендатор. Полиция ошибается.

— Вот как. Тогда тебе лучше поговорить с полицией, а не со мной.

— Ха, с полицией! Я тебе хочу помочь, понимаешь? Все эти годы я много о тебе думал, Лив. Ты заслуживаешь правды. И не только правды. Все, что мне нужно, это земля, которую обещал Видар, и я назову тебе имя убийцы.

Лив сжала кулаки.

— Земля… Как я тебе ее дам? Отец давно уже продал землю.

— Отдай мне деньги, которые он выручил за Северный лес, и мы будем квиты.

Юха сунул сигарету в рот и стал ждать ее ответа, нетерпеливо постукивая пальцами по столу.

— Все, что от тебя требуется, Лив, — это восстановить справедливость. И ты узнаешь имя.

Лиам курил у контейнера и пытался читать газету на сильном ветру. Заголовки кричали, что по подозрению в убийстве «миллионера из Одес-марка» задержан сорокадвухлетний мужчина. Подозреваемого описывали как азартного игрока с большими долгами. По слухам, на север его привело желание наживы — он поселился в Одес-марке в надежде завладеть деньгами Видара Бьёрнлунда. Двадцать лет назад имя Бьёрнлунда было в списках самых богатых людей страны, и подозреваемый выстроил план. Снял дом у Бьёрнлундов и устроился работать на лесопилку. Рабочие с лесопилки говорили, что он держался особняком, но никаких претензий к нему не было. Видимо, он выжидал, и вот…

— Нельзя верить всему, что пишут, — возник из ниоткуда голос.

Опустив газету, Лиам увидел Лив.

— А я и не верю.

Лив потянулась за его сигаретой, взяла и сделала затяжку, не отрывая от него взгляда. Он свернул газету и сунул под мышку. Достал новую сигарету, закурил. Бросил взгляд на часы — перерыв заканчивался. Скоро Ниила выйдет спросить, почему он задерживается.

— Полиция арестовала невиновного, — заявила Лив.

— Это меня не удивляет.

На ее бледном лице промелькнула улыбка. Она стояла слишком близко, и он отвернулся, чтобы не дышать ей дымом в лицо. Когда дверь открылась и показался Ниила, они отпрянули друг от друга, словно их застукали за чем-то неприличным.

Лиам вернулся за кассу, а Лив прошла в кабинет Ниилы. Газета вернулась на стойку. В последнее время статьи про Одесмарк пользовались спросом — в кои-то веки прямо на глазах разыгрывался настоящий детектив с убийством. Лиам то и дело посматривал на дверь кабинета. Когда Лив была поблизости, он не мог расслабиться. Челюсти были так напряжены, что ему с трудом удавалось отвечать покупателям. И везде ему мерещился мертвый старик. Он гадал, что Лив имела в виду, когда сказала, что полиция арестовала невиновного. Что ей известно?

Лив вышла, но только коротко кивнула ему, прежде чем уйти. Лиам вздрогнул. Что-то в ее взгляде испугало его.

К нему подошел Ниила и тихо сказал:

— Нужно за ней присматривать. Боюсь, у нее не все в порядке с головой.

— Что ты имеешь в виду?

— Она говорит, что сама найдет убийцу отца.

На следующем перерыве Лив снова объявилась. Возникла перед ним, словно все это время ждала его прихода.

— У меня что-то машина не заводится, ты не посмотришь?

Он уставился на нее как дурак. Уже приготовился к худшему, а тут мирная просьба.

— Да, конечно.

Ее развалюха была припаркована вплотную к его машине. Он подошел и открыл капот. Лив стояла рядом, и его это нервировало.

— Да уж, твоя тачка знавала лучшие времена, — сказал он.

— Скоро куплю новую, пока руки не дошли. Знаешь, мой отец всегда говорил, что купить новую машину — все равно что подтереться деньгами.

Она сказала это очень смешно, подражая отцовскому голосу. Лиама улыбка на ее лице немного успокоила. Небо было затянуто тучами, и он подсветил мотор фонариком.

— Ты знаешь, кто такой Юха Бьёрке? — вдруг спросила она.

Пальцы Лиама замерли на аккумуляторе.

— Одинокий волк из Северного леса? Его все знают.

— Он вчера ко мне приходил.

— Вот как?

— Сказал, что полиция задержала не того. Что он знает, кто убил моего отца.

— Вот черт.

— Но он требует денег за эту информацию. Лиам медленно выпрямился. В голове гудело.

— Попробуй завести.

Лив села в машину. Закрыть дверцу ей удалось только с третьей попытки, но мотор завелся сразу. Она улыбнулась ему через грязное окно. Лиам улыбнулся в ответ, хотя бешено бьющееся сердце не давало дышать. Опустив стекло, она поблагодарила за помощь.

— Юха Бьёрке сумасшедший, — сказал Лиам. — Я бы не слушал его россказни.

Было уже поздно, но Габриэль сразу взял трубку. Он вел ночной образ жизни.

— Кое-что случилось, — сказал Лиам.

— Что?

— Наш лесной друг. Я думаю, он излишне трепет языком.

Тишина, затем ругательство.

— Скоро буду.

Лиам не мог усидеть на месте. Мерил комнатушку шагами, то и дело останавливаясь у окна. В вольере волновались собаки. Ваня крепко спала. В ногах у нее лежал щенок — новое приобретение матери — и испуганно следил за Лиамом.

Наконец показался свет фар, и сразу послышался шум мотора. Лиам тихо вышел из комнаты, оставив Ваню спать в темноте. Собаки залаяли, в доме матери загорелся свет, за шторой мелькнуло ее лицо.

Габриэль вышел из машины, и мать сразу отошла от окна. Лиам цыкнул на собак, опасаясь, что они разбудят Ваню. Братья присели на старый диван, стоявший в тени гаража. Это был отцовский диван. Узнав, что у него рак, он притащил его из гостиной, застелил оленьими шкурами и сидел на нем целыми днями до самой смерти.

Габриэль закашлялся, кашель у него был нехороший. От оранжевой толстовки несло травкой.

— Я вчера видел Дженнифер, — сказал он. — Телка про тебя спрашивала.

— Вот как.

— Я показал ей фото Вани, как она выросла, но этого, пожалуй, не стоило делать. Дженнифер начала вопить как помешанная и рвать на себе волосы.

— Я думал, она в Стокгольме.

— Значит, вернулась. Хотела купить у меня наркоты, но я ее послал подальше. Сказал, что ей точно не продам.

Лиам нахмурился. Перед глазами возникла Дженнифер с огромным животом и тусклыми серыми глазами. Такой он ее запомнил — беременной их дочерью. Беременность, разумеется, была незапланированная, но Дженнифер пропустила сроки аборта, и вскоре живот стал заметен. Лиам был просто в панике — в животе ворочался ребенок, не убивать же его. Никогда ему не было так страшно, как в лето перед появлением Вани на свет. Со страху он напивался каждый вечер. А Дженнифер… Она мешала таблетки с самогоном. Не ночевала дома, хотя живот делал ее неуклюжей коровой. Незадолго до родов Лиам выбил три двери в поисках этой дуры, и в итоге его повязали. Ночь родов он провел в полиции. Метался по камере без окон, представляя, что у них родится чудовище, потому что оба родителя так и не сумели завязать. Дежурный снют отпаивал его кофе и угощал сигаретами — невиданное дело. Когда его выпустили утром, зареванная мать объявила, что он, Лиам, стал отцом крошечной девочки. Совершенно нормальной, хотя Ваня еще долго лежала в больнице.

Он встал и посмотрел на окно своей комнатушки, желая убедиться, что дочка их не подслушивает.

— Дженнифер знает правила: если завяжет, может встречаться с Ваней сколько захочет. Я не буду препятствовать.

— Брось. Она никогда не завяжет. Ты бы ее видел. Выглядит как драная кошка. Волосы лезут пачками. Всю мою прихожую засыпала волосами. — Габриэль выругался.

В окно было видно мать. Она зажгла свечи и ходила по комнате.

— Ты хотел поговорить о Юхе, — напомнил Габриэль. — Что он еще натворил?

Лиам колебался. Вообще-то Габриэлю было опасно рассказывать. Он не умеет контролировать эмоции, особенно ярость. А в ярости он пребывал постоянно. Но лучше ему рассказать, пока ничего не случилось.

— Короче так. Он был дома у дочери Видара Бьёрнлунда и сказал ей, что полиция арестовала не того человека. И что он знает, кто на самом деле убил Видара.

— Он про нас говорил?

— Пока он еще ничего не сказал. Хочет содрать с нее деньги за информацию.

Габриэль заскрежетал зубами. Огонек сигареты дрожал в темноте как светлячок.

— Если он так жаден до денег, чего ж тогда живет в лачуге посреди леса?

— Откуда мне знать. Как я понял, денег она ему не дала. Но она хочет спасти своего дружка, про которого пишут в газетах.

— Что, этот парень, которого загребли, ее бойфренд?

— Так люди говорят.

Габриэль снова выругался.

— Ладно, не переживай. О Юхе я уже позаботился. Как раз от него.

Он поднес руку к лицу Лиама. Костяшки пальцев были в крови. Темнота скрывала остальное, но он подсветил мобильным, чтобы Лиам увидел кровь на одежде и лице. Брат выглядел так, словно недавно разделывал тушу.

— Что ты наделал? — Лиам едва сдержал крик.

— Ничего особенного. Просто заехал в Северный лес, чтобы забрать коноплю и поболтать с Одиноким Волком. Не боись. Больше он нас не побеспокоит.

ЛЕТО 2009 ГОДА

Ребенок растет, и она все реже думает о побеге. Лето сменяет весну, за ним приходит осень, а она больше не выходит на дорогу ловить машины. Мужчины в машинах превратились в смутные воспоминания. Она больше не ищет у них спасения.

Теперь отец сидит за рулем. Он подвозит ее на работу на бензозаправку, где она день изо дня стоит на сцене, освещенной неоновыми огнями, перед глазами зрителей-покупателей. Словно так и надо. Это Ниила предложил работу, увидев ее с Симоном на бедре, — они ждали, пока Видар заправится. Может, пожалел ее — юную мать-одиночку.

— Нам не помешают лишние руки в магазине, если тебе интересно, — сказал он.

Сперва она не знала, что сказать от удивления, а придя в себя, сразу согласилась, прежде чем отец успел вмешаться в разговор. Когда он вышел из дверей, они с Ниилой уже успели ударить по рукам.

Теперь она стоит и улыбается любопытным покупателям. Они платят за бензин и за молоко, болтают о погоде, но рано или поздно задают вопросы, не дающие им покоя. С нездоровым блеском в глазах спрашивают о ребенке. Жадно вглядываются в его лицо, когда она берет его на работу. Ищут ответ в детском личике. Странно, говорят они, что мальчик появился из ниоткуда. Как ангел, прилетевший с неба.

Про деньги, спрятанные в охотничьей вышке, гниющие за досками, она забыла. Про былые мечты тоже. Ложь крепко держит ее в своих тисках. Любовь к ребенку сильнее, чем желание сбежать.

Отец сидит на своем стуле в кухне и видит все, что происходит. Он водит внука в лес и показывает ему земли, которые когда-нибудь будут принадлежать ему.

«Если вы меня бросите, я утоплюсь в озере», — повторяет он время от времени. Любовь и угрозы сплелись в прочную сеть, удерживающую их в этих лесах. Деревня засасывает все глубже в свое болото. Никогда ей отсюда не выбраться. Каждое утро один и тот же вид из окна — черная рябина и болотная топь. За дверью комнаты красный половик, как пуповина, ведущая в комнату сына. Но она больше не одна в этом доме. Теперь у нее есть Симон.

Юху Бьёрке она не видела много лет, но дни, проведенные с ним, все еще были живы в памяти. Чувство свободы в крови, ароматы леса… В его убогом жилище она была только раз, но страх пробудил память. Узкая дорога извивалась по лесу, и когда она уже отчаялась найти нужное место, внезапно увидела ее — покосившуюся избушку между соснами, точно такую же, как ей запомнилось. Рядом стояла его машина. Лив вспомнила, как шершавое сиденье щекотало ей бедра, как в машине стоял запах марихуаны. В голове раздался собственный голос, умоляющий увезти ее далеко-далеко.

Вокруг звериных туш, покачивавшихся на скрипучих крюках, роились мухи. Стараясь не смотреть на них, она пошла к избушке. Откуда-то доносилось журчание ручья. Местечко то еще, но Лив не было страшно, она знала, что Одинокий Волк не желает ей зла.

Стук в дверь был встречен яростным собачьим лаем, однако сам Юха не отзывался. Лив сильнее заколотила в дверь кулаком, отчего череп над дверной коробкой завибрировал.

— Юха! — закричала она. — Это я, Лив Бьёрн-лунд! Я принесла деньги.

Она и правда принесла. Пачка распирала карман. Никогда у нее еще не было при себе такой крупной суммы. Она не отважилась потратить ни кроны из свалившегося на них состояния, хотя им столько всего было нужно — новая машина, новая крыша, новая жизнь. Деньги ее пугали, а внезапная свобода парализовывала. И вот она обнаружила себя на пороге дома Юхи, готовую заплатить за имя убийцы. Ей казалось, что если она узнает правду, кошмары наконец кончатся и она сможет зажить новой жизнью. Жирная точка будет поставлена.

Лив подергала ручку — и дверь поддалась: оказывается, она была не заперта. Внутри ее встретила собака, но, как ни странно, не напала — только настороженно следила за каждым ее движением. Внутри было душно, стоял запах немытого тела. Запах Юхи. В сером свете, проникающем сквозь открытую дверь, она различила грубо сколоченную деревянную мебель и охотничьи трофеи — рога, черепа, шкуры. Не жилище, а пещера.

Юха лежал на койке в углу и не шевелился. Если б не запах, она бы, наверное, и не заметила его в темноте.

— Юха, это я, Лив. Ты спишь?

Тишина.

— Юха, ты жив?

Приставив к двери табурет, чтобы она не захлопнулась, Лив сделала пару осторожных шагов внутрь. Сквозняк взметнул сухую листву, покрывавшую пол. Изба была продолжением леса. Либо он мертв, либо это ловушка. Человека, живущего в лесу, будил малейший шорох, крепкий сон — это не про него.

Из пасти собаки вырвалось глухое рычание, и Лив остановилась. Снова позвала Юху по имени. Он не ответил, и ей стало по-настоящему страшно. Заставив себя подойти ближе, она услышала, что он дышит. В ноздри ударил удушающий запах крови.

Потрогала Юху за плечо, и тот застонал. Лицо и борода — в запекшейся крови. Вдруг рука рванулась вверх и схватила ее запястье мертвой хваткой, свидетельствующей о том, что жизнь в нем еще теплилась. Губы прошептали едва слышно:

— Он пытался меня убить.

— Кто?

— Дьявол.

Лив оглянулась на дверь.

— Он еще здесь?

— Я слышал, как он отъезжал. Когда не сопротивляешься, у них быстро проходит запал. Видно, он решил, что со мной все кончено.

Юха выпустил руку Лив и попытался подняться, но от усилий зашелся кашлем и упал на подушку. Внутри него словно что-то лопнуло.

Лив огляделась по сторонам. Если она хочет узнать правду, придется помочь Юхе.

— Тебе нужно в больницу.

— Ни за что. Лучше я тут помру.

Он скорчил гримасу и показал на бутылку на столе.

— Дай мне выпить, сразу полегчает.

— Тебе нужно промыть раны.

— К черту. Дай бутылку.

Не слушая его, Лив вышла из избы и сходила за водой к ручью. Не найдя чистых тряпок, оторвала лоскут от своей кофты и очень бережно стащила с него одежду — флисовую кофту, штаны, кальсоны. От боли у него выступил пот, но он попытался шутить:

— Так вот зачем ты пришла.

Лив смыла грязь и кровь. Гематома на животе выглядела ужасно. Когда она ее касалась, Юха не мог сдержать стон. Но больше всего досталось лицу. Бровь безнадежно рассечена. Губы как лепешки. Ей долго пришлось оттирать кровь. Собака стояла рядом и пыталась лизать раны хозяина. Лив не стала ее прогонять.

Кое-как отмыв Юху, она налила немного самогона в чашку и дала ему. Потом скрутила косяк и вставила между губ. Выпив алкоголь и сделав пару затяжек, он смог сесть.

Лив показала ему деньги.

— Расскажи, кто убил отца, и деньги твои.

— Мне они больше не нужны.

Верхних зубов не хватало, и видно было, как шевелится язык во рту, когда он говорит.

— Я хочу признаться в своих грехах, — сказал Юха. — Это все, чего я хочу.

Интонация у него была такой, что Лив похолодела. Она отошла к входной двери и вдохнула прохладный воздух. Юха явно не в себе. Может, его по голове ударили, подумала она, может, у него сотрясение мозга. А может, просто слетел с катушек.

— Я только хочу знать, что случилось с моим отцом.

— Это долгая и грустная история, Лив. И она останется между нами, потому что я не собираюсь разговаривать с полицией.

— Я для этого и пришла.

Юха кивнул и набрал в грудь воздуха.

— Все началось с письма, я тебе говорил уже. Прочитав его, я испытал шок. После всех этих лет меня вышвырнут из моего леса, из леса, где живет дух моего брата. Я не мог этого пережить. Как же так, ведь Видар поклялся, что позволит мне остаться, если я буду держаться от тебя подальше. Он обещал. Но когда я пришел к нему, он расхохотался мне в лицо и сказал, что клятвы ничего не стоят, что он сам решит, что ему делать с его имуществом.

Он снова зашелся кашлем. Лив стояла у двери и смотрела, как сотрясается худое тело. С каждой минутой ей становилось все страшней.

— Это ты убил его?

— Если бы у меня хватило мужества, я бы убил его много лет назад, но я слишком слаб для этого. На моей совести уже есть одна жизнь, вторую я бы не вынес.

— Но кто тогда?

Он сплюнул мокроту прямо в бороду. Приподнял край одеяла, вытер лицо и зажмурил глаза.

— Есть два брата, — произнес после паузы. — Один полный придурок, а второй — черти бывают лучше. Они приносили мне кофе и травку, чтобы не нужно было ездить в поселок. Парни молодые, энергичные, жадные до денег, в отличие от меня… В общем, я решил натравить их на Видара, когда получил письмо. Попытался так ему отомстить.

Лив вздрогнула.

— Ты попросил их убить его?

Юха затянулся косяком и выставил вперед руку, словно защищался.

— Нет, черт возьми. Про убийство и речи не шло. Они должны были только забрать деньги, которые Видар у меня украл. Деньги, которые пылились в вашей развалюхе. Деньги, которые Видар обманом выманил у таких, как я. Много лет Видар кормился на чужом горе. И я решил, что пришла пора ответить.

Лив схватилась за дверной косяк, ей стало жарко.

— Но мне стоило знать, — продолжил Юха, — что этой парочке нельзя доверять. Придурок случайно нажал на курок и убил Видара. А теперь вот они решили убить меня, потому что я слишком много знаю. Но меня так просто не возьмешь.

— Как зовут братьев? — напряглась Лив.

Юха долго молчал, глаза превратились в узкие щелки.

— Братья Лилья, — наконец сказал он. — Лиам и Габриэль. Они живут в Кальбуде. Отец умер от рака, а мать превратила дом в псарню. Хиппует бабенка, тоже выжила из ума.

— Лиам? Ты сказал Лиам?

— А что? Ты его знаешь?

Лив сглотнула. Мысли метались в голове. Лиам… Лиам с заправки. Парень, мечтающий о доме. Он всегда боялся поднять на нее глаза.

Резким движением она вытащила пачку денег из кармана и протянула Юхе, но тот только покачал головой.

— Мне не нужны твои деньги. Я только хочу, чтобы ты восстановила справедливость. Только это.

Лив задумалась. Деньги жгли руку.

Она быстро положила деньги на стол и вышла из избы.

Гравийная дорога вилась через лес, дождь заливал окна. В голове Лив звучал надрывный голос Видара. Отец угрожал и предостерегал. Его ехидная улыбка светилась в лобовом стекле, и Лив включила дворники, чтобы прогнать ее. Отец ничего не говорил о продаже Северного леса, а про Юху тем более. А Юха… Юха не лжец. Если он сказал, что Лиам с братом заявились в Одесмарк, чтобы ограбить их, то это правда. Она и сама чувствовала, что с этим Лиамом что-то не так. При их первой встрече на заправке парень вел себя очень странно. Весь напрягся при ее приближении, на лице появилась тревога. Он словно готовился к битве. И конечно же на заправку он устроился не случайно — хотел быть ближе к ней. Все это было частью чего-то большего, чего она не понимала, но против чего всегда предостерегал Видар.

Собак она заслышала раньше, чем показался дом. Он стоял на отшибе и был в удручающем состоянии. Остановив машину, Лив обнаружила, что пальцы намертво вцепились в руль. Запах Юхи крепко засел в носу. Взглянув на себя в зеркало, она увидела, что лицо перемазано кровью, и одежда не лучше. Послюнявив пальцы, принялась оттирать лицо. Глаза были огромными от страха. Лив пыталась не думать, а следовать инстинкту. Внутренний голос подсказывал, что стоит позвонить Хассану и сообщить, что она намерена сделать. Но он бы ее отговорил, можно не сомневаться.

В окне показалась женщина с диким взглядом и растрепанными волосами. Лив вышла из машины с бешено бьющимся сердцем. Под нарастающий лай собак прошла к двери и постучала.

Открыла та самая женщина. На ней было длинное платье, подметавшее пол. На ключице татуировка в виде глаза, три глаза уставились на Лив.

— Чем могу вам помочь?

Женщина была ненамного старше Лив, но тяжелая жизнь оставила на ней свой след. Она выглядела почти старухой.

Лив назвала себя.

— Я бы хотела поговорить с вашими сыновьями.

— Вы из полиции?

— Нет. Я работаю на заправке вместе с Лиамом.

— Он сотворил какую-нибудь глупость?

— Я только хочу с ним поговорить.

У женщины на шее были бусы из блестящих камней, которые она то и дело наматывала на руку. Она показала на строение во дворе.

— Лиам в гараже.

Лив повернулась и увидела окно, в котором горел свет.

— Спасибо, — поблагодарила она, но женщина уже закрыла дверь.

Собаки лаяли все громче. Хищные глаза жадно следили за ней из-за решетки. Ощущение было такое, словно идешь по тюремному коридору.

Перед гаражом она остановилась. На двери была вывеска — «Не пускать». Внутри раздавались голоса. Услышав детский смех, Лив убрала руку с ножа. Вывеска затряслась на крючке, когда она постучала в дверь. Ей открыла маленькая девочка с густой косой через плечо и любопытными глазами.

— Ты кто?

Растерявшись, Лив обхватила себя руками, чтобы закрыть пятна крови, и пробормотала:

— Твой папа дома?

Спустился Лиам, его лицо было белым. В темной толстовке с капюшоном он выглядел моложе, чем в рабочей одежде. Скорее старший брат этой девочки, а не отец.

— Ты?

Лив посмотрела на малышку, и ей вспомнился визит полицейских к ним домой, как Видар сжимал ее руку под столом. У нее тогда было чувство, что весь ее маленький мирок рушится.

— Меня прислал Юха Бьёрке. Мне нужно поговорить с тобой…

По нему видно было, что он все понял. Адамово яблоко дернулось. Он сглотнул, поднял девочку на руки, и та уткнулась личиком ему в плечо.

— Ваня, сбегай к бабушке, пока взрослые поговорят.

На щечках выступили красные пятна.

— Попросить бабушку поставить кофе?

— Конечно.

— И погреть булочки?

— Если у нее есть.

Он смотрел, как она бежит в большой дом. Дыхание было прерывистое. Лив снова нащупала нож. Если что, вонзит в него не раздумывая.

Они поднялись наверх.

— Хочешь что-нибудь? Пиво? Сок?

— Нет, спасибо, я ничего не хочу.

Она встала спиной к двери. Он достал пиво из холодильника и поставил на стол, заваленный бумагой и фломастерами. Рисунки разной степени законченности. На одном написано «Ваня» и «Папа», между словами сердечко.

— Присаживайся.

— Я постою.

Лив не отваживалась подойти ближе, в любую минуту ожидая нападения. Рука за спиной говорила о том, что у нее при себе оружие — пистолет или нож. Но это, похоже, его не пугало.

— Ты устроился на заправку, чтобы подобраться ко мне поближе, — сказала она.

— Нет. Я устроился туда, чтобы начать новую жизнь.

Я видела вашу машину на дороге в ту ночь.

Волосы мокрыми прядями облепили голову. На одежде темные пятна — от грязи или крови. Взгляд Лив буравил ему кожу, пробуждал угрызения совести. Лиам открыл банку и сделал глоток.

— Не знаю, о чем ты.

Хватит. Юха мне все рассказал. Я видела вас. Отец тоже вас видел. Он говорил, что вокруг дома шастают волки, но он имел в виду вас. Он вас застукал, и вы его убили.

В висках закололо. Пивная банка жгла руку. Будь Габриэль на его месте, он бы опрокинул стол, бросился бы на нее, заорав: «Что ты несешь, сука!» Схватил бы за шею и сдавил. Много лет назад он сам сделал бы то же самое. Но теперь — нет.

— Юха умеет сочинять.

— Ты тоже в этом мастак. Мы с Ниилой поверили в твою жалостливую историю про новую жизнь, проглотили наживку. При первой встрече мне даже стало жаль тебя. Ты был такой робкий, такой неуверенный в себе. Теперь-то я знаю почему.

— Я непричастен к смерти твоего отца.

Он смотрел ей прямо в глаза. Голос был ровным, хотя внутри все бурлило. Голос человека, привыкшего лгать. Может, ему удастся убедить ее, что это ошибка? Пока еще не поздно.

Лицо женщины застыло, как у куклы, правая рука за спиной, левая — на ручке двери. Грудная клетка вздымается. Лиам гадал, позвонила ли она в полицию. Может, они уже замели Габриэля, и брат сидит в комнате для допросов, лепит всякую ерунду. Что бы ни случилось, у него есть шанс. Ему надо попытаться убедить ее и снютов.

Лив сделала шаг вперед. Ее мужество впечатляло — она отважилась прийти сюда одна.

— В тюрьме невинный человек, — сказала она. — И я не уйду, пока не выясню, что произошло на самом деле.

Мозг беспрестанно работал. Рисунки Вани на столе умоляли его что-нибудь придумать. Солнце, лучи которого достают до травы, люди с улыбками во все лицо, бабочки с крыльями, усыпанными звездами. И посреди всего — Ваня ♥ Папа.

Неожиданно слезы обожгли глаза. Женщина перед ним тоже была дочерью. Дочерью убитого старика. Лиам почувствовал, как его охватывает усталость, как мышцы расслабляются. У него больше не было сил лгать.

— Да, я был там, — сказал он наконец.

— Что?

— Я не стрелял в него, но я видел, как он упал. Я там был.

Слова хлынули сплошным потоком, он просто не мог остановиться. Лив удивленно слушала, как они припарковались у озера, как разглядывали дом, спрятавшись за деревьями… Они выжидали удачного момента, все тщательно продумали. И все вроде складывалось, но потом они отклонились от плана, пойдя за Видаром в лес. Это была идея Габриэля. В тот день они приехали слишком поздно, уже светало. Разделились, Лиам потерял Габриэля из виду… Уши горели, пока он рассказывал, в горле пересохло, язык теперь едва ворочался. Он хлебнул пива и, не глядя ей в глаза, рассказал о болоте, которое помнил, как будто вчера там был, — подмороженная, но все равно топкая почва в лучах просыпающегося солнца, дымка между деревьев… Старик пошатнулся, как дерево на ветру, за секунду до падения. Выстрел, оглушительная тишина за мгновение до того, как птицы взмыли в небо.

— Мы не собирались его убивать. Мы не за этим приехали. Но что-то пошло не так. Иногда мой брат делает что-то, не думая.

Рыдания подступили к горлу, он часто сглатывал. Взгляд Лив пугал его.

Она подошла к столу. Рисунки на столе расползлись.

— Так это твой брат сделал?

— Сперва я так думал, но теперь не уверен. Мне кажется, там еще кто-то был в то утро, кто-то, кто пришел убить твоего отца.

Пальцы, сжимавшие рукоятку ножа, побелели. Теперь ей было так же страшно, как и ему. Лиам пытался не думать о полиции, не думать о том, что его ждет. Рассказать правду, и все.

— Давай я тебе кое-что покажу.

Он сдвинул рисунки, поставил на стол ноутбук, дрожащими пальцами вбил пароль и открыл папку с фотографиями. Габриэль убил бы его за это, но сейчас это не имело значения. Ничто не имело значения. Брат, полиция — все это было далеко. Он должен ей все рассказать, снять груз со своих плеч.

Лиам повернул к ней экран. Она подошла ближе. От нее пахло потом и дождем. С волос капало. Лиам достал еще одну банку пива, притворяясь, что не замечает нож в ее руке, но на самом деле все время следил за ее движениями, готовый в любую минуту вырвать нож у нее из рук.

При виде фотографий у Лив перехватило дыхание. На экране она увидела их дом, одинокое горящее окно, тропинки, ведущие в лес. Когда появилось фото старика, ее начала бить мелкая. дрожь.

— Не знаю, как он оказался в колодце, — сказал Лиам, — но застрелили его на болоте.

— Да, — прошептала она. — Я знаю, где это произошло.

Видар на экране, как казалось, рыл мокрую землю.

— Он что-то искал, — пояснил Лиам.

— Он уронил очки… Это он их искал.

Лиам поставил курсор в левый угол и увеличил изображение. Вгляделся в расплывчатое небо и ели. Ногтем показал на точку на экране.

— Габриэль был с другой стороны. Точно не знаю где.

Потом показал на тень между деревьями.

— Может, я напридумывал, но мне кажется, там еще был кто-то. Синее пятно. Видишь?

Лив нагнулась ближе и прищурилась. Лицо белое как простыня, пальцы были прижаты к губам. Она его пугала. Попытался было усадить ее, чтобы не свалилась в обморок, но женщина оттолкнула его, чуть не оцарапав ножом. Взгляд был прикован к экрану — к синему пятну среди елок.

— Я ничего не вижу, — наконец сказала она, выпрямляясь.

Лиама словно ударили поддых.

— Разве ты не видишь, что это человек? В синей куртке.

Лив покачала головой и пошла к двери. Дождь стучал по крыше, хлестал в окно. Она натянула капюшон, худое тело утопало в куртке. Лиам вздрогнул. Если б не фотография, он бы не обратил внимания, но теперь сходство бросилось в глаза. Он перевел взгляд с экрана на куртку Лив и обратно. Куртка была того же синего оттенка, что и пятно на экране.

Дождь превратил дорогу в опасную ловушку. Лес и небо превратились в один бесконечный туннель. Машину заносило на поворотах, дворники едва справлялись с потоками воды. Слезы текли по лицу, и Лив чувствовала во рту их солоноватый вкус. Указателя на деревню не было видно, но она и не нуждалась в нем. Невидимая нить связывала ее с родным домом. Она всегда безошибочно находила дорогу. Эта связь, наверное, и не давала ей сбежать из Одесмарка.

Колеса начали увязать в мокрой глине. Фары дальнего света терялись в потоках дождя. В такую погоду все нормальные люди сидят дома, но кто-то шел посреди дороги навстречу ей, склоняясь от ветра, и Лив резко затормозила. Не кто-то — Симон. Она выключила фары, чтобы не ослеплять, и вытерла слезы курткой — не надо, чтобы он их видел. Симон сел в машину, и она прижала его к себе. Мокрый насквозь, он весь дрожал. Дотянулась до пледа на заднем сиденье, накинула сыну на плечи. Ее мальчика никто у нее не отнимет.

— Что ты делаешь на улице в такую погоду?

— Мы с Фелисией поругались. Я больше не хочу здесь оставаться.

Лив завела мотор и продолжила путь. Сердце бешено колотилось в груди. Доехав до шлагбаума, она не стала останавливаться. Симон заерзал на сиденье, всматриваясь в запотевшее окно.

— Ты куда? Ты проехала ворота!

— Поедем прокатимся.

— Сейчас? В такой ливень?

— Я хочу с тобой поговорить.

Симон скривился, но не стал возражать.

Когда они выехали на шоссе, дождь немного утих, и можно было разглядеть стоянку для отдыха, возле которой она в юности ловила попутки.

Вот здесь, в канаве под указателем, пряталась, высматривая машину, которая увезет ее отсюда.

— Из-за чего вы поругались?

— Кто?

— Вы с Фелисией.

— Я не знаю.

— Не знаешь?

— Я не хочу об этом говорить.

Лив покосилась на сына. Вид у него был рассерженный, но не расстроенный. Лицо мокрое от дождя, но не от слез. Внезапная надежда внутри расправила крылья. Это их шанс сбежать отсюда, последний шанс. Не надо ждать машину — теперь она сама сидит за рулем.

— В молодости я ловила машины на этой дороге, — тихо сказала она. — Хотела выбраться отсюда любой ценой. Готова была запрыгнуть в любую тачку, лишь бы она увезла меня далекодалеко. Я была в отчаянии.

— Тогда почему ты не уехала? Если была в отчаянии?

— Отец всегда меня находил. Куда бы я ни уехала, рано или поздно он оказывался там на своем «вольво». А потом появился ты, и у меня пропало желание бежать.

Симон провел пальцем по запотевшему стеклу, выводя круг.

— Это опасно — ловить попутки. Ты могла погибнуть.

Он сказал это тем же назидательным тоном, что и Видар. Интересно, осознает ли он, как они с Вида-ром похожи?

Съехав на обочину, Лив развернулась и поехала обратно в Одесмарк, полная решимости.

— Когда мы приедем домой, я хочу, чтобы ты собрал вещи.

— Зачем? Куда мы едем?

— Прочь отсюда. Навсегда.

Лив зажгла трубку. Из черного окна на нее смотрело ее отражение. Времени у них предостаточно. Лиам не станет звонить в полицию — ему есть что терять. Она подумала о Йонни в тюрьме, но тут же отмахнулась от жалостливых мыслей о нем. Свобода требует кровавых жертв, сказала она себе, выпуская дым изо рта.

Дом сотрясался от метаний Симона на втором этаже. Он выдвигал ящики, хлопал дверцами шкафа, спускал воду в туалете — и никак не спускался.

— Ты собрал вещи? — крикнула она.

— Я никуда не поеду.

— У тебя нет выбора. Раз я сказала собирать вещи, значит, ты собираешь вещи.

По тону ее голоса он понял, что мать настроена серьезно, и спустился вниз. Волосы были все еще влажными от дождя. Одет он был в пижамные штаны, всем своим видом демонстрируя, что никуда не поедет. Уставился на ее сумку на столе. Она взяла только самое необходимое. Одежду на смену, и все. Больше ничего с собой не возьмет.

— Ночь на дворе. Мы что, не можем подождать до утра?

— У нас нет времени.

— С чего это такая спешка?

Его длинная тень тянулась через комнату, накрывая ее с головой. Лив поняла, что боится его — боится собственного сына. Он весь вибрировал от напряжения. Она показала на стул, на спинку которого была наброшена ее куртка. Синяя ткань тускло мерцала в свете лампы.

— Сядь, — скомандовала она.

Симон неохотно сел, оперся локтями о колени и запустил руки в волосы, словно намереваясь выдрать их с корнями. Под всеми этими мускулами она по-прежнему видела маленького мальчика. Это все еще был ее мальчик с дрожащими губами и всхлипами в голосе.

— Не понимаю, зачем нам куда-то ехать. Мы свободны, мама. Дедушки больше нет.

— Надень куртку.

— Что?

— Куртку, которая висит на спинке стула, надень ее.

Он поднял голову и посмотрел на нее белыми от страха глазами. Медленно, не отводя взгляда, взял куртку и сунул руки в рукава. Куртка была ему мала. Ткань натянулась на плечах, рукава едва доставали до запястья. Дыхание короткое, прерывистое.

— Довольна?

Она покачала головой.

— Я хочу знать, что ты делал в моей куртке в то утро, когда застрелили отца.

Он закрыл лицо руками и долго молчал, собираясь с силами, чтобы начать.

НОЧЬ НА 2 МАЯ

Старческие руки вырывают его из сна. Настойчивые, сдирают с него одеяло. В комнате темно, слышно только дыхание деда. Пгаза не сразу привыкают к темноте, но постепенно он начинает различать морщинистое лицо.

— Что случилось, дедушка?

— Вставай, парень! Надо спешить.

У деда с собой ружье, и он невольно вздрагивает. Решил было, что дед помешался и хочет его застрелить. Собрался позвать маму, но дед, словно прочитав его мысли, зажимает ему рот. От скрюченных пальцев пахнет порохом.

— Волки рыскают снаружи. Надо преподать им урок.

— Ночь на дворе.

— Солнце скоро поднимется. Пошли!

Дед протягивает ему ружье. Старческие пальцы не в состоянии удержать оружие, не говоря уже о том, чтобы стрелять. Вот почему дед разбудил его в такую рань — чтобы сделать палачом. Ему хочется протестовать, но что-то в голосе деда заставляет повиноваться. Голос больше не визгливый, а спокойный и решительный, наверное, жажда крови оказывает такой эффект. Старик посматривает в окно из-за занавески, пока он одевается, дыхание со свистом вырывается из легких.

По лестнице дед спускается первым. Ступеньки поскрипывают, старческие кости хрустят. Они состарились вместе — дом и дед, их лучшие годы давно позади.

В прихожей завязывает шнурки сначала себе, потом деду. Тянет время, притворяясь, что не может найти шапку. Снаружи их ждут ветер, холод и темнота. Решает надеть мамину куртку — она самая теплая. Дед теряет терпение и подгоняет его, как непослушную скотину.

Ледяной ветер обжигает лицо. На востоке небо начинает розоветь, но до рассвета еще далеко. Дед показывает на озеро.

— Ты бери восточную сторону, а я — западную. Встретимся на болоте.

Он нежно поглаживает ствол ружья.

— Если что, долго не раздумывай. Стреляй на поражение.

Им было не впервой разделяться, дед считал это лучшей стратегией охоты. Пригибаясь от сильного ветра, он идет по лесу и напрягает слух, выискивая подозрительные звуки. Но все, что он слышит, — это шорох деревьев и поскуливание собаки, которую они оставили дома. Дед раньше никогда не оставлял Райю, видимо, он действительно верит, что где-то бродит волк, способный разорвать собаку в клочки. Бросает взгляд на мамино окно. Белые занавески едва заметно колышутся на сквозняке, а может, ему это кажется. Он знает, что мать всегда спит лицом к двери с ножом под матрасом. Ее тайны постоянно преследуют его.

Внутри у него живет чудовище. Посмотришь — не заметно, но люди это чувствуют. Если долго стоять перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение, можно заметить хищный взгляд. Люди часто говорят, что он копия Видара, им нравится издеваться над ним. Наверное, им известна правда. В детстве ему нравилось быть похожим на деда, он даже воспринимал это как комплимент, но потом осознал, каким жестоким может быть этот мир и на что люди способны по отношению друг к другу.

Белый туман стелется между елями. В ушах шумит кровь. Монстр внутри просится наружу. Рука ноет от тяжести ружья, пальцы онемели от холода металла. Уже почти рассвело. Еловые лапы цепляются за куртку, царапают кожу, но боль только дразнит монстра, подстегивает его.

На болото он приходит первым. В сумрачном свете оно похоже на открытую рану, над которой поднимается ледяной пар. Высматривает деда, который должен подойти с другой стороны, но деда не видно. Возраст сделал его медлительным и неповоротливым. На самом деле им с матерью больше нет нужды делать все по его указке. Он так и сказал маме на Рождество, когда она тайком принесла ему подарки. Дед слишком стар, чтобы командовать нами, теперь мы можем сами решать, как поступать. Но она только улыбнулась своей невеселой улыбкой, призывающей его замолчать. Тут и у стен есть уши, словно говорила она. Так и есть. Дед всегда слышал, о чем они шепчутся, и видел, как они обмениваются взглядами. Он был как всемогущий бог или как дьявол. И даже дряхлея у них на глазах, все равно казался бессмертным.

Между деревьев высилась охотничья вышка, в тени подгнившего строения примостился нерастаявший сугроб. Закинув ружье на плечо, он полез по шаткой лестнице. Перекладины влажные и скользкие, надо быть осторожным. Сперва его намерения самые невинные — отыскать деда. Но, оказавшись у бойницы с ружьем, он вдруг понимает, что это его шанс освободиться.

Все тело вибрирует от волнения. Держать ружье удается с трудом. Солнце у него за спиной. Из-за деревьев показывается дед. Идет неуклюже, как подстреленный зверь. Это будет жестом милосердия, приходит мысль, смерть положит конец страданиям — и деда, и их собственным.

Дед опускается на колени, шарит руками по земле — он уронил очки. Глаза — две черные щели, когда он поднимается и поворачивает лицо к солнцу, к нему.

Он столько раз думал об этом: как было бы хорошо, если б дед умер. Они получат свободу. Без него все станет проще. Никто не будет контролировать каждый их шаг.

Пуля вылетела из дула с такой силой, что его отбросило назад. К небу взлетели черные птицы. В ушах еще гремел выстрел, а он снова прицелился. Дед научил его стрелять, и он бы гордился таким метким выстрелом, если б не лежал сейчас там, во мху.

Все происходящее кажется сном. Сквозь бойницу видно, как тело деда перестает биться, как опускается все ниже в землю, словно почва хочет засосать его. Перед глазами все плывет.

Он закидывает ружье на плечо и поспешно спускается. Бросает взгляд на неподвижное тело, пытается осознать, что это дед там лежит. И тут слышит голоса. Или это вой волков?.. Они гонятся за ним. Поворачивается и со всех ног бежит обратно в дом. Прячет ружье в сарае и на цыпочках крадется в свою комнату. Дверь в комнату матери закрыта. Ему до смерти хочется ворваться и все рассказать. Все кончено, скажет он, и мать сразу поймет, что он имеет в виду. Подвинется, освобождая ему место под одеялом, погладит кончиками пальцев по векам, как когда он был маленьким, и шепнет, что да, чудовища больше нет, он прогнал его.

Но он не осмеливается. По скрипучим половицам идет к себе. Снимает мокрую одежду, забирается под одеяло и лежит там, уставившись в потолок. Пытается убедить себя, что все это было дурным сном, но сердце не обманешь, и оно никак не желает успокаиваться. Время тянется бесконечно. Комната наполняется светом. Слышно, как просыпается мама и, полусонная, спускается вниз. Она зовет деда. Это первое, что она делает, когда встает, и одиночество в ее голосе пробирает его. Он зажимает уши руками, закрывает глаза. Притворяется, что ничего не произошло.

Дом сразу становится чужим. Лив чувствует пустоту внутри. Пытается вызвать у себя хоть какую-нибудь реакцию: должна же она хоть что-то чувствовать. Глаза Симона ищут ее взгляд. Голос сына охрип от признаний, плечи опущены. Лив провела пальцами по его мокрым волосам. Он отвел глаза.

— Ты послала меня в школу в тот день, но я не пошел. Я побежал на болото. Дед все еще лежал там. Вороны уже успели подсуетиться, и когда я пришел, у него уже не было глаз.

Симон покачнулся на стуле. В лунном свете его лицо было совершенно белым. Лив испугалась, что он сейчас потеряет сознание. Обошла стол и помогла подняться, отвела в гостиную и уложила на диван. Присела на пол рядом и гладила его по щекам, борясь с подступающей тошнотой. Она больше не хотела ничего слышать.

— Тебе нужно отдохнуть.

Но он продолжал. Теперь его было не остановить.

— Я не знаю, почему я это сделал, знаю только, что у меня не было выбора.

Он сжал ее запястье и притянул к себе. Глаза были дикие. Как у Видара.

— Дед хотел, чтобы я стал таким, как ты. Но это невозможно. Я никогда не буду таким, как ты.

Она прижалась головой к его груди, в которой мощно билось сердце. Ее мальчик. Что-то пряталось внутри него, она всегда это чувствовала. Что-то дикое вселилось в него. Все эти годы пряталось, а теперь вылезло наружу.

В комнате стало светлее. Скоро наступит день, и им уже не спрятаться от правды.

— Это моя вина, что Йонни задержали, мама.

— Вовсе нет. Полиция виновата. Они не разобрались.

— Нет, моя. Это я его подставил.

— Что ты имеешь в виду?

— На следующее утро я сделал вид, что иду в школу, но вместо этого пошел к дому вдовы Юханссон. Спрятался в кустах и ждал, пока Йонни уедет на лесопилку. Потом сбегал домой за ружьем и спрятал у него в подвале. Дверь была не заперта. Я тщательно стер отпечатки пальцев, а рядом положил гильзы. Дед ружье не регистрировал, так что по нему меня нельзя было вычислить. Оно вполне могло принадлежать вдове Юханссон. Или Йонни.

Кончиками пальцев она ощущала, что его кожа горит. Ей хотелось, чтобы он замолчал. Ей не хотелось слушать. Его признание причиняло боль им обоим.

— Ты помнишь, в прошлое Рождество ограбили нашу школу?

Она кивнула.

— Воры оставили окурки. На окурках было их ДНК, так полиция их и вычислила. Вспомнив эту историю, я взял пару окурков из пепельницы у Йонни и положил в пакетик. Нашел запасной ключ от квадроцикла и перевез тело деда. Хотел отвезти его подальше, может, в карьер, но испугался, что кто-нибудь меня увидит. И тогда я сбросил его в колодец в соседней деревне. А вокруг раскидал окурки Йонни. Вот так я его подставил.

Это было невыносимо. Лив поднялась и едва успела добежать до ванной, где ее стошнило в ржавую раковину. Выпрямившись, она посмотрела на свое отражение в разбитом зеркале. Собственное лицо казалось чужим. Вернулась в гостиную, Симон лежал с закрытыми глазами.

Она сидела в кресле рядом со спящим сыном и ждала, пока солнце зальет двор. Потом пошла варить кофе, но не могла заставить себя сделать ни глотка. Видар перестал мерещиться ей во всех углах. Его голос больше не звучал в голове. Она наконец смирилась с фактом его смерти.

Посидев еще немного, отнесла сумки в машину. Во дворе вылезла мать-и-мачеха, первые цветы после зимы. В гараже она нашла красную канистру с бензином. Окинула взглядом старый дом. Легко было представить, как сухие доски трещат в пламени, как дом превращается в угли. Взялась за канистру обеими руками и понесла к дому. Глянула через окно на спящего сына. Всю его короткую жизнь она гадала, что с ним не так. Врачи заверяли ее, что он совершенно здоровый ребенок, и правда, он рос и развивался, ничем не отличаясь от других детей. С ним было что-то не так, но невооруженным взглядом это было не видно.

Она открутила крышку от канистры и поморщилась от резкого запаха. В голове шумело, трудно было собраться с мыслями. Она хотела сжечь дом и отвезти сына в безопасное место. Взять вину на себя и заодно подтвердить подозрения соседей. На фото была ее куртка. Она была не способна освободиться от власти Видара, а Симон всего лишь ребенок.

Лив подставила лицо к солнцу. Перед глазами стоял Симон, каким он был в детстве — с круглыми щечками и заливистым смехом. Это ее вина. Это она всегда была неудачницей. Это она превратила жизнь Симона в кошмар, это она отняла у него радостный смех.

Постепенно мысли начали проясняться. Огонь ничего не решит. Как и ложь. Ложь означает новую тюрьму. Если она возьмет на себя вину Симона, сын никогда не станет свободным. Ложь будет преследовать его всю жизнь. И с годами груз вины будет все тяжелее, пока не станет невыносимым. Так всегда бывает с ужасными секретами, она знала это по собственному опыту. Секреты, как и ложь, медленно уничтожают тебя изнутри, оставляя от твоего «я» только пыль. Единственное, что спасет его, — это правда. Сын не сможет продолжать жить, не искупив вину за свое преступление. У него не будет ни единого шанса стать человеком.

Под крики птиц она вернулась в дом. Симон по-прежнему спал в гостиной. Она набрала номер и, прижав телефон к губам, прошептала:

— Приезжай немедленно. Нам нужна помощь.

Хассан приехал только через час. Вид полицейской машины у дома был столь же нереальным, как в то утро, когда он приехал сообщить о том, что Видара нашли. Лив дождалась, пока он подойдет к крыльцу, и пошла будить Симона. Провела кончиком большого пальца по векам, они задрожали, и Симон проснулся.

— Хассан тут.

Симон подскочил.

— Зачем?

— Пора рассказать правду.

Она ждала, что сын придет в ярость и попытается убежать. Но он крепко сжал ее в объятиях, как не делал с самого детства. Он весь дрожал от страха.

Хассан позвал их за дверью. Ему открыл Симон. Вышел на крыльцо и протянул руки, сведенные в запястьях.

— Это я вам нужен.

Полицейский участок выглядел точно так же, как много лет назад, когда она с крохотным Симоном на руках поднялась на крыльцо. Стояла, опустив голову и положив руки на теплый кирпич. На воздух она вышла, потому что ей стало плохо в помещении. Вдоль стены росла мать-и-мачеха, как и дома. Никаких черных мешков, никаких мертвых оленей.

— Ты правильно сделала, что позвонила.

Рука Хассана легла ей на спину. Лив не слышала, как он подошел. Хассан погладил ее по спине. Колени у нее дрожали, она с трудом держалась на ногах.

— Это я должна сесть…

— Почему ты так говоришь?

— Я не смогла его защитить, не смогла дать ему будущее. Я позволила ему вырасти в Одес-марке с Видаром, хотя знала, что такая жизнь делает с человеком.

— Ты не могла знать, что все так закончится.

Он взял ее под руку, помог вернуться в участок. Лив машинально оглянулась на парковку. Хотелось убедиться: Видар не ждет их в машине, чтобы увезти обратно в Одесмарк.

Хассан бережно усадил ее на стул в коридоре.

— Пожалуйста, не оставляй меня одну!

— Я тебя не оставлю. Только схожу за кофе, — улыбнулся он.

Свет резал глаза. На других полицейских она не отваживалась смотреть. Хассан сунул ей в руку бумажный стаканчик с кофе и попытался отвлечь от грустных мыслей болтовней. Симон за дверью делал признание. В коридор он вышел в наручниках. Его должны были отвезти в тюрьму, в камеру предварительного задержания.

Когда она подошла к сыну, чтобы попрощаться, на лице у него читалось облегчение. Он не плакал, только она. Лив обняла его за шею, и он прижался щекой к ее щеке, скованные руки не позволили ему ответить на объятье.

Лето было в разгаре. В воздухе пахло согретым солнцем лесом. Лив ждала на крыльце с ключами в руках. Солнце обжигало кожу, алчные до крови слепни роились вокруг, но ей не хотелось возвращаться в пустой дом. Ни минуты больше она не проведет там. Тишина внутри душила. Она все время ловила себя на том, что слышит стук прыгалки Симона об пол или шаркающие старческие шаги на лестнице. То, что один был мертв, а другой сидит за решеткой, не имело никакого значения. Они продолжали жить в этих стенах, заставляя ее страдать.

Она рассказала об этом Симону по телефону.

— Я по-прежнему слышу звук твоей скакалки по утрам.

— Мам, продай развалюху, — сказал он.

— Продам.

— Теперь ты сама сидишь за рулем, в машине. Не забывай.

Там, откуда он звонил, было очень шумно. Она слышала на заднем плане смех и голоса. Было такое чувство, что он уже переехал в город и ждет, когда она к нему присоединится. Город, где никто их не знает.

Йонни просил ее уехать с ним. Вскоре после того, как его выпустили, он появился у нее на пороге. Она думала, что Йонни будет злиться на нее за то, что сделал Симон, но он сжал ее в объятиях и сказал, что хочет забрать с собой. Подальше от всех этих неприятных воспоминаний. И она уже почти согласилась поехать с ним, хотя и знала, что ему нельзя доверять. В самом деле, такое простое решение — сесть на пассажирское сиденье и позволить кому-то везти тебя в неизвестном направлении. Но Лив знала, что так будет неправильно. Так она себе не поможет. Если она хочет выбраться отсюда, она должна все сделать сама.

Наконец облако пыли вздыбилось между соснами, и вскоре на дороге показалась машина. Лиам был в темных солнечных очках. Девочка сидела на заднем сиденье. Оба заулыбались и замахали ей. Поднявшись на онемевших ногах, она пошла им навстречу. Губы девочки перемазаны шоколадным мороженым. В руках у нее была папка с разноцветной палитрой — пробники для подбора краски.

Лиам поднял очки на лоб. Усталые глаза радостно заблестели, когда она протянула ему ключи.

— Все-равно это неправильно, — выдохнул он. — Что?

— Что ты отказываешься от денег.

Она отмахнулась.

— Это я тебе должна заплатить за то, что ты согласился въехать в эту развалюху.

— Смотри, папа, вот этот цвет подойдет!

Девочка веером раскинула палитру и показала бирюзовый оттенок.

— Да, очень красиво, — согласился Лиам.

Он не спешил входить внутрь, но Лив уже пошла к машине: ей не терпелось уехать отсюда.

— Если что, звони, у тебя есть мой номер, — сказала она.

— Я прочитал в газете, что наказание будет мягким. Принимая во внимание возраст. И обстоятельства.

Она остановилась. Стыд жег сильнее солнца. Запах пота раззадорил слепней, и Лив отчаянно от них отмахнулась.

— Надеюсь, — сказала она. — Не знаю, что пишут в газетах, но он точно не чудовище. Он ребенок.

— Нет никаких чудовищ, — сказала малышка. — Есть только люди.

У нее были глаза отца, большие, светлые. Обмахиваясь папкой, она с любопытством разглядывала Лив.

— Что у тебя такое с шеей? — спросила вдруг.

Лив провела пальцами по шрамам. Она и забыла, что из-за жары на ней только тонкая майка.

— Я раньше очень сильно расчесывала кожу. До крови. Вот откуда у меня шрамы.

Девочка сморщилась.

— Но это же очень больно!

— Было больно. Но теперь мне лучше. Кожа больше не чешется.

Они улыбнулись друг другу. Лиам положил руки малышке на плечи. Видно было, что ей трудно устоять на месте, энергия била из нее ключом.

Лив посмотрела на дом. Взгляд задержался на грязных занавесках в кухне, откуда Видар обычно следил за жителями деревни. Теперь там никого не было. Тишина и покой.

Они помахали ей на прощание. В зеркало заднего вида Лив видела, как они повернулись и пошли в дом. Длинная коса девочки горела на солнце как золото. Другая девочка, другой папа, другая история, которая закрасит мрачное прошлое новыми красками. Оттенками цветов северного сияния.

БЛАГОДАРНОСТЬ

Я благодарю моего издателя Хелену Юнгстрем и редактора Анну Андерссон за терпение, энтузиазм и способность сподвигнуть меня на писательские подвиги. Работать с вами истинное удовольствие. Большое спасибо Мартину Альстрему, Йорану Вибергу, Терес Седерблад, Бу Бергману и всем сотрудникам издательства «Альберт Бо-ньерш Ферлаг».

Огромная благодарность моему агенту Юлии Ангелин за преданность моим книгам. А также Марилинн Клевхамре, Анне Карландер, Йосефин Оксельхейм и остальным звездам литературного агентства Соломонссон. Вы умеете воплощать мечты.

Никлас Натт-о-Даг, я признательна тебе за то, что ты прочитал черновик этой книги и поделился своими соображениями: они были бесценны в работе над романом. Для меня большая честь быть твоим другом.

Даниэль Свэрд, спасибо за то, что вычитал мою книгу, это дало мне возможность взглянуть на текст новыми глазами.

Большое спасибо Кеннету Викстрему за готовность поделиться со мной знаниями о работе полиции. Без твоей помощи этой книги бы не было.

Спасибо моему мужу Роберту Джексону за то, что ты всегда в меня верил.

Люблю.

Примечания

1

Лопари — прежнее название коренного народа саами, живущего в северо-восточной части Норвегии. — Примеч. пер.

2

Снют — полицейский на шведском сленге.

Content

Джексон Стина Последний снег

Джексон Стина  Последний снег

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

РАННЯЯ ВЕСНА 1998 ГОДА

ЛЕТО 1998 ГОДА

ОСЕНЬ 1998 ГОДА

ЛЕТО 1999 ГОДА

РОЖДЕСТВО 1999 ГОДА

ОКТЯБРЬ 2000 ГОДА

СЕНТЯБРЬ 2001 ГОДА

ОКТЯБРЬ 2001 ГОДА

НОЯБРЬ 2001 ГОДА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РАННЕЕ ЛЕТО 2002 ГОДА

ЗИМА 2002 ГОДА

РАННЯЯ ВЕСНА 2003 ГОДА

ВЕСНА 2003 ГОДА

ЛЕТО 2003 ГОДА

ЛЕТО 2008 ГОДА

ЛЕТО 2009 ГОДА

НОЧЬ НА 2 МАЯ

БЛАГОДАРНОСТЬ

Примечания