Древс Артур

Миф о Христе. Том II

Предисловие. Мифологическая школа

Всякий, кто внимательно следит за текущей антирелигиозной, особенно христоборческой литературой, кто присутствовал хоть раз на посвященной вопросу о происхождении христианства или о личности его предполагаемого основоположника Иисуса Христа лекции, докладе или диспуте, тот, конечно, знает и имена Артура Древса, Джона Робертсона и А. Немоевского. Их идеи начинают все более и более проникать в толщу масс и, в своем ли чистом виде, или же преломленные через призму марксизма, пользоваться большим успехом. Для многих уже теперь не является новостью, что «фундамент» христианской церкви — предполагаемый основоположник христианской религии, назаретский плотник Иисус в действительности никогда, как человек, не существовал.

Но многие не знают того, что вопрос об историчности главного евангельского героя ставился ребром, и на него давался отрицательный ответ не только этими учеными, но еще давно и целым рядом других ученых. Царское правительство, вкупе со своими рясофорными присными, одинаково заинтересованное в спокойном одурманивании трудовых масс религиозным дурманом, китайской стеной цензуры отгородило последних от всех опасных для них научных завоеваний западноевропейской мысли вообще.

Труды не пропускались, переводы, как то было, напр., с «Мифом о Христе», сжигались, имена замалчивались.

Только теперь, в силу Великой Октябрьской революции, стало возможным познакомить русское общество не только с именами, но и с «зловредными» идеями ученых христоборческого направления. Так как нам далее все время придется иметь дело с этим направлением и так как характерной чертой его является отнесение личности Иисуса в область вымысла, мифа, то для краткости и легкости всю совокупность его представителей назовем «мифологической школой».

Учитывая, что труды последней еще нескоро появятся на нашем книжном рынке, а многие из них, как имеющие теперь чисто исторический интерес, и совсем его не увидят, и замечая в то же время, что среди широких читательских масс уже выявился интерес к истории такой постановки вопроса о христианстве, как его ставит названная школа, будет нелишним дать маленькую историческую сводку имен и взглядов.

Первые выдающиеся христоборцы — Дюпюи и Вольней.

Вольней

Взгляд на Христа и христианство Вольней высказал в произведении «Развалины, или размышления о революциях империй» (Vоlnеу, «Les Ruines, ou Meditation sur les Revolutions des Empires», 1791 r.).

В нем он, в силу условий того времени, аллегорически описывает видение, которое, будто бы, было ему на развалинах Пальмиры во время путешествия туда. Враждующие представители самых различных религий собрались на площадь города и доказывали друг другу, что их обманывают жрецы. Из этого диспута оказывается, что подкладка и сущность всех религиозных догм — учений — мифическая, отражение явлений природы.

Христианство не представляет исключения, оно — продукт фантазии, зародившейся в Египте, и в основе астрального происхождения.

Вея евангельская история является символическим, образным изображением движения солнца по зодиакальному кругу, причем особенно большую роль играет в этой символике созвездие Девы, евангельский же Иисус — не что иное, как само солнце.

Однако, в обоих случаях, — и когда отрицает историчность Христа, и когда отмечает астральный характер евангельской истории, Вольней не оригинален и не самостоятелен: он повторяет только взгляды и достижения своего современника Шарля Дюпюи.

Дюпюи

Дюпюи (1742-1809 гг.) — основоположник мифологической школы, был профессором математики и красноречия, академиком, принимавшим активное участие в событиях Великой Французской революции, членом конвента.

Помимо ряда историко-астрономических работ, например, о зодиаке, его перу принадлежит большой труд под заглавием:

«Происхождение всех культов или всеобщая религия» («Origine de tous les cultes ou Religion Universelle pär Dupuis, citoyen frangais. Paris. L‘an III de la Republique une et indivisible. Liberte, Egalite, Fraternite).

Этот труд, состоящий из 12 томов меньшего или трех большого формата (1685 стр.) с добавочным томом — таблицами и иллюстрациями, — писался им в течение многих лет. Автор долго не решался дать его для печати, хотел даже сжечь, думая, что время для его взглядов еще не пришло, и только по настоянию «Клуба кордельеров» книга, наконец, была напечатана (1796 г.).

Если мы возьмем за основу его трехтомное издание, то в первых двух томах Дюпюи подробным образом развивает свой астральный, т. е. звездный, принцип толкования мифологии. Суть его заключается во взгляде, что в основе всех религий и их мифологических сказаний о богах и героях лежит картина звездного неба. Все главные действующие лица их — солнечные, лунные или звездные фигуры. Движение небесных светил, особенно солнца, их заход и восход, взаимное положение, — короче: вся жизнь неба человеком была перенесена на землю и изображена в ряде мифов-сказаний.

И этот астральный момент, по Дюпюи, — повторяем, — лежит в основе религий всех времен и народов. В сущности, по его мнению, есть только одна многоликая, многообразная религия, — религия солнца.

Кропотливо, шаг за шагом, используя буквально всю известную в его время литературу и захватывая все известные тогда религии, он вскрывает и приводит в пользу своего взгляда прямо-таки подавляющие материалы.

Ряд блестящих, для тогдашнего времени являющихся откровением, — страниц посвящен им разбору учения мистериальных культов, особенно митраизма.

Первая часть третьего тома посвящена христианству и главным героям и героиням евангельской истории. Взгляд его на них мы можем видеть хотя бы из следующих его слов, служащих предисловием к этой части: «Народ считает Христа богом и в то же время человеком; современная философия считает его только человеком. Для нас же он будет не бог и еще менее человек, чем бог; ведь, солнце дальше отстоит от природы человеческой, чем от божественной. Христос для нас будет тем же, чем были Геркулес, Озирис, Вакх» (т. е. мифические солнечные божества древности).

А дальше Дюпюи самым кропотливым образом разбирает евангельскую историю или истории, вскрывает их мифологическую или астральную подкладку, показывает, из каких «языческих» и иудейских мифов авторы евангелий черпали свой материал, и чем руководствовались они в его расположении. После его разбора Иисус, Мария, Иоанн Креститель, небесный ключарь Петр и др. спокойно и тихо переходят в братскую семью таких же мифических личностей, богов и героев: Озириса, Адониса, Аттиса, Митры, богинь: Изиды, Иштар, Астарты и пр., и пр., переходят, залитые солнечными, лунными или вообще звездными лучами.

Примером ею астрального толкования евангельских моментов может служить хотя бы указанная им картина звездного неба в полночь на 25-е декабря. Там есть все: и рождение солнечного бога, и звездная дева-богоматерь, и звездные ясли — первая колыбель младенца, и звездный змей-Ирод, преследующий его, и звездные пастухи, и звездные волхвы, и астральное бегство в Египет, — под горизонт (см. рис. из его книги у Немоевского, «Бог Иисус», стр. 212-213, рис. 49, изд. 1920 г.).

Дальнейшие страницы этого тома посвящены им детальному разбору «Откровения Иоанна». Здесь он показывает тесную внутреннюю связь иудео-христианской космогонии и эсхатологии с восточными, — взгляд, который в настоящее время снова «открыт» и считается общепризнанным. Вместе с тем, там же он дает астральный ключ к тем странным и, казалось, фантастическим образам, коими полно «Откровение», и астральный смысл коих, независимо от Дюпюи, вторично открыт недавно нашим ученым Н. Морозовым (см. его «Откровение во грозе и буре», изд. Саблина). Оно, по его мнению, произведение тайной христианской секты, само же христианство — результат слияния митраизма и вообще восточных языческих религий с иудаизмом.

Вторая половина этого третьего тома заключает в себе исследование о зодиаке и вообще астральных моментах, а также подробный указатель имен, предметов и пособий, каковой в малом издании соответствует всему, в несколько сот страниц, двенадцатому тому.

Этим, однако, не исчерпывается содержание труда Дюпюи. Не говоря уже о том, что он дает там самые подробные указания, как применять его астральный метод при изъяснении мифологических историй, он в области христианства касается не только догматов, обрядов, евангельских героев, но и ряда героев «святых» житийной литературы. Так, между прочим, он первый показал, как из новогоднего римского приветствия, пожелания «perpetuam felicitatem» (перпетум фелицитатем) — «постоянного счастья» — получились две христианских святых: Перпетуя и Фелицитата.

Учитывая, что его многотомное и кропотливое научное произведение будет по содержанию и цене доступно немногим, Дюпюи сам сделал из него выборку, извлечение, «Abrege» («Краткая сводка») в 1798 г. На немецкий язык переведено в 1910 г. под загл. «Ursprung der Gottesverehrung».

Французский ученый в своих опасениях быть непонятым современниками был, по-видимому, прав. Его идеи выплыли на сцену снова только во второй половине прошлого и особенно в начале настоящего столетия благодаря открытиям на Востоке, в частности в Ассиро-Вавилонии, родине звездочетства.

Д. Штраус

Если Дюпюи в своем объяснении происхождения евангельского образа Иисуса исходил из сопоставления «истории» последнего с ветхозаветной и «языческой» мифологией, т. е. миром баснословных сказаний, в основе восходящих к тому или иному явлению природы, и совершенно почти не затрагивал вопроса о евангелиях, как произведениях и источниках, к коим следует подходить с историческим мерилом, то это за него проделал тот, кто родился за два года до его смерти, — Давид Штраус (1808-1874 гг.). Этот талантливейший ученый своего времени был и викарием, и профессором, и просто учителем, и политическим деятелем. Выдвинулся он на сцену и сразу занял выдающееся место в науке своим двухтомным трудом «Жизнь Иисуса, критически обработанная» (1835-36 гг., русский перевод с 18-го нем. издания 1907 г., изд. «Мысль»), написанным им в продолжение одного года.

Уже задолго до него критическая работа над новозаветными источниками шла во-всю. К его времени развились и стали изживать себя два главных направления: супранатуралистическое и рационалистическое, которые хотя и признавали за евангельскими рассказами, даже о чудесах, безусловно исторический характер и чудесный элемент, но все же старались изъяснить их или сверхъественным, или естественным образом.

В своей книге Штраус, подвергнув убийственной критике евангельские рассказы о жизни и деятельности Иисуса, заставив опровергать друг друга прежние супранатуралистический и рационалистический методы толкования и давая свое объяснение, показал, что большинство этих сказаний не исторические факты или сообщения о них, а только мифы и мифы, — плоды фантазии. Причем, по его мнению, евангельское мифотворчество было не столько делом одного лица, например, автора евангелия, сколько коллективным, массовым творчеством христиан, их религиозной фантазии, которая стремилась здесь как прославить своего героя, так и найти в нем осуществление обещанного еще в ветхом завете богом мессии-спасителя. Этим обстоятельством объясняется то, что много моментов из жизни Иисуса были просто заимствованы и перенесены туда из ветхозаветных писаний или же были разукрашены в духе последних.

Мифом, по Штраусу, являются евангельские истории детства Иисуса, история с 12-летним во храме, ряд моментов в крещенском рассказе, искушение в пустыне, призвание учеников, избрание 70-ти, очищение храма, почти все чудесные исцеления, исключая базирующихся на нервных болезнях, прочие чудеса, многие детали в историях суда и казни, мифы — воскресение и вознесение Христа и пр.

Если Штраус признал мифами рассказы почти о всех, даже главных моментах жизни Иисуса, то неисторичны в большинстве случаев и речи, и притчи Иисуса. Они — композиции, которым только позднейшее время придало некоторое единство, в них отражение взглядов не Иисуса, а общины, и если в них сохранилось что-либо принадлежавшее ему, то в соответствующей обработке и переработке.

Вместе в тем Штраусу, конечно, пришлось решать вопрос об исторической ценности евангелий. До него, выдвигая евангелиста Марка на первый план, придавали огромное значение Иоанну, а затем только ставили Луку и Матфея.

Штраус опрокинул эту градацию, поставив на первое место Матфея, потом Луку и только на последнее Иоанна. Его исследование последнего показало, что это произведение не исторического, а чисто догматического и апологетического характера, п что его главный герой — личность явно вымышленная. Примирить Иоанна с остальными евангелистами невозможно. Этот взгляд в настоящее время считается окончательно установленным. Что же касается его взгляда на евангелиста Марка, то в последнем он видел только жалкого компилятора, простого, без собственного света, спутника Матфея.

Кропотливый, чисто «химический» анализ евангелий и их сообщений об Иисусе, приведший Штрауса к открытию факта, что вся история христианского основоположника, историческая в основе, насквозь пропитана и переполнена элементами мифическими, мифами, заставил его иными глазами, чем прочие теологи-современники, смотреть и на личность главного евангельского героя.

Иисус превратился у него в человека, правда, занимавшего одно из первых мест в ряду многих разрабатывателей человеческого идеала, но не первого и не последнего здесь. Больше того: Иисус, по его описанию, личность далеко не безупречная, весьма односторонняя, и если она может служить до некоторой степени образцом в жизни религиозной, то в практической — для этой цели не подходит.

Как видим, Штраус, как никто до него, путем критики евангелий вскрывший мифичность почти всех их рассказов об Иисусе, не сделал последнего, логически вытекавшего шага, — не отнес самого героя их к области благочестивого, непроизвольного вымысла, по его терминологии, мифа. Однако, мы все же ввели его в круг поборников мифологической школы, — скажем теперь, условно, ибо он дал сильный толчок дальнейшему развитию ее и во многом определил ее дальнейшее направление, подход к вопросу и содержание.

Чего не сделал Штраус, то за него и отчасти благодаря ему сделал его современник Бруно Бауэр.

Б. Бауэр

Бруно Бауэр (1809-1888 гг.) рано начал интересоваться богословскими вопросами. После выхода «Жизни Иисуса» Штрауса он писал о ней рецензии в журналах, а в 1838 г. написал свою «Критику истории откровения» («Kritik der Geschichte der Offenbarung»).

Далее он задумал написать исследование об евангельской истории, причем своим путем он избрал, подобно Штраусу, исторический и литературно-критический подход к ней.

Вышедшая в 1840 г. его «Критика евангельской истории Иоанна» («Kritik der evang. Geschichte des Johannes») показала, что он начал свое исследование с конца, с самого позднего евангелия от Иоанна, каковое он признал совершенно не покоившимся на исторических фактах.

Ну, а прочие, более ранние евангелия синоптиков? Разбор Иоаннова сказания о страданиях Иисуса заставил обратиться к последним. Тогда Бауэр пишет свой трехтомный труд под заглавием «Критика евангельской истории синоптиков» продолжением которого являются позднейшие «Критика евангелий»».(«Kritik der Evangelien», 2 т., 1850-51 гг.)  и  «Критика Деяний апостолов» («Kritik der Apostelgeschichte», 1850 г.).

Во всех этих книгах автор доказывает, что, подобно евангелию Иоанна, и остальные евангелия не являются историческими документами, живописующими жизнь отдельного лица — Иисуса. В них под видом последней изображается жизнь самой общины христиан, ее мысли, настроения, чаяния, деяния, — изображается не самою массою верующих, а одним только лицом, самим писателем или автором. Под этим двойным углом зрения Бауэр разбирает евангельские истории.

Последняя вся группируется вокруг веры в жертвенную смерть и воскресение спасителя. Когда задумали установить исходный пункт ее, то Иисуса поставили в связь с Иоанном Крестителем. Марк делает это последовательно, Матфей же и Лука создают непримиримое противоречие, заставляя предтечу впоследствии спрашивать Иисуса, мессия ли он.

История искушения под видом борьбы Иисуса рисует переживания общины, подвергающейся дьявольским искушениям в пустыне мира сего. Отражение идей и взглядов общины — словеса учения Иисуса, его напутственная речь ученикам и притчи.

Вопрос о чудесах решается указанием, что сами евангелисты, отражая взгляды общины на мессию, как на чудотворца, ввели их в свои поветствования.

Едкой, разрушительной критике Бауэр подвергает нелепый географически рассказ о путешествии Иисуса из Галилеи в Иерусалим, чтобы посмеяться затем над теологами: «Теолог не может сетовать на это путешествие, — он должен в него верить. С верою он должен следовать в этом путешествии за своим господом. Прямо через Самарию и Галилею, и в то же самое время (ведь, и Матфей желает быть выслушанным) — чрез Самарию по ту сторону Иордана. Великолепное путешествие!» Исторически необъяснимо предательство Иуды, и исторически же гнусна и нелепа сцена тайной вечери.

Реальный человек не будет никому предлагать в своем присутствии вкушать свою плоть и кровь, хотя бы под видом хлеба и вина. Представление об этой, как и о проливаемой за верующих крови спасителя, возникло в среде общины, каковая связала со своим Иисусом иудейскую пасхальную трапезу.

В результате всего анализа Бауэр приходит к выводу, что не только евангелие Иоанна и более древние Матфея и Луки, но и самое древнее, «первоевангелие» Марка не принадлежат к историческим, биографическим произведениям, рисующим жизнь отдельной реальной личности, а выражают жизнь и взгляды целой общины. «Марк освободил нас от теологической лжи». «Спасибо счастливой судьбе, сохранившей нам произведение Марка, дабы мы могли вырваться из сетей обмана этой адской лженауки (теологии)».

И чтобы разорвать эту «сеть обмана», Бауэр подвергает новой уничтожающей критике все доводы теологии в пользу историчности евангельских рассказов, и в результате у него остается только... презрение.

«Это выражение презрения, — говорит он, — является тем последним, что у критика, когда он распутал и разорвал сети теологической премудрости, остается по отношению к ней. Оно принадлежит ему по праву, составляет его последний долг и пророчество о том счастливом времени, когда ничего более не будут слышать об аргументах теологии».

И далее грозным потоком льются язвительные, пропитанные ненавистью слова по адресу теологов и их «науки». Бауэру доставляет несказанную радость — сломать костыли «лженауки», далеко отбросить их и наслаждаться видом беспомощно барахтающейся теологии.

Современные Бауэру теологи-критики своим поведением по отношению к нему и действовавшему тогда «новатору» Штраусу довели этого спокойного и трезвого ученого до белого каления. Однако, Бауэр ненавидит уже не только теологию и ее присных, но и само христианство.

В своей «Критике Павловых посланий», где он усомнился в подлинности всех их, и в новом издании «Критики евангелий и истории их происхождения» (2 т., 1850-51 гг.). Бауэр пришел к определенному выводу, что исторической личности Иисуса никогда не существовало.

«Евангельский Христос, понимаемый как действительно историческое явление, был бы явлением, от которого должно было бы содрогаться человечество, личностью, которая могла бы внушать только страх и ужас... Даже когда распался римский и сложился новый мир, Христос не умер. Его обольщение сделалось только еще страшнее; и когда в древний мир влились новые силы, настало время, когда Христос должен был закончить свое разрушительное дело. Он сделался вампиром духовной абстракции, губителем мира. Все соки и силу, кровь и жизнь до самой последней капли высосал он из человечества. Природа и искусство, семья, народ и государство, — все было уничтожено или расторгнуто; и на развалинах разрушенного мира в качестве единственной силы осталось истощенное и изможденное «я», и все же оно было пусто; оно сделалось всеобщей силой и все же на развалинах мира должно было пугаться самого себя и впадать в отчаяние от потери или утраты. Пустое, все поглотившее «я» страшилось самого себя. В этом страшном рабстве воспитывалось человечество».

Последним большим трудом Бауэра был «Христос и цезари. Происхождение христианства из римского эллинизма».

Само заглавие указывает вопрос и ответ на него. Здесь он придает огромное значение личности римского философа-стоика времен Нерона — Сенеки. Последний в своем миросозерцании отошел от мира, духовно противопоставил себя ему, — недаром его идеи слышатся в посланиях Павла. Однако, Сенека не удовлетворился своим внутренним миром, он мечтал претворить свои идеи в действительность здесь, на земле, основать царство добродетели (при Клавдии и Нероне!!!).

Но его попытка захватить власть не удалась, не удалась и стоическая реформация. Настало время великого самоуглубления, ухода в себя, чуждания мира, — в этом проявлялась подлинно духовная, скрытая жизнь той эпохи.

Стоицизм последней, углубленный через платоновские идеи, был на пути к христианству. Однако, его одного было мало, нужен был какой-то формирующий принцип. Этот нашелся в лице оторвавшегося от родной почвы иудаизма, причем Иосиф Флавий был его практическим деятелем, мечтавшим, что его бог здесь, на земле, оснует могучее государство, а Филон был его идейным подготовителем, слившим иудейские и греческие идеи и создавшим свой духовный мир.

Слияние стоицизма и эллинизованного иудаизма дало начало новому религиозному движению с двумя центрами — Римом и Александрией. В Египте, близ Александрии, существовала иудейская секта терапевтов, — она была предшественницей христианства.

Последнее, как новая религия, вышло на свет при императоре Траяне, и письмо Плиния Младшего, в его первоначальной, нехристианизованной редакции, является «метрическим свидетельством», документом о рождении христианства.

Если Бауэр выводит христианство из синкретического (смешанного) философского движения в Риме и Александрии, то последователь и продолжатель идей этого ученого, Альберт Кальтгоф, вносит сюда социальный момент.

Пастор Кальтгоф

Кальтгоф (1850 — 1906 гг.), бременский пастор, вплоть до начала девятисотых годов, подобно всем пасторам, «верил» в историчность Иисуса, устно и письменно рисовал его образ перед глазами наивно верующих. Но затем он формально порвал со всеми своими теологическими взглядами, перешел в лагерь мифологической школы и перестал даже в списке своих книг приводить или упоминать о прежних своих сочинениях правоверного толка. Свои новые взгляды он изложил в двух книгах: «Проблема Христа. Основные очерки социальной теологии», 1902 r. и «Возникновение христианства. Дополнение к проблеме Христа»,1904 r.

В них он сначала говорит, что евангельский Иисус, как человек, в руках критики исчез и сделался простым именем без содержания: «Иисус для протестантской теологии сделался (пустым) сосудом, который теолог наполняет своим собственным идейным содержанием». «Никогда и нигде Христос не является тем, чем хотела сделать его критическая теология, — настоящим человеком, исторической личностью».

Христианство возникло не из деятельности человека Иисуса, — таковой никогда в действительности не существовал, — оно вылилось из социальных движений в Римской империи.

Среди римского порабощенного и бесправного пролетариата скопились вулканические, готовые к восстанию силы, образовалось коммунистическое движение, принявшее благодаря принадлежавшему к пролетариату иудейству мессиански-апокалиптическую окраску. Это движение приняло мессиански-апокалиптическую окраску потому, что в экономике той эпохи не было предпосылок к немедленной победе пролетариата.

Так как первые христианские писатели вышли из синагог, где в качестве литературной особенности господствовало «олицетворение», т. е. явления воплощались или изображались в личностях, то они основные социальные и моральные моменты нового движения воплотили в человеческий образ Христа, мессии, который сделался общинным богом, героем, прихода коего ждали верующие.

В силу того, что в этом образе отразились мессианские надежды на лучшее будущее, особенно для всех социально обездоленных, организованные массы «униженных и оскорбленных» шли к нему, а Иисус начинал принимать характер не узкообщинного, а мирового бога. Посему евангельские истории выражают собою только моменты общинной жизни, а не элементы биографии.

Так, смерть и воскресение Иисуса — только выражение той мысли, что община при всяком гонении не умирает, а набирается новых сил, оживает. Тайная вечеря — трапеза в честь общинного бога. За фигурой Петра стоит римская община, да и евангельский фон — не палестинский, а римский. Возьмите притчи. Что должник за долги может быть продан вместе с женой и детьми, — это римское право, а не иудейское. Если в притче о винограднике фигурирует собственное точило, пресс для выжимания сока, это опять-таки отражение крупного римского землевладения. Помимо этого, ряд евангельских историй, вроде исцеления кровоточивой женщины, истории с блудницей, притчи о неверном управляющем, Кальтгоф пытается отнести к историческим лицам: жене Нерона, наложнице Коммода и к епископу Калликсту.

Джон Робертсон

Приблизительно в то время, когда Кальтгоф печатно развивал свою социальную теологию, в Англии к мифологической школе примкнул известный социолог Джон Робертсон.

Его перу в интересующей нас области принадлежит целый ряд крупных трудов: «Христианство и мифология» («Christianity and Mythologie», 1-е изд. 1900 г., 2-е изд. 1910 г.; третья часть этого труда «Евангельские мифы» вышла в русском переводе, изд. «Атеиста», 1923 г.; «Краткая история христианства» («А short history of christianity», 1902 г.); «Языческие христы» («Pagan Christs», 1-е изд, 1902 г., 2-е изд. 1911 г.); «Исторический Иисус» («The historical Jesus», 1916 г.) и «Проблема Иисуса» («The Jesus problem», 1917).

Робертсон является одним из самых ярких представителей мифологической школы. Работы в области социологии привели его к мифологии и вопросам о христианстве. В своих исследованиях он пришел к выводу, что история всех религий идет по одному и тому же руслу, там царит один и тот же закон эволюции.

В зависимости от социальных моментов жизни государств боги превращаются то в сыновей старых богов, то в братьев прежних. Так, Кришна оттеснил Индру, Серапис — Озириса. Молодые божества в сознании верующих часто пользуются большим значением, а старые освобождаются от занятий и не утруждаются ни молитвами, ни жертвами.

Израильская религия не представляла исключения из этого общего правила. Несмотря на то, что заинтересованные в неизменности положения вещей жрецы душили политеистические инстинкты иудеев, во втором веке до нашей эры начал все более и более выдвигаться в ранг божества «помазанник», Христос из апокалипсиса Эпоха. На этот процесс особенно влияли греческие и восточные религиозные идеи. Культ Иисуса возник в Израиле еще тогда, когда божества Авраам, Исаак, Иосиф, Моисей и Иошуа (Иисус Навин) еще не были превращены в человеческие личности.

Из них особенно выделялся солнечный бог Иошуа, у которого с полубогом Иисусом возникла тесная внутренняя связь, обусловливаемая, быть может, тем, что оба они, вероятно, были одной и той же личностью. Этот Иисус стоял также в связи с умирающими и воскресающими спасителями — финикийским Адонисом и вавилонским Таммузом, культ которых искони существовал в Палестине, где переплетался с культом солнечного же бога Давида, Дауда или Додо, — варианта Таммуза. Иисус в своем лице объединял героев всех тогдашних культов, а это придавало ему универсальный характер и сулило блестящее будущее.

Однако, пока власть находилась в руках иерусалимского жречества, а культ Иисуса не позволял себя им использовать, «христизм» был связан. Только после разрушения Иерусалима и храма Иисус, в лице своего культа, получил свободу действия, широкой волной разлился по древнему миру и в роковой схватке около IV века победил своего главного соперника, персидского Митру.

Итак, христианский Иисус является старинным солнечным божеством, фигурирующим в ветхом завете под именем Иошуа — Иисуса Навина и впитавшим в себя черты многих «языческих» божеств-спасителей.

Ну, а его евангельская биография, его история или истории?

В создании их, — говорит Робертсон, — сыграли свою роль многие факторы. Во-первых, ряд евангельских историй явился отражением культовых мистерий — сценических представлений. В культе Иисуса в особо торжественные дни, праздники, изображали в лицах два главных момента: рождение и смерть бога. Драматическое представление первого привело к евангельским историям рождества спасителя, чрезвычайно сложное драматическое же изображение второго момента, куда входили смерть, погребение и воскресение, заимствованные из восточных культов, вылились в предпасхальные и пасхальные эпизоды.

Во-вторых, в евангелиях нашли свое отражение некоторые произведения языческой скульптуры и живописи. Так, изображение шествующего по морю морского бога Посейдона легло в основу чудесного хождения Иисуса по водам; изображение Геракла, несущего два перекрещивающихся столба, повлекло к созданию мифа о несущем крест Иисуса Симоне-киринеянине и т. п.

В-третьих и в-четвертых, евангельские истории или просто были заимствованы из языческой мифологии, вроде чудесного превращения богом Дионисом воды в вино, или были придуманы для объяснения сделавшихся непонятными церковных установлений, или вылились из астральных мотивов.

Если все евангельские моменты биографического характера являются только мифами, то не иначе обстоит дело и со словесами учения, — изречениями, речами и притчами. Все они составлены из дохристианского или внехристианского, а также позднехристианского материала, напр., знаменитая «нагорная проповедь», «Отче наш» и пр.

Нельзя думать, что история Иисуса сложилась сразу и одновременно; нет, она имеет ряд наслоений. Напр., христианство эпохи Павла, по видимому, не знало «учения Иисуса», как и мифов об отречении Петра, преображении, сцены в Гефсиманском саду, бичевания и пр. Оно знало только учение о распятом Иисусе.

Позднейшего происхождения и выведение Иисуса из Назарета. Здесь сказались и имена ветхозаветных «назареев» — аскетов, и словечко «незер» — «отрасль» из мессианского 11,1 Исайи, и сектанты «назареи» или «назореи».

Вместе с Иисусом и его историей в область мифологии у Робертсона переходят также все многочисленные евангельские Марии, Иосиф и пр., не засвидетельствованные в светской литературе личности. Одно только он делает при этом исключение в пользу Иоанна Крестителя, хотя и то с большими оговорками и отрицая его первоначальную связь с мифом об Иисусе. Вообще же взгляд Робертсона по интересующему нас вопросу хорошо выражается его коротенькой фразой: «Так же, как человек сотворил всех богов, так сотворил он и всех христов».

Если Робертсон, по мнению теологов, не довел своих выводов до логического конца, а именно, не отнес к области мифологии и апостола Павла, историческое существование которого они считают абсолютно неоспоримым, то этот «пробел» пытался устранить профессор семитических языков и истории Востока в марбургском университете Петер Иензен.

Петер Иензен

Иензен (род. в 1861 г.) является одним из лучших переводчиков ассиро-вавилонской поэмы о Гилгамеше. Эта поэма, а также обнаруженные благодаря последним раскопкам на Востоке следы былого огромного влияния культуры «страны бывшего рая», Вавилонии, на древний мир навели названного ученого на мысль проследить влияние этой поэмы. Плодом предпринятого исследования явился огромный труд: «Эпос о Гилгамеше в мировой литературе. В нем, а также в своей брошюре «Моисей, Иисус, Павел» («Moses, Jesus, Paulus», 1909 г.) Иензен самым кропотливым образом путем сопоставления текстов старается показать, что в основе и деталях историй как ветхозаветных, так и новозаветных лиц, включая Иисуса и Павла, лежит вышеуказанная поэма о подвигах мифического солнечного героя Гилгамеша, а все эти лица являются мифическими и вариантами своего вавилонского прототипа. Резюмируя свои достижения по вопросу об евангельской истории, он пишет в конце своего большого труда:

«Да, Иисус из Назарета (и, добавим, Павел), в которого, как в сына божия и спасителя мира, вот уже почти две тысячи лет, а возможно и более, верует христианство, и в котором даже самая прогрессивная наука наших дней все еще видит великого человека, некогда жившего на земле в качестве высокого примера и умершего, — этот Иисус никогда на земле не жил, никогда на земле не умирал. Ведь, он является не чем иным, как израильским Гилгамешом, не чем иным, как двойником Авраама, Моисея и бесчисленных других личностей саги (сказания). Как некогда вавилоняне в своем Гилгамеше, так теперь христиане в своем Иисусе почитают наполовину исчезающее в тумане, угасающее для человеческих глаз солнце, именно наше великое и величественное солнце и то же самое солнце, которое вот уже много тысячелетий назад во всем своем блеске и животворном величии восходило и заходило на вавилонском небе, царей и народ побуждало к молитвенному поклонению и к благодарственному служению себе».

Однако, несмотря на такой вывод, Иензен оказался нестойким в своих взглядах. Когда клерикальные круги Германии подняли шумиху против отвергнувшего историчность Иисуса Артура Древса и всей мифологической школы, Иензен в своей брошюре «Жил ли в действительности Иисус евангелий?» («Hat der Jesus der Evangelien wirklich gelebt?» 1910 г.) весьма осторожно высказался, что «детали жизни Иисуса, ядро его личности, возможно, являются историческими». В другом же месте, опять-таки с оговоркой «возможно, может быть», он заявляет, что «сказание об Иисусе — вавилонского происхождения, возможно, было поставлено в связь с каким либо человеком, когда-то жившим на земле».

Когда разрушительная критика Робертсона и других если не уничтожила, то сильно подорвала у многих доверие к евангельским источникам, в качестве своей главной опоры теологи стали выдвигать личность Павла и его послания. Еще Бауэр заподозрил подлинность их всех, к этому же выводу после многолетней работы пришла и так наз. голландская школа, т. е. голландские ученые. Эта школа оказала и оказывает большое влияние на мифологическое направление, и одним из показателей этого являются, между прочим, труды английского ученого Томаса Уайттэкера.

Т. Уайттэкер

Томас Уайттэкер примкнул к мифологической школе в самом начале девятисотых годов, выпустив книгу «Происхождение христианства» 1909 г.

Разделяя взгляды крайне-левого крыла голландцев, отвергающего целиком все Павловы послания, как неподлинные, он считает, что эти взгляды следует слить и дополнить робертсоновскими достижениями в области происхождения христианства. Рассказы евангелий отражают и выражают собою идеи и образы древнеиудейского культа солнечного Иошуа-Иисуса, переплетенные с соответствующими сказаниями из греческой и вообще языческой мифологии. Разрушение Иерусалима имело большое значение в истории этого культа, так как только после него последний, окрашенный в мессианские краски, широкой волной влился в языческий мир, неся туда иудейский монотеизм, но зато и сам поддаваясь внешнему влиянию, обогащаясь этически и синкретически. Конец этого движения мы видим в написанных одним поколением позднее разрушения Иерусалима посланиях Павла, в павлинизме.

Попытку, аналогичную попытке Уайттэкера, в самой Голландии сделал представитель левого крыла ее школы Болланд.

Болланд

Болланд, профессор философии в лейденском университете, в своих книгах «Евангельский Иошуа» и «Евангелия», подобно Уайттэкеру, объединил в одно целое отрицание Павловых посланий и взгляды Робертсона, а также приписывающего огромное влияние на христианство греческой философии Фридлендера. Посему у него христианство является движением, возникшим от перекрестного взаимного влияния греческой религиозной философии, иудейского эллинизма и дохристианского, иудейского же гностицизма. А так как это слияние всех этих элементов происходило, главным образом, в египетской Александрии, то там — очаг раннего христианства. Там-то, в Александрии, разрабатывались идеи о спасителе Иошуа, носившем также имя Иисуса, и там последний был превращен в историческую личность. Свидетельства этой историзации мифического в основе образа, так.-наз. Павловы послания — произведения александринизма.

Упоминаемый в Деяниях апостолов Аполлос из Александрии еще понятия не имел о человеке Иисусе; Иисуса провозглашала особая теософия. Культ Иисуса напоминает культ Озириса.

Промус

Сводку всего того, что было достигнуто мифологической школой по вопросу о возникновении христианства и личности Христа, сделал в 1905 году в Германии Прокус. Под этой вымышленной фамилией (псевдонимом) выступил один из занимавших при правительстве Вильгельма видный пост в министерстве народного просвещения деятелей. В своей небольшой книге, под заглавием «Возникновение христианства» (Promus, «Die Entstehung des Christentums», 1905 года), он показывает, как произошло слияние идей и культов греческих и восточных, как все это повлияло на евреев «рассеяния», и как от этого влияния возникло новое синкретическое движение — иудейский гностицизм, имевшее свое дальнейшее развитие и выражение в так наз. гностицизме Павла. В этом гностицизме особое место заняли слившиеся воедино эллинская идея «логоса», божественного слова и иудейская идея мессии, спасителя, Христа, причем это объединение или слияние происходило, главным образом, на почве Египта, в Александрии.

Что дали эти идеи?

Идее «логоса» недоставало человеческого элемента, человеческих черт; идея мессии была лишена элемента божественного. Их слияние дало идею богочеловека, каковая так хорошо видна в евангелии Иоанна.

Вместе с Промусом к числу поборников мифологической школы, хотя условно, можно причислить профессора восточной филологии в йенском университете, Карла Фоллерса.

К. Фоллерс

Фоллерс (1857 — 1909 гг.) в своей книге «Мировые религии в их исторической связи» (Karl Völlers, «Die Weltreligionen in ihrem geschichtlichen Zusammenhänge», 1907 г., 2-еизд. 1921г.) в кратких чертах рисует историю развития северо-семитических, ветхозаветной, персидской, индийской религии, христианства и ислама.

В той части книги, где он развивает свои взгляды на происхождение христианства, он выводит его, подобно всем вышеназванным ученым, из слияния иудейских мессианских чаяний и языческой веры, выводит в виде страдающего, умирающего и воскресающего спасителя. Показав, что главные евангельские моменты, а также раннехристианские церковные установления находят свое объяснение только в языческих религиях, особенно митраистической, египетской и сирийской, он все же не решается сделать само собою напрашивающегося вывода и уклончиво говорит: «При таком положении вещей неудивительно, что некоторые исследователи подвергли сомнению и сочли продуктом мифотворчества также жизнь самого Иисуса. Однако, решение вопроса об этом вряд ли когда-либо будет дано, так как наличного материала для этого недостаточно. Но все же следует признать, что в пользу радикального мифического понимания говорят веские доводы, и, что абсолютно решающих доводов в пользу историчности личности Иисуса, привести нельзя.

Возможно, даже вероятно, что Иисус из Назарета дал толчок к возникновению христианства. Однако, в высшей степени невероятно, чтобы к нему подходило, хотя бы только в некоторой степени, то место и значение, какое приписало ему евангельское предание.

Касаясь далее вопроса о зарождении христианства, особенно римской церкви, он говорит, что как христианство первых трех веков покоится на слиянии иудейского и эллинистического духа, так она зиждется на объединении иудейского и римского духа.

«Многое, ведь, у них обоих было общее: стремление к обрядности — ритуализму, трезвый взгляд на вещи, стремление к прочной социальной связи. Чего недоставало у иудейства, то с избытком восполнял Рим: политический инстинкт, широкий государственный взгляд, использование момента. Это — церковь роскоши, силы, ненасытности, беспощадности».

Если судить по ссылкам на использованную литературу, то можно думать, что Фоллерсу были совершенно неизвестны труды предшествующих и современных ему представителей мифологической школы. Этим обстоятельством, а также тем, что он вопросом о христианстве особенно не занимался и не выделял из его среды других, можно, пожалуй, объяснить то, что он не сделал логически вытекавшего вывода и не отверг категорически историчности Иисуса. А между тем, как раз в его годы выступил на сцену новый поборник этой школы, один из современных «столпов» ее, американец, профессор математики Вильям Бенжамен Смит.

В. Смит

Смит в ряды мифологов вошел своими двумя оригинальными трудами: «Дохристианский Иисус» и «Се бог. Раннехристианское учение о чисто божественном Иисусе».

В своих сочинениях Смит исходит из ряда, по его мнению, недоуменных вопросов. Мыслимо ли, говорит он, чтобы такое сильное движение, как христианство, началось с деятельности одного лица? Как понять, что Павел и даже апологеты так мало сообщают о проповеди и публичной деятельности Иисуса? Почему в новозаветных писаниях все более и более выступает божественная природа его, пока, наконец, в четвертом евангелии не доминирует окончательно? Теологи до сих пор учили, что человек Иисус был обожествлен, но такое допущение слишком неудовлетворительно и опровергается фактами. Не пора ли подойти к вопросу с другой стороны и посмотреть, не объяснятся ли проще факты при ином предположении, а именно, раннехристианская вера и евангелия превратили божество в человеческую личность, образ?

Поставив вопрос так, он обращается к источникам и находит там указания на существование дохристианского божества Иисуса.

Следы его культа он находит, прежде всего, в сохраненном у Ипполита гимне гностической секты наассенов, где Иисус, небесное существо, просит своего отца послать его на землю для освобождения от власти хаоса частицы божественного духа — души. В наассенах Смит видит дохристианских гностиков.

След дохристианского культа божества Иисуса он видит также в упомянутой Епифанием дохристианской иудейской секте назареев. Имя последних, позднее усвоенное христианам и Христу, — «назорею» или «назарянину», ни в какой связи не стояло с городом Назаретом, а, заключая в себе корень н-с-р, означающее «стражу, охрану», выражало идею поклонения культовому богу Иисусу, «стражу», «охранителю». Новое указание на дохристианского культового бога Иисуса, по Смиту, дает так называемый парижский заклинательный папирус, где есть заклятие именем «бога евреев Иисуса».

Наличием этого же культа Смит объясняет и ряд темных моментов в «Деяниях апостольских, напр., личность того таинственного александрийца, который «был наставлен в начатках пути господня и, горя духом, говорил и учил о господе правильно, зная только крещение Иоанново (18,24,28), или тех «двенадцать» «учеников в г. Эфесе, которые «не слыхали, есть ли дух святой», или же, наконец, не менее странные личности волхва Элимы «бар-Иисуса» (сына Иисуса) и самарянина Симона волхва, давшего так быстро крестить себя (13, 6 — 8, 8, 9 — 10).

Итак, в последние дохристианские века среди иудеев, особенно эллинистов, существовал тайный культ Иисуса. Имя последнего, равнозначащее с «Иошуа — божья помощь» могло смешаться с «Иешуа — божье освобождение» и повести к тому, что Иисус принял также черты «освободителя». В нем же греки находили корень своих слов «иаомай» и «иесис, иисис» (iaomai, iesis), означающих «исцеляю, исцеление». Для них Иисус был «целителем». Рядом с этим он носил и другие прозвища, имена, напр., стража (назарея), спасителя (soter), быть может, сыне человеческого (bar nascha), второго Адама, небесного человека.

Так, для иудеев он казался иудеем, для греков — греком. В этом крылся залог его победы в будущем.

Но не имена, конечно, решили эту победу. Последняя была обусловлена царившей в ту эпоху всеобщей тенденцией, тяготением к монотеизму и борьбой с политеизмом. То был «крестовый поход» во имя единобожия, и в нем культ Иисуса сыграл огромную роль. Культ этот, как было сказано, скрывался в тайниках гностических сект. Недаром св. Марк в уста Иисусу влагает слова к ученикам: «Вам дано знать тайны царства божия, а тем внешним все бывает в притчах» (4,12), и вообще герой евангельской истории говорит «притчами».

Среди поклонников Иисуса, гностиков, существовало два учения, из которых одно, горевшее пропагандистским одушевлением, рвалось на открытую проповедь, на открытую сцену. Им, этим энтузиастам, принадлежат слова Матфеева евангелия: «Итак, не бойтесь их: ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано. Что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на-ухо слышите, проповедуйте на кровлях» (10, 26 — 27).

Другое учение, робкое и консервативное, желало держаться в тайниках. В конечном итоге победили первые.

Уже из этого толкования Смитом евангельских мест можно видеть, что он примыкает к символическому пониманию евангелий. Правда, у него не находим кропотливого разбора евангельских историй, как то делает Робертсон, — Смит берет только ряд моментов и здесь проливает совершенно новый свет. При этом он также признает, что новозаветная литература отражает ряд исторических наслоений.

Древнейший круг христианской литературы был простой и вращался исключительно вокруг сверхземной личности Иисуса. Он состоял из символов, таинственных формул и тех «гигантских образов», кои мы встречаем, напр., в «Откровении Иоанна». Там небесные события, умирающее и воскресающее божество, жертвующий собою великий иерей, закалываемый еще до начала мира агнец и т. п. Следы этого и в названном гимне, и в «Откровении», и в подлинных местах Павловых посланий.

Далее, в евангелиях нашли свое отражение идеи и взгляды, а также события из истории самого гностического христианского учения и движения.

Основная задача, выпавшая на его долю, была борьба с многобожием. Это мы видим в евангелиях в форме много численных рассказов об исцелениях и т. д. Например, изгнание бесов следует понимать символически, как освобождение через проповедь учения об Иисусе человечества от языческих богов, подобно бесам, владеющим им. Вот почему евангельское изгнание бесов разыгрывается только в Галилее, а не в Иудее: ведь, первая была полуязыческой страной, вторая — монотеистической. Символически надлежит понимать также и вообще деятельность Иисуса вокруг Генисаретского озера: так евангелисты хотели наглядно и образно изобразить победное шествие новой религии по всей Римской империи, вокруг Средиземного моря.

Призыв Иисуса к «обращению» имеет в виду не перемену в области нравственности или поведения, а увещание покинуть богов, примкнуть к монотеизу. В связи с этим новый смысл получают и «дети» евангелий, о которых столь нежно выражался мнимо-исторический Иисус.

«Дети» — это новообращенные язычники, прозелиты. Евангельские «слепые», исцеляемые им, — духовно слепые; богач и Лазарь — иудеи и язычники. 10 прокаженных — 10 колен Израилевых. Иуда — не предатель, а иудейский народ, «передавший», сообщивший язычникам учение и культ Иисуса.

На вопрос, когда и как произошло очеловечение Иисуса, Смит пока ответа не дает. Процесс или постепенность этой историзации видны в евангелиях, где Марк, напр., не претендует еще на историчность своих рассказов.

Ярко гностицизм, первоначальный характер христианства, выступает у Павла, который был сам гностиком, вероятно, посвященным во все тайны и обряды сокровенного культа, в центре коих была идея страдающего и умирающего божества. Был знаком он и с греческой философией. В победе христианства большую роль сыграло эллинское сознание, чем иудейское.

В заключение добавим, что Смит ряд блестящих и свидетельствующих об остром критическом уме страниц посвятил разбору так называемых внехристианских свидетельств в пользу историчности Иисуса. Вывод его — отрицательный.

Идеи Смита, благодаря немецкому изданию его книг брошенные в научный круговорот Западной Европы, произвели большое впечатление. Мифологическая школа, все более и более завоевывавшая себе внимание общества, может быть, отчасти благодаря ему привлекла на свою сторону крупную научную силу в лице польского писателя Андрея Немоевского.

А. Немоевский

Немоевский свои научные достижения в этой области стал помещать в виде статей в собственном журнале «Независимая Мысль» («Mysl Niepodlegla»). Внимание его особенно заняла христианская религия и церковь. После многолетней работы и изучения этого вопроса, для чего им было предпринято даже путешествие на Восток, он, наконец, примкнул к мифологической школе и в 1909 г. выступил со своим большим трудом «Бог Иисус» (нем. изд. «Gott Jesus», 1910 г., русск. 1920 г.).

Еще перед этим за свою брошюру «Объяснение катехизиса» он был, благодаря «стараниям» церковников, царским правительством на год посажен в крепость (брошюра, конечно, была конфискована) за «богохульство». Выход новой книги сулил ему то же, если не больше. «Бог Иисус» был конфискован, автор вторично отдав под суд, но на этот раз его... оправдали: общество было слишком возмущено, и царскому правительству пришлось несколько ретироваться. Конфискация для Польши была снята, а в австрийской Польше, в Галиции, до конца войны (а может быть, еще и теперь?) книга все же оставалась под запретом.

В первой части своего исследования, аналитической, автор подвергает кропотливому разбору все свидетельства как новозаветные, так и внехристианские, приводимые в пользу существования человека Иисуса.

Разбор приводит его к выводу, что Иисус, как человек, никогда не существовал, а является только божеством дохристианских, иудейских гностических сект. Особенно хороши его сопоставления евангельских показаний, где он вскрывает их взаимные противоречия и мифическую подкладку. Личность Иисуса распадается на свои ветхозаветные и особенно языческие составные части, и в ней выступает перед нами хорошо знакомый многоименный образ мифического восточного умирающего и воскресающего спасителя, культового солнечного бога. Так же обстоит дело и с новозаветными Марией, Иосифом, Иоанном Крестителем.

Источники и материал для евангельских историй найдены в ветхом завете и языческой мифологии, но по какому же плану, схеме он располагался и превращался в такие стройные на вид картины?

По солнечным и лунным циклам, — отвечает вторая часть его труда. И действительно, в ней Немоевский, применяя к евангелиям астральный ключ Дюпюи, выявляет, что в основу последних положена солнечная или лунная схема, даже сложная и стройная система.

Иначе говоря, движение солнца или луны по зодиакальным созвездиям, восход и заход созвездий или даже отдельных звезд, их взаимное положение, — вот что руководило и вдохновляло авторов названных писаний. Все главные моменты биографии Иисуса находят свое «блестящее» пояснение в звездном небе; там золотыми неизгладимыми письменами записана картина его рождества, там кровавая драма Крестителя, там предательство Иуды, там «скорбный или крестный путь» на Голгофу, там его смерть и воскресение.

Вместе с Иисусом разложился на свои составные мифологические части его «наместник», князь апостолов, «камень церкви», особенно католической, — апостол Петр.

Такие выводы шли вразрез со взглядами так наз. «исторической школы», которая отрицает тожественность Иисуса и признает его только выдающимся человеком.

И вот, против этой исторической школы, как наиболее опасной, так как она является последним убежищем церковников, умеющих, пользуясь малым критицизмом и неосведомленностью большинства, историческую неправду ловко преподносить под видом научно доказываемой истины, против нее-то и выступил Немоевский со своей второй большой работой «Философия жизни Иисуса. Об основной ошибке исторической школы».

В этом труде автор сначала еще раз приводит все так наз. свидетельства светской литературы в пользу историчности человека Иисуса и доказывает их историческую непригодность.

Затем он дает бой поклонникам этой школы на ее же собственной территории, на евангелиях, и кропотливо, шаг за шагом, мотив за мотивом, разбирает и показывает, как неправы, даже слепы все те, кто в этих произведениях хочет видеть исторические и биографические документы. Основная ошибка исторической школы, по мнению автора, заключается в том, что последняя проглядела философский смысл, подлинный характер евангелий и вычитала в них то, чего там нет и не было: историю, биографию. «Вчитываясь внимательно в писания нового завета и экзегетическую литературу отцов церкви, мы ясно и неоспоримо видим, что там никогда речь не идет о чисто человеческой стороне жизни Иисуса, а только и исключительно о философской стороне ее. Авторы этих писаний, говоря об Иисусе, никогда не хотят быть простыми летописцами, записывающими для памяти людей события, а философами, представляющими в Иисусе осуществление своей философской идеи. В евангелиях мы имеем дело с олицетворением в нем (Иисусе) творческих мировых сил». И, беря момент за моментом евангельской биографии Иисуса, польский ученый показывает, что все они выводились авторами только для того и только потому, чтобы «сбылось писание».

В результате анализа оказывается, что Иисус — воплощение философской идеи, божество, а не человек.

Но где же и как разрабатывался его образ?

В гностических школах или сектах! И Немоевский дает блестящий очерк различных ветвей гностицизма с их священными символами-тотемами: агнцем-ягненком, рыбой, змеем, совокупность коих вылилась в христианство.

Если до сих пор в разработке вопросов об Иисусе и христианстве названный ученый шел путем, проложенным его предшественниками, то дальше, будучи и там даже глубоко оригинальным, он обратил внимание и пролил блестящий свет еще на одну сторону, до него мифологической школой не затрагивавшуюся, — на раннее христианское искусство катакомб. Последний отдел «Философии» и третий большой труд «Тайны христианской астрологии» («Tajemnice astrologji chrzescijanskiej», 1913 г., вышел и немецкий перевод) посвящены им доказательству, что даже раннехристианская живопись знала и трактовала Иисуса не человека, а божественное существо, воплощение, антропоморфизацию божества, причем в основу своих картин, изображений клала гностическую символику и астральные схемы.

Перу Немоевского принадлежит также ряд небольших работ: «Сотворение мира по библии», «История креста», «Два древа библейских», а также несколько десятков мелких и крупных статей, посвященных разбору различных христианских и примыкающих к последнему мотивов. Основательное знание новых и древних языков, включая еврейский, огромная начитанность в литературе предмета, — все это давало ему возможность работать по первоисточникам.

Таким образом, Немоевский до конца своей жизни был ярким представителем и апостолом основанного еще Дюпюи астрального направления в мифологической школе. На этот же путь, немного позднее его, вступил другой представитель названной школы, немецкий офицер, укрывшийся под вымышленной фамилией псевдонимом Фурмана.

X. Фурман

Фурман в 1912 году, независимо от Немоевского воскрешая взгляды Дюпюи, выпустил книгу под само за себя говорящим заглавием «Астральный миф о Христе» (Christian Paul Fuhrmann, «Der Astralmythus von Christus»).

В ней он, подобно Немоевскому, дает объяснение евангельской биографии Иисуса, отдельным моментам его мнимоисторической жизни, выводя их из картин звездного неба. Таково же происхождение всех притч галилейского проповедника, причем все они сходятся в сущности к одной притче о «царстве небесном», под которым надлежит понимать усеянный звездами и созвездиями небесный свод. Этот звездный или астральный язык, это астральное откровение, однако, были доступны не всем.

Истинный астральный смысл евангельских историй открывался только некоторым мистам, посвященным в таинства христианского сокровенного культа. Если вычесть из евангелий все то, что своим происхождением обязано звездной книге откровения, то останется только горсточка изречений морального характера, кои «принадлежат исконному духовному наследию человечества и были вплетены в соответствующие места. Также были введены сюда и некоторые древневавилонские догмы».

Если Фурман, как и его предшественник, стояли, главным образом, на астрально-символической точке зрения, то иного взгляда, мифико-символического, придерживается выступивший одновременно с ними историк Самуил Люблинский.

С. Люблинский

Люблинский (ум. в 1910 г.) обработал в одно целое идеи Робертсона, Смита, Кальтгофа и Древса и, привнеся ряд своих достижений, изложил все это в двух больших книгах «Возникновение христианства из античной культуры» («Die Entstehung), des Christentums aus der antiken Kultur», 1910 г) и «Творящаяся догма о жизни Иисуса» («Das werdende Dogma vom Leben Jesu», каковые у него являются только двумя томами одного произведения под общим заглавием: «Древнехристианский мир и его миф» («Der urchristliche Erdkreis und sein Mythos»). В первой из этих книг он рисует нам широкими мазками духовное состояние античного мира на рубеже нашей эры. Благодаря целому ряду политико-экономических условий происходит деятельный обмен религиозных и прочих идей между Востоком и Западом, на первый план всюду выдвигаются мистериальные учения и культы. Благодаря влиянию последних в среде иудейства развивается и ширится сектантское движение, вылившееся в гностицизм.

Здесь зародилось христианство, сначала мирно уживавшееся с иудаизмом, но после восстания Бар-Кохбы с ним порвавшее.

Во второй книге Люблинский разбирает свидетельства в пользу историчности Иисуса как светские, так и церковные. Они, по его мнению, не выдерживают исторической критики. Разбирает он, как отразилось в новом завете и апокрифах разрушение Иерусалима, поворотный пункт в истории иудейского народа,

Далее дает символическое толкование главных евангельских моментов жизни Иисуса, т. е. положенных в их основу языческого происхождения мифов, например, показывая, что крещенский рассказ рисует собственно мистическое рождение и бракосочетание божества с матерью-богиней.

В двух отдельных главах он вскрывает мифичность и источники образов апостолов Петра и Павла. В объяснении личности первого он приходит к тем же первоисточникам, какие, независимо от него, как и он от них, указали ранее Робертсон, впоследствии Древс.

В Петре и даже Павле он видит мифические личности, двойники или дубликаты фигуры мифического Иисуса, в коих раннее христианство олицетворило два свои течения; иудейское, стоявшее за ветхозаветный закон, и языческое, отвергавшее последний. Наконец, он рисует установление церкви.

Немного ранее Люблинского к мифологической школе примкнул и сразу же занял в ней первое место проф. Артур Древс.

А. Древс

Древс (род. в 1865 г.) по своей специальности занимавшийся, главным образом, философскими системами в буржуазном освещении, Канта, Гегеля, Ницше и Гартмана и посвятивший им целый ряд трудов, в конце концов, благодаря особенно последнему, подошел вплотную к вопросу о христианстве и, главным образом, его основоположнике. Если в своем раннем произведении «Религия, как самосознание бога» («Religion als Selbstbewusstsein Gottes», 1906 г.) он видел уже в христианстве «корень всяческого зла», а в культе галилейского пророка — только «фетишизм» высшей марки, то тщательное ознакомление с научным положением вопроса об Иисусе и, в результате, со взглядами и достижениями предшествующей и современной мифологической школы определило дальнейший уклон его работы. Первым ближайшим следствием этого был выпуск им первого тома своего «Мифа о Христе» («Die Christusmythe», 1-е изд. 1909 г., есть четвертое издание).

Древс в первой части этого труда набрасывает ход развития иудейской веры в мессию-спасителя, слияние ее с эллинистической идеей «логоса» — божественного «слова», «посредника», получившееся благодаря этому слиянию широкое сектантское движение в среде иудейского народа, появление тайного культа Иисуса, под именем которого выступал мессия, происхождение и смысл «историй» рождения, крещения и смерти мессии, символику его культа. Во второй части этого труда, посвященной вопросу о христианском Иисусе, названный ученый выявляет истинную природу евангельского героя, божественную, а не человеческую, рисует его на фоне гностицизма, особенно у Павла, и разбирает возражения против отрицания историчности Иисуса. В результате всего исследования выяснилось, что евангельские и вообще новозаветные источники знают только «миф о Христе», Иисуса мифического, никогда не существовавшего, а не историческую, реальную личность.

В Германии, да и вообще за границей, книга произвела огромное впечатление: переход на сторону мифологической школы такого крупного ученого, вдобавок враждебно настроенного к христианству и церкви, — это сулило для последней, в лице ее главных представителей, очень нежелательные материальные последствия.

Церковниками была объявлена общественная мобилизация, на фронт были брошены все силы и средства. Заходили по бумаге тучи перьев для писания «опровержений»; по градам и весям были устроены чтения, лекции; верующие сгонялись толпами на митинги для «выражений протеста» против «нарушителя мира». Дошли даже до смешного: было выпущено руководство: «Как бороться с Артуром Древсом»... Особенно нежелательный для церковников оборот приняло дело, когда последний в ряде публичных лекций стал сеять свои «зловредные» семена прямо в толщи массовой публики. Ряд вечеров диспутов, устроенных союзом монистов, где против Древса выступили, и безрезультатно, «столпы» германской теологии, только усилил их горечь. В ответ на это Древс сначала выпустил свою «Легенду о Петре» («Die Petruslegende», 1910 г.), где показал мифичность, неисторичность «камня церкви» — апостола Петра, а затем преподнес своим противникам второй том «Миф о Христе. Свидетельства в пользу историчности Иисуса. Ответ книжникам с обращением особенного внимания на теологический метод», 1911 r.).

В этом томе, предлагаемом ныне русским читателям, Древс подверг самой обстоятельной критике все те «доводы», кои приводились его противниками в пользу существования человека Иисуса. Об ответе его говорить не приходится: он ясен сам собой.

Здесь автор дает теологам генеральный бой, причем бьется их же оружием, — критикой текста и текстуальных свидетельств. Перед глазами читателя проходят все корифеи теологии, одни из самых тонких специалистов в своем предмете. Все эти Вейсы, Вейнели, фон-Содены, Юлихеры e tutti frutti проходят перегруженные своими «доводами за» и все они уходят потрепанными, разбитыми, безоружными. А так как там приведено и разобрано все главное, что только выставляют в пользу своего Иисуса церковники и их светские присные, то книга своей разрушительной критикой их имеет огромное актуальное значение, не только чисто историческое, но и практическое, особенно для активных антицерковников [1].

Однако, Древс остановиться на этом, конечно, не мог, — надо было от обороны перейти в наступление. Появившаяся только в 1921 г., благодаря условиям военного и революционного времени в Германии, новая книга его носит красноречивое заглавие; «Евангелие Марка, как свидетельство против историчности Иисуса» («Das Markusevangelium als Zeugnis gegen die Geschichtlichkeit Jesu»). Почему автор предметом своей критики избрал именно Марка? Ответ прост: это евангелие современная западноевропейская теология, в лице своего большинства, считает самым древним, самым основным и потому самым надежным. Обстоятельно, буквально стих за стихом, Древс разбирает Маркову историю Иисуса, опровергает обычные толкования того или другого места и показывает, что все эпизоды этой истории являются только простыми мифами, составленными из ветхозаветного и, что реже, языческого материала, подобранного и расположенного по положенной в основу астральной солнечной схеме или системе.

Здесь нашли свое логическое завершение остановившиеся на полдороге достижения Штрауса, идеи Дюпюи-Немоевского-Фурмана, открытия Робертсона, Смита и др., однако, в большей степени собственные научные завоевания автора. Выход «Евангелия Марка» повлек за собою написание и выпуск новой книги Древса под заглавием «Звездное небо в поэзии и религии древних народов и христианства. Введение в астральную мифологию».

Дело в том, что по выходе предыдущего труда оказалось, что большинство читающей массовой публики имеет слишком слабое знакомство со звездным небом, а еще большее число, даже многие ученые специалисты, не имеют представления о той огромной роли, какую играла в древности звездная, астральная наука. Посему те части исследований Древса, где речь шла об астральных понятиях и схемах, принимались недоверчиво.

Чтобы рассеять недоверие и ознакомить публику с сущностью астралистики, с ее материалом и методами астрального толкования мифов, и было написано «Звездное небо».

Первый отдел его посвящен выяснению сущности астральной мифологии, т. е. покоящейся на восходе и заходе небесных светил, их взаимном положении и т. д. Второй отдел иллюстрирует сущность и методы астралистики на греческой мифологии и религии, — разбирается ряд соответствующих мифов. Третий отдел проделывает то же самое на персидской, израильской и христианской мифологии, — разбор мифов о рае, грехопадении прародителей и искуплении. В четвертом — той же участи подвергается германская мифология, в пятом астрально объясняются подвиги солнечного героя. Затем следует такой же разбор митраизма и христианства. Вся вторая половина книги до конца посвящена подробному выявлению астральных систем, положенных в основу евангелий Марка, Матфея и Иоанна. Книга, как и предыдущая, снабжена иллюстрациями и звездными таблицами.

После прочтения ее, думается, вряд ли у кого останется предубеждение перед астральным толкованием ряда мифов, и, быть может, реже словечко «астральный» будет браться в кавычки.

Двумя последними книгами Древс ясно и определенно показал, что он примкнул к астралистическому крылу мифологической школы, тенденция к чему у него уже обнаружилась во втором томе «Мифа о Христе». Однако, всем этим еще не закончилась его научно-литературная деятельность: в самое последнее время им написан и теперь печатается пятый большой труд, — завершение общей картины: «Возникновение христианства из гностицизма» («Die Entstehung des Christentums aus dem Gnostizismus»). Заглавие слишком красноречиво, чтобы нуждаться в разъяснении; любопытно и само произведение, где проливается новый свет на многие темные моменты новозаветной литературы и истории раннего христианства, например, послания Павла и других апостолов, Откровение Иоанна, так наз. оды Соломона и пр.

После обзора трудов Древса мы можем теперь спросить: каковы в общих чертах взгляды его на возникновение христианства и евангелий? Частично ответ уже сам собою напрашивался выше, но на этот раз мы воспользуемся еще новым произведением его, написанным им по предложению издательства «Атеист» и вышедшим в издании последнего всего несколько месяцев тому назад. Мы имеем в виду конспективную, кратко излагающую его взгляды по тем вопросам работу, под заглавием «Жил ли Христос?».

Внехристианских свидетельств в пользу исторического существования человека Иисуса нет, новозаветная литература знает только бога Иисуса, небесного человека, мессию.

Идея этого божества была разработана в среде иудейского народа дохристианскими гностиками, которые учили об имеющем прийти на землю сыне божием, спасителе.

Эта идея у них слилась с языческой идеей умирающего и воскресающего спасителя, вроде Адониса, Таммуза и др. В связи с таким искупителем были поставлены различные ветхозаветные места, понимаемые мессиански, а также некоторые ветхозаветные имена и личности, напр., Еммануил из книги Исайи, солнечное божество Иошуа — Иисус Навин и в особенности так наз. «раб божий» Исайи и «праведник» книги «Премудрости Соломона».

Постепенно у гностиков сложился астральный культ дохристианского Иисуса Христа, долженствующего прийти на землю, причем признаки его пришествия были, якобы, указаны в ветхом завете.

Гностики-сектанты, христиане, сначала мирно уживались с правоверными иудеями и ждали прихода спасителя.

Время проходило, кончилась независимость Иудеи, пал Иерусалим, сгорел его храм, неудачно было и второе восстание иудеев при Бар-Кохбе. Правоверные и гностики надеялись, что в критический момент сойдет мессия, поможет им, а он о себе знать не давал. Почему? Или священное писание обманывало верующих? А может быть, спаситель-то приходил, но его не узнали, не поняли, не заметили?

Где можно получить ответ на эти недоуменные вопросы? В ветхом завете, где, ведь, подробно п обстоятельно указаны все признаки и приметы. Стали искать там, вычислять, высчитывать и... нашли, что спаситель действительно приходил, должен был прийти как раз во дни царя Ирода и пр. В каком виде и как он приходил, что сделал, как умер? Путем соответствующего чтения ветхозаветных книг вычитали, а потом и записали полную биографию Иисуса. Так произошли евангелия. Ветхозаветный материал подбирался и распределялся на основании указаний звездной книги, откровения звездного неба или астрального глобуса. Итак, в евангелиях спаситель Иисус изображение как он, якобы, жил и действовал, а как он должен был, по писанию, жить и действовать.

Евангелия явились из потребности христиан иметь свое .священное писание» для культовых целей и в противовес выставляемому правоверными ветхому завету. Когда сектанты-христиане умножились числом, сделались опасными для жречества и не поддержали свой народ в критический момент восстаний, произошел разрыв, а потом вражда и обоюдная ненависть. Христианство постепенно, благодаря организации, превратилось в церковь и в IV веке достигло политической власти.

Таковы взгляды на происхождение личности Иисуса, евангелий и христианства, развиваемые главой современной мифологической школы, Древсом. Для полноты, конечно, относительной, картины нам остается привести еще несколько имен.

Ф. Штейдель, Г. Сэдлер, Ейсинги, М. Кулишер, Г. Рашке и Т. Рейк

Так, во время полемики церковников с Древсом в 1910 г. на его сторону перешел бременский проповедник Фридрих Штейдель и в защиту его взглядов, в ответ на критику последних главными противниками Древса — И. Вейсом, Шмиделем и фон-Соденом, написал две работы: «В борьбе вокруг «Мифа о Христе» и «Мы — ученые-специалисты» («Wir Gelehrten vom Fach», 1910 г.). В обоих книгах приводится подтверждение доводов Древса и вскрываются ошибки его критиков.

В Англии на сторону мифологической школы в последние годы перешел Гильберт Сэдлер, из духовных, написавший ряд ценных книг: «Жил ли Иисус Христос на земле?», «Сокровенный смысл четырех евангелий», «За новым заветом» («Behind the new testament», 1921 r.).

В Голландии, подобно Болланду, к названной школе присоединились два Ейсинги. Первый из них — Г. А. ван-ден-Берг ван-Ейсинга, написал книгу «Дохристианское христианство. Подготовка евангелия в эллинском мире» (G. А. van den Bergh van Eysinga, «Vorchristelijke christendom. De vorbereiding van het evangelie in de hellenistiche wereld», 1918 г.). Второй — Г. В. Ф. Е. ван-ден-Берг ван-Ейсинга представлен двумя своими книгами: «Таинства Христа», 1918 г. и «Het outstan van het christendom» (перевести не можем; думается, что «Возникновение христианства»).

По мнению автора, под видом жизни Иисуса описываются в евангелии судьбы посвящаемого в храм первого снопа. Иисус происходит из Назарета, потому что сноп посвящается богу (Назир), Крещение образно представляет необходимое для плодородия орошение или поливку. Дьявол — принцип неплодородия. Положение Иисуса во гроб символизирует помещение собранных плодов в земляные ямы и пещеры, и т. д.

В самое последнее время в ряды мифологической школы перешел пастор Герман Рашке. В своей книге «Лаборатория евангелиста Марка» он высказывает оригинальную гипотезу, что автором евангелия от Марка был гностик Маркион.

В заключение назовем еще, Теодора Рейка, который в исследовании «Свой и чужой бог», 1923 г., целиком примыкая к взглядам А. Древса и др., дает психоаналитическое освещение происхождения и развития мифов об Иисусе и Марии, сообщений о них в Талмуде, об Иуде, и пр.

Что же является общим, характерным для взглядов этой школы, каковы ее достижения в разбираемой нами области?

В немногих словах их можно выразить так: исторического, реального Иисуса-человека, предполагаемого основоположника христианства, в действительности никогда не существовало, под этим именем скрывается личность мифическая, продукт слияния иудейской идеи мессии и языческого растительно-солнечного многоименного умирающего и воскресающего спасителя. Это слияние произошло в среде иудейских сектантов-гностиков, из тайников коих вышло христианство.

Развитие и победа последнего стояли в связи с социальными условиями жизни в Римской империи приблизительно в начале нашей эры.

Новозаветная литература — продукт философии иудейских сектантов-гностиков, христиан, и отражение их общинной жизни.

Все ли эти стороны вопроса о христианстве одинаково хорошо и правильно освещаются названными учеными? Нет, не все.

Если относительно мифичности Иисуса, роли гностицизма и происхождения литературы дело обстоит хорошо, то с выяснением социальных условий и факторов, вызвавших христианство и определивших его физиономию, в этой мифологической школе неблагополучно.

Последнее обстоятельство объясняется тем, что ни один из всех перечисленных ученых свои достижения не проводит через горнило исторического материализма, при решении соответствующего вопроса не подходит к нему марксистски.

Правда, пастор Кальтгоф сделал в этом направлении попытку, вступил на этот путь, но... нельзя примирить непримиримое: пастор и марксист, религия и наука в одном лице уживаться не могут. Надо было сделать выбор: или-или, чего пастор Кальтгоф сделать был не способен.

По путям исторического материализма в пастырском одеянии не ходят. Вот почему у него в результате и получилась «социальная теология», т. е. старая погудка на новый лад.

То, чего не сделала Западная Европа вкупе с Новым Светом, то за них доделывает Советская Россия.

К сожалению, должно прямо и открыто признать, что строго марксистского, всеобъемлющего, капитального труда по вопросу о мифичности Иисуса и возникновении христианства пока еще нет.

Н. Румянцев.

Внехристианские свидетельства.

При (неопределенности, скудости и спорности евангельских сообщений об Иисусе, поскольку они касаются его исторического существования, большую роль в вопросе об историчности Иисуса издавна играли свидетельства нехристианской литературы.

Еще в первые века нашей эры благочестивые христиане, убежденные в том, что такие свидетельства непременно должны были существовать, произвели обследование всей иудейской и языческой литературы в поисках какого-нибудь упоминания об Иисусе. Те зияющие пробелы, на которые они наткнулись в этой области, вызвали в них, разумеется, крайнее неудовольствие. а недостаток подлинных свидетельств об Иисусе они пытались в интересах своей веры возместить более или менее искусными «благочестивыми подделками», вроде т. н. «Деяний Пилата», письма Иисуса к царю Абгару Уккаме из Эдессы, письма Пилата к Тиберию и прочей такой же стряпни. Тем больше значения приписывалось тем немногим местам в светской литературе, которые, казалось, неопровержимо свидетельствовали о подлинности и историчности фактов и событий, упоминаемых в евангелиях. Так как эти свидетельства светских писателей ныне вновь выдаются за аргументы против отрицания историчности Иисуса, так как эти «свидетельства» ныне вновь бросаются на чашку весов, как нечто значительное и веское, то приходится сопоставить все взгляды и суждения, которые были высказаны по этому вопросу, и выяснить, какую же цену имеют соответствующие известия светских писателей для веры в исторического Иисуса.

Иудейские свидетельства.

Филон и Юст из Тибериады.

Начнем со свидетельств иудейской литературы! Здесь мы наталкиваемся сразу же на чрезвычайно любопытное обстоятельство.

Филон (80 г. до р. х. — 60 г. по р. х.) ровно ничего (не сообщает об Иисусе. Правда, фон-Соден утверждает в своем произведении, направленном против «Мифа о Христе», что «александрийскому философу и современнику Иисуса не было ровно никакого дела до бредней маленького народа в Палестине, что они находились далеко вне сферы его внимания». (12), но, ведь, Филон отнюдь не был ученым не от мира сего, совершенно не интересующимся судьбами своего народа.

Ведь, защищал же Филон в Риме дело своих единоверцев в качестве представителя от александрийского иудейства, будучи послан к императору Калигуле, ведь, он даже, судя по всему, посетил и страну своих предков. Упоминает он также при случае и о Пилате, который был виновником иудейских волнений в Иерусалиме, вызванных какими-то намерениями Пилата, направленными против религиозных обычаев иудеев. Затем, мы Филону же обязаны весьма важным сообщением о палестинской секте ессеев, которые во многих отношениях были очень близки иессеям или назореям, как вначале назывались христиане. Да и собственные воззрения Филона свидетельствуют, как показал Гфререр, о таком непререкаемом идейном родстве их с воззрениями современных иудейско-гностических сект; эти секты в известной части своей, как, например, каиниты, охарактеризованы Филоном столь четко, что незнакомство Филона с назореями представляется самой невероятной в мире вещью, если только допустить, разумеется, что назореи имели ко времени Филона уже такое большое значение и вызвали среди иудеев такое сильное брожение, о каких обычно говорят историки раннего христианства.

Все же Филон мог не иметь повода для того, чтобы особо упомянуть об этом.

Но вот как объяснить тот факт, что также и иудейский историк Юст из Тибериады, бывший уже, во всяком случае, современником, да притом и земляком мнимо-исторического Иисуса (ведь, Юст жил в Тибериаде, которая недалеко от Капернаума, где, будто бы, начал свою деятельность Иисус), что и этот Юст умалчивает совершенно об Иисусе? Юст написал хронику иудейских царей, доведенную до Агриппы II. Самое произведение до нас не дошло. Мы знаем о нем из указания Фотия,. одного из константинопольских патриархов девятого века. Но зато Фотий-то, который искал в этой хронике упоминания об Иисусе, уверяет, что он ничего о нем не нашел, и объясняет это «болезнью иудеев», — по его мнению, Юст по неверию своему ни словом не обмолвился о появлении Иисуса, о совершенных им чудесах, об осуществленных им обетованиях божиих.

Так как речь идет здесь, как признает и сам Фотий, о сжатом изложении такого рода фактов, которые не имеют непосредственно никакого отношения к жизни Иисуса, то нам не следует придавать слишком большого значения отсутствию подобных известий. Поэтому мы и не придаем особого значения умолчанию «Хроники царей иудейских» об Иисусе. Но все же остается фактом, что сам Фотий считал упоминание об Иисусе вполне естественным для иудейского историка, и что он был весьма удивлен отсутствием этого упоминания. Поэтому Вейс, который бросил Штейделю упрек в том, что тот, будто бы, «орудовал» во время берлинской дискуссии о проблеме Иисуса «такими мнимо-научными аргументами», как ссылка на Фотия, во всяком случае, неправ. Сами теологи, как это дальше будет показано, «орудуют» в этой области (христологии) целым рядом еще и не таких «ученых аргументов».

Иосиф.

Как обстоит дело с иудейским историческим писателем Иосифом Флавием (37 г. — 100 г. по р. х.), современником и политическим противником Юста из Тибериады? В его лице мы впервые наталкиваемся на светского писателя, свидетельство которого можно принять всерьез в вопросе об историчности Иисуса. Господин фон-Соден держится во всяком случае на этот счет другого взгляда. «Иосиф, — говорит он, — романофил, человек, который всячески избегал переть на рожон, дабы прекратить презрение римлян к побежденному народу, написал в Риме, уже после того, как он участвовал в иудейской войне, после тога, как был разрушен Иерусалим, после того, как разрушена была иудейская община, три объемистых произведения: историю иудеев, историю последней иудейской войны и апологию иудейской религии. Совершенно ясно, что он не имел никакого основания уделять какое-либо внимание эпизоду, совершенно лишенному значения для истории иудеев. В эпоху, современную написанию сочинений Иосифа, христианство почти потеряло значение иудейской секты, в греко-римском же мире оно, напротив, распространялось все шире и делало большие успехи, так что суждение о нем могло бы доставить ему большую неприятность и с той, и с другой стороны, а патриотизм и осторожность должны были бы помешать ему высказаться об этой новой религии и ее основоположнике» (12 сл.). Иосиф не имел никакого основания упомянуть об Иисусе в таком произведении, где он упоминает много менее значительных людей, которые, подобно Иисусу, были виновниками и зачинщиками мессианистских движений и за то подверглись казни, — честь такого открытия целиком принадлежит фон-Содену.

Иосиф набросал отчетливую характеристику Пилата. Он рисует нам всю его брутальность и непредусмотрительность. Разве мог бы он воздержаться от сообщения того, как его земляки и единомышленники сумели заставить гордого римлянина исполнить их волю в деле Иисуса? Или, может быть, он ничего не знал об этом событии? Разве могли остаться неизвестными Иосифу такие волнующие события, имевшие место в столице, как их изображают евангелия: торжественный въезд Иисуса в Иерусалим, которого ликующий народ встретил как долгожданного мессию, растущее негодование и протест правящих кругов и партий, ночной арест Иисуса, сумятица перед домом наместника, выдача синедрионом единоплеменника ненавистному римскому начальству, исчезновение тела Иисуса из гроба и т. д.? Даже и то, что Иисус и его казнь были лишены значения для еврейского историка Иосифа, что секта, вызванная к жизни Иисусом, могла казаться Иосифу недостойной упоминания, — даже и это не так легко было бы доказать. Ведь, в то время христианство уже ярко проявило себя на открытой общественной арене и привлекло к себе всеобщее внимание. Или, быть может, не имеет никакого значения тот факт, что новая религиозная секта, которая является отпрыском старой религии, оказалась таким конкурентом ее, каким изображают ее «Деяния», и притом вскоре после смерти основоположника этой секты? Ведь, стоит только вспомнить о тех трех тысячах душ, которые в один день, якобы, крестились в самом Иерусалиме, т. е. в самом центре иудейского культа. Конечно, такое крещение является чудовищным христианским преувеличением, но все же христианство должно было еще до разрушения Иерусалима достигнуть огромного результата, если только хоть в чем-нибудь можно верить новозаветным рассказам о первых шагах новой религии.

Какой-нибудь Вейнель держится поэтому совершенно иного взгляда насчет Иосифа, чем фон-Соден. Он полагает, что Иосиф во всяком случае «имел основание» замалчивать христианское движение. Что же, это звучит хорошо. Но, беда, весь вопрос в том, действительно ли приписываемое Иосифу Вейнелем предположение, что ему удастся замолчать перед римлянами все мессианческое движение среди своего народа и представить иудеев как благомыслящих, спокойных, философски настроенных граждан, — действительно ли это предположение было мотивом поведения Иосифа? Ведь, на самом деле Иосиф в других местах своего произведения отнюдь не делает никакой тайны из мессианских устремлений палестинского населения. Так, например, в «Древностях» он рассказывает об одном лжемессии, который призывал самаритян взойти с ним на священную гору Гаризим, где он обещал показать им священные сосуды, которые были, якобы, зарыты там самим Моисеем, и тем самым воспламенить их на восстание против римских поработителей. Иосиф рассказывает нам также об Иуде Гавлоните, который возбуждал народ против переписи Квириния. Сообщает он также и о том, как Февда сам себя выдавал за пророка, утверждая, что он в состоянии силой слова своего заставить расступиться волны Иордана и обеспечить всем, кто примкнет к нему, безопасный переход через реку. И разве кто-нибудь может всерьез поверить тому, что Иосиф вообще в состоянии был скрыть перед римлянами, которые издавна уже сидели в качестве поработителей и были, разумеется, весьма точно осведомлены относительно настроения порабощенных, мессианистские чаяния и устремления своих единоплеменников и представить их благонамеренными гражданами как раз тогда, когда отношения между иудеями и их угнетателями были чрезвычайно неприязненными? Это было бы похоже на то, как если бы польский историк вздумал для того, чтобы отстранить от своих соотечественников какие бы то ни было подозрения, умолчать об их чаяниях на восстановление Речи Посполитой и представить их в качестве «весьма благонамеренных, спокойных, философски настроенных граждан»!

Вполне прав Люблинский, когда он издевается над замечательным выводом теологии из умышленного умолчания Иосифа, и спрашивает: «Разве мог бы какой-нибудь консервативный немецкий историк умолчать о революции 1848-49 гг., или социал-демократический — «набрать воды в рот» по поводу событий 1870-71 гг., не вызвав гомерического хохота не только у своих противников, но и у своих сторонников?

Со стороны теологов такие «гомерические» вещи допускаются или такие взгляды высказываются и совершенно серьезно дискутируются, раз только они подходят к их схеме.

На самом деле, приписываемая Вейнелем Иосифу щепетильность и чуткость к чувствительности Рима не менее наивна, чем вещания фон-Содена о том, что суждения о христианах и их главе были бы сопряжены с «неприятностями» для Иосифа с одной и с другой стороны. С какой же это стороны? Со стороны римлян? Но, ведь, им было в высокой степени безразлично, каково суждение Иосифа о секте христиан, совершенно лишенной значения, как в этом нас хочет уверить Содей, в глазах иудейского историка. Или, может быть, со стороны иудеев? Но, ведь, им-то он как раз и угодил бы своим отрицательным отзывом о христианах. Но, может быть, Иосиф был благоприятного мнения о христианах? Ведь, так именно и полагает Вейс, да это согласуется как будто и с благосклонностью Иосифа к ессеям. Вейсу умолчание Иосифа о христианской секте и ее основоположнике кажется выражением «дружественного или, по крайней мере, объективного отношения» к ним со стороны иудейского историка. Он опирается также на соображение, которое отстаивалось и Юлихером, будто бы Иосиф умолчал о христианах потому, что существование этой секты могло быть поставлено в упрек, в вину иудейской религии. Юлихер думает, что «очень нетрудно отгадать», почему Иосиф исключил христианскую секту из своей исторической хроники: «не из стыда, не из ненависти сделал это Иосиф, а потому, что, желая рекомендовать иудеев, как опору римской монархии и гуманной культуры, он не хотел напоминать о христианах, находившихся во вражде ко всему миру (это в первом-то веке?), как об отпрыске этого мирного иудейства. Молчать о них было более умным тактическим приемом, чем тратить тяжелые усилия (?) на то, чтобы отречься от них» (!). Замечательно, какие удивительные вещи приходят в голову этим теологам! Разве не мог бы Иосиф, если он думал так же, как Юлихер, еще умнее поступить, отгородившись возможно решительнее от христиан?

«Точно так же, как он осуждал зелотов, — говорит Вейс, — которые были повинны во всех бедах народа, точно так же Иосиф имел все основания для того, чтобы заклеймить тех глупцов или злодеев, которые из обетований пророков сделали столь ложные практические выводы; именно для Иосифа христиане и должны были служить громоотводом».

Согласно Вейсу, значит, умолчание Иосифа является «не признаком ненависти или вражды к христианам, а совсем наоборот. Враг христиан как раз постарался бы привлечь к ним всеобщее внимание, дабы оградить иудейство от всяких упреков в какой-нибудь близости, в чем-либо общем с этой компанией». «Тем более загадочным является умолчание Иосифа». Не проще ли будет все это объяснить тем, что во времена Иосифа христианство вообще не являлось чем-то настолько отличным от иудейства, чтобы заслуживать особого умалчивания? Из этого молчания Иосифа не следует ли сделать тот вывод, что он просто ничего не знал об Иисусе?

Разве Иосиф не должен был обязательно хоть что-нибудь знать об Иисусе и упомянуть о нем, как он упоминает об Иоанне Крестителе и других претендентах на звание мессий и вождей народных, если бы, конечно, Иисус действительно существовал, если бы все происходило так, как об этом утверждает традиция? Вейнель поучает нас, что Иосиф лишь в том случае свидетельствовал бы о неисторичности Иисуса, если бы он умолчал об Иисусе, говоря вообще о христианах (107 стр.). Ну, а что, если Иосиф вообще не имел никакого повода высказываться о христианстве, ибо все наше современное воззрение на происхождение христианства и на роль, которую оно играло в течение первого столетия, насквозь ложно и несостоятельно?

Но, оказывается, Иосиф вовсе не молчит об Иисусе. В его «Иудейских древностях» (XVIII, 8, 8), написано: «В это время жил Иисус, человек мудрый, если только вообще правильно называть его человеком. Он действительно совершал чудеса, был учителем людей, радостно воспринимавших истину, и нашел много приверженцев среди иудеев и язычников. Он был Христос. Хотя Пилат по доносу знатнейших (первенствующих) людей народа нашего приговорил его к смерти на кресте, прежние его сторонники не поколебались. Ибо на третий день он снова явился к ним живой, как это предсказали о нем богом посланные пророки и о множестве других чудесных дел его. И до нынешнего дня существует еще секта христиан, которые от него получили свое имя». Здесь мы как будто находим все, что мы искали. К сожалению, мы тут имеем дело с «отрывком, который, — по выражению Вейнеля, — наверное, переработан христианской рукой, а еще вероятнее, целиком вставлен в текст Иосифа». Надо полагать, что если что-нибудь является «наверное», то вряд ли это же самое может быть одновременно «еще вероятнее» (что может быть вероятнее, чем наверное?). А ведь, это написал тот самый Вейнель, который издевался над Смитом за подобный оборот речи, в котором еще притом гораздо более Смита повинен был его переводчик!

Теологи, по-видимому, имеют основание для того, чтобы выражаться туманно и неопределенно относительно Иосифа. Так, например, Бег, с одной стороны, обращает внимание на то, что не все исследователи согласны считать весь приведенный отрывок в целом позднейшей христианской вставкой. Такие исследователи, как, например, Шольтен, Фолькмар и Асмуссен, считают приведенное свидетельство лишь христианской переработкой оригинального, но скудного упоминания Иосифа об Иисусе.

С другой стороны, однако, он в данном случае допускает правильность моих вкратце изложенных соображений, согласно которым, этот отрывок просто-напросто неподлинен. Несмотря на это, он печатает для того, чтобы предоставить читателям возможность составить собственное мнение, цитату из Иосифа с выделением им слов, которые едва ли (!) могли выйти из-под пера иудейского историка, и, ссылаясь на загадочность, даже необъяснимость вопроса, каким образом христиане могли бы дойти до того, чтобы вставить в текст весь отрывок, не будь в этом тексте никакого подлинного упоминания об Иисусе, объявляет Иосифа свидетелем существования исторического Иисуса. Он совершенно явно рассчитывает, что этот отрывок, быть может, кое на кого и произведет еще впечатление. Вместе с темой пытается подкрепить подлинность указанного отрывка ссылкой на замечание Иосифа относительно Иоанна Крестителя, полагая, что тот историк, который знал Крестителя, обязательно должен был упомянуть об Иисусе. Надо надеяться, однако, что сам Бет вряд ли приписывает этому соображению особую убедительность. Ведь, во-первых, то место из сочинения Иосифа, которое относится к Иоанну, не является ни в коем случае «безусловно подлинным». Шюрер, например, к которому взывает Бет, также считает возможной интерполяцию в этом месте текста, как и Гоффман, больше того: Гретц даже просто называет это место «бесстыдной интерполяцией»[2]. Во-вторых, Иоанн мог быть исторической личностью, не делая вовсе необходимым предположения о существовании Иисуса, так что для Иосифа могло и не существовать вовсю повода для того, чтобы на-ряду с Крестителем упомянуть обязательно и Иисуса. На деле же «само собою понятно», что я не пошел ни на какие уступки в «Мифе о Христе» относительно указанного места, в чем меня упрекает Бет. Аргументация же самого Бета настолько лишена всякой логики, что ее вообще можно привести в качестве примера того, как «орудуют» теологи. Но также и Вейс склонен признать отрывок из Иосифа в основной его части подлинным, опустив лишь известные слова и обороты, как позднейшую вставку. Расценивая в тексте своего произведения отрывок из Иосифа как определенную вставку, Вейс признает в одном из своих примечаний, что он не видит несомненной «абсолютной необходимости отвергнуть указанный отрывок»; но так как он является весьма осторожным мужем, который ни с кем, а особенно со своими либеральными единомышленниками, не желает портить отношений, то он лишь «намекает» на свои сомнения для того, чтобы самому тут же отказаться ют собственной аргументации (88 стр.). Вот что называется «желанием сидеть между двух стульев»! Только один Хвольсон решился, несмотря на то, что он допускает возможность позднейшей обработки указанного отрывка, принять без всяких оговорок свидетельство Иосифа. Он бросает новозаветным теологам горькие упреки в том, что они сочли указанный отрывок неподлинным, исходя из ложного предположения, что Иосиф, как фарисей, не мог бы высказаться в симпатизирующем Иисусу духе. Он думает, что теологи нашли в лице иудейского историка драгоценный материал, бриллиант, но, к сожалению, отвергли его, сочтя по невежеству за стеклышко.

Попробуем пристальнее всмотреться в то, что, по мнению какого-нибудь Бета, остается от вышеприведенного отрывка из «Древностей» после опущения того, что самими же теологами признается, как возможная интерполяция. А остается вот что: «В это время жил Иисус, человек мудрый. Он встретил большое сочувствие среди иудеев и язычников. Хотя Пилат по доносу знатнейших из нашего народа приговорил его к смерти на кресте, его прежние сторонники не поколебались. До нынешнего дня еще существует секта христиан, которые получили от него свое имя». Непосредственно перед этим Иосиф сообщает о восстании иудеев, доведенных до отчаяния режимом Пилата. Восстание это окончилось кровавой расправой тирана над иудеями. Вслед за вышеприведенным отрывком мы читаем у Иосифа следующее: «Как раз в это время иудеев постигло еще другое несчастие». А дальше следует сообщение об изгнании при Тиберии из Рима иудеев за проступок одного из их единоплеменников.

В какой же связи находится отрывок об Иисусе с двумя этими рассказами Иосифа? Что такая связь должна была бы существовать, если бы Иосиф собственноручно написал этот отрывок об Иисусе, из характера этого писателя разумеется само собою. Ведь, вообще то Иосиф умеет логически связывать свои рассказы. Усмирение иудейского восстания Пилатом вполне естественно рассматривалось Иосифом как бедствие. Понятно нам также огорчение, выражаемое иудейским историком по поводу изгнания его единоверцев из Рима. Оба этих сообщения по содержанию своему примыкают друг к другу непосредственно в логическом отношении. Но, что же есть общего между ними и рассказом об осуждении и крестной смерти Иисуса? У Хвольсона, правда, хватает мужества утверждать, что и Иосиф рассматривал казнь Иисуса, как печальное для иудеев событие, ибо это видно, мол, из оборота, употребляемого им в следующей фразе: «Как раз в это самое время» и т. д. (8 стр.). Но, ведь, только шутник поверит этому аргументу Хвольсона! Если Иосиф действительно видел в казни Иисуса бедствие для народа иудейского, то почему же он удовольствовался только теми несколькими скудными банальными фразами, которые мы находим у него об Иисусе? Почему он умолчал о сторонниках Иисуса? Что все вышеприведенные для объяснения этого умолчания аргументы гроша ломаного не стоят, — мы уже видели. С точки зрения здравого смысла, Иосиф не имел ровно никакого повода для того, чтобы поместить отрывок об Иисусе в вышеупомянутой связи. Зато вот позднейшие христиане имели все основания для того, чтобы вставить в текст Иосифа отрывок об Иисусе и вставить его как раз в том месте, где речь идет о событиях, имевших место при Пилате, и о бедствиях, постигших иудейский народ. Тут, несмотря ни на какие соображения Бета, приемлем лишь один, довольно «колкий» вывод: христиане непременно должны были быть удивлены и раздосадованы тем, что в вышеуказанной связи событий у Иосифа не нашлось места для Иисуса, имя которого было неразрывно связано в сознании христиан с именем Пилата. Разве казнь Иисуса, умерщвленного по проискам иудейских властей, не являлась, в самом деле, в глазах христиан величайшим бедствием, постигшим иудеев? Вот каким образом возникла вставка в тексте Иосифа, о которой Андрей Немоевский в своей книге «Бог Иисус» (1910 г.) совершенно справедливо говорит, что Иосиф Флавий выглядит с этой наивной интерполяцией столь же комично, как выглядел бы блаженный Карл Борромей, если бы он к «Римскому катехизису» пристегнул столь же торжественное замечание о появлении на свет божий Лютера и о существовании до нынешнего года «рода лютеран», которые от него получили свое имя. В изданных бенедиктинцами произведениях Оригена указано, что до Евсевия (300 л. по р. х., История церкви, I, 11) у Иосифа вообще не было никакого упоминания об Иисусе. Фоссий в XVI веке располагал рукописью Иосифова текста, в которой также ни одного слова не было об Иисусе. Остается только допустить, что весь отрывок об Иисусе является вставкой независимо от того, подверглась ли эта вставка дальнейшей обработке, или нет. Двусмысленность и туманность выражений теологов относительно этого отрывка является, очевидно, лишь признаком их полного замешательства и смущения. Выражения эти отнюдь не убеждают читателя в «вероятности» или «несомненной» подлинности отрывка об Иисусе, — они в лучшем случае производят па него лишь... комическое впечатление. С этим выводом вполне согласуется и тот факт, что ни Юстин, ни Тертуллиан, ни Ориген, ни Киприан не привлекали Иосифа в качестве свидетеля в своих спорах и боях с иудеями и язычниками. А ведь, Юстин, по крайней мере, ничем так легко не мог бы отразить доводы своего оппонента («Диалог с Трифоном»), как свидетельством его соотечественника. Больше того: Ориген как раз говорит, что Иосиф не признавал Иисуса мессией.

Всем этим, собственно говоря, устраняется и другое свидетельство Иосифа, а именно то место из «Древностей» (XX, 9, 1), где иудейский историк сообщает, что младший Анан (Анна) в то время, когда наместник Фест умер, а заместитель его Альбин был еще в пути, организовал судебный процесс над Иаковом «братом Иисуса, так наз. Христа», приговорил его вместе с некоторыми другими за нарушение закона к смерти через побитие камнями (62 г. по р. х.). Юлихер, очевидно, очень скромен, если он, который считает вышеупомянутый отрывок об Иисусе христианской вставкой, видит в этом упоминании противозаконной казни «брата господня» Иакова доказательство существования Иисуса (19). В этом вопросе он нашел себе единомышленника лишь в лице Хвольсона, тогда как Вейс также и тут выражается чрезвычайно неопределенно и осторожно, тогда как даже какой-нибудь Бет обходит полным молчанием этого «брата Иисуса, так наз. Христа». И, разумеется, Бет поступает тут совершенно правильно. В высшей степени сомнительно, чтобы Иосиф разумел в лице Иакова кровного брата Иисуса, ибо вполне вероятно, что под «братством» Иосифом разумелась принадлежность к секте Иисуса. А в таком случае Иосиф своим эпитетом «брат Иисуса» указывал бы лишь на то, что Иаков был главой тех, которые поклонялись мессии (Христу) под именем Иисуса. Гораздо вероятнее, однако, что и это место из «Древностей» является позднейшей вставкой, как это склонны допустить Креднер и Шюрер. Ведь, и Вейс тоже признает в тексте своей книги, что это место является христианской вставкой[3].

Потому-то Ориген и не знает этого места «Древностей». В своем полемическом произведении, направленном против Цельса, он, говоря об Иакове, упоминает не это место из «Древностей», а совсем другое, где, якобы, Иосиф считает разрушение Иерусалима карой, постигшей иудеев за то, что они умертвили Иакова. Разумеется, такая цитата, приводимая Оригеном, уже наверное не могла быть подлинной.

Талмуд.

В силу всего этого Иосиф отпадает, как свидетель исторического существования Иисуса. Нам остается только ответить на вопрос, не содержатся ли свидетельства об Иисусе в прочей иудейской литературе того времени, в том собрании раввинской литературы, которое известно под именем талмуда и которое охватывает собою огромный период времени, от 200 г. до и 600 г. по р. х.? Юлихер, действительно, уверяет нас в том, что из талмуда «мы узнаем несколько больше, чем из Иосифа». Однако, Штейдель в берлинской дискуссии указал на то, что в талмуде нигде нельзя найти какого-нибудь исторического сообщения или указания об Иисусе. Можно было бы, кажется, думать, что раввины той эпохи не должны были упустить случая, чтобы в своих писаниях, обращенных исключительно к еврейской аудитории, отвергнуть и скомпрометировать Иисуса, который говорил и действовал так, как это изображают евангелия. Вместо этого оказывается, что раввины совершенно игнорируют Иисуса, там же, где они упоминают о нем, сообщения их лишены всякого исторического значения. Ф.-Соден полагает, что у них не было повода для того, чтобы серьезно заняться Иисусом, так как древнейшее собрание раввинской литературы, именуемое «Пирке Абот» («Речения отцов»), содержало в себе исключительно моралистские сентенции. Хвольсон также утверждает, что «в том порядке изложения, который мы имеем в древнейшей части талмуда, об Иисусе не могло быть и речи». На самом деле, однако, все те поучительные притчи, религиозно-законнические формулы и ритуальные предписания, которые имеют в виду ф.- Соден и Хвольсон, теснейше связаны с истолкованием писания. Все они имеют, отчасти, общую тему с речениями Иисуса. Они выражают взгляды и разногласия самых различных знаменитых раввинов. Почему же в таком случае талмуд молчит об Иисусе? Почему мы и здесь не находим даже намека на попытку определенно высказаться по адресу того, кто, говорят, наиболее смело из всех иудейских учителей «истолковал» писание, кто нанес сильнейший удар ортодоксальным иудейским воззрениям? Ф.- Соден слишком легко смотрит на вещи, когда он думает, что указанная часть талмуда не имеет ровно никакого отношения к вопросу об историчности Иисуса так же, как появившееся недавно собрание афоризмов Гете не имеет никакого отношения к вопросу о существовании Фридриха Великого.

Слабым утешением для сторонников исторического Иисуса является также утверждение Хвольсона, что современной Иисусу раввинистической литературы вообще не существует, что указываемые Штейделем иудейские сочинения (Мишна, Тосефта, Мехилта, Сифра, Сифре) относятся к периоду не ранее средины второго века. Ведь, сам Хвольсон допускает, что в дошедшей до нас раввинистской литературе второго века «содержится во всяком случае много материала, много речений, которые исходят от раввинов второго и первого века после р. х.» (11). Больше того, — говорит он, — мы находим здесь три драгоценных сообщения об Иисусе, относящихся к первому веку и к началу второго. Во-первых, мы находим там рассказ об испытании рабби Елиэзера бен Гиркануса, зятя Гамалиила, пережитом этим раввином при споре с иудеохристианином Иаковом из Кефар-Шехании, о котором в талмуде говорится, что он был «учеником» (апостолом, сторонником) Иисуса, что он исцелял больных «именем Иисусовым». Во-вторых, тут же приводится истолкование Иисусом одной формулы закона, сообщенное раввину тем же Иаковом, причем «истолкование» Иисуса сделано целиком на раввинский манер и основано на определенном месте писания. Наконец, в-третьих, там же рассказывается о сомнениях рабби в правоверности Иисуса и о том, что он сам очутился под подозрением в принадлежности к христианской секте.

Все это, конечно, очень интересно; однако, что же всем этим доказывается, нам Хвольсон не пожелал сообщить. Да кто же стал бы сомневаться в том, что на исходе первого и первой половины второго века множество речений и истолкований отдельных мест закона гуляло по свету под именем Иисуса, что имя это применялось для изгнания бесов, что приверженность или даже тяготение к секте Иисуса чреваты были при известных обстоятельствах для иудейского раввина неприятными последствиями?

Но, ведь, не может быть никакого сомнения в том, что со времени разрушения Иерусалима, а особенно в первой четверти второго века, отношения между иудеями и христианами все более и более обострялись, на что, кроме самого Хвольсона в его сочинении «Последняя пасхальная трапеза Христа» и Иоэля, недавно указал также Люблинский. Больше того: около 130 г. ненависть к христианам со стороны иудеев приняла столь резкие формы, что один рабби предпочел видеть своего племянника, укушенного змеей, умершим, чем исцеленным «именем Иисуса». Когда, однако, Хвольсон утверждает, что из такого рода сообщений явствует, что раввины второй половины первого или первой половины второго столетия «отлично знали Иисуса» (13), то он обманывает, очевидно, и себя, и своих читателей. Ведь, этой фразой создается такое впечатление, будто раввины лично знали Иисуса.

Хвольсон имеет, однако, еще более убедительный аргумент. Раввины, говорит он, знали еще около 71 года до р. х. какое-то евангелие, которое, «вероятно, и было первоначальным евангелием Матфея». Ибо как раз в это время один посаженный римлянами судья, «бывший, несомненно, иудейским христианином павловского направления, хотя талмуд этого определенно не указывает», цитировал 5,17 из Матфея на арамейском языке, где говорится, что Христос не нарушить хотел закон Моисеев, а дополнить его. Ныне мы имеем это место из талмуда в немецком переводе. В своем произведении «Иисус, еретики и христиане по древнейшим иудейским источникам» (1910, 19 стр.) Штрак перевел нам его слово в слово. Место это гласит: «Имма Салом была женой рабби Елиэзера, сестрой рабби Гамалиила. По соседству с ней жил некий «философ», которого так называли за то, что он, якобы, не брал взяток. Они хотели посмеяться над ним. Поэтому она (Имма) принесла к нему золотой подсвечник и сказала: «Я хочу, чтобы мне была выделена часть из семейного владения». Он ответил им: «Делите». Тогда он (рабби Гамалиил) сказал: «Для нас написано в законе, что там, где есть сын, дочь не получает наследства». Он ответил: «Раз вы изгнаны из вашей страны, то закон Моисеев нарушен, вместо него дан Авонгилляйон (евангелие), в котором написано: «Сын и дочь наследуют совместно». На следующий день рабби Гамалиил привел к «философу» от себя ливийского осла. Тогда тот ответил: «Я заглянул дальше в Авонгилляйон, и там написано следующее: «Я, Авонгилляйон, пришел не для того, чтобы отменить тору, а для того пришел я, чтобы дополнить тору Моисея». И далее еще написано там: «Там, где есть сын, дочь не должна наследовать». И сказала она: «Свет твой сияет подобно подсвечнику». А рабби Гамалиил сказал: «Пришел осел и наступил на подсвечник» (т. е. большая взятка одного аннулировала предыдущую, меньшую взятку другой).

Что речь здесь идет, действительно, о каком-то тексте Матфея, вполне возможно, тем более, что мы имеем тут намек на подсвечник из 5,14 — 16 Матф. Но что этот текст не тот, который имеется у нас, — в том не может быть сомнения, ибо нигде в евангелиях не говорится, что сын и дочь должны наследовать совместно. Напротив, евангелия сообщают совершенно определенно, что Иисус отказывался от вмешательства в наследственные тяжбы. На каком же основании, однако, Хвольсон, относит свидетельство того «перво-Матфея», на которого намекает приводимый выше рассказ, к 71 г. по р. х.? Хвольсон основывается на том, что рабби Гамалиил (ум. в 124 г.) был сыном того рабби Симона бен Гамалиила, который известен нам по «Деяниям апостолов», как оратор, уважаемый всем народом (5, 84), как учитель ап. Павла (22, 3), и который был казнен около 70 г. вместе с другими раввинами, принимавшими участие в иудейском восстании против римлян. Хвольсон, значит, без дальних слов допускает, что в вышеприведенном отрывке из талмуда речь идет о тяжбе из-за наследства после умершего отца, которая, по расчету Хвольсона, должна была последовать во всяком случае не позже 71 г. Это, может быть, было бы и так, если бы в рассказе речь шла о настоящей тяжбе из-за дележа имущества после смерти отца! Но, ведь, такая предпосылка совершенно исключена по точному смыслу талмудического текста. Ибо там говорится совершенно определенно: они хотели посмеяться над совершенно незаслуженно прославившимся своей неподкупностью «философом». Речь идет, таким образом, о вымышленной тяжбе из-за наследства. А вымышленная тяжба могла быть инсценирована и не в 71 г. Больше того: самый текст исключает возможность отнесения этого факта к 71 году, ибо в 71 г. иудеи еще не были изгнаны из Палестины, почему и Хвольсону пришлось заменить выражение «вы изгнаны из своей страны» выражением «вы потеряли свою землю». В виду приведенных соображений утверждение Хвольсона насчет свидетельства о существовании какого-то евангелия от Матфея, относящегося к 71 г., отпадает само собою.

Но если бы даже действительно удалось доказать существование такого рода евангелия в 71 г., то этим еще отнюдь не была бы доказана историчность Иисуса. Ибо изречение из 6,17 Матфея цитируется в вышеприведенном талмудическом отрывке вовсе не как изречение Иисуса. Хвольсон напрасно пытается представить эту цитату подлинным изречением Иисуса. «Мы видим, — напыщенно восклицает Хвольсон и даже печатает крупным шрифтом, — мы видим из этого важного сообщения, что около 71г. по р. х. не только существовало евангелие от Матфея, но оно было хорошо известно тогдашним христианам». Что же, допустим! Но все это — увы! — не имеет никакого отношения к историчности Иисуса[4].

В чем же заключается то пресловутое «несколько больше», что мы, по словам Юлихера, узнаем из талмуда по сравнению! с произведениями Иосифа? Действительно, кроме указанных Хвольсоном свидетельств, которые, по мнению его, «очень ценны в историческом отношении», талмуд содержит еще сравнительно много сообщений об Иисусе, которые большей частью относятся к третьему или четвертому столетию. Правда, сообщения эти, как признает и Хвольсон, «абсолютно лишены какого бы то ни было исторического значения» (11). Все это большей частью просто пасквили или карикатуры на Иисуса, поскольку они к Иисусу относятся, что гораздо труднее установить, чем это обычно думают, при той своеобразной аллегорической манере выражения, которая свойственна раввинам. Еще Деренбург выяснил нетождественность пресловутого бен Стада или бен Сатда с Иисусом, а Штрак тоже признает, что казавшиеся еще прежним исследователям крайне скудными талмудические материалы об Иисусе еще сильнее сокращаются при более Внимательном подходе к предмету. Юлихер, однако, полагает, что «настоящему историку» (читай: теологу!) все эти места доказывают, как рано наши евангелия или те источники, откуда они возникли, оказывали свое влияние даже и на тех, кто и слышать не хотел о них; тот факт, что злостные пародии на «Историю Иисуса» были хорошо известны даже рабби Акибе, является непререкаемым доказательством глубокой древности христианского предания (20). Как известно, преклонный Акиба случайно погиб во время кровавого восстания иудеев под предводительством Бар-Кохбы в 135 г. Однако, ведь, о том, что в первой трети второго века, когда вражда между иудеями и христианами разгорелась вовсю, уже существовала евангельская традиция, об этом никто и не думает спорить. Что же есть «доказательного» для историчности Иисуса в том, что ярый враг христиан, рабби Акиба, выразился в очень злостной форме об Иисусе?

Вполне естественно, что и Акиба считает Иисуса исторической личностью, ибо талмуд вообще не выражает никакого сомнения в существовании исторического Иисуса. Иоэль, однако, вполне правильно отметил всю беззаботность талмудистов второго века ко всему, что не касается изучения писания и закона, и указал, что малая осведомленность талмудистов насчет событий Иисусовой эпохи как раз и является «редкостным и поразительным последствием этой беззаботности». Талмуд черпает все свои сведения относительно возникновения христианства из того немногого, что дошло до него от евангельской традиции, и преподносит эти сведения в том освещении, в котором жизнь Иисуса выступила для христиан второго века, причем вместе с изменениями, происходившими в течение веков в христианском предании, изменялись и сведения, сообщаемые талмудом. Так, например, Акиба в вопросе о смерти Иисуса следует тому мнению, которое распространялось синоптиками, а именно, что казнь Иисуса последовала в день праздника пасхи. Несколько более поздняя часть талмуда Мишна (IV, 1), а также Гемара держатся, напротив, распространившегося к этому времени взгляда Иоаннова евангелия, а именно, что днем смерти Иисуса был канун пасхи. Талмуд, следовательно, не имеет собственного, независимого предания об Иисусе. Уже то, что талмуд сообщает об Иисусе, является не чем иным, как отражением христианских и языческих легенд, которые передаются нам талмудом в духе взглядов второго века, но отнюдь не в духе подлинного исторического предания. Сам талмуд оказывается столь плохо осведомленным обо всем, непосредственно относящемся к Иисусу, что он путает его с раввином Иошуа бен Перахья или с учеником его, носящим то же имя (ок. 100 г. по р. х.); больше того: талмуд даже превращает Иисуса в современника Акибы, жившего в первой трети второго века.

И, наконец, разве то обстоятельство, что талмуд не выражает никакого сомнения в историчности Иисуса, может служить доказательством этой историчности? Неправильно также часто повторяемое теперь утверждение, что ни один иудей не сомневался в существовании Иисуса.

А из этого молчания иудеев об Иисусе хотят заключить об историчности его. Между тем, иудей Трифон, которого Юстин выводит в своем «Диалоге с Трифоном», выражается насчет Иисуса весьма скептически.

«Вы следуете, — говорит он, — пустой молве, вы сами себе выдумываете Христа». «Если он и родился и существовал где-нибудь, то он во всяком случае совершенно никому не известен». «Это произведение, — замечает по этому поводу Немоевский, — появилось во второй половине второго века и представляет собой древнейшее свидетельство отрицания существования человека Иисуса. Произведение это имеет весьма существенное значение, доказывая, что уже в ту пору открыто произносилось мнение, отрицавшее историчность Иисуса».

Римские свидетельства.

Плиний и Светоний.

Перейдем теперь к римским свидетельствам о существовании Иисуса.

О Плинии Младшем не стоит, собственно говоря, даже и упоминать. Его довольно поздно втянули в дискуссию по поводу «Мифа о Христе».

Сделали это с явной целью увеличить список свидетельств в пользу историчности Иисуса. Ибо всерьез, конечно, никто и не подумает искать в лице младшего Плиния свидетеля более или менее выгодного[5].

В своей переписке с императором Траяном, которая относится, вероятно, к 113 г. и которая посвящена вопросу о том, какой политики Плинию, бывшему проконсулом малоазиатской провинции Вифинии, следует держаться в отношении христиан, Плиний сообщает императору, что последователи христианской секты поют при восходе солнца различные гимны Христу, «как бы богу (quasi deo)». Нам было бы очень любопытно услышать хоть одно разумное слово о том, какое же отношение это имеет к историчности человека Иисуса[6]. Ибо все то, что говорилось на этот счет до сих пор, рассчитано на дураков, на безмозглость читателей или слушателей. И все-таки Юлихер не поколебался внести указанное место из переписки Плиния в список свидетельств светских писателей. Он упоминает, конечно, также императора Марка Аврелия, который в своих «Размышлениях с самим собой» (около 175 г.) дает волю своему гневу против христиан. При этом Юлихер заверяет нас в том, что под христианами Марк Аврелий разумел общину, которая поклонялась своему Иисусу и Иисусу наших евангелий, как богу и спасителю (17 стр.). Мы очень благодарны Юлихеру за подобное «объяснение», ню все-таки в праве были бы ожидать, что Юлихер скажет на этот счет что-либо более содержательное и вразумительное[7]. Больше значения, казалось бы, имеет замечание римского историка Светония (77-140) в его «Жизни Клавдия», где он пишет, что этот император «изгнал из Рима иудеев, которые по наущению Хреста вызвали в Риме длительное волнение (Claudius iudaeos impulsore Chreste assidue tumultuantes Roma expulit). Вот только знать бы нам точнее, кого собственно разумел Светоний под этим Хрестом!

Господин ф.-Соден, разумеется, на этот счет осведомлен. Он переводит это место так: Клавдий «изгнал из Рима иудеев, которые под предводительством некоего известного Христа были виновниками непрерывных волнений». «Историограф императора, — прибавляет он далее, — знает, таким образом, что волнующая умы борьба сконцентрирована вокруг определенной личности; он только ошибается, считая этого Христа присутствующим в Риме (хотя возможно, что он был введен в заблуждение верой христиан в то, что Христос их в духе живет среди них и руководит ими). Остроумно, что и говорить! Но, ведь, такая вера христиан ведет к заключению как раз не об историческом Иисусе, а скорее о «боге» Плиния.

Затем слово «impulsor» означает вовсе не «предводителя», а «виновника», «вдохновителя». Но если бы Светоний разумел в лице Христа «предводителя», то речь в его сообщении шла бы об иудейских беспорядках, сосредоточившихся не вокруг личности этого предводителя, как это пытается доказать своими вывертами ф.- Соден, а вокруг чего-то другого, о чем, к сожалению, Светоний нам не сообщает[8]. Наконец, в тексте написано вовсе не «Христос», а «хрестос» (в некоторых рукописях даже «херестос»), под чем ни в коем случае нельзя разуметь Иисуса, ибо «Хрестос» было общеупотребительным собственным именем, особенно у римских вольноотпущенников. Все сообщение Светония, таким образом, даже в малейшей степени не касается христианства. Оно могло относиться к любого рода волнениям, которые вызваны были иудеями по наущению некоего Хреста. Тот факт, что теологи поняли это замечание Светония в угодном для них смысле, вовсе не говорит в пользу их «научности». Сообщение Светония обычно стараются поставить в связь с мессианскими чаяниями иудеев и истолковать его в том смысле, что в нем, мол, речь идет либо о внутренних раздорах в иудейской общине Рима, вызванных верой тех, кто утверждал, что Иисус является чаемым мессией, либо о взбудораженном мессианскими чаяниями всем римском иудействе в целом, о его враждебной настроенности против всего языческого мира. Но тогда прав Люблинский, когда он спрашивает: почему из Рима изгнаны были все евреи, а не одни христиане?

Вообще не в духе римлян было игнорировать основной принцип: «divide et impera» (разделяй и властвуй) и в слепом неистовстве карать обе враждующие партии. Впрочем, первое из двух вышеуказанных предположений очень слабо вяжется с тем фактом, что Павел, когда он едва через десяток лет явился в Рим проповедовать там евангелие, наткнулся на полное незнакомство тамошних иудеев с Иисусом, что выступление Павла в Риме, судя по рассказу «Деяний апостолов», не вызвало никаких беспорядков. Второе предположение отнюдь не доказывает историчности Иисуса, ибо если уже угодно под Хрестом разуметь Христа, то, ведь, Христос (Christus) является переводом слова «мессия», так что выражение «impulsore Chresto» (по наущению Христа) означает мессию вообще, но отнюдь не обязательно мессию Иисуса, т. е. исторического Иисуса наших теологов. И когда ф.-Соден заявляет, что Светоний в своем сообщении «говорит об определенной личности, как о вдохновителе и центре новой секты», то все это он берет просто с потолка. Ф.-Соден просто-напросто переносит на своего Христа все, что Светоний сказал о Хресте. Что же касается «новой секты», то о ней вообще нет ни одного звука в сообщении Светония[9].

Как бы ни истолковывать сообщение Светония, для вопроса об историчности Иисуса оно во всяком случае лишено абсолютно всякого значения. Это признает и Юлихер с Вейнелем,. ибо при рассмотрении свидетельств языческой литературы они Светония обходят полным молчанием. Да и Вейс признает: «Сообщение Светония об иудейских беспорядках в Риме во времена Клавдия «impulsore Chresto» обнаруживает такое слабое знание действительных событий, что оно никак не может быть принято всерьез в качестве свидетельства» (88). Даже неистовый Бет признает, что, хотя сомневаться в упоминании Христа у римского историографа нет никакого основания, иначе, ведь, пришлось бы в «Христе» видеть какого-то другого, оставшегося неизвестным человека (а почему же нет?), слова Светония, которых христианский интерполятор не написал бы так (?), не могут служить никаким аргументом для того, кто отрицает существование Христа. Эти слова говорят лишь о том, что иудеи объединились в секту потому, что они верили в какого-то Христа (38). Мы предоставляем «науке» господина Бета объяснить, каким образом можно это вычитать из слов Светония.

Тацит.

Сообщение Светония не указывает, кого следует разуметь под Хрестом, и уже по одному этому не годится в качестве доказательства историчности Иисуса. Ну, а свидетельство Тацита? В «Анналах» (15, 44) Христос совершенно определенно упоминается как историческая личность. Историограф сообщает о тех мероприятиях, которые проводились Нероном для того, чтобы облегчить бедственные последствия огромного пожара, случившегося в Риме в 64 г., и уничтожить самые следы его, а затем он продолжает: «Однако, ни человеческой помощью, ни щедротами государя, ни умилостивлениями богов нельзя было устранить позорный слух, разрушить веру в то, что пожар был результатом поджога. Чтобы покончить с этими слухами, Нерон возложил вину на тех, кто были ненавидимы за мерзкие деяния, кого чернь называла христианами, и подверг их самым изысканным наказаниям. (Egro abolendo rumori Nero subdidit reos et quaesitissimis poenis affecit quos per flagitia invisos vulgus Christianos appelladat).

Виновник этого имени, Христос, был казнен в правление Тиберия прокуратором Понтием Пилатом. (Auctor nominis eius Christus, Tiberio imperante, per procuratorem Pontium Pilatum supplicio affectus erat).

«Но подавленное на короткое время суеверие снова вспыхнуло не только в Иудее, на родине этого чудовища, но и в Риме, куда стекаются со всех сторон и где находят сочувствие всякие, какие только мыслимы, гнусности и мерзости. Сначала были схвачены такие, которые сами сознавались, а затем, по их указанию, огромное множество других, которых уличили не столько в поджоге, сколько в ненависти к роду человеческому. К казни присоединили издевательства, а именно: они, покрытые шкурами диких зверей, погибали растерзанные собаками, или их привязывали (прикрепляли) к кресту и, когда кончался день, их зажигали, как факелы (igitur primum correpti qui fatebantur, deinde indicio eorum multitudo ingens, haud perinde in crimine incendii quam odio humani generis convicti sunt. Et pereuntibus addita ludibria, ut ferarum tergis contecti ianiatu canum interirent, aut crucibus affixi, aut flammandi, atque ubi defecisset dies, in usum nocturni luminis urerentur). Нерон предоставил для этого зрелища свой парк и устроил игры в цирке, тогда как сам он в одеянии возницы смешивался с толпой или правил колесницей. Поэтому, несмотря на то, что они были столь виновными, что заслужили самые тяжкие наказания, они все же возбудили сожаление, ибо они были принесены в жертву не ради всеобщего блага, а из-за кровожадности одного человека».

Доказательность отрывка из Тацита.

Когда Тацит писал ок. 117 года, что основатель этой секты, Христос, был казнен в правление Тиберия прокуратором Понтием Пилатом, христианство было уже выработавшейся религией с вполне устойчивым преданием. Сами евангелия, по крайней мере, три из четырех, должны были тогда уже существовать в готовом виде. Тацит мог поэтому заимствовать свое сообщение если не прямо из евангелий, то косвенно, из устного предания. Так думал уже Дюпюи, когда он писал: «Тацит говорит то, о чем рассказывала легенда. Если бы он писал о брахманах, то он точно так же сказал бы, что они получили свое имя от некоего Брамы, который жил в Индии, ибо так именно гласила бы легенда; а между тем, Брама тем менее был человеком, что «Брама» является лишь именем одной из трех ипостасей олицетворенного божества. Когда Тациту надо было рассказать о Нероне и христианской секте, он привел ту этимологию этой секты, которая являлась общепринятой, вовсе не заботясь о том, действительно ли Христос существовал, или то было лишь имя героя священной легенды. Изыскание по этому вопросу было совершенно чуждым и ненужным для его работы». Да и Вейс замечает: «Что около 100 г. основные черты чисто вымышленной традиции христиан были уже вполне готовы, разумеется само собой, так что Тацит мог черпать из этой традиции».

Высказывалось, правда, со ссылками на Моммзена, утверждение, — исследователь Тацита Андрезен высказал его в печати, а другие доверчиво повторили его, — что Тацит позаимствовал свои сведения из сенатских протоколов и государственных архивов, при этом указывали также на покровителя Тацита — Клювия Руфа, который при Калигуле был консулом. Однако, Вейс говорит: «Что Тацит или кто другой мог позаимствовать сообщение о Понтии Пилате из сенатских протоколов, — является гипотезой, которую я не стал бы защищать для того, чтобы простую и ясную вещь не затуманить нелепицей». И даже верующий пастор Дельбрюк допускает, что «Тацит не имел пред собой протокола осуждения Христа». «Архивные изыскания, — читаем мы также в «Справочнике по классическим древностям», — были мало свойственны античной историографии, и Тацит уделял сенатским протоколам и «acta diurna» лишь самое слабое внимание». Больше того: Герман Шиллер пишет в своей «Истории Римской империи в правление Нерона» (1872 г.) следующее: «Мы привыкли слышать оценку Тацита, как образцового историографа, и в известной мере эта слава вполне заслужена, но под этими заслугами не следует, однако, разуметь критику источников и оригинальные изыскания, ибо эта сторона дела обстоит и у Тацита поразительно слабо. Архивными изысканиями Тацит никогда не занимался». Весьма невероятно, впрочем, чтобы о смерти иудейского провинциала Иисуса было отправлено в Рим специальное сообщение, которое и осталось бы занесенным в протоколы сената. «Казнь какого-то плотника из Назарета являлась для всех официальных лиц тех десятилетий чем-то крайне незначительным среди всех прочих событий римской истории в эту эпоху; эта казнь совершенно тонула в той массе бесчисленных казней, которые совершались тогда римскими провинциальными властями. Было бы самым удивительным случаем на свете, если бы она была отмечена в каком-нибудь официальном документе». Какой-нибудь Тертуллиан мог, конечно, утверждать это, когда он в своей «Апологии христианства» отсылал сомневающихся в истинности евангельской истории к римскому архиву, где, якобы, находится специальное сообщение Пилата Тиберию. Но когда современный исследователь Тацита, вроде Андреевна, печатает такую же штуку, то это только смеха достойно. С сенатскими протоколами, таким образом, ничего не выходит, а что касается Клювия Руфа, то мы о нем просто ничего не знаем. «Что основоположник христианства, — издевается Бруно Бауэр, — был осужден на смерть в правление Тиберия прокуратором Понтием Пилатом, архивист, вообще не очень взыскательный, мог бы знать из того же государственного архива, в котором, согласно Тертуллиану, отмечен и тот факт, что в момент смерти Иисуса, в полдень, произошло затмение солнца».

Сообщение Тацита уже по одному тому ровно ничего не говорит за историчность Иисуса, что оно появилось слишком поздно, и что оно вполне могло быть позаимствовано римским историографом из христианской легенды. Тацит мог около 117 г. знать о Христе как раз только то, что дошло до него от самих христиан или от близко к ним стоявших кругов, и не потому, что Тацит, как это утверждает И. Вейс, был «слишком высокомерен», чтобы заняться более точным расследованием христианского предания, а потому, что вообще в таких случаях Тацит имел обыкновение сообщать лишь слухи в таком освещении, как это казалось ему подходящим для его целей.

На этом, собственно говоря, можно было бы закончить наше рассмотрение свидетельств светской литературы, раз мы пришли к заключению, вполне согласному с выводом Вейса: «У нас нет действительно доказательного свидетельства светской литературы» (92). К этому пришел, впрочем, и Вейнель, когда он говорит: нехристианским свидетельствам ни одна сторона не станет придавать большой цены. «Ведь, в том, что ко времени появления «Анналов» Тацита, переписки Плиния и даже исторических сочинений Иосифа (в 90 гг. I века), что к этому времени христианство было уже широко распространенной по всей Римской империи религией, которая основоположником своим признавала распятого Пилатом мужа из Назарета, — в этом сомневаться не приходится» (104). Юлихер также в своем упомянутом уже этюде в «Kultur der Gegenwart» целиком отрицает доказательность свидетельств римской светской литературы.

Вопрос о подлинности 15, 44 «Анналов». Позиция законников в вопросе о подлинности.

Несмотря на это, оказывается нелишним несколько подробнее рассмотреть считаемое важнейшим свидетельство светской литературы в пользу историчности Иисуса, т. е. свидетельство Тацита, ибо эти свидетельства, как признает и Вейнель, не перестают производить впечатление на мирян. И сами теологи, которые, со своей стороны, убедились в полной бездоказательности этих свидетельств, не упускают большей частью случая, чтобы вытаскивать их для подкрепления в глазах «народа» своей гипотезы исторического Иисуса. Так, например, тот Вейс, со взглядом которого на «ценность» свидетельства Тацита мы только-что познакомились, использовал снова это свидетельство на маннгеймском собрании протеста таким образом, что у слушателей должно было создаться впечатление о вере самого Вейса в доказательность этого свидетельства историчности Иисуса. Он говорит там! о «превосходном сообщении», которое мы находим у Тацита относительно Неронова гонения на христиан. Тацит, «правда, писал уже ок. 117 года но в этом пункте он зависел от более древних источников» (откуда только нашему законнику известно?). «Тацит, мол, который с презрением высокомерного римлянина взирает на христиан (излюбленная фраза многих теологов!), знает, однако, очень точно (!), что основатель этой секты, Христос, был казнен при Понтии Пилате».

Поэтому-то мы видим, что большинство теологов клянется в подлинности Тацитова свидетельства, поэтому-то они и мое сомнение в этой подлинности клеймят как посягательство на «историческую науку», как верх «ненаучности». Согласно Бету, например, отрывок из «Анналов» (15,44) настолько вне всяких подозрений в том, что он является христианской интерполяцией, в нем так полно отсутствует всякий намек на христианскую руку, что всякий, кто желает (так!) «усомниться» в нем, обязан это сомнение исчерпывающе обосновать. Он обвинил меня в «неосновательной подозрительности», когда я все-таки позволил себе выразить сомнение в подлинности этого места. Да и Вейс и Вейнель также порицают меня за то, что я не привел никаких оснований для моего сомнения. Больше того: Вейс не мог и здесь, как и раньше много раз в своей критике «Мифа о Христе», воздержаться от того, чтобы не приписать мне нечистых побуждений, ибо я, мол, передал отрывок из Тацита не слово в слово. Вейс думает, что если моя публика прочла бы отрывок в оригинале, она посмеялась бы над моим утверждением, будто так могла подделать христианская рука (87). При этом он сам печатает место из Тацита лишь частично, опускай как раз те слова, которые не только во мне, но и в других, «научность» которых вне сомнений, возбудили самое тяжкое сомнение в подлинности Тацитова сообщения.

Господин профессор Вейс может быть совсем спокоен. Я во всяком случае вполне сознательно не передал всего этого отрывка в целом, но не потому, что это мне казалось выгодным для моих целей, как эго хочет навязать мне Вейс[10], а просто потому, что я не хотел перегружать свое скупое изложение аргументов против историчности Иисуса цитатами, которые доступны любому интересующемуся вопросом, а также и потому, что, работая над своим «Мифом о Христе», я просто не представлял себе, чтобы кто-либо мог всерьез придавать значение месту из Тацита. В этом я, разумеется, ошибся. Я должен также признать, что с моей стороны было тактической ошибкой, когда я выразил вообще сомнение в подлинности этого места, раз его бездоказательность для историчности Иисуса все равно ясна всякому, кто только хочет видеть. Впрочем, мне казалось тем менее необходимым вникать в самую сущность вопроса о подлинности отрывка потому, что я отсылал читателей к Ошару (Etudes au sujet de la persöcution des chretiens sous Neron» (1885), у которого, как мне казалось, исчерпывающе доказано, что отрывок из Тацита в целом является просто-напросто христианской вставкой в текст римского историографа. В этом можно, согласно Вейса, «еще раз отметить» мою «недостойную для ученого зависимость от чужого мнения». Однако, господин профессор Вейс оказался зависимым от чужого мнения в столь многих пунктах своего произведения, направленного против «Мифа о Христе», что этот упрек с его стороны не производит на меня никакого впечатления. Я слишком хорошо знаю, что в науке каждый ученый зависит от себе подобных и во многих случаях совершенно не в состоянии проверить чужое мнение. Вейс наверно также не упрекал бы меня в зависимости от чужого мнения, если бы только мое мнение соответствовало его собственному или мнению его единомышленников. Тогда бы он наверное считал его высоконаучным, как он это делает в отношении всех сочинений, направленных против «Мифа о Христе», которые все без исключения превозносятся, как «превосходные опровержения», также и И. Вейсом. Но так как я цитировал «совершенно неизвестного в Германии французского ученого», — как стильно выражается ф.- Соден, — который защищает взгляд, противоположный воззрениям теологов и крайне для них неудобный, то поэтому и моя зависимость от мнения этого ученого оказывается «недостойной» для ученого. Но тут как раз сам господин профессор Вейс обнаруживает собственную зависимость от чужого мнения. А именно, он позаимствовал из заметки Андрезена в «Tägliche Rundschau» сведение о том, что Ошар признал, что не только рассматриваемый нами отрывок, но и все произведение Тацита (в вышедшем семью годами позже труде «De I’authenticitd des Annales et des Histoires de Tacite», 1890) является подделкой эпохи гуманизма, написанной Поджио Браччиолини, в чем, впрочем, ему предшествовал уже англичанин Росс в своем исследовании «Тацит и Браччиолини» (1878). Поэтому Вейс считает себя в праве заявить, что «автор этой знаменитой гипотезы (т. е. неаутентичности 15,44 «Анналов») давно уже показал свою способность на такого рода суждения». А на маннгеймском собрании протеста он утверждал, что тот француз Ошар, на которого я ссылался, между прочим, сделал «невозможным свое положение в науке» тем, что он все «превосходное» сочинение Тацита[11] признал подделкой XV — XVI столетия (6). После этого Вейс патетически восклицает: «Вы видите, каким авторитетам следует Древс!».

Может быть, я меньше разумею в «науке», чем господин профессор Вейс, однако, моему ограниченному уму мирянина все-таки непонятно, почему суждения и исследования какого-нибудь ученого обесцениваются тем, что через семь лет тот же ученый написал произведение, которое единодушно отвергнуто наукой? Следовало бы, кажется, думать, что научное значение какого-нибудь суждения или утверждения определяется собственным его содержанием, а не теми событиями, которые не имеют непосредственного к нему отношения. Вполне возможно, что Ошар в своем признании всего Тацита подделкой зашел слишком далеко, но разве это чем-нибудь опровергает его утверждение, что подделкой являются 15, 44 «Анналов» Тацита? А затем, Ошар, якобы, сделал свое положение в науке «невозможным». Но об этом я что-то не слышал, ибо последняя, по моему убеждению, за одним только исключением, которое я сейчас укажу, вовсе не интересовалась Ошаром до тех пор, пока «Миф о Христе» не привлек к нему внимания[12]. Да и господин профессор Вейс ничего о нем не знал, ибо все свои сведения об этом «редкостной французском ученом», как он его называет, он явно дочерпнул из краткой заметки Андреевна в «Tägliche Rundschau». Таким образом, он и здесь повторяет только то, что ему внушено другими, или, выражаясь его же словами, совершенно не знает того источника «о котором он так весело и игриво судит». И тут я мог «его же добром бить ему челом». Как осмеливаются, не читая Ошара, высказывать о нем такие суждения, — я постичь не в состоянии. Если бы я даже и знал резко критическое отношение Ошара к Тациту, я бы не считал себя вправе отписаться от его исследования насчет рассматриваемого отрывка, как делают это его ученые немецкие критики. Я бы решил, что, если Ошар, автор «Etudes de la vie de Sönöque» и «Etudes d’histoire religieuse», высказал столь резкое суждение о Таците, то у него, очевидна, на это были свои основания.

Немецким же критикам Ошара, которые, не зная его, так надменно поглядывают на этого иностранного ученого сверху вниз, я бы мог только посоветовать немедленно заняться штудированием его произведений, так как они могут научиться из них многому полезному для себя.

Но, может быть, господин профессор Вейс рассчитывает избавиться от штудирования Ошара ссылками на «хорошую критику» французского ученого, которую Франклин Арнольд дал в своем сочинении «О Нероновом гонении на христиан» (1888) и которой, как указывает Вейс, «я естественно также не цитировал»? А разве он-то сам читал эту работу? По какому-то странному случаю Вейс не только неправильно указывает заголовок работы Арнольда, но и, кажется, ничего не знает о том, что хотя Арнольд — эта единственная белая ворона — очень часто, действительно, упоминает Ошара и высказывается против предположений Ошара, но об исчерпывающей критике или даже об определенном опровержении выводов Ошара в произведении Арнольда и говорить даже не приходится. Вейс обязан был также знать, что место из Тацита получило самые различные истолкования, что, как и Арнольд указывает, достоверность сообщения Тацита о гонении на христиан была и другими поставлена под вопрос по самым веским соображениям, что «значительные немецкие филологи признали это место интерполяцией»[13]. Та манера обращения, которую названный профессор усвоил в отношении Ошара, является во всяком случае полной противоположностью «научности», она является не чем иным, как выражением высокомерия и чванства господина профессора Вейса. То же самое, впрочем, можно сказать и о невоздержанном на цитаты и важничающем своею начитанностью берлинском профессоре Дитце, который в своих «Критических замечаниях» к новейшему изданию «Мифа о Христе» раскопал три мнимых неправильности у Ошара и возомнил, что этим он «уничтожил» Тацитова критика.

Аргументы в пользу подлинности.

Как же, собственно говоря, обстоит дело с подлинностью указанного места из Тацита?

Конечно, и речи не может быть о том, что место это именно потому не может быть вставкой в текст «Анналов», что оно написано в «неподражаемом Тацитовом стиле», как это вслед за Гиббоном любят повторять защитники подлинности этого отрывка. Для ловкого фальсификатора вообще не существует «неподражаемого» стиля, напротив, чем необычнее, характернее и своеобразнее он, тем легче ему подражать. А таким стилем как раз и является стиль Тацита. Было бы поистине очень странно, если бы какой-нибудь монах, переписчик Тацита, который должен был просиживать за таким произведением, как «Анналы», целые месяцы, быть может, даже годы, чтобы этот переписчик за такой длинный срок не вжился в манеру письма своего автора, чтобы он не в состоянии был придумать каких-нибудь двадцать или двадцать пять строк в стиле Тацита. Тейффель хвастается, о чем упоминает Дитце в своей «Истории римской литературы», что он «ловко» подражает Тациту. Следовательно, и по мнению Дитце, такое подражание отнюдь не лежит за пределами возможного. Впрочем, ведь, и все-то дело в единственной фразе, имеющей, может быть, некоторое отношение к историчности Иисуса, и которая не носит специфического Тацитова стиля.

Не является также аргументом и то, что, будто бы, тон, в котором написан указанный отрывок, совершенно исключает возможность христианского авторства. Ф.-Соден полагает, что христиане «наверное изобразили бы свою молодую религию в более благоприятном свете, как они это всегда делали, когда вносили (так!) в известные им исторические труды сведения из истории возникновения христианства». (11). Ф.-Соден, однако, упускает из виду, что пренебрежительные выражения о новой религии и ее последователях могли казаться предполагаемому фальсификатору наиболее подходящими для того, чтобы создать впечатление аутентичности у читателя интерполированного места. Эти выражения как раз могли быть продиктованы общим настроением и тоном Тацита. Но, кроме того, ведь, вслед за этими выражениями идут фразы, рассчитанные на то, чтобы вызвать сочувствие к христианам, которые были жертвой кровожадности Нерона. Эти фразы смягчают впечатление указанных выражений. Ведь, в христианских рассказах о мучениках очень часто повторяется случай, когда в начале враждебное отношение противников христианства переходит в сочувственное, когда сами противники признают невинность преследуемых. Стоит только вспомнить об изображении Пилата у Матфея и Луки в знаменитых выражениях Пилата: «Я не нахожу никакой вины на этом человеке», «не виновен я в крови праведника сего», или о словах окружавших Агриппу относительно Павла: «Этот человек не сделал ничего достойного смерти или уз». Осуждает также христиан и Плиний в своем письме к Траяну, хотя он и признает их невинность. Правда, такого признания невинности христиан мы у Тацита не видим, он скорее верит в виновность их, независимо от того, они ли были виновниками пожара, или нет. Однако, он находит в зрителях и сочувствие к убитым христианам, и своей заключительной фразой будит в читателях симпатию к жертвам кровожадности императора. Тацит, вероятно, «не читался христианами из-за своего тяжелого стиля и из-за своего общего отношения», так что «его текст, по общему признанию ученых, дошел до нас в наиболее неповрежденном виде, чем все сочинения древности». Так уверяет нас, по крайней мере, ф.- Соден (11). Однако, он и здесь («недостойная зависимость» от чужого мнения?) повторяет просто мнение Гиббона. В действительности же, ни одно произведение Тацита, как это признает и Арнольд, не дошло до нас без интерполяции. Утверждаемая им «неповрежденность Тацитова текста, подтверждаемая единообразием его древнейших рукописей», существует только в воображении Гиббона и его подголосков. Неверно также, впрочем, и то, что христиане, будто бы, Тацита не читали. Мы располагаем множеством свидетельств, показывающих, что в первые, по крайней мере, века по р. х. христианские писатели отлично знали Тацита. Об этом свидетельствуют и Тертуллиан, и Иероним, и Орозий, и Сидоний Аполлинарий, и Сульпиций Север, и Кассиодор. Лишь в течение средневековья римские писатели постепенно забывали Тацита, не вследствие его отношения к христианам, а несмотря на него. Ведь, свидетельство римского историка о так наз. первом гонении на христиан было по многим основаниям весьма ценно для них.

Ф.-Соден, однако, «дабы заклеймить надежность показаний господина Древса», в ответ на мое утверждение, что так наз. первое гонение на христиан совершенно не упоминается христианскими писателями второго и третьего века, ссылается на послание Климента из Рима, относящееся к концу первого века, на замечания Дионисия из Коринфа (около 170 г.), на более или менее обстоятельные замечания Зефирина (?) и Кайя римского, Тертуллиана из Северной Африки (на рубеже второго и третьего столетия) и прежде всего на Евсевия, известного христианского церковного историографа, писавшего в начале четвертого (а не третьего, как указывает ф.-Соден) века. Во время берлинской дискуссии он прибавил к этим свидетелям еще и Мелитона из Сард (ок. 150 г.), а также «Откровение», которое, по словам ф.-Содена, «совершенно отчетливо» под зверем рисует Нерона, а под блудницей — город Рим. И зверь, и блудница пьют в «Откровении» кровь святых и пророков Иисусовых.

Попробуем обстоятельней рассмотреть эти свидетельства. Прежде всего послание Климента римского. По сведениям Евсевия, послание это было написано, будто бы, Климентом, секретарем апостола Петра, третьим или четвертым римским епископом, по поручению римской общины и адресовано коринфской общине. Это подтверждается также Гегезиппом (ок. 150 г.) и Дионисием из Коринфа.

Послание это настолько, однако, ненадежно, что такие выдающиеся исследователи, как Землер, Бауэр, Швеглер, Фолькмар, Гаузрат, Ломан, ван Манен, Штек оспаривали вообще подлинность этого послания; только новейшая богословская христология признала его аутентичным. Фолькмар относит это послание к 125 г., Ломан, ван Манен и Штек полагают, что оно написано лишь ок. 140 г. По одному этому уже послание Климента не может служить надежным первоисточником, за какой его выдает ф.-Соден.

Что же мы узнаем из послания Климента о Нероновом гонении на христиан? «Завистью и ненавистью, — пишет он коринфянам, — преследуемы были величайшие и праведнейшие столпы наши, которые боролись до самой смерти». Вот Петр, «который был преследуем ревностью неправой и не одну и не две, а много опасностей претерпел, пока, осуществив свидетельство свое, не вошел в подобающее ему место славы». Вот Павел, «который указал верующим путь к победе, путь смиренного терпения; семь раз он находился в узах, удалялся в изгнание, побиваем был каменьями, как вестник появлялся на Востоке и на Западе, почему и пожал славу великую, как плоды веры своей. Ибо весь мир он учил праведности, до крайнего Запада проник он и пред власть имущими давал свое свидетельство. Поело этого взят он был с земли и ушел, величайший образец терпения, в место святости и славы».

Как видите, в этих словах послания нет ничего о гонениях на христиан при Нероне, а также ни звука о том, что указанные выше апостолы подверглись насильственной смерти за свои верования, ибо выражение «martyresas» (осуществить свое свидетельство) вовсе не следует понимать в смысле кровавого свидетельства. Слово «martys» первоначально обозначало вообще свидетельствующего об истинности веры христианской, т. е. оно соответствовало слову «исповедник» (confessor) и только впоследствии стало обозначать тех, кто смертью запечатлел веру свою. Если выражение martys» в только что указанном смысле применяется обыкновенно также и к казни апостолов при Нероне, то это делается не потому, что Климент что-либо сообщает о ней, а потому, что вообще, по христианскому преданию,

Петр и Павел погибли, во время Неронова гонения на христиан. Но это предание является де только поздним по своему происхождению, но и вообще крайне сомнительным. Что Петр вообще никогда не был в Риме, а, значит и не мог погибнуть там при Нероне, — после исследований Липсиуса можно считать вполне доказанным. Что же касается Павла, то предание о нем, согласно Фрею, совершенно определенно возникло лишь приблизительно в конце пятого века, тогда как до этого рассказывалось о том, что Петр и Павел погибли при Нероне, но что Павел не был жертвой гонения на христиан. Как же, однако, мог римлянин Климент в конце первого века прийти к тому, чтобы поставить смерть обоих апостолов в связь с Нероновым гонением на христиан? А что од эти события связывает, — видно из дальнейших слов послания: «К этим мужам святой жизни присоединилось множество избранных, которые от ревности неправой претерпели, которые муками своими явили прекраснейший пример в среде нашей. Из-за неправой ревности подверглись преследованиям жены — Данаиды и Дирки, страшные и позорные издевательства пришлось им претерпеть, но, несмотря на слабое тело свое, они утвердились в верх и удостоились чести и славы». Слова эти, — говорит Арнольд, — с первого же взгляда (!) оказываются христианской параллелью тому рассказу Тацита, где говорится об «изысканных наказаниях», об издевательствах и насмешках, которым подвергались несчастные во время казни, служившей удовлетворением жажды зрелищ римской черни». Но разве Тацит при его слабости к описанию такого рода зрелищ мог бы воздержаться от описания страшной картины, когда бык таскал на рогах своих Дирк? Да и что означают Данаиды, в образе которых в послании выступают христианские мученицы, подвергшиеся издевательствам и насмешкам?

Можно ли принимать всерьез, чтобы водоносицы — дочери Даная могли послужить заманчивым образом для удовлетворения жадной до зрелищ и крови римской черни? Или, быть может, автор послания словами «Данаиды и Дирки», стоящими вне всякой связи с Предыдущим и последующим, только противопоставлял христианских мучениц преступницам античного мифа? И далее, что обозначает вся эта масса мужчин и женщин, преследуемых «завистью и ненавистью», и почему здесь эпизод с христианами поставлен на одну доску с историей Каина и Авеля, Иакова и Исава, Иосифа и его братьев, Моисея и египтянина, Аарона и Мириам, Дафана и Авирона, Давида и Саула? Ренан припоминает при этом о ненависти иудеев к христианам, но на защиту своих единоверцев с успехом выступил Иоэль, да и Тацит не дает ни малейшего основания для такого толкования. Арнольд объясняет это «клеветой партийно-ослепленных христиан». По мнению Лактанция, причиной гонения на христиан являлась зависть Нерона к успеху их пропаганды. А не имел ли в виду автор этого места в послании Климента! Деяния Петра и другие апокрифические произведения, где Симон Волхв, горя ревностью и завистью к Петру, вступает с ним в борьбу и вызывает гонение на христиан? И все это сомнительное место с его банально-риторическими общими местами относится ли вообще к Неронову гонению? Может быть, здесь отнесены к последнему все те мучители, от которых страдали христиане — мужчины и женщины — при позднейших преследованиях. Во всяком случае, из послания Климента не видно, что то «множество избранных», которые «от ревности неправой претерпели»... «и присоединились» к апостолу Петру и Павлу, приняли смерть в одно и то же время с последними. Такое предположение одно только объясняет ту ассоциацию между смертью апостолов и мнимым Нероновым гонением, представление, которое, по всей вероятности, еще и не существовало во времена Климента. Следовательно, как же мог Климент (ок. 95 г.) относить смерть Петра и Павла к правлению Нерона, когда первый вообще никогда не был в Риме, а второй мог умереть только после 64 года? И как могут признавать послание Климента подлинным, а историчность Неронова гонения им доказанным все те ученые, которые оспаривают пребывание Петра в Риме и ничего не хотят знать о смерти Павла по случаю этого гонения?

И вот дело обстоит таким образом: или послание Климента на Самом деле было написано около 95 года, — в таком случае! приводимый намек на Нероново гонение, если только оно было действительно таковым, следует рассматривать, как позднейшую вставку; Или же этот намек искони принадлежит посланию, — в таком случае последнее могло возникнуть не ранее половины II века, когда сложилось предание, ставящее смерть обоих апостолов в связь с этим гонением. И в том, и в другом случае послание Климента нисколько не доказывает факта массового гонения на христиан при Нероне[14].

Предположение, относящее Нероново гонение к царству сказок, находит себе дальнейшее подтверждение в том факте, что остальные, приводимые для данного вопроса фон-Соденом свидетельства тоже и Неопределенны, и ничего не говорят. Каким бы благодарным материалом для пропаганды христиан являлись ближайшие обстоятельства этого первого гонения на их юную религию! И какие же следы оставил после себя у них этот эпизод? Выслушаем свидетельство Мелитона Сардийского! В своей апологии к императору Марку Аврелию, где он пытается показать благодетельное значение христианства для римской державы, Мелитон говорит: «Единственными императорами, которые по внушениям некоторых зложелательных людей старались оклеветать нашу религию, были Нерон и Домициан, и от них-то ложная клевета на христиан распространилась к последующим поколениям по неразумному обыкновению толпы верить молве». В этих словах, которые, впрочем, переданы нам только Евсевием, говорится не о каком-то массовом гонении на христиан при Нероне, а только о том, что последний пытался оклеветал их. Да и Дионисий из Коринфа (ок. 170 г.) вместе с пресвитером Каем, жившим во времена римского епископа Зефирина (ок. 200 г.), свидетельствуют, по словам того же Евсевия, только о том[15], что Петр и Павел «почти одновременно» умерли в Риме мученическою смертью. Это не следует понимать так, что они, будто бы, умерли в один и тот же день по одному и тому же случаю, а только в том смысле, что их «победные трофеи» можно видеть на Ватикане и на дороге в Остию. У Тертуллиана, в его «Apologeticum», 5, читаем, что жестокий ко всем Нерон был первым, кто в своей ярости обнажил свой меч против процветавшей тогда в Риме секты христиан. При этом он ставит себе и своим единоверцам в особую честь — подвергнуться осуждению такого владыки, ибо, мол, всякий знающий Нерона поймет, что последний преследовал только что-либо особенно хорошее. Из слов Тертуллиана не видно, чтобы он при этом имел в виду что-либо другое, кроме смерти апостолов Петра и Павла. Больше того: он определенно говорит, что апостолы, рассеявшись согласно повелению учителя по всему миру, наконец, после многих прочих страданий пролили свою кровь в Риме, вследствие жестокости Нерона. Свидетельства же в пользу этого он предлагает язычникам прочитать в их собственных «записях»; этим приблизительно сказано то же, что и тогда, когда автор отсылает к римским архивам всех тех, кто сомневается в истинности евангельского рассказа о казни Иисуса. Подобное же читаем в Scorp., 15 того же автора: «Прежде всего, Нерон обагрил кровью зарождающуюся религию. Тогда Петр (по слову Христа) был препоясан другим, когда его пригвоздили к кресту. Тогда Павел заслужил себе право римского гражданина в высшем смысле, снова родившись там через свое благородное мученичество».

Таким образом, остаются только, в конце концов, свидетельства Евсевия и «Откровения». Но Евсевий попросту повторяет соответствующую заметку Тертуллиана о том, что Нерон первый из императоров выступил открытым врагом божественной религии; он пишет: «Этот Нерон безумствовал также и против апостолов, почему и прослыл первым среди главных врагов бога. Рассказывают, что при нем обезглавлен был в Риме Павел и при нем же был распят Петр». В подтверждение второго он ссылается на то, что имена Петра и Павла вплоть до его времени фигурировали на одной римской надгробной надписи. Что же касается свидетельства «Откровения», то обычно признаваемая связь последнего с Нероновым гонением на христиан так мало обоснована, что Арнольд называет «очень неудачной мысль» сопоставить «огромное множество» христиан, о казни которых, будто бы, говорит Тацит, с видением Иоанна, где последний видит большую, неисчислимую толпу из всех язычников, народов и языков, стоящую с пальмами в руках и в белых одеждах пред престолом всевышнего. Христианские части так наз. Сивиллиных оракулов, которые отчасти были написаны, якобы, вскоре после этого события, ничего не говорят, как указывает и Арнольд, о Нероновом гонении, и даже в тех местах, где было бы как раз подходяще. Ведь, в этих оракулах речь идет довольно часто о возвращении Нерона и его злодеяниях, но нигде он не изображается, как позднее у Евсевия, врагом бога, Христа и гонителем молодой христианской общины. Можно даже сомневаться, чтобы это гонение было вообще известно писателям. Вместе с тем теряет под собою почву и тот взгляд, что в «Откровении» мы имеем христианский «протест против Неронова гонения». Церковное предание относит возникновение «Откровения» к 96 году нашей эры. Когда новейшее филологическое исследование заставляет отнести его написание к 65 году, то оно видит в этом произведении намек на пожар Рима в 64 году. Но если это так, то пред нами настоящий заколдованный круг: на основании требующей еще доказательства даты возникновения «Откровения» вскоре после 64 года хотят вывести и доказать историчность Неронова гонения. Впрочем, как мало определенного знали об этом гонении в первых веках нашей эры, видно хотя бы из того, что Евсевий относит его к 67 году. Юстин, несмотря на то, что пишет целую апологию мужества и стойкости христиан перед мучителями, ни одним словом не обмолвился об этом гонении. Молчат о нем и позднее появившиеся Деяния Петра, — больше того: другие изображают Нерона даже другом христиан, якобы, осудившим на смерть Пилата за то, что тот казнил Христа. Ориген (185 — 254) в своем полемическом сочинении против Цельса приводит нам число претерпевших смерть за исповедание Своей религии, и это число, в противоположность «огромному множеству» Тацита, столь незначительно, что легко может быть подсчитано.

«Надежность» господина ф.-Содена, ссылающегося на все эта свидетельства ют первого до четвертого века о Нероновом гонении на христиан, этим, пожалуй, достаточно охарактеризована.

Гораздо лучше, чем на приведенные свидетельства, этот законник мог бы сослаться на Светония. Ведь, последний в своей «Жизни Нерона» сообщает (гл. XVI), что император подверг наказанию зловредный род христиан, зараженных новым суеверием (genus hominum superstitionis novae ac maleficae).

Любопытнее всего то, что Светоний это происшествие по ставит ни в какую связь с пожаром Рима, он упоминает об этом при перечислении других преступлений, якобы, совершенных цезарем. Правда, Арнольд объяснил это тем, что этот биограф, мол, располагает жизнеописание не по хронологическому принципу и внутренней связи между событиями, а по рубрикам хороших и дурных дел цезаря, почему пожар оказался среди последних, а наказание христиан — среди первых. Но остается еще один недоуменный вопрос: на каком основании Нерон мог карать христиан за их религию? Что римские императоры той эпохи были в высшей степени терпимы к чуждым для (них формам религии, — это ясно и определенно установлено историками. Сам Светоний рассказывает, что как раз Нерон проявлял крайнее равнодушие, больше того, даже презрение к религиозным сектам. Да и впоследствии христиане подвергались преследованию не за свою религию, а скорее по политическим мотивам: в них видели людей, упорно презиравших римское государство и цезарей, а вместе с тем и нарушителей единения и внутреннего мира империи. Следовательно, какими же мотивами мог руководиться Нерон, выступая против христиан, — как против новой и преступной секты, которая в глазах посторонних вряд ли чем-нибудь отличалась от прочей иудейской массы?

Шиллер тоже держится того мнения, что у римских властей не было никакого основания особенно карать новую веру. «Да и как непосвященный мог знать, о чем идет речь в каком-то сравнительно маленьком религиозном кружке, который еще не порвал с иудейством и для стороннего наблюдения мог казаться вполне тождественным с ним? Ибо, исключая Иерусалима, характер какой-нибудь общины едва ли был таким отличительно иудео-христианским, какой носила римская община этого времени». Если же допустить, что под «христианами» Светония следует понимать мессиански настроенных иудеев, «мессианцев», которые со своей верой в близкий конец света и гибель мира от огня радовались пожару Рима и поэтому возбуждали к себе народную ненависть, то тем самым связь между ними и историческим Иисусом была бы поставлена под вопрос, а доказательность вышеуказанного места; у Светония в пользу существования такого Иисуса свелась бы к нулю. Впрочем, против такого предположения говорит еще и полное молчание Иосифа о несчастии с его единоверцами, хотя он обычно не скрывает никаких злодеяний Нерона. Да и Павел Оровий, друг и поклонник Августина, хотя ссылается на изгнание иудеев из Рима при Клавдии, явно черпая свои сведения из Светония, — больше того: даже упоминает о Нероновом гонении, которое, по его словам, распространилось по всем провинциям империи, — однако, при этом нигде не называет в качестве своих источников и свидетелей ни Тацита, ни Светония. Если принять во внимание, что ни Траян, ни Плиний в своей переписке не касаются Неронова гонения на христиан, хотя для этого был очень удобный случай при обсуждении необходимых мероприятий против христиан в Вифинии, то едва ли не придется признать вместе с Ошаром и эту заметку у Светония в его «Жизни Нерона» за позднейшую вставку.

Аргументы против подлинности.

Общие соображения.

Далее, что касается самого места Тацита, то наивная вера, с какою ранее обычно рассматривали его не только за границей, где, между прочим, голландец Пирсон, Эдвин Джонсой, анонимный автор «Antiqua Mater» оспаривали его подлинность, но и в германской науке, уступила место законному сомнению. Кроме Бруно Бауэра, особенно Г. Шиллер указал на незамеченные раньше трудности в понимании Тацитова предания, да и Арнольд, несмотря на свое стремление доказать неосновательность неблагоприятного приговора о разбираемом месте римского историка, признает, «как мало понятно в действительности это сообщение, которое до сих пор считалось таким простым и ясным». Больше того: по мнению Ошара, само место заключает в себе также много трудностей и со стороны словесного выражения. Это в особенности касается фразы: «Igitur primum correpti, qui fatebantur, deinde indicio eorum multitudo ingens haud proinde in crimine incendii quam odio humani generis convicti sunt». Шиллер называет это место «одним из самых трудных у этого сентенциозного писателя» и прибавляет: «Сама собою напрашивается мысль, что он в своем повествовании как нарочно оставил потомству загадку, которую и сам не разрешил».

Там прежде всего стоит «multitudo ingens»[16] христиан. Даже Арнольд в этих словах видит «риторическое преувеличение» (гиперболу), которое противоречит всему тому, что мы знаем о распространении новой религии в Риме того времени. Вопрос только в том, кто в данном случае преувеличил, — Тацит ли, заинтересованность которого преувеличением числа христиан вряд ли может быть доказана, или же позднейший христианский интерполятор, у которого такое преувеличение было бы вполне естественно, чтобы уже тем самым доказать быстрое распространение и чудесную притягательную силу культа Иисуса?

Далее, там же Имеется «fatebantur»[17]. Теологи-писатели, вроде Ренана, Вейцзекера и др., относя это выражение к вере схваченных, тем самым причину гонения на последних видят в их христианстве. Да и ф.- Соден переводит: «Прежде всего были схвачены все те, которые открыто признались в христианстве» и т. д. Между тем Шиллер, учитывая совершенно обособленную жизнь христиан того времени, вполне правильно считает невероятным, чтобы одни из них, отделяясь от всех остальных, «открыто признались, в учении, которое, ведь, собственно говоря, еще не было вероисповеданием и потому было никому непонятно» (435). На основании этого он, подобно Арнольду, выражение «fatebantur» предпочитает относить скорее к преступлению, т. е. к поджогу Рима. В таком случае здесь, как это обычно признается некоторыми историками, например, Нейманом, речь шла бы, вообще говоря, не о гонении на христиан в религиозном смысле, а только о чисто полицейских мероприятиях.

Но христиане, говорят, были «уличены», ведь, не столько в поджоге, сколько в «ненависти к роду человеческому». Гольцман в зибелевском «Historische Zeitschrift» толкует это выражение, как указание на «полное отсутствие у христиан гуманности и политического воспитания, что как бы освобождало преследователей от применения принципов гуманности также и по отношению к ним (христианам)». Шиллер хочет видеть в этом указание на характерную черту христиан — отказ от всякого общения с миром, празднование запрещенных празднеств на тайных собраниях и неприношение жертв гению императора. Арнольд понимает это выражение как «принципиальную оппозицию римскому государственному всемогуществу». Но мог ли, — совершенно правильно спрашивает Ошар, — Тацит, который никогда не относился серьезно к религии евреев и который еврейского бога, а, по свидетельству Тертуллиана, равно и бога христиан, выставлял в виде идола с головой осла на посмешище толпы, — мог ли он существование еврейской секты, по внешности ничем в глазах римлян не отличавшейся от остальных евреев, считать столь опасным для благосостояния государства, чтобы призывать на нее весь гнев олимпийских богов? Где же здесь место тому «крайнему презрению», которое приписывает И. Вейс римскому историографу к христианам?

«Нельзя думать, что поклонники Иисуса в то время в столице представляли общину, которая была настолько влиятельна, чтобы обращать на себя общественное внимание и вызывать к себе неудовольствие народа. Скорее христиане проявят самое крайнее благоразумие в своем поведении, которое было необходимо и которое должна соблюдать всякая пропаганда в своем начале. Очевидно, здесь мы имеем положение вещей, которое принадлежит по описанию эпохе более поздней, чем эпоха Тацита, когда распространение и пропагандистское рвение христиан раздражили против них остальные культы, а их оппозиция государственным законам заставила правительство прибегнуть к своей силе против них». Интерполятор, по мнению Ошара, всеобщую ненависть к христианам, о которой рассказывает Тертуллиан, отнес к эпохе Нерона. Больше того: французский ученый не исключает даже возможности, что самовыражение «odium generis humani» прямо позаимствовано у Тертуллиана и вложено в уста Тациту. Ведь, Тертуллиан рассказывает, что христиан его времени обвиняли в том, что они являются «врагами рода человеческого» («paene omnes cives Christianos habendo, sed hostes maluistis vocare generis humani potius quam erroris humani». Да и «Тиестовы пиршества» и «эдиповские кровосмешения», указание на которые Арнольд видит в том обстоятельстве, что Тацит приписывает христианам гнусности и пороки, заимствованные Римом отовсюду, вряд ли подходят ко временам Нерона, но зато заставляют думать о перенесении задним числом позднейших обвинений против христиан на шестидесятые годы первого века, если только как раз их вообще имел в виду автор в данном случае. Не следует забывать, что подобного рода обвинения, пусть они действительно, как, на основании существующих указаний Юстина и Тертуллиана, некоторые вообще допускают, исходили от евреев, в течение первого века и в особенности до разрушения Иерусалима не имеют под собою абсолютно никакой почвы в тогдашних исторических условиях. В то время расхождение между евреями и христианами еще не обозначилось достаточно резко, и ненависть между обеими религиями еще не дошла до того, чтобы можно было оправдать такие отвратительные обвинения. А если последние были выдвинуты против христиан язычниками, то для этого опять-таки недостает необходимых мотивов[18].

Возражения Ошара.

Теперь мы можем дать общий очерк всех главнейших возражений Ошара против подлинности 15,44 «Анналов» Тацита.

Прежде всего, французский ученый считает невероятной возможность возникновения Обвинения Нерона в поджоге собственной Столицы. Все поведение цезаря до и после пожара, судя по описанию Тацита, отнюдь не могло вызвать у народа подобного подозрения. Даже Светоний, который в остальном так много потрудился над тем, чтобы возложить вину за пожар па Перона, ничего не знает о таком слухе; в то же время, судя по рассказу Тацита, цезарь нисколько не потерял в своей популярности в глазах народа. Вследствие этого даже составившие заговор аристократы не осмеливались ничего предпринять против него; это видно хотя бы из того, что народ в судебном процессе против них был очень далек от мысли и намерения стать на сторону заговорщиков. Тем самым гонение на христиан не имеет под собою достаточного основания, во всяком случае, оно не могло быть вызвано приведенной Тацитом причиной. В этом с Ошаром согласился также и Шиллер. Он вкупе с Ад. Штаром известие, что Нерон был виновником пожара, считает совершенно недостоверным. А если все же, быть может, возникла намекающая на это молва, то, по его мнению, эта клевета могла выйти в крайнем случае из среды той аристократической партии, которой симпатизировал Тацит, а не от массы, каковая считала его невинным[19]. Следовательно, также и по мнению Шиллера, к которому в данном случае примыкает даже Арнольд, у Нерона не было мотивов и оснований выдать христиан за поджигателей.

Во всяком случае, если бы даже у Тацита и оказалось сохраненным предание, что по случаю пожара некоторое число еврейских сектантов и среди них, быть может, также христиан, было казнено за мнимый поджог, все же о Нероновом гонении на христиан, как таковом, не может быть и речи.

Название «христиан» для поклонников Иисуса, каковым пользуется Тацит, в эпоху Нерона еще совершенно не употреблялось. Ни Юдин из греческих или римских писателей первого века, — ни Ювенал, ни Персий, ни Лукиан, ни Марциал, ни Плиний Старший, ни Сенека, — не упоминают этого имени. Молчит о «христианах» и Кассий Дион, а передававший в сокращенном виде его сочинение монах Ксифилин не считает себя обязанным нарушить это молчание, о гонимых же при Домициане христианах говорит как о приверженцах иудейской религии. Христиане, называвшие себя иессеями, назореями, избранными, святыми, верующими и т. д., вообще говоря, считались иудеями. Они придерживались Моисеева Закона, и народ мог не различать их от остальных иудеев. А что Тацит, по мнению Вольтера и Гиббона, употребительное в его время имя перенес на еврейских сектантов эпохи Нерона, — это весьма Невероятно. Греческое слово «Христос» («помазанник») для мессии и производное от него имя «христианин» вошло в употребление впервые при Траяне, во времена Тацита. Но даже тогда выражение «Христос» могло относиться не к Иисусу из Назарета. Ведь, все без исключения евреи чаяли Христа или Мессию и верили, что пришествие его близко. Следовательно, непонятно, как название «христиане» могло при Нероне или во времена Тацита отличать поклонников Иисуса от остальных верующих в Христа или мессию[20]. Это, скорее, могло произойти в ту эпоху, когда воспоминание о многочисленных прочих личностях, Претендовавших на звание мессии, изгладилось, когда мессианская вера превратилась в веру в Иисуса, не в какого-нибудь, а определенного мессию, а Христос и Иисус сделались равнозначащими понятиями[21]. Так, даже ни один евангелист не употребляет имени «христиан» для обозначения поклонников Иисуса. Нет его и в новом завете, где бы верующие в Иисуса сами именовали себя так, соответствующее же место в «Деяниях апостольских» (11,26), по которому это имя, будто бы, впервые было пущено в оборот в Антиохии, обнаруживает признаки позднейшей вставки, восходящей как раз к тому времени, когда звание «христианин» сделалось почетным в глазах одних и бранной кличкой в глазах других. В связи с этим стоит также странный способ, каким Тацит выражается о казни Христа при прокураторе Понтии Пилате. Он игнорирует имя «Иисус», что, — кстати сказать, — было бы невозможно, если бы он имел пред глазами судебные акты или сенатские протоколы о его смерти. Далее, он считает «Христа» именем собственным и говорит о Пилате, как об известной читателю личности, не в духе историка, желающего осведомить своего читателя, а как христианин; говорит христианам, для которых ближайшие обстоятельства смерти Иисуса являются хорошо знакомыми вещами.

Евреи поселились в Риме по собственной воле, дабы создать себе благополучие в этой столице мирового государства, и чувствовали себя там, вообще говоря, хорошо. Пусть их мало уважали, быть может, даже презирали, Но не более чем прочих пришельцев с Востока, которые пытались заработать деньжонки в качестве предсказателей, мелких разносчиков товара и ремесленников. Во всяком случае настолько нет основания говорить о всеобщей «ненависти» народа к ним, что еврейские историографы, — прежде всего Иосиф Флавий, — в сущности не жалуются на то отношение, какое выпало на долю их земляков в Риме. Невероятно, чтобы иессеи или назореи среди них, число которых ко времени пожара во всяком случае могло быть слишком незначительным, были предметом особой ненависти и потому должны были, в глазах народа, нести вину за пожар.

Смертная казнь через сожжение в Риме эпохи Нерона не применялась. Она стоит в противоречии с теми умеренными и снисходительными принципами, которые тогда обычно применялись государством в отношении к осужденным. Употребление христиан в качестве «живых факелов», как рисует их Тацит, и прочие жестокости, якобы, примененные к ним, — все они мало заслуживают доверия и заставляют думать здесь о фантазии, разгоряченной историями о христианских мучениках[22]. Этого нисколько не опровергают также часто приводимые места из Ювенала и Сенеки, каковые не находятся ни в какой связи с именами христиан, и отнюдь нет необходимости видеть в них намеки на принесенных Нероном в жертву сочленов новой секты.

Эти жертвы не могли, как рисует Тацит, быть преданы пламени в садах или парке Нерона, так как последние, ведь, по его собственным словам, служили убежищем для погорельцев и были загромождены палатками и деревянными бараками. Невероятно, чтобы Нерон своими «живыми факелами» мог навлекать опасность нового пожара, и еще менее вероятно, чтобы он при этом смешивался с толпой и услаждал свой взор этим отвратительным зрелищем. Ведь, Тацит в своей «Жизни Агриколы» рассказывает, что хотя Нерон и устраивал преступные махинации, но сам старался оставаться в стороне.

Сады Нерона (на современном Ватикане), по-видимому, избраны ареной казни для того, чтобы подкрепить легенду, согласно которой главная святыня христианства, — храм Петра, — якобы, построена на том месте, где пролили свою кровь первые христианские мученики.

Сюда, наконец, присоединяется еще полное молчание светских писателей и туманность выражений у христианских авторов, которые только постепенно все смелее и смелее выступают с утверждением о массовом гонении на христиан при Нероне, тогда как вначале они говорили только о смерти при Нем Петра и Павла. Первое определенное упоминание о Нероновом гонении в его связи с пожаром Рима находится в подложной переписке Сенеки с апостолом Павлом (IV века!). Затем подробнее об этом рассказывает Хроника Сульпиция Севера (умер в 403 г.), но вместе с тем его сообщение перемешано со всем известными христианскими легендами, вроде рассказа о смерти Симона Волхва, епископском служении и пребывании Петра в Риме и т. п. При этом текст Сульпиция отчасти почти буквально совпадает с текстом Тацита. А при молчании остальных христианских авторов, читавших Тацита, весьма сомнительно, чтобы в рукописи Тацита, которой пользовался Сульпиций, находилось уже разбираемое нами место.

Посему напрашивается само собой подозрение, что 15,44 «Анналов» для вящей славы бога и подкрепления истинности христианского предания с помощью свидетеля-язычника только окольным путем через Сульпиция рукою монаха-переписчика или фальсификатора было введено в текст Тацита[23].

Но как могла возникнуть легенда, что Нерон был первым гонителем христиан? Она сложилась, — отвечает Ошар, — под троякого рода влиянием. Первым является апокалиптическая идея, видевшая в Нероне антиХриста, воплощение зла, страшного врага мессии и его поклонников. В качестве такового он уже по характеру своей естественной вражды должен был преследовать прежде всего христиан, потому что, как говорит Сульпиций, «порок постоянно — враг добра».

Во-вторых, повлияла здесь политическая заинтересованность христиан выставить себя в качестве жертв Нерона, дабы снискать себе тем самым милость и покровительство у его преемников.

Третьим моментом является особая заинтересованность римской церкви в смерти обоих главных апостолов — Петра и Павла — в Риме. В таком случае автор писем Сенеки к Павлу расширил первоначальный круг легенды, согласовал ее с идеями своего времени и придал ей политическую окраску.

Шаткие обвинения в поджоге приняли определенную форму, связались с характером антиХриста, каковой церковь привыкла переносить на Нерона при наличии приписываемой ему адской жестокости; поверили тому, что он применил к христианам ужасные мучения, — и таким образом легенда в этой новой форме попала в хронику Сульпиция Севера. В конце концов, какой-нибудь ловкий фальсификатор (Поджио?) разукрашенный драматическими подробностями рассказ об этом гонении внес контрабандой в летопись Тацита и тем самым положил основание тому, что этот продукт чистой фантазии занял место среди наидостовернейших исторических фактов.

Нет необходимости все возражения Ошара считать равно убедительными, но все же следует признать, что они в своей совокупности и внутренней связи заслуживают полного внимания и, быть может, достаточны для того, чтобы поколебать наивную веру в подлинность разбираемого нами Тацитова места. Во всяком случае, те немецкие ученые, сомнение которых в подлинности этого места у Тацита до сих пор еще не выявилось, не имеют ни малейшего права пожимать плечами с видом сожаления и сострадания к этому «легкомысленному» французу[24]. А если в борьбе вокруг «Мифа о Христе» вырывались из общей связи отдельные, быть может, спорные утверждения Ошара и снабженные дискредитирующими их примечаниями пускались для усыпления публики в прессу, дабы таким путем иллюстрировать Ничтожность и малоценность ошаровской аргументации, то это еще вовсе не «fair play» и подобный прием борьбы прямо-таки неприличен. Ведь, где можно найти такой научный труд, который нельзя было бы уронить таким образом в глазах неспособной к самостоятельному суждению массы? И кто скажет, не пребывала ли «наука» до сих пор и в данном случае, как это случалось не раз, под властью упроченного привычкой гипноза, если она без всякой критической проверки считала рассказ Тацита подлинным? Пусть не забывают еще и того, в какой тесной связи со всем христианским пониманием истории стоит этот рассказ, и насколько заинтересованы были прежде всего религиозное воспитание и церковь в том, чтобы не могло возникнуть никакого сомнения в нем. Та страстная запальчивость, с которой званые и незваные в течение последнего года вступались за Тацита, проистекала во всяком случае не из чисто исторического интереса, а, скорее, из интереса веры. Разве не заслуга Германа Шиллера, что он обратил внимание науки на трудные для понимания пункты данного места у Тацита? Да и как нам объяснить себе, что в течение всего средневековья, по-видимому, никто не поинтересовался таким в высшей степени важным для истории и славы церкви местом у римского историографа; больше того: о его существовании только еще догадывались, пока, наконец, не прочитали его в единственном тогдашнем экземпляре Тацита, так наз. втором Медицейском кодексе, напечатанном около 1470 года в Венеции братьями Иоганном и Венделином Шпейерами, простыми копиями которого являются все остальные рукописи.

Правда, наши историографы имеют обыкновение вообще воспроизводить рассказ Тацита в несколько иной форме, не вдаваясь в серьезную критику 15,44 «Анналов»; так поступил недавно Домашевский в своей «Истории Римской империи» (1909 г.), не говоря уже о бесчисленных популярных изложениях истории. Да и вся наша историческая наука! со всем, что касается начал христианства и находится в связи с последним, все еще пребывает под роковым влиянием теологии и имеет обыкновение просто-напросто усваивать себе ее построения. В вопросе о происхождении христианской религии и об историчности Иисуса историческая наука до сих пор еще совершенно не принимала самостоятельного участия, — больше того: она прямо-таки рада, что не имеет, будто бы, надобности вступать в разбор этой щекотливой темы, как это с милой откровенностью высказывает даже Зеек: «Мы не имеем намерения изображать Иисуса в его человеческом виде и очерчивать его темную судьбу, т. е. задачи, которые, судя по состоянию предания, быть может, неразрешимы и, во всяком случае, еще не разрешены. Все вопросы, касающиеся возникновения христианства, столь трудны, что мы рады возможности и праву их обойти» (!). Правда, сомнение в подлинности признанных церковью писаний нового завета Зеек считает «в большинстве случаев неосновательным». Он доверяет также преданию относительно заметки Тацита и верит в историчность Неронова гонения на христиан. Между тем, что можно сказать на это, раз он, как то заведомо для всех, не вдавался в более близкий разбор этих вещей и, значит, свое суждение позаимствовал просто только из ходячего мнения, которое, возможно, является только простым предрассудком?

Поистине, Мы йе позавидуем ни «историческому уму», ни хорошему вкусу всех тех, которые желают уверить себя и других, что с одинаковым правом можно отрицать как историчность Иисуса, так и историчность Сократа, Александра, Лютера, Гете, Бисмарка и т. д., бытие которых доказано и засвидетельствовано совершенно иначе, чем историческое существование «богочеловека» евангелий[25].

Возможность различного толкования «Анналов» 44.

Так стоит вопрос о возможной подложности 15,44 «Анналов».

Ну, а как обстоит дело с доказательностью этого места, если мы даже признаем его подлинность и забудем о том, что уже отметили выше относительно его исторической ценности?

В противоположность Герману Шиллеру, Нейману и другим! историкам, Гарнак считает «несомненным», что упомянутое Тацитом гонение на христиан было действительно таковым. Несмотря на это, даже он высказывает мнение, что сообщение Тацита до сих пор еще «не совсем понятно», так как последний вначале введение в употребление названия «христиане» приписывает «черни», а затем сам же рассказывает, что «виновником имени» этого был Христос. «Если так, то в таком случае «чернь» сделала нечто само собой понятное, назвавши поклонников Христа «христианами»! Почему же Тацит название «христиане» отмечает в качестве «appellatio vulgi» (как прозвище, данное чернью)? Обстоятельство, действительно, весьма странное.

«Чтобы покончить с этими слухами, Нерон возложил вину на тех, кто были ненавидимы за мерзкие деяния, кого чернь называла христианами».

Между тем, Аидрезен, подвергнув новому изучению Тацитову рукопись, нашел и доказывает, что в ней первоначально стояло «chrestianos — хрестианами» и только впоследствии было переправлено на «Christianos — христианами», вслед же за тем написано «Христос», а не «хрестос». «Теперь все ясно!» — восклицает Гарнак. «Тацит говорит, что народ называет эту секту хрестианами, сам же он, опираясь на лучшее знание, подобно Плинию, пишет «христиане», молча исправляет то наименование, правильно называя «виновника имени» (auctor nominis) «христом» (christus)». А Бет уже торжествующе замечает по этому поводу: «Какую ценность для изощренного исторического взора исследователя приобретает свидетельство Тацита, — это показал Гарнак» (39). Таким образом стараются внушить, что название «хрестиане» надо понимать как употребляемую простонародную форму вместо «христиане» (сравни Вергилий и Виргилий), и что равным образом и Светоний на этом основании написал «хрестос» вместо «Христос». Но «хрестос» было, как уже отмечено выше, не только очень распространенным собственным именем: оно было также и в особенности именем египетского Сераписа или Озириса, который в Риме, как раз в низших слоях народа, пользовался большим почетом. Поэтому «хрестианами» могут называться как поклонники человек по имени «Хреста», так и поклонники Сераписа. Имя «хрестос» значит «добрый, благой». Таким образом, в имени «хрестиан» звучало бы качественное определение «добрых». Правда, говорят, народ дал это имя тем, которых ненавидели за их гнусности. Больше того: он дал им это прозвище, быть может, как раз потому, что их ненавидели за гнусности. Ведь, латинское выражение «quos per flagitia invisos vulgus chrestianos appellabat» допускает также и такое понимание, как это не раз и делалось в подобных случаях.

Как народ додумался до того, чтобы все же называть «добрыми» людей, которые в его глазах были заведомо злыми и негодными? Вели хоть раз согласиться с развиваемым здесь ходом мысли, то ясно, что в этом названии скрывалась ирония, насмешка: римский народ называл поклонников Сераписа-хреста «добрыми» потому, Что они, собственно говоря, были как раз противоположностью этому, В таком случае «хрестиан» можно было бы передать через выражение «милая братия», подобно тому, как в Париже подонки общества, (преступный сброд, обычно называются «апашами».

Из истории мы знаем, какой дурной репутацией пользовалась в Риме египетская чернь, состоявшая по большей части из александрийских элементов. В то время, как все прочие чуждые, введенные в Рим культы пользовались там самой широкой терпимостью, культ Сераписа и Изиды подвергался неоднократным преследованиям. Как мы знаем благодаря работам Кюмона, подкладкой этого служили не только политические мотивы — соперничество Рима с Александрией, но и, прежде всего, полицейские и этические моменты. Шаткая мораль, поскольку она стояла в связи с культом египетских богов, таинственные занятия их поклонников отталкивали римлян и возбуждали подозрение, что данный культ, может быть, направлен против государства. «Его тайные сообщества, вербовавшие себе членов, главным образом, из низов народа, под покровом религии легко могли превратиться в клубы агитаторов и гнезда шпионов. Все эти мотивы для подозрения и ненависти (!), без сомнения, гораздо скорее, чем чисто богословские основания, побудили к открытию гонения. Можно проследить, как последнее то потухает, то, снова разгорается, в зависимости от перемены направления в общей политике».

В 48 г. до нашей эры, согласно постановлению сената, были разрушены посвященные Изиде часовни, а в них изображения богов разбиты. В 28 г. нашей эры было запрещено александрийским божествам пребывание внутри городской черты (померил), — запрещение, которое семь лет спустя Агриппой было распространено на окружность в тысячу шагов расстояния от города. Больше того: в 49 году разразилась буря негодования над головами египтян по случаю скандальной истории, в которой были замешаны египетские жрецы, — буря, настолько сильная, что с поклонниками Сераписа обошлись самым безжалостным образом. Причем на этот раз несчастье затронуло также и евреев вследствие подобного же преступления одного из их единоверцев, но не по причине всеобщей ненависти к ним, а питому, что римских евреев, которые равным образом были по большей части выходцами из Египта и Александрии, смешали с александрийскими и причислили их к египетскому сброду — «хрестианам». Так, у Тацита мы читаем, что тогда было совещание о запрещении египетских и еврейских религиозных обрядов и что сенат постановил четыре тысячи вольноотпущенников, Зараженных этим суеверием, сослать на остров Сардинию На борьбу с тамошними разбойниками, в надежде, что сосланные там скоро погибнут благодаря нездоровому климату. Это подтверждает также и Иосиф Флавий в своих «Древностях». Вскоре после этого, при Клавдии, «был издан грозный, но безрезультатный сенатский декрет об изгнании из Италии математиков». Математиками, т. е. астрологами, являются опять-таки египтяне и египетские евреи, поклонники хреста, как об этом мы читаем у Фл. Вописка в письме императора Адриана к его родственнику Сервию: «Те, которые поклоняются Серапису, являются хрестианами, а те, которые называют себя священниками хреста, преданы Серапису. Всякий первосвященник евреев, самарянин, пресвитер хреста там в то же время является математиком, гадателем или знахарем. Даже патриарха, когда он приезжает в Египет, одни заставляют молиться Серапису, другие — хресту. Это — самый мятежный, ненадежный, суеверный человеческий род. Там существует только один бог. Ему поклоняются хрестиане, ему же евреи и все народы Египта».

Правда, в настоящее время это письмо вследствие его, якобы, вздорных и запутанных показаний о христианстве и христианах часто считается стряпнею четвертого века. Но и в таком случае оно подтверждает тесную связь между александрийскими евреями и египтянами, раз те и другие характеризуются в качестве математиков и хрестиан. Но не следовало бы показания о хресте и христианах слишком! поспешно относить к Христу и христианам, и не могла ли эта нелепица произойти только от того, что автор письма сам не мог ясно разобраться в обоих этих различных религиозных партиях и их божествах? А в таком случае и рассказ Тацита мог бы явиться результатом подобного Недоразумения и непонимания. Те «хрестиане», которых парод ненавидел за их мерзости и которых римский историограф причисляет ко всем гнусным и бесстыдным элементам, стекающимся со всех сторон в столицу, — они, вообще говоря, были вовсе не христианами, а поклонниками Хреста, т. е. египетским сбродом, «апашами» Рима, «огромным множеством», подлинными «ненавистниками рода человеческого», людьми, на которых Нерон слишком легко мог навлечь подозрение в поджоге, а их признание, что приписываемое им преступление было действительно ими совершено, поэтому не имеет само по себе ничего непонятного. Следовательно, «чернь» была права, называя их «хрестианами», что, как сказано, было двусмысленно и в тогдашнем Риме являлось употребительным насмешливым прозвищем. Тацит же, около 117 года, совершенно так же смешал их с христианами своего времени, как это сделал 14 лет спустя и император Адриан в своем письме к Сервию.

Вследствие этого он увидел себя вынужденным для пояснения вставить фразу: «виновник этого имени Христос» и т. д. и вывести их происхождение из Иудеи, смешивая отожествленных с ними александрийских евреев с евреями из Палестины. В таком случае сделалось бы понятным выражение «appellabat» — называла (вместо «appellat» — называет), каковое и Гарнаку кажется «странным»: возможно, что мы имеем здесь дело с употребительным в эпоху Нерона народным прозвищем, которое сам Тацит уже не понимал. А может быть, Приведенная фраза, где Христос называется виновником имени христиан, равно как и указание на Иудею, вообще вышли из-под пера не Тацита, а позднейшего христианина, который хрестиан Тацита считал тожественными с христианами, и, таким образом, все Нероново гонение на христиан так же покоится на огромном недоразумении, как и подтверждение историчности Христа с помощью римского историографа. В этом случае пролился бы также новый свет и на «chresto impulsore» Светония. Хрестом называется не только бог, но, как это часто бывает в античных религиях, это имя носит и его верховный жрец. Каким же образом, если и относительно волнений «евреев» при Клавдии речь шла бы о мятежном или преступном элементе столичного египетского сброда, подстрекаемом его жрецом, за это были изгнаны из Рима и «евреи»? Само собою понятно, что это еще не может служить единственно верным объяснением положения дел. Следует утверждать только одно, что вещи, возможно, могли происходить таким образом. А в таком случае рассказ Тацита остался бы совершенно неприкосновенным, все же не доказывая того, что он, по общему мнению, доказывает, а именно: факта Неронова гонения на христиан и существования исторического Иисуса. Во всяком случае, тогда все темные моменты показания Тацита нашли бы себе самое простое объяснение.

Кому приведенное здесь понимание 15,44 «Анналов» кажется неясным, !гот все же пусть видит пред собою стоящим роковой вопрос: хрестиане или христиане римского историографа действительно ли являются христианами в нашем смысле, или даже, быть может, их следует отличать друг от друга? Так Эдвин Джонсон хрестианами считает поклонников «доброго бога» (хреста), как называли гностики своего бога) в противоположность Яхве, в котором они видели злого творца мира евреев. Следовательно, он возводит это имя к секте, видя основателя последней в Симоне Волхве, который, якобы, жил в Риме во времена Клавдия, и последователи которого, как поборники одухотворенного иудаизма, были бельмом на глазу у верных закону евреев. В таком случае Тацит ненависть к христианам, которая одушевляла евреев его времени, перенес бы на эпоху Нерона, а хрестиан (гностиков) спутал бы с Настоящими христианами. Быть может, однако, это имя является только просто другим именованием мессианцев, и хрестиане Тацита являются возбужденными благодаря эсхатологическим (ожиданиям евреями, которые жили мыслью о близком конце мира, носились с дикой фантазией о скорой гибели мира через огонь и посему навлекали на себя подозрение в поджоге. Также и они могли, быть может, образовать «multitudo ingens» и быть изобличенными в «ненависти к человеческому роду», принимая во внимание то, как они в своем фанатизме открыто выражали свою радость при пожаре Рима, — больше того: возможно, даже сами принимали участие в поджоге. Но как бы то ни было, этим ни в коем случае ничего не было бы доказано в пользу историчности Неронова гонения на христиан. (Ведь, даже и в этом случае указание Тацита на Христа, как на основоположника этой секты, покоилось бы на (недоразумении, а именно на смешении наиболее глубоко охваченных своими чаяниями еврейских мессианцев с поклонниками того Христа, который, как слышал Тацит, был распят при Понтии Пилате.

О значении Пилата у Тацита заслуживающую большого внимания гипотезу высказал недавно А. Немоевский в своей книге «Gott Jesus im Lichte fremder und eigener Forschungen samt Darstellung der evangelischen Astralstoffe, Astralsszenen und Astralsysteme» (1910 г.). Согласно этой гипотезе, Пилат христианской легенды первоначально, вообще говоря, не был исторической личностью, а так как Всю историю жизни Христа в основе следует донимать астрально, то Пилат выступает там в качестве созвездия Ориона-Копейщика (лат. pilatus) с так наз. Стрелой-звездой или Копьем-звездой. При этом, так как, согласно греческим мифам, Копье очень велико и длинно, то в христианской легенде Орион фигурирует также под именем Лонгина (longus — длинный), а у Иоанна — в роли воина, копьем (греч. «Лонхе») прободающего бок Иисуса, Б астральном мифе Пилат убивает своим копьем висящего на кресте, Мировом Древе, т. е. Млечном Пути, Христа. Так, по мнению Немоевского, фантазировала христианская масса относительно Копейщика, Пилата, который, будто бы, был виновником смерти спасителя. Для Тацита же этого оказалось вполне достаточным, чтобы признать в пом наместника времен Тиберия, как он должен был быть известен римскому историографу из предназначенных для императорского двора книг Иосифа Флавия «Об иудейской войне». На самом деле, прокуратор Понтий Пилат играет в евангелиях такую странную роль и столь противоречащую образу исторического Пилата, нарисованному Иосифом, что все это очень хорошо могло базироваться на дополнительном и позднейшем введении исторической личности в мнимо историческую картину.

Если принять во внимание эти различные возможности толкования 15,44 «Анналов», которые все, по меньшей мере, столь же, — нет, даже больше — правдоподобия имеют на своей стороне, чем понимание этого места в обычном христианском духе, то уже на одном только этом основании рассказ Тацита можно не считать свидетельством в пользу историчности Иисуса. Больше того: следует сказать, что историческая наука, если принять во внимание всю важность данного места, до сих пор трактовала его прямо-таки с непростительной поверхностностью и легковерием. «Внехристианские свидетельства, — утверждает ф.-Соден, — могут привлекаться только в пользу историчности Иисуса и никак не против нее» (14). Истиной же является то, что они ни за, ни против, а попросту вообще ничего не доказывают. Посему прав И. Вейс со своей уже приводимой выше фразой. «Светская литература не имеет действительно доказательного свидетельства». Хорошо только то, что он и в этом умеет утешить себя. Ибо «что, вообще говоря, могли бы дать нам Тацит или Иосиф? Самое большее, они доказали бы то, что на исходе столетия в Риме были известны не только христиане, но и их предания, их миф о Христе. Когда же этот миф возник, и насколько он отвечал действительности, — обо всем этом, конечно, ни из Тацита, ни из Иосифа ничего извлечь нельзя» (91). В этом с Ним согласен даже такой строго верующий, как Дельбрюк: «Что за важность, Тацит ли это написал или нет? Он, ведь, по прошествии чуть ли ни целого столетия мог получить этот рассказ от тех, которые продолжали его рассказывать. Следовательно, для нас не имеет никакого значения, что это место историческое или же нет. Историческая личность Иисуса Христа доказывается лишь тем фактом (?), что первая христианская община признала своего спасителя в том, кого она некогда видела живым. Дальнейших исторических документов у нас нет».

Lucus a non lucendo (Методологически неправильно).

После всего этого кажется излишним входить в дальнейший разбор возражения, что раз ни один языческий писатель не дает несомненного свидетельства в пользу существования исторического Иисуса, то также ни один из них и не опровергает его. Данное возражение шатко уже по одному тому, что оно покоится на ложной предпосылке. Ведь, гностики II века своим докетическим пониманием фактически поставили под вопрос историческое существование Иисуса, т. е. они трактуют только о метафизическом, идеальном, а не историческом, реальном Иисусе Христе. Вся полемика христиан против гностицизма в сущности вытекала из того, что гностики оспаривали историчность Иисуса или же, во всяком случае, придавали ей второстепенное значение.

Впрочем, что дошло до нас из воззрений противников христианства? Разве церковь тщательно, с самого же начала, не придушила, уничтожила и сжила со света все то, что так или иначе могло быть для нее опасным? Разве она не дала сгореть антихристианским сочинениям Порфирия? Разве не сделалась жертвой Неистовства фанатиков и монахов в 391 г. драгоценная александрийская библиотека, в которой бережно хранились величайшие сокровища мысли древнего мира? Кто может сказать, что при этом не погибли все полемические сочинения против христианства? Если мы знакомы с сочинением Цельса, единственным связным опровержением христианства, то мы знаем о нем кое-что опять-таки только из критики его у Оригена. Само же это произведение относится ко второй половине II века и уже по одному тому не может служить доказательством. Да, наконец, было бы удивительным, если бы ни один язычник не оспаривал существования исторического Иисуса. К тому времени, когда начиналась языческая реакция против христианства, т. е. во II веке, история Иисуса отлилась уже в традиционные формы. Как иудеи, точно так же ц языческие авторы тогда в своей полемике против христианства базировались, да и могли базироваться, просто только на христианском предании. Архивные изыскания для установления фактов не входили в задачу древней историографии. «Интерес к исторической истине, как таковой, — говорит историк церкви, вроде Гаузрата, — вообще вряд ли существовал в древности, там преобладал .интерес к истине идеальной. Можно перечислить все случаи, когда античный писатель ставил вопрос: что произошло на самом деле и что исторически засвидетельствовано?». А если бы даже и пожелали произвести исследование относительно истинности евангельской «истории» и основательно разобрать дело, то после разрушения Иерусалима и рассеяния тамошних иудеев не могли бы найти ничего достоверного.

Наконец, если язычники не оспаривали существования Иисуса, то потому ли, что оно ео ipso было несомненно, или же потому, Что в ту эпоху это существование еще никем и не отстаивалось? На этот вопрос мы ждем ответа.

Противники спрашивают: если Иисус на был исторической личностью, то как могло случиться, что это существование никем не подвергалось сомнению? На это мы отвечаем вопросом на вопрос: допустим, что он был исторической личностью, но как прикажете нам объяснить себе тот факт, что не только Талмуд молчит об Иисусе, но и, если оставить в стороне евангелия, Пи одно произведение раннего христианства не сообщает нам ничего сколько-нибудь интимного из жизни этой личности? Обратите внимание на послания Павла! Что они не знают никакого особого факта из жизни Иисуса, — это будет показано в следующей главе. Прочтите остальные послания нового завета: послания Петра, Иоанна, Иакова, Иуды, послание к евреям; прочтите послание Климента в коринфянам, послание Варнавы, «Пастырь» Гермы, Деяния апостольские и т. д., — нигде, ни в одном из всех этих раннехристианских документов нет даже малейшего намека на настоящего человека Иисуса, на историческую личность Иисуса, как таковую, из чего можно было бы заключить, что авторы были сколько-нибудь осведомлены о ней. Его жизнь, как она описана в евангелиях, с ее человеческими чертами, по-видимому, совершенно неизвестна авторам названных произведений. Его речи, изречения едва ли кое-где приводятся, да и то, где это имеет место, как, напр., в послании Иакова или учении 12 апостолов, они приводятся не как речи Иисуса. Не чувствуется, что названные документы вообще знают исторического Иисуса, а что, быть может, можно было бы привести против этого, вроде места из предполагаемой речи Петра (Деяния, 10,38), то оно столь явно относится к позднейшей переработке и, кроме того, столь нелепо, что на нем не стоит и останавливаться.

Древнейшая христианская литература знает Иисуса-бога, богочеловека, небесного первосвященника и спасителя, метафизическое существо — духа, которое сошло с неба на землю, приняло на себя человеческий образ, умерло и воскресло, но настоящего (человека Иисуса, любвеобильного проповедника прекрасных нравственных наставлений, «единственную в своем роде» личность протестантского либерализма, она вообще не знает, а потому не имеет значения также и возражение, что существование таковой личности в те времена никем не подвергалось сомнению. Все те, кто придают значение отсутствию такого сомнения, предполагают прямо, без околичностей, правильность либерально-теологического взгляда на возникновение христианства. Однако, если все это предположение ложно, если историзация образа Иисуса является только продуктом сравнительно более позднего (времени (первой половины II века), то отсутствие более раннего сомнения противников в историческом существовании Иисуса само собою понятно. Во всяком случае методологически неправильно, «lucus a non lucendo», из того обстоятельства, Что, якобы, никто не высказал сомнения в существовании Иисуса, выводит факт этого существования.

Раз светская литература дает категорический отказ свидетельствовать в пользу исторического Иисуса, то остается в качестве поруки за него привлечь все то, что, якобы, сохранилось и дошло до нас от его времени и окружающей его обстановки. Ведь, все же в городе Трире до сих пор еще находится священный хитон Иисуса, из-за которого, говорят, римские солдаты у подножия креста метали жребий. В Латеране, в Риме, еще существует лестница, по которой, говорят, Иисус всходил к дворцу Пилата. Бесчисленные куски креста также все еще свидетельствуют о трагедии на Голгофе, а затем неисчислимое количество святых гвоздей, губка с уксусом, платок Вероники, пелены, в которых спасителя положили в гроб, пеленки младенца Иисуса и, last not least, его священные препуции (крайняя плоть). Поистине, «исторических документов» более, чем достаточно, — но крайней мере, для тех, кто желает верить! Нужно только искать такие «документы» не в литературе, а в церквах, часовнях и прочих «священных местах», где они свою «подлинность» доказывают «благодатью», каковая проистекает от них в кассы церквей. Но с обыкновенными свидетельствами светской литературы пусть к нам не подходят, — как говорит Вейнель, — это значило бы подтасовывать факты. То безобразие, которое проделывали теологи с этими свидетельствами, заслуживает, наконец, самого беспощадного обуздания раз и навсегда. Со своей стороны, во всякой попытке подкрепить существование исторического Иисуса с помощью так наз. светских свидетельств мы видим только проявление интеллектуальной недобросовестности или же жалкой поверхностности.

Свидетельство Павла.

Чем менее светские свидетельства говорят в пользу историчности Иисуса, тем более, конечно, возрастает у защитников ее интерес к тому свидетельству, коим реальное существование Иисуса устанавливается самым недвусмысленным образом. Таковое недвусмысленное свидетельство, согласно общепринятому мнению, находится в так наз. посланиях апостола Павла. Посему для теологов Павел является настоящим «piöce de resistance» их веры в Иисуса. Он слывет «самым надежным фундаментом», «главою угла», «несокрушимым краеугольным камнем», «неоспоримым доводом» в пользу того, что Иисус действительно жил, был распят, Погребен, а может быть, и воскрес. Больше того: историческая теология так самоуверенно держит себя в св тем убеждении в абсолютной доказательности этого свидетеля, что, по ее мнению, всякое сомнение в историчности Иисуса может быть приведено к молчанию простым указанием на Павла. Бет в этом отношении называет его «чрезвычайной инстанцией» (35). У него Павел вместе со светской историей (!) слывет за «неоспоримое свидетельство» в пользу историчности Иисуса. Он, подобно Вейнелю, не может даже представить себе, чтобы кто-нибудь мог серьезно отбрасывать это свидетельство Павла, не сочтя посланий самого Павла подложными. Да и фон- Соден о Павловых посланиях говорит следующее: «Они дают такое веское свидетельство в пользу исторического Иисуса, что до Древса никто еще не отважился отрицать историчность Иисуса, Не оспаривая в то же время подлинности этих Павловых посланий». «Древс, — говорит Бет, — в данном случае действительно должен предстать пред трибуналом своей собственной теории в качестве обвиняемого в нерадении и недосмотре, так как он пропустил подлинность некоторых посланий Павла да и не позаботился поставить под знак вопроса историческое существование Павла. В действительности же он, дабы достигнуть своей цели, не нарушая своих принципов, и ослабить все свидетельства за Иисуса, должен был бы приняться также и за существование Павла». И вот этот книжник надеется, что Древс этот пробел заполнит, «дабы оправдаться перед лицом своих принципов». Только в таком случае, по его мнению, Древс имел бы возможность всю бее исключения Павлову литературу объявить подложной и отнести ее к такому позднему времени, что во всем ее содержании мог бы видеть только продукт фантазии, как он это уже делал».

Я очень признателен моему противнику за совет и приму его к сведению. Ведь, он, без сомнения, в этом прав: если образ Павла является только выдумкой второго века, то приписываемые ему под именем Павла, современника Иисуса, послания не подлинны и не могут служить доказательством в пользу существования Иисуса. А если, с другой стороны, существуют, «Вообще говоря, подлинные Павловы послания, то в таком случае они являются литературным свидетельством из самых первых годов христианства, совпадая с остальными свежими и неокостеневшими благовествованиями об Иисусе, совпадая с представлениями первых христианских общин». Это — правильно, как дважды-два — четыре. Так же правильно и то, что посланиями Павла доказывается, во всяком случае, существование какого-то Иисуса, даже какого-то человека Иисуса. Вопрос только в том, насколько это свидетельство доказывает также и историчность его, т. е. действительно ли человек Иисус Павловых посланий понимается ими как некий исторический индивидуум, как таковой, который существовал в совершенно определенное время, в определенном месте, при определенных, исторически доказуемых условиях, и этот вопрос остается открытым даже в том случае, если эти послания следовало бы считать подлинными, а их написание относить к самым первым годам христианства. Об этом различии, по-видимому, не подозревают ни Бет, ни его коллеги-теологи. Поэтому сделанный по моему адресу Бегом упрек в «недогадливости» я должен вернуть обратно, по адресу его самого и его единомышленников. По мнению Бета, как раз на основании авторитета Павловых посланий «с несомненностью установлено, что этот апостол около 35 года благодаря надежным рассказам жителей Иерусалима, из бесед в кругу своей фарисейской секты получил сведения об историческом Иисусе, каковые, подкрепленные его собственным религиозным переживанием, сделались фундаментом его проповеди, основным фондом его апостольского сознания и памяти. Существование проповедующего и пишущего послания апостола Павла подтверждает, что он, несомненно, знал об Иисусе, который разносил свое учение по иудейской стране и евреями был распят на кресте». Таков же был смысл и той речи, которую И. Вейс произнес на маннгеймском собрании протеста: «Всякий знает, что Павел до своего обращения гнал назареян, — почему? Потому что они утверждали, — а это в его глазах было преступлением, — что распятый Иисус из Назарета был мессией. По рассказу Деяний апостольских, он присутствовал при споре Стефана с евреями об этом Иисусе и его учении, он был очевидцем: мученической смерти Стефана. Конечно, он и сам принимал участие в прениях с последним, во всяком случае, он доподлинно знал, о чем шла речь. И этот гонитель назареян, говорят, ничего не знал об Иисусе?» (9).

Да, теперь нет сомнения, что если Иисус был историческим индивидуумом и если события в Иерусалиме разыгрывались так, как повествуют о них евангелия и Деяния, то Павел, если только он тогда находился в этом городе, должен был также знать и об историческом Иисусе. «При дебатах, например, в эллинистической синагоге в Иерусалиме, — как утверждает и Вейс, — о личности и учении Иисуса ежедневно должно было доходить до ушей также Павла то одно, то другое». Но вот, подлинны ли новозаветные рассказы об Иисусе и Павле, — это, ведь, еще большой вопрос. По моему мнению, такого знания об историческом Иисусе, какое Вейс и Бет приписывают Павлу, из посланий последнего вывести нельзя. Да и где же можно в них хоть что-нибудь прочитать о том, что Иисус «разносил свое учение по иудейской стране», что он, — сам апостол, — вместе с иудеями принимал участие в прениях об Иисусе и при этом ссылался на историческое событие? А если Бет утверждает, что Павел, говоря об Иисусе, которого он «во плоти» не знал и которого в качестве своего сына сам бог «открыл» ему, тем самым косвенно хочет доказать, что другие говорили об Иисусе на основании собственного опыта, то я, при всем моем желании, никак не могу такого доказательства вычитать из приводимых слов Павла. Ведь, прежде следовало бы доказать, что «знание в теле» (2 коринф., 5,10) относится к личному опыту «других людей».

1. Вопрос о подлинности Павловых посланий.

Самым простым выходом, конечно, являлось бы прямо объявить Павловы послания подложными и тем самым, недолго думая, отвергнуть их достоверность в вопросе о существовании исторического Иисуса. Понятно, это было бы весьма желательно для теологов, и гневные нотки слышатся, когда они выражают удивление тому, что я этого не сделал. Для теологов, если говорить о германских теологах, подлинность, по крайней мере, четырех больших и главных посланий: 1) к римлянам, 2) к галатам, 3-4) обоих к коринфянам, пока еще столь несомненна, что они всякое оспаривание их подлинности, без всякой околичности, считают праздным и полагают, что подобное сомнение «не заслуживает серьезного внимания». Посему для них это послужило бы великолепным средством заранее дискредитировать всю тенденцию «Мифа о Христе» в глазах массового читателя и всех тех, кто слепо верует в профессоров теологии. На самом деле, кто теперь читает Бруно Бауэра «Kritik der paulinischen Briefe» («Критика Павловых посланий», 1852 г.), где была сделана первая попытка доказать неподлинность всех приписываемых Павлу посланий? Теология так долго замалчивала этого неудобного для нее автора и своими неблагоприятными отзывами о его труде так отпугнула от него читателей, что составилось мнение, что его и дальше так же спокойно можно игнорировать. А если швейцарец Штек в основательном и ученом исследовании признал послание к галатам подложным (1888 г.), то конечно, это было не что иное, как «тяжкое заблуждение критики», «слишком далеко заходящий критический радикализм», на котором не стоит долго останавливаться. Мало опасной является и критика англичан (Эдвина Джонсона, Робертсона, Уайттэкера), ибо знание английского языка предполагается только у сравнительно немногих. А если даже в Голландии целая собственная теологическая школа тридцать лет работает над доказательством подложности Павловых посланий, то стоит ли беспокоиться об этом немцам? Голландский язык является таким, который нигде Не изучается в университетах. Следовательно, можно быть вполне уверенным, что не слишком-то многие займутся обстоятельным изучением работ голландцев и получат о них более правильное представление. И разве не приезжают к нам голландцы для того, чтобы на «всемирном конгрессе, посвященном «вопросам свободного христианства и религиозного прогресса», воздать благодарность немецкой исторической теологии за те отличные заслуги, которые она оказала всему цивилизованному миру? Подобные вещи выслушиваются всегда слишком охотно.

Пусть прочтут только, как немецкие теологи отзываются о своих голландских коллегах! По словам Бета, «амстердамец Ломан дал великолепный пример, как можно брать с потолка довод за то, что Павел только во втором веке был придуман в качестве проповедника универсального христианства». По мнению Юлихера, показателем «отсутствия критики» является сомнение в принадлежности апостолу Павлу фигурирующих под его именем посланий, — отсутствием критики, «которое с легким сердцем позволяет по поводу таких памятников так же спокойно, как и о какой-нибудь вавилонской печати, кричать свое: «Поддельно!», не усматривая здесь никакой качественной разницы», и он ставит на нем столь же изящный, сколь и уничтожающий штемпель о том, что оно годно только на «работу» в «Ахероне под землей» (25). Тем самым он осуждает не только одного Иенэена, но и голландцев.

Впрочем, о работах голландцев теологи, очевидно, не имеют или никакого, или же только весьма поверхностное представление. Ведь, фон-Ооден пишет: «Конечно, еще никто не пытался отнести происхождение этих посланий ко второму веку» (29), а И. Вейс поясняет: «Как известно (?!), авторство посланий отнято (отсуждено) от апостола Павла голландской школой и Кальтгофом; причем какой-нибудь мало-мальски убедительной гипотезы об их ином происхождении, хронологии, различных наслоений в них, словом, всего того, что обычно должно быть при этом выяснено, конечно, нет» (97). Но неужели! Вейс и ф.-Соден не знакомы с ван Маненом, «Послание к римлянам» которого существует в превосходном немецком переводе Шпейера, и точное указание на содержание остальных работ которого дал англичанин Уайттэкер в своей книге «The origins of christianity»? А если они с ним знакомы, то в таком случае как они могут писать вышеприведенные слова, так как, ведь, как раз ван Маненом самым обстоятельным образом проделано было вое то, чего, по их словам, они не находят в работах отрицающих авторство Павла? На самом деле, конечно, исторической школе в Германии нужен подлинный Павел, как неопровержимый свидетель в пользу существования исторического Иисуса, а потому ей необходимо игнорировать голландцев, и вот почему, по ее мнению, только некритические и взбалмошные головы могут быть у тех, которые осмеливаются сомневаться в достоверности этого свидетеля.

При таком положении дела я в своем «Миф о Христе» сделал попытку разобрать свидетельство Павла просто независимо от вопроса о подлинности приписываемых ему посланий. Либеральная теология поставила мне это в счет как верх глупости и «неметодичности», между тем как правоверный Бет счел это «близорукостью», а другой положительный теолог, именно Дункман, превознес это как доказательство моей «глубокой методологической мудрости» . «Следует воздать честь Древсу, — говорит Дункман в своей статье «Der Kampf um die Christusmythe», — что он устоял против искушения на пользу своего тезиса о неисторичности Иисуса отнести в царство мифов и сказок также личность и труды апостола Павла. Подобным радикальным средством думал помочь себе, напр., Кальтгоф, ибо без этого у него выходит, что Павел является даже слишком надежной порукой в историчности Иисуса. Если Древс устоял против этого и даже в этом разошелся со всей крайней теологической школой голландцев Штоком, Ломаном (так!), то в этом пункте он обнаружил поразительно здравый смысл». Увы! Я должен отклонить эту похвалу, так как мне не приходило и в голову безоговорочно признавать подлинность Павловых посланий и «расходиться» с голландцами. Весь щекотливый вопрос о подлинности Павловых посланий я просто только по тактическим соображениям обошел и оставил открытым, так как он для данной проблемы мне казался неважным. Ну, а теперь, после таких противоречащих друг другу суждений, вроде вышеприведенных, я, право, не знаю, поступил ли я умно, или же совершил глупость. Да на самом ли деле является «методологическим промахом» при обсуждении вопроса, какую ценность в пользу существования исторического Иисуса представляет свидетельство Павла, обходить вопрос о подлинности посланий? И, вообще говоря, зависит ли от применяемого мною метода или, быть может, даже от отсутствия у меня какого бы то ни было метода, то обстоятельство, что я в своих исследованиях пришел к другому выводу, чем так наз. критическая теология?

2. Метод при изъяснении Павловых посланий.

В борьбе вокруг «Мифа о Христе» много говорилось о («методе». Так, по заявлениям одних, моим методологическим промахом было то, что я, вместо того, чтобы самому проработать источники, пользовался результатами других, при этом особенно либеральные теологи возмущались тем, что я оружие для борьбы ö ними позаимствовал из их же собственного арсенала, или, — по вежливому выражению учтивого, как всегда, Вейнеля, — в моей книге правильно только то, что мною «списано» (6). При этом умышленно не замечали, что я меньше всего ставил своей задачей религиозно-историческое исследование приблизительно в духе Узенера или Дитериха. Вся моя задача сводилась к тому, — как то и было отмечено в предисловии к «Мифу о Христе», — чтобы хоть раз собрать воедино те доводы, которые дают право на отрицание существования исторического Иисуса. «Полная зависимость от других ученых», в которой упрекает меня Вейс, тем самым была признана мною самим, но, конечно, зависимость в том смысле, как и всякий, кто ставит своей задачей представить в сжатом виде всю массу отдельных работ в определенной области и сделать из них свои выводы, «вполне зависим» от других ученых. А если, говорят, «методически неправильно», что я подобрал только таких авторов, которые для меня подходят и выгодны, следовательно, говорят, поступил «не объективно и пристрастно», то мне хотелось бы знать: а что, теологи, пытаясь нарисовать образ своего Иисуса, поступают ли иначе, и тот способ, с каким они при этом изволят Не обращать внимания на отрицающих исторического Иисуса и-подлинность Павловых посланий, является ли показателем их объективности и беспристрастия? «Некритически, — как ядовито было сказано, — при своем выборе соответствующих авторов я во всяком случае отнюдь не поступал, разве только если «некритическим» называется то, что я, естественно, должен был спрашивать совета не у тех авторов, которые в «критической теологии» по весьма понятным причинам слывут таковыми, и должен был работы исторических теологов мерить иной меркой, чем той, к которой привыкли эти господа[26].

Или, быть может, недостаток моего метода заключается в том, что часто там, где мне вопрос кажется нерешенным или сомнительным, я пользуюсь из осторожности выражениями, вроде «кажется», «вероятно», и т. д.? Но произведение, вроде Арно Неймана «Jesus, wie er geschichtlich war» (1904 г.), высоко ценимое в либерально-теологических кругах и не раз приводимое мне либеральным лагерем в качестве «образцового», как отмечает сам автор, «все пересыпано выражениями осторожности» И кишит «возможностями». Если в уверенности и отважности утверждений должно заключаться преимущество «метода», то, конечно, в этом отношении пальму первенства я должен уступить исторической теологии, ибо решительности, в рода той, с какою ее представители обычно устно и письменно сопровождают свои часто очень спорные утверждения и гипотезы словами: «несомненно», «верно», «доказано», и т. п., я во всяком случае не всегда могу обнаруживать в моем изложении. А, впрочем, как согласовать эту частую сдержанность суждения, которую мне вменяют в промах, с тою «необыкновенною самоуверенностью», которою, по словам Вейнеля, я обладаю (13)? Однако, также и господин Вейс полагает, что может констатировать у меня таковую, раз он говорит, что недостаток в необходимом научном аппарате я заменяю «уверенным и отнюдь не скромным выступлением» (Маннейгемская речь, 6). Но Вейс в этом отношении, явно, вполне зависим от суждения и отзыва вышеназванного теолога, так как сам он никогда не присутствовал ни на одной моей лекции.

Некоторые порицали меня за мой метод потому, что некоторых авторов, на которых они как раз имеют обыкновение ссылаться, я или вообще не использовал, или использовал, но не в достаточной степени, или же не довольно цитировал; так порицали меня ученики Узенера и Дигериха. Другие полагали, что меня вообще следует лишить права рассуждать о богословских вещах, потому что я сам не работал в области теологии и по сей причине, конечно, не располагаю мелочными познаниями теолога. «Ничего не поделаешь, — восклицает Вейс усвоенным им против меня тоном нравственного возмущения, — кто хочет судить в этом деле, тот должен участвовать в работе; он должен познакомиться хотя бы с методом, по которому ведется работа!» (96).

Ну, с методом критической теологии я теперь знаком. Да и как не быть знакомым с ним, раз Бет и сам Вейс из своего метода относительно Павла не сделали никакого секрета!

Историческая теология усматривает в Павловых посланиях исторического Иисуса потому, что она хочет найти его в них, — больше того: она должна найти, ибо в противном случае все ее искусное построение истории возникновения христианства должно будет висеть в воздухе без всякой опоры. Она признает не только истинность евангельских рассказов об Иисусе, но, без всяких околичностей, и истинность всего того, что сообщают Деяния апостольские о Павле; а так как этого апостола она считает автором посланий, то, конечно, она с легкостью признает, что эти вещи доказываются Павловыми посланиями. Относящиеся к Иисусу выражения этих посланий она переносит на исторического Иисуса, потому что в реальности его она убеждена раньше всякого исследования, из евангелия, и, следовательно, ей даже в голову не приходит мысль трактующие об Иисусе места в посланиях отнести к другому, а не к своему, т. е. историческому евангельскому Иисусу. И она упрекает в «отсутствии метода» всякого, кто придает этим местам иной, а не излюбленный ею смысл, потому что применяемый ею метод, каковой она поэтому и почитает единственно правильным, подтверждает ее предвзятое понимание.

Следовательно, историческая теология со своим исследованием подлинности Павловых посланий и их свидетельством в пользу исторического Иисуса вращается в заколдованном кругу.

Поистине, утверждение, что в основе посланий Павла лежит существование исторического Иисуса, является вовсе не результатом, а предпосылкой ее метода. Оно совершенно независимо от этого метода. В данном случае метод исследования подбирается сообразно сделанной предпосылке, сообразно ставимой цели. Но если говорят, что исследователю разрешается выставить в качестве предпосылки существование исторического Иисуса и это предположение проверить методом, то, равным образом, не может быть также доказательством пристрастия и предубеждения стремление выяснить вопрос на основании противоположного предположения, тем более, что в конце концов оказалось, что все старания в первом из указанных смысле не приводят ни к какому удовлетворительному результату.

Историческая теология до сих пор была озабочена истолкованием предания в смысле своего исторического Иисуса! и при этом запуталась в лабиринте трудностей, противоречий и неразрешимых загадок. Мы ставим пред собою вопрос: но объясняются ли существующие документы и лучше, и проще в противоположном смысле, и вообще, есть ли необходимость предание понимать исторически? На чьей стороне при этом истина, это определяется не исходным пунктом исследования, а тем, какое из этих двух пониманий-толкований легче согласуется с фактами. Но ни в коем случае нельзя этот метод считать ошибочным потому, что на основе иной, чем у теологии, предпосылки, мы приходим к иным выводам; наш образ действия нельзя клеймить как «заблуждение» или во имя «разумного» исследования и науки протестовать против него, если мы при изучении новозаветных документов пришли к отрицанию историчности Иисуса, пока не доказано, что сама наша предпосылка нелепа.

3. Доводы в пользу историчности Иисуса у Павла.

Исходным пунктом и предпосылкой Павлова учения об искуплении является отношение человека к закону. Последний искони дан богом людям для их спасения. Закон должен был указать людям, что греховно. Он должен был пробудить в них понимание зла и показать им путь к улучшению. Он должен был, по выражению Павла, служить им в качестве воспитателя и наставника в праведности. В действительности же он оказался как бы проклятием для человечества и вместо того, чтобы спасти людей, только еще глубже погрузил их в рабство зла и греха. Тогда бог сжалился над людьми и послал им Христа, своего «сына», дабы он снял с них иго закона. Исконно сверхземное существо, пребывавшее в боге и принимавшее участие в миротворении, Христос, по приказанию своего отца, небесную славу переменил на земную бедность и убожество, дабы в образе раба, последнего человека среди людей, сойти на землю для спасения смертных. Добровольно, ради спасения людей, он сам предал себя на крестную смерть. И то, чего до сих пор не могла свершить никакая жертва отдельного человека, пред чем закон оказывается бессильным, — полное освобождение от оков греха и смерти, явившейся в мир вместе с грехом, — все это осуществила жертвенная смерть того, в ком, так сказать, в одном лице выразилось существо всего человечества. Своею смертью он умер за смерть всех. Своим воскресением он победил смерть вообще. Чрез отрицание и уничтожение своей человеческой природы в смерти богочеловек снова вернул себе свою подлинную божественность. Сбросив с себя телесную оболочку, снова вернувшись в просветленном образе, как чистый дух, к своему извечному отцу и снова воссоединившись с ним, он дал людям пример того, как они могли бы через самопожертвование своей собственной телесной личности начать делаться достойными своей истинной сущности.

Больше того: своею смертью он дал им средство к освобождению от уз самой плоти, он вывел их за пределы земного и даровал им вечную жизнь в отце и с отцом. Теперь, если человеку нужно только войти с ним в личную связь, внутренне соединиться с ним, верою, так сказать, присвоить себе его искупительную жертвенную смерть и слиться с ним (сораспяться со Христом) и хранить это через любовь к людям, то он делается также участником в прославлении Христа и тем самым достигает спасения. Тем самым закон перестает предписывать ему свои правила поведения. Через свое воссоединение с Христом человек умер для закона и освободился из-под его власти. Демоны, под властью которых он раньше томился, больше не имеют силы над ним. Жизнь, которою он здесь, на земле, обладает только условно, он получит на небе среди лучших условий. Так Христос является «посредником» между богом и миром, уничтожив разлад между ними обоими. Так он является «целителем», исцеляющим недуги земной жизни — телесные и духовные; «спасителем» от мрака земного бытия и смерти; «богочеловеком» — истинной основой и целью всей религиозной деятельности.

Кто беспристрастно рассматривает это представление, тому вряд ли придет в голову, что здесь речь идет о внешнем историческом событии, об исторической личности. Ближе всего, быть может, эта идея подходит к гностикам, но прежде всего, к александрийской религиозной философии Филона, старшего современника Павла, и к его идее Логоса, как она позднее слилась в евангелии Иоанна с верой в Христа. У Павла Христос является другим именем для идеи человечества, кратким, но всеохватывающим выражением для идеальной совокупности всех людей, которая вместе с тем представлена в нем в виде личного существа. Как раз так Филон мыслит себе полноту божественных идей олицетворенной в образе Логоса, «посредника», «сына божия» и просветителя мира, и сливает воедино Логос с идеальным человеком, идеей человека. И как Христос делается плотью и принимает образ человека, так и филоновский Логос нисходит из своей сверхчувственной области и вступает в чувственный мир, дабы, как сила добра и освободитель от греха, привлечь к себе людей и вернуть их в их настоящее отечество, царство небесное, к их божественному «отцу».

Эта идея спасения людей через «сына» высшего бога стара и была широко распространена в древнем мире. Еще в вавилонской религии спаситель Мардук посылается своим отцом Эа на землю, дабы спасти людей от их душевных недугов и нравственной гибели. Греки подобных обожествленных «сынов» и благодетелей человечества чтили в Геракле, Дионисе, Язоне или Язие (греческая форма имени Иисуса), которые тоже, согласно небесному повелению, способствовали спасению людей, а после своей преждевременной и насильственной смерти удалялись в круг блаженных.

Особенно эта вера процветала в религиях Передней Азии и Северной Африки. Там, в таинственных культах, так наз. мистериях, чтили страждущего за человечество, умирающего и воскресающего бога: фригийцы — Аттиса, сирийцы — Адониса, египтяне — Озириса. В мандейских или гностических сектах, которые около начала нашей эры в стороне от официальной религии придерживались своеобразного идеала благочестия и к которым, по-видимому, в более широком смысле принадлежала также и еврейская секта ессеев, вера в божественного спасителя и божественного посредника стояла в центре религиозного мировоззрения. Да и иудейская апокалиптика того времени, жившая ожиданием скорого светопреставления, склонялась к этой идее и сливала образ божественного посредника с идеей мессии, чаемого освободителя Израиля от политического и социального гнета. Под гностическим именем «сына человеческого» выступает пред нами спаситель у пророка Даниила. При этом идея страждущего и умирающего искупителя стояла в несомненной связи с явлениями природы. Она выросла из рассматривания судеб солнца или луны, в подъеме и спуске их пути, во временном уменьшении, исчезновении и новом появлении их на небе, в связи с переживаниями ежегодно умирающей и оживающей природы.

Эта идея жила в вере в божественного сына и спасителя, который жертвует собою за своих, подвергается смерти, спускается в подземное царство, борется с адскими демонами, спустя короткое время поднимается из могилы и несет с собою миру новую жизнь. Больше того: даже израильские пророки обнаруживают влияние этого представления.

В 53 главе Исайи[27] мы встречаемся с образом так наз. «страждущего раба божия», который подвергается осмеянию, презрению и приносится в искупительную жертву за грехи своего народа, но со славою воскресает и достигает небесного величия. Конечно, пророк в данном случае имел в виду непосредственную участь своего народа и видел в последнем всеобщую искупительную жертву за остальное человечество. Но Гункель правильно заметил, что в указанном месте в основе, на заднем плане, стоит образ страдающего и умирающего спасителя. Больше того: Грессман 53 главу прямо возводит к происходящей из мистерий «культовой песне», которая пелась мистами — «посвященными» — в день смерти божества, и он убедительно и наглядно выявляет мистериальный характер всего данного места пророка Исайи.

3.1. Наивные доводы.

«Миф о Христе» в 53 главе Исайи видит подлинный зародыш христианства. На ней покоится вера христиан в то, что чаемый иудеями мессия уже явился в человеческом образе и рабском уничижении и принес себя в жертву за грехи своего народа, дабы тем самым осуществить условие, без которого не могло наступить вожделенное «царство божие»: полную праведность перед законом и очищение от грехов израильтян. В самом факте его земного появления они видели залог скорого пришествия мессии во всей его небесной славе, а через слияние образа «раба божьего» с образом «праведника» в «Премудрости Соломона» укреплялась их вера в близость страшного суда, когда праведники будут взяты на небо, грешники осуждены на вечные муки. Павел расширил и углубил это представление тем, что ввел его во всеобщую идейную связь и сделал из него метафизические выводы. Он яснее обработал языческую идею страдающего, умирающего и воскресающего божественного спасителя, как она должна была быть знакомой апостолу непосредственно на его киликийской родине, и оживил ее привнесением духа античных мистериальных религий[28]. Отсюда получается то, что для возникновения Павлова учения об искуплении считаемый историческим факт распятия Иисуса не был безусловно необходим, а весь вопрос сводится к тому, содержат ли вообще указание на исторического Иисуса дошедшие до нас под именем Павла послания. Отрицательный ответ, к которому при этом пришел «Миф о Христе», привел теологов в страшное возмущение.

Как, — взывают они в один голос, — Павел ничего не знал об историческом Иисусе? Его Иисус христов был только «идеальным существом», голой «идеей» богочеловека, который сам пожертвовал собою? Итак, позади находящегося в центре Павлова мировоззрения факта крестной смерти и воскресения Иисуса Христа не стоят ни историческая личность, ни действительное событие? «Более превратное толкование трудно и высказать, — замечает Вейс, — и тем самым Древс доказывает, что он посланий Павла не понял или не может понять» (Маннг. речь, 9). Больше того: милый, как всегда, Бет из этого делает даже тот вывод, что я вообще-то их «не читал», а в проводимом «Мифом о Христе» взгляде видит «пример теологического рутинерства автора». А в то время, как Вейс все же, по крайней мере, признает, что, по Павлу, Иисус является небесным первым и идеальным человеком, который, согласно Платону, представляет в себе полноту отдельных человеческих особей, и считает это только одной стороной дела, — Бет, по-видимому, отрицает даже и это.

Или, быть может, не Христа Павел изобразил в виде реального человека? Разве не требует, — спрашивает ф.-Соден, — «его понимание спасения через Христа полной человеческой природы последнего? Бог послал своего сына в образе грешной плоти ради греха и осудил грех во плоти». Апостол говорит о «крови» Христа, чрез которую люди получают оправдание. «В красочных словах рисует он коринфянам вступление Иисуса в человеческое бытие, как пример того, чтобы они были щедрыми при собирании денег для первых христиан». «Ибо вы знаете благодать господа нашего Иисуса Христа, что он, будучи богат, обнищал ради вас, дабы вы обогатились его нищетой», и еще более красочно (так!) рисует он филиппийцам образец смирения: «Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе. Он, будучи образом божиим, (не почитал хищением быть равным богу; но уничижил себя самого, принял образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек». Как Древс при наличии таких речений (к которым впрочем Вейс присоединяет еще указание на праведность, любовь и послушание Иисуса) будет отстаивать свою фразу: «вся земная жизнь Иисуса для Павла вполне безразлична»? (32 сл.). К сожалению, несмотря на это поучение со стороны теологов я, как и раньше, должен остаться при своем прежнем мнении. Ведь, что доказывают приведенные речения? «Что для Павла дело заключается в человеческом бытии его Христа, притом в смысле не идеала человечества, а подлинного человеческого существования» (Соден, 31). Конечно. Но где и когда я отрицал это? Разве как раз краеугольным камнем моего понимания не является то, что, согласно древнехристианскому и Павлову взгляду, подлинному пришествию мессии предшествует появление его в человеческом образе, что, конечно, нечто совершенно иное, чем приписывает мне Вейнель, а именно, что Павел имел тенденцию «из божественного существа сделать исторического человека». Согласно Исайе, не бессилие бога, а грех народа был причиной того, что бог медлит с исполнением своего обетования о мессии. А в 53 главе пророк высказался о «рабе божьем», который берет на себя грехи людей и тем их «оправдывает». Если хоть раз этот образ раба божьего и праведника был поставлен в связь с мессией, и возникло представление, что раба божия следует понимать в смысле не народа Израиля вообще, а отдельного индивидуума, жертвующего собою за людей, подобно тому, как в язычестве первоначально отдельный человек должен был ежегодно приносить себя в жертву за всех, — то было само собою понятно, что жертвующий собою индивидуум должен был не только носить вообще человеческие черты, но и быть реальным человеком, ибо в противном случае он не мог бы искупить человеческие грехи. Согласно широко распространенному мнению древности, только человек мог брать на себя вину других людей. Только в качестве человека в «Премудрости Соломона» понимался «праведник», называющий себя «рабом божиим» и считающий «отцом» своим бога. Впрочем, ведь, также и страждущий «раб божий» Исайи охарактеризован столь неоспоримо в качестве человека, что даже столь решительное возведение этого образа в сверхземное и метафизическое достоинство, каковое проделал Павел, все же не могло затушевать его человеческих черт. Вопрос только в том, являются ли эти черты чертами реального, т. е. исторического человека, или же в определенный момент истории на землю сошло небесное существо, которое, по учению Павла, явилось в качестве человека.

Теологи допускают это без всяких околичностей. Быть человеком у них значит быть исторической личностью. Если Павел говорит, что бог-отец «воздвиг» своего сына и для спасения людей послал его на землю; если он лишает Христа его исконной сверхземной сущности и приводит в рабском образе, как человека, к людям, — то Вейс полагает: «все же следует думать, что тем самым был бы установлен исторический факт человеческой природы и смерти Иисуса» (109). Так, быть может, думают теперь, но этот книжник слишком хорошо знает, что это вовсе не было воззрением древности. Ему знакома «общая античная склонность к смешению божественного и человеческого». «Наше современное представление об индивидуальных, резко очерченных личностях, — говорит он, — грани с их независимыми и в основе неизменными особенностями, — это представление в ту эпоху еще не было так выработано, как теперь. Прежде .всего, в мышлении той эпохи личность и понятие (мы могли бы добавить: также понятие и действительность!) очень легко переходят друг в друга: как у Филона Адам является разумом, а Ева — чувственностью, так и в христологии Павла легко сливаются воедино два элемента: сын божий и мировая душа, «небесный человек» и «Логос» «Но, — поучает нас Вейс, — совершенно несомненно (!), что это относится только к предсуществующему и превозносимому Христу, а не к воплотившемуся. Ведь, индивидуальные особенности, принятие рабского образа означают как раз также вхождение в историческую (!) индивидуальность» (112). И вместе с подобным пониманием Вейс думает внести свою долю в решение вопроса, который, даже по мнению его самого, «предъявляет самые настойчивые требования к нашему историческому уму», а именно, каким образом так скоро после смерти Иисуса произошло полное слияние «между вполне сверхземным, вполне сверхисторическим, — больше того: в самой первооснове совершенно неличным существом — идеей (извечный сын божий, небесный человек, дух, Логос) и индивидуальной, исторической, человеческой личностью»!

Странно, очень странно! Разве господин профессор не уверял нас, что Логос не мог сливаться с земным человеком? А если он мог бы сливаться с небесным человеком, а небесный — с земным, то почему Логос не мог сливаться также с последним? «Я долго боялся, что я этой глубокомысленной фразы не понял. Но все же мало-помалу я пришел к мысли, что здесь налицо безнадежная неясность мышления, которую прежде считали даже невозможной и поэтому искали в ней не существующей на самом деле глубины мысли» (110).

Ну, а приведенные черты образа Христа разве таковы, что заставляют с необходимостью заключить о существовании исторической личности?

Действительно, нужно иметь голову совершенно затуманенной теологическими предубеждениями, чтобы не признать, что все эти черты, и вместе, и порознь, позаимствованы от образа «раба божия» Исайи: его любовь, его праведность, его смирение[29], его послушание, его бедность, да и его отношение к закону, которое у иудея вытекает целиком из его послушания и, кроме того, для Павла служило необходимым условием спасения отдельных пребывающих под законом людей. Впрочем, .все это было выдвинуто уже против «исторических теологов» их же собратом Вреде. «Только в одном случае, — говорит он, — человеческая личность Иисуса могла бы служить некоторым реальным основанием: если учение о Христе рассматривать как идеализацию прославление, как апофеоз Иисуса, за которыми скрыта какая-то историческая действительность. Но этого, конечно, нет. Разве смирение, послушание и любовь, наполняющие сына божия, когда он небо меняет на жалкую землю, имеют своим источником сострадательного, смиренного человека Иисуса? Ввел ли бы Павел эти многоразличные характерные черты Иисуса в свое возвышенное начертание небесного образа? Так думали, но это неправильно? Послушным Христос называется потому, что он не противился божественному приговору послать его для спасения мира, хотя это стоило ему его божественного бытия и вело его на крест; смиренным — потому, что он сам себя подверг уничижению на земле; любовь же должна была быть его мотивом потому, что его вочеловечение и смерть должны были быть величайшим благодеянием для людей. Такое благодеяние, конечно, вытекает из намерения совершить благодеяние, т. е. как раз из любви. Следовательно, все эти этические качества почерпнуты не из впечатления от нравственного характера Иисуса, а возникли и» учения самого апостола об искуплении.

За эту откровенность, конечно, много горьких слов пришлось услышать Вреде от многих своих коллег, напр., и от Вейса, а прежде всего от Вейнеля, который подобный взгляд причисляет к порицаемой им «необдуманности» (!) и «опрометчивости» современных либеральных теологов и упрекает его в; том, что он тем самым сыграл только на руку «дилетантам».

Но Павел заставляет Христа родиться «от семени Давида», «от женщины». Разве это не ясное указание на происхождение исторического лица? Трудно поверить, чтобы подобное утверждение все еще преподносилось теологами. Как будто происхождение от Давида не принадлежало к традиционным признакам мессии, и, следовательно, к его человеческому появлению, и как будто Павлов Христос, если уж ему должно было быть человеком, мог бы родиться иначе, чем «от женщины»! Если Павел особенно выдвигает эти избитые вещи, то, может быть, он был вынужден на это гностическими направлениями, которые своей задачей ставили по возможности лишить образ спасителя всех его земных ограничений и превратить его в чисто метафизическое существо-идею, если только он при написании этих слов: «родился от женщины», Не пользовался просто излюбленным иудейским выражением, которое к Тому же особенно часто встречается в библии. При этом, по меньшей мере, большинство либеральных теологов убеждено, что «исторический Иисус отнюдь не происходит от Давида и родословия евангелий, которые пытались доказать такое происхождение, представляют позднейшие построения для обоснования мессианского достоинства христианского спасителя! Следовательно, Павел прямо-таки говорил бы неправду, если бы он пытался представить своим общинам Христа, как потомка Давида.

Что многие места, упоминающие о смерти и рождении спасителя и распятии Иисуса, не имеют значения в качестве довода за его историчность, как утверждает Вейнель, — то эти указания я могу оставить пока в резерве. И если ф.-Соден напыщенно восклицает: как живо перед глазами Павла носились обстоятельства жизни Иисуса, просмотри для этого первое послание к коринф. 1,45, где он определенно (!) упоминает, что Иисус после своей смерти был также и погребен (32), то здесь аргументация противников принимает прямо-таки комический характер. Вейнель упрекает меня, что я в своей лекции прибег к «фехтовальному приему», утверждая, будто теологи обосновали личность Иисуса на известии о явлениях воскресшего, и при этом умалчивая, что речь идет о предыдущих стихах, которые говорят о смерти и погребении Иисуса (108). После этого я должен признаться, что я еще был слишком высокого мнения о теологическом способе доказательства. Действительно, теологи основывают историчность Иисуса на его смерти и погребении, — и все это, несмотря на 53, 9 Иоанн где речь идет о гробе «раба божия». Больше того: они основывают эту историчность даже на (быть может, тоже историческом?) факте воскресения, который, по мнению Бета, принадлежит к тем «отношениям» (так!) Иисуса, «которые предполагают его человеческую природу».

После этого драгоценного откровения, которое, впрочем, находится и у Юлихера[30], Бет на самом деле имеет полное право сказать; «Почему Древс пишет прямую противоположность истине и почему он не старается приобрести правильное представление о вещах, о которых он повествует? Если допустить, что помехой являлась простая лень, то мы должны признать, что автор «Мифа о Христе» страдает ею, потому что его, безусловно, предвзятые субъективные идеи и их распространение доказывают не очень-то большое желание или способность познакомиться с истинным положением дела (!)».

Ну, я открою этому книжнику секрет, почему я написал то, что он называет «прямой противоположностью истине»: я не мог признать истиной то, что ею считают теологи.

Насколько мы познакомились теперь с теми основаниями, которые приводят теологи, они доказывают все, что хотите, но только несуществование исторического Иисуса. Прежде всего они доказывают, что «предвзятые идеи» и желание их распространения как раз на их стороне, а вместе с тем они доказывают и то, как низко оценивают теологи умственный уровень своей публики, если думают, что с помощью цитат из Павловых посланий, вроде вышеприведенных, можно произвести на кого бы то ни было впечатление. Что они, конечно, в этом не промахнутся, — я это слишком хорошо узнал из дискуссий и выступлений в прессе, где против меня все еще приводятся указанные теологические «доводы», и их приходится слышать не только из уст церковных апологетов, из пастырских листовок, но и из «научных» лекций ученых теологов-специалистов. И это не удивительно, так как ни в какой области несамостоятельность и вера в авторитет так не укоренились, а бессмысленное преклонение перед тем, что учат профессора, так не распространено, как в области теологической. А вместе с тем это, ведь, является также и печальным показателем фальсификации нашей культуры и науки теологией, раз аргументы, вроде вышеприведенных, просто повторяются, а те, которые выдвигают их, осмеливаются даже претендовать на свою «научность» и упрекать своих противников в отсутствии «исторического ума» и «дилетантизме». Или, какой крик о «дилетантизме» подняли бы, — быть может, и справедливо, — теологи, если бы кто-нибудь с нашей стороны против историчности Иисуса выдвинул доводы такого же сорта и качества, как проводимые теологами за его историчность!

Фактически рассмотренные до сих пор образцы доводов теологов доказывают только то, что уже было отмечено выше, т. е., что у теологов существование исторического Иисуса и подлинность евангельских сообщений считается установленной и несомненной еще раньше всякого исследования, а вследствие этого все те места, которые у Павла трактуют о человеческой природе Христа, они сразу же, без критики, относят к историческому человеку и все, что говорится об этом человеке, ничтоже сумняшеся, толкуют в духе евангельских повествований. Вейс упрекает меня, что я признаю только то, что подходит к моей философии, а остального вообще не вижу и не желаю видеть. Он говорит, моей «большой эгэегетически-исторической ошибкой» является то, что я из двух различных элементов идей Павловой христологии: из метафизической и исторической, последнюю вычеркиваю (110 сл.). Я должен признать, что его собственная эгзегеза, поскольку она затрагивает указанные вопросы, отнюдь мне не внушает доверия, ибо она берет свой материал не из текста, а втискивает в него свое предвзятое мнение. А если он утверждает, что «беспристрастный наблюдатель» должен «исторический факт вочеловечения и крестной смерти» признать фундаментом, на котором покоится убеждение и вера Павла, то словечко «исторический» является прибавкой, которая доныне не нашла себе своего основания в тексте, совершенно независимо от того, что до сих пор еще, быть может, никто, кроме одного теолога, вочеловечение бога не признал «историческим фактом». При этом, по мнению Вейса, даже сам Павел, будто бы, не был в состоянии «действительное и полное «вочеловечение» небесного Христа представить себе ясно», для чего названный теолог правильно указывает на послание к филиппийцам, 2,7, где апостол говорит: «он (Христос) сделался человеком и во всем своем поведении был человеком», но: «уничижил себя самого... сделавшись подобным человекам и по виду став, как человек», — способ выражения, который, в действительности, носит ярко докетическую окраску и указывает на гностическое понимание спасителя. Впрочем, вероубежденность Павла предполагает не только человека Иисуса, но и человека Адама. Оба «человека», по Павлу, взаимно обусловливают друг друга: как в лице Адама, говорят, все человечество подпало греху, так оно должно быть спасено от последнего чрез второго человека - Христа. Кто существование человека-Христа считает засвидетельствованным Павлом историческим фактом, тот, следовательно, должен был бы считать и Адама исторической личностью, как это правильно подчеркивал еще Дюпюи. Если ортодоксия колеблется признать историчность Адама, так как она благодаря этому все же, в конце концов, слишком далеко отошла бы от современных воззрения и способа понимания, то тем самым она лишает себя второго столпа, на котором рядом с историческим Христом покоится ее вера в искупительную миссию последнего. Для Павла, во всяком случае, и то, и другое одинаково действительность. Уже одно это должно было бы поставить наших теологов в тупик относительно характера этой «действительности» и ее отношения к истории.

Все вышеприведенные «свидетельства» Павла в пользу существования исторического Иисуса можно лучше всего целиком подвести под рубрику «наивных». Они, вероятно, даже их поборниками не считаются серьезными, а служат, быть может, скорее для одурачивания широкой публики, чем для опровержения противников.

Между тем защитники исторического Иисуса все еще не признают себя разбитыми. Они, как и раньше, отрицают, что Павел ничего не знал об историческом Иисусе. Правда, они, быть может, и сами не придают этому большого значения, хотя этот аргумент сыграл в дискуссиях большую роль, да и ф.-Соден считает необходимым ссылаться на то, что Павел напоминал галатам, как у них «пред глазами предначертан был Иисус Христос на кресте» (3,1). Ведь, что при этом идет речь только о выразительном изображении страдающего и умирающего Христа и необходимости его смерти для человечества, о внутреннем потрясении слушателей, каковое и в современной проповеди все еще является излюбленным средством для обращения душ к Христу, если не просто только о сценическом или образном изображении распятого бога в стиле античных мистерий, а не об историческом рассказе, — обо всем этом не стоит даже терять и слов. «Если я пред глазами кого-либо что-нибудь рисую, — пишет Карл Дельбрюк — то не может быть речи о каком-нибудь сверхъестественном идеальном существе» (15). После этого Дельбрюк, быть может, даже художественное изображение страшного суда и ада у Микеланджело и Рубенса будет считать воспроизведением реальной действительности или в духе отца Гамлета на театральных подмостках видеть историческую личность. Самое же удивительное выжимает из этого выражения послания к галатам, быть может, Вейс, который, говоря о «кресте Христа», в своем направленном против Вреде сочинении («Павел и Иисус»), замечает: «Когда он (Павел) произносит эти слова, пред ним не только носится конкретный образ распятого, но и вместе с тем располагаются различные второстепенные обстоятельства, которые должны были быть ему известны. Распятие — римский способ смертной казни; следовательно, он, должно быть, знал, что римская власть, что наместник принял в этом деле участие (!). А так как, с другой стороны, без сомнения (!), все же в иудеях он будет видеть виновников смерти (где доказательство?), то, конечно, он имел представление о ходе процесса. Больше того: должно быть (!), образ распятого стоял перед душой его не только в неясных контурах, а носил на себе окраску, выразительность, жизненные черты, иначе он не мог бы его «предначертать пред глазами» галатов. Это выражение беспрекословно (!) предполагает жизненное, полное настроения наглядное изображение события, а не только выразительное сообщение о факте» (11). Вот это я называю «эгэегезой»! Один вопрос: а что, изображения страдающего праведника в 53 г. Исайи разве не достаточно, чтобы говорить о «начертании перед главами» позорной смерти «раба божия»?

Да и тех «двенадцать», на которых намекает Павел в первом послании к коринф. 15, 5, вряд ли можно будет привести в качестве довода за то, что Павел знал кое-какие особые факты из жизни исторического Иисуса. Ведь, среди теологов со времен Голютена ни для кого не является тайной, что «двенадцать» представляют позднейшую вставку в первоначальный текст. Даже теолог Брандт считает «двенадцать» «в высшей степени ненадежной составной частью Павлова текста» и видит в ней «позднейшую прибавку», а Зейферт убежден, что здесь мы имеем дело с, быть может, «старинной» (?) глоссой (примечанием), которая была введена в текст для того, чтобы через свидетельство апостола Павла подкрепить авторитет гораздо более позднего двенадцатичленного апостолата.

3.2. Явления воскресшего.

Вообще говоря, весь рассказ Павла о явлениях воскресшего, как он находится в первом послании к коринф., 15, не таков, чтобы На нем можно было основывать историчность Иисуса. Историческая теология обычно придает этому рассказу большое значение. Она в нем видит подтверждение того, что в сообщениях о воскресении Иисуса имелись в виду не только «видения» учеников спасителя. Больше того: этот рассказ она считает самым древним из дошедших до нас рассказов о воскресении, тем более заслуживающим доверия, ибо Павел в пользу истинности сообщаемого ссылается прямо на свидетельство «первообщины». Именно так, якобы, должно понимать слова апостола, когда он пишет: «Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, (т. е.) что Христос умер за грехи наши по писанию, и что он погребен был, и что воскрес в третий день, по писанию», и т. д. Но вот именно из этих слов «по писанию» не следует ли только то, что тут дело идет не о каком-либо историческом воспоминании, а об определенных ссылках на писание, а именно: на 53 гл. Исайи и, быть может, также Ионы 2, 1 и Осии, 6, 2[31]? Как кажется, также и история Ионы первоначально сама представляет только историческую оболочку мифа об умирающем, погребаемом и воскресающем спасителе, как, впрочем, и сам Иисус в этом смысле намекает на пророка Иову. Да если бы даже апостол Павел подтверждение истинности данного места писания должен был получить от «первообщины», а его перечисление явлений Иисуса, как говорят, носит прямо-таки характер какого-то «каталога», то что все это доказывает в пользу историчности виденного в видениях? «Что слова первого послания к коринф., 15, 3 сл. относятся не к какой-нибудь идее о спасителе, а к определенной исторической личности, которая в определенное время умерла, была погребена и после смерти была зрима ее последователями, — оспаривать это никто не может», — так говорит Вейс (Маннг. речь, 10). Но благодарю покорно! Где же это место содержит указание на какое-нибудь определенное время, на историческую личность? Что доводом в пользу такового является погребение, так, ведь, это только мудрствование теологов. Смерть и погребение спасителя, ведь, просто позаимствованы из 53 главы Исайи. И если даже,, раз уже начали, содержание этой главы понимать в смысле имевшего место события и в «рабе божьем» видеть определенную человеческую личность, предназначенную на то, чтобы служить порукой обетованного пришествия мессии и ускорить последнее, если затем в головах некоторых возбужденных людей возникли видения, и они полагали, что созерцают «раба божия» во плоти, — то разве всем этим его историчность подтверждена?

Но, конечно, Вейс с нами не согласен и опирается в качестве довода на видение Павла, о каковом он говорит: «Это явление, должно быть , помимо небесного образа, обнаружило пред ним (Павлом) такие черты, благодаря которым он узнал или, — лучше сказать, основываясь на 2 пос. к кор. 5, 16, — вновь распознал Иисуса Назарянина» (108). Между тем, «Деяния апостольские» ничего не рассказывают о том, чтобы Павел вообще видел определенную личность, — они говорят только о свете, осиявшем его сверху, также о голосе, который, по его мнению, он слышал. А тем самым рушится уже тот вывод, который обстоятельно был развит Вейсом прежде всего в его направленном против Вреде сочинении, — вывод, что Павел, должно быть , знал Иисуса лично. С тем же самым правом, с каким Вейс считает возможным в этом обстоятельстве найти довод в пользу исторического существования Иисуса, можно было бы также и языческих богов, напр., Сераписа или Асклепия, которые, говорят, являлись их поклонникам, находящимся в экстатическом состоянии, считать историческими личностями потому, что эти боги, так или иначе, узнавались названными лицами. Больше того: сам Вейс допускает, что рассказ о преображении Иисуса основан на рассказе Петра. При этом, говорят, Иисус своим ученикам явился вместе с Моисеем и Илиею. Но откуда Петр знал, что это были именно Моисей и Илья? Ведь, он не был с ними лично знаком!

Между тем, и по мнению ф.-Содена упомянутые в первом послании к коринф., 15, видения доказывают, что являвшаяся ученикам личность должна была иметь совершенно определенные, всем известные черты, благодаря которым это явление можно было сразу распознать, как явление именно Иисуса; в особенности же, если среди наблюдавших это явление, говорят, было «более нежели пятьсот братий», видевших Иисуса, «из которых большая часть доныне в живых». «Древс, — говорит ф.-Соден, — чувствует себя так неловко, что.... цепляется за довод, будто эта заметка является позднейшей вставкой».

Но я считаю это место интерполированным не потому, что тожество видения с Иисусом возможно было бы понять только в том случае, если за ним скрывалась всем известная историческая личность, — господин ф.-Соден, по-видимому, никогда и ничего не слышал о явлениях девы-Марии, которая, будто бы, являлась одновременно бесчисленным верующим, хотя никто прежде лично не знал этой девы, — я сомневаюсь в подлинности этого места гораздо больше на том основании, которое приводит он сам, а именно «потому, что об этом явлении пред большой массой людей нет никаких преданий, а такой факт, ведь, не мог же быть забытым». «Мы, — теологи, — продолжает он, — верим, что это достопамятное событие хорошо сохранилось в памяти хотя бы и с одним, впрочем, для тогдашних воззрений, незначительным отклонением, заключающимся в том, что вместо преображаемого господа выступал дух, но в связи со световым явлением, в чем еще можно распознать более древнее предание о сошествии святого духа на апостолов, переданное в «Деяниях апостолов» (33 сл.).

Ну, мы охотно эту веру предоставляем теологам. Мы, ведь, не настолько уверены, что этот рассказ «Деяний» вследствие своего большего вероятия и естественности заслуживает предпочтения перед рассказом Павла и потому должен быть принят как более древний. Явление воскресшего пред более чем пятьюстами братий, как это думает и Штек, при всякой попытке его объяснения, даже при предположении массовой галлюцинации, представляет все же больше трудностей, чем обычно представляют, а ссылка На то, что видения заразительны, в конце концов является все же попыткой вывернуться из неудобного положения. Впрочем, и так наз. эпизод сошествия святого духа на апостолов, конечно, является не историческим фактом, а рассказ об этом сошествии целиком объясняется из Иоиля, 2,28 сл., где читаем: «И будет после того, излию от духа моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения. И также на рабов и на рабынь в те дни излию от духа моего. И покажу знамения на небо и на земле» и т. д. А если эпизод с пятьюстами у Павла передан нам не в своей первоначальной форме, то в таком случае еще одним основанием больше все указание на явления воскресшего в 15 главе первого послания к коринф. вообще считать вставкой и вместе с Бруно Бауэром, голландцами и Штеком отнести к древнейшему источнику, быть может, к так наз. Бауэром «Перво-Луке», из которого также и автор евангелия Луки и «Деяний» отчасти почерпнул свои соответствующие повествования. Все же это указание, как в частности отметил Штек, обнаруживает целый ряд следов, которые сильно колеблют его надежность и, особенно при сопоставлении Павлова видения Христа с видением остальными апостолами, заставляет признать, что здесь мы имеем дело с искусственно прилаженным рассказом в интересах апостола язычников или, скорее, в общих интересах благовествования апостолов среди иудеев и Павла.

При этом имеет совершенно второстепенное значение, на какие стихи в частности и как далеко простирается эта вставка: только ли на 15,5 — 7, или на 15,5 — 11, или на 15,1 — 7 (?), или на 15,1 — 11.

Возможно, что все приведенные места вставлены различными авторами. Я лично этот чисто филологический вопрос сначала намеренно оставил открытым, чтобы не вызывать излишних споров и возражений, а в последующих изданиях «Мифа о Христе» склонился затем на сторону 15,5 — 11. Смешно за эго делать мне упрек, как поступает Вейс. А если этот книжник для характеристики моей «непоследовательности даже в отношении к своим собственным мыслям» указывает на то, что на стр. 122 (второго издания) я считаю это место 15,5 сл. только переработкой, а на стр. 125 уже целиком вставкой (103), то на стр. 122 написано следующее: «Впрочем, соответствующее место послания к коринф. явно позволяет признать себя, по меньшей мере, сильно интерполированным, если не прямо-таки позднейшей вставкой», а на стр. 125 речь идет о «той же самой руке, которая и приводимое место о явлениях воскресшего ввела в первоначальный текст при исправлении». Где же там противоречие? «Непоследовательность», если только не сказать более крепкого словечка за подобный прием в борьбе значит, как раз со стороны самого этого книжника[32].

3.3. Рассказ о тайной вечере.

Ну, а первое послание к коринф. 11,23 сл.? Ничто так не поражает теологов, ничто так не возбуждает всем известного «rabies teologica», как то, что я позволил себе даже относительно этого места высказать сомнение. Это нисколько не должно удивлять, ибо здесь находятся пресловутые слова: «Ибо я от самого господа принял то, что и вам передал, что господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб» и т. д.

Следовательно, мы здесь имеем «убедительное доказательство» того, что Павел все же знал кое-что определенное из жизни Иисуса, что он действительно, считал его исторической личностью. Это место, — уверяет, ведь, и Вейс, — для всего воззрения Древса «убийственно, ибо здесь не только приводятся слова господни, но и целый определенный эпизод из жизни Иисуса дан с такими подробностями, которые обнаруживают хорошее знакомство с историей страданий Христа: ночь, предательство, вечеря пред арестом» (105). Конечно, если только соответствующие слова, действительно, вылились из-под пера Павла, а Не представляют позднейшей вставки в текст. К сожалению, в качестве таковой я должен рассматривать их теперь, как и раньше, несмотря на всю ругань моих противников и несмотря на все усилия, которые потратили теологи на то, чтобы особенно в этом случае показать мой «дилетантизм».

Прежде всего и здесь для разбираемого нами вопроса совершенно безразлично, как далеко простирается вставка. К ней можно относить только 23 — 25 стихи. Можно также ввести и стихи 26 или 26 и 27, и можно, наконец, считать интерполированными все стихи 23 — 32. Вейс во всяком случае считает возможным исключить стихи 23 — 25, но опять берет это обратно, потому что в таком случае отпал бы намек на «сей хлеб» и «сию чашу», о которой идет речь в 26 стихе. Но разве в стихах 20 и 21 не говорится о вечере господней, само собою понятными принадлежностями которой являются хлеб и чаша, так что не могло бы возникнуть никакого сомнения в том, какой хлеб и какую чашу имел в виду апостол в стихе 26? Фактически и здесь различные ученые делали различные вырезки, — как это отмечает и ван Манен, говоря, что текст сам по себе не имеет никакого единства. Посему я, так как это ничего не вносит в дело исследования, в первых изданиях «Мифа о Христе» относящийся к простой критике текста вопрос о размере этой вставки оставил открытым, чтобы затем, при повторном исследовании целого, остановиться на признании вставкой 23 — 32 стихов. Это, по мнению Вейса, является признаком «жалкой беспомощности», которая даже могла бы вызвать его «сострадание», «если бы, — как он пишет, — самоуверенность человека, об этих вещах не имеющего ни малейшего понятия и все же отваживающегося на такие далеко ведущие утверждения, если бы неприкрытая тенденциозность его «аргументации», если бы все это не вызывало нравственного возмущения» (105). Мне прямо жаль служить для своего коллеги Вейса предметом «нравственного возмущения», но как мне помочь себе: тот способ, каким теологи во что бы то ни стало стараются защитить 11,23 ел. послания к коринф. против всяких возражений, отнюдь но производит и на меня впечатления полной бес тенденциозности, и я знаю людей, которые, в остальном не разделяя моих взглядов, все же «нравственное возмущение» господина Вейса при употребляемом им сорте полемики находят весьма удивительным.

Вейс пишет: «это имеет свое хорошее основание, что Древс не высказался относительно этого пункта (т. е. размера интерполяций); ведь, как только он поразмыслил бы над этим вопросом, он должен был бы признать, что весь отрывок сам по себе держится на прочном якоре и нигде не дает возможности для расчленения» (104). Равным образом и Вейнель называет «очень поверхностным суждение», что стихи 11,23 сл. послания к коринф. из общей связи выпадают и потому являются позднейшей вставкой. «Это место закреплено и подтверждается всей общей связью». Против этого я могу указать только на то!, что другие исследования держатся совершенно иного мнения. Если мои противники, быть может, не сочтут для себя авторитетом как «дилетанта» Робертсона, который тоже считает это место интерполированным, то все же такие теологи, как Штраатман еще в 1863 г. и Бруине отвергли подлинность Павлова рассказа о тайной вечери и заявили, что этот рассказ вовсе не входил в общую связь послания. Больше того: в то время как Штек называет его состряпанным для литургического употребления, Фёльтер признал даже всю 11 главу первого послания к коринф. вставкой. Да и ван Манен это место Павла о тайной вечере подверг сомнению вследствие его недостаточной связи с предшествующим и сказал о нём, что оно производит впечатление сборника примечаний из различных источников, предназначенного на то, чтобы оттеснить на задний план практикуемые в общинах «вечери любви» (агапы) вследствие происходящих там безобразий и поставить на их место чествование тайной вечери. К этим исследователям присоединился переводчик труда ван Манена «Römerbrief» — Шлегер и высказал свои соображения против подлинности этого места. В самое же последнее время также и Смит признал его вставкой.

Конечно, все это голландские или примыкающие к ним ученые, которых наша немецкая либеральная теология за их «критический радикализм» не оценит по достоинству. А между тем, они доказывают столь многое, что, оказывается, вовсе не так уже глупо по поводу 11,23 названного послания говорить об интерполяции, и что я имел полное право писать, что эта интерполяция «не раз» признавалась и с теологической стороны, что, по-видимому, хотелось Вейсу подвести под подозрение и выдать за неправду.

Павел отмечает, что он свое знание о том, при каких обстоятельствах Иисус справлял тайную вечерю и какие слова произнес при этом, «принял от самого господа». Ясно, что это может значить не то, что сам Христос прямо открыл ему эти вещи, а то, как это обычно и понимается, что он узнал их через посредство «первообщины». Ну, а какого рода было это «посредство»? Историческая теология в общем допускает, что оно было чисто устным, и она рассматривает это место в первом послании к коринф., как самую древнюю переданную нам форму причастных слов. Но против этого, по-видимому, — как отмечает Вейцзекер, — говорит уже явно шаблонный характер Павлова рассказа. А если Павел цитировал по закрепленному уже в письменной форме преданию, то что же представляло из себя это последнее?

Вместе с Робертсоном и старыми теологами я подумывал о Луке (22,14 — 20), так как Павловы слова обнаруживают величайшее сходство с этим местом. Это опять-таки Вейсу дает повод лишний раз поиздеваться над «дилетантом». «Поистине драгоценно, — восклицает он, — его обоснование (именно того, что мы имеем дело с позднейшей вставкой): слова тайной вечери у Павла, говорят, имеют связь со словами у Луки! Если бы он раскрыл хоть одну какую-нибудь книгу о тексте Луки относительно тайной вечери, то узнал бы, что соответствующие слова Луки (22,19 — 20), которые уже своею странною смесью из слов Павла и Марка выдают свое вторичное происхождение, половиною критиков текста не читаются, а посему у большинства современных критиков текста Луки слывут неподлинными. Да если бы даже они были и подлинными, они, без сомнения, стояли бы в зависимости от Павла, а не Павлов текст от Луки» (104). Да и Вейнель называет «грубой ошибкой», что я в данном случае вывожу Павла из Луки, а не наоборот. Правда, я, не будучи книжником в духе теологов, не знаю «всей» литературы, посвященной вопросу о тайной вечере, в чем меня упрекает Вейнель, но все же из многочисленных, друг другу противоречащих толкований знаю ее настолько, чтобы знать, что о несомненном и надежном факте, как выставляет это Вейс, здесь так же мало можно говорить, как и в других подобных случаях.

Что говорит скорее в пользу Павлова текста по сравнению с текстом Луки, так это прежде всего его большая краткость и простота. У него чаша предлагается только один раз, тогда как Лука не только отличается от Павла, но и от остальных синоптиков тем, что говорит о двукратном предложении чаши. Между тем, Штек обратил внимание на то, что первая чаша стоит в самой тесной связи с первым вкушением пищи (22,15) и с ним составляет первый акт вечери в значении прощальной вечери с учениками и указания на совершение ее в царстве божием (22, 16). «Затем следует второй акт, состоящий тоже из вкушения пищи и питья, но на этот раз в значении вечери в воспоминание об Иисусе для времени между его смертью и вторым пришествием. Этим объясняется столь странная вторая чаша: она является новшеством, введенным Лукою для того, чтобы обогатить смысл совершающегося, и он в этом отношении, со своей стороны, был прав, так как, ведь, в действительности, при еврейской пасхальной трапезе-вечере, которую, по свидетельству всех синоптиков, справлял Иисус, с торжественными словами предлагались и выпивались не одна только чаша, а несколько, по большей части четыре». Следовательно, две чаши у Луки, быть может, не так уже нелепы и глупы, как это обычно выставляют теологи для того, чтобы унизить этого евангелиста пред Павлом. Рассказ первого послания к коринф., — по мнению Штека, — примыкает, впрочем, к Луке, но отбрасывает этот первый акт, (потому что он, собственно говоря, не относился к делу, почему мы его не находим также у Матфея и Марка. А что Павел его знает, — по мнению этого критика, — видно из приводимой заключительной фразы: «Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть господню возвещаете, доколе он приидет», — указание на будущее пришествие господне, которое в первом акте у Луки содержится в дважды повторяемых словах: «пока она (пасха) не совершится в царстве божием» (16) и «Доколе не придет царствие божие!» (18). «Между тем, наш рассказ, отбросив остальное, как предварение причастных слов, все же сохраняет это определенное указание, ставя его в иной форме в заключение». «Посему, — говорит Штек, — в разбираемом нами месте мы имеем пред собою не столько самый простой, сколько, скорее, упрощенный рассказ о тайной вечере. Основой служит Лука, изображение которого в существенном удержано, а в его второстепенных моментах сильно урезано, так что получается суммарное и ровное изображение, которое в известной степени позволяет пользоваться собою в качестве установленной формулы при сообщении в общины».

Этим самым, конечно, не сказано, что сам Лука дает нам древнейший текст. Наоборот, сопоставление причастных слов показывает, что Матфей, и в особенности Марк, обладают еще более простым и, быть может, более древним текстом, причем то, что у Луки липшее, дозволяет признать только распространением и расширением его. Впрочем, это не раз уже признавалось даже такими учеными, которые, вроде Мейера-Гейнрици и Рюккерта, самым непоследовательным образом считают Павлов текст более древним. По мнению Бруно Бауэра, Павел почерпнул свой рассказ не из нашего евангелия Луки, а из евангельского первоисточника, рассказ которого Лука без всякой критики смешал в кучу с данными из другого источника. Во всяком случае, Луке не зачем быть зависимым от Павла, а если историческая теология нашего времени думает, что она такую «зависимость» доказала, то это происходит, главным образом, потому, что только это объяснение вяжется с ее допущением большей древности Павловых посланий пред евангелиями. Возможно, и то, и другое объяснение одинаково хороши. Только кто заранее убежден, что автором первого послания к коринф. является Павел «Деяний апостольских», и не пожелает лишиться этого единственного свидетельства Павла в пользу отдельного определенного эпизода из жизни исторического Иисуса, тот с решительностью Вейса и Вейнеля отбросит всякое сомнение в подлинности 11, 23 сл. первого послания к коринфянам. А ведь, это не что иное, как теологическое предубеждение, которое также и в вышеприведенных речениях Павла хотело бы видеть довод в пользу исторического Иисуса.

Особенно веским основанием, не позволяющим нам находить у Павла действительно древнейшую передачу слов тайной вечери, является ее явно-литургическая форма и смысл, который .апостол вкладывает в эти слова. Все же кажется очень странным, что только Павел и Лука приписывают Иисусу установление тайной вечери в свое «воспоминание», о чем ничего не знают пи Марк, ни Матфей. Также можно было бы считать несомненным, что апостол в слова Иисуса вложил мистический смысл, которого они первоначально в устах Иисуса не имели. Посему вполне прав также Юлихер против Вейцзекера и Гарнака, подвергая сомнению «установление» вечери — таинства причащения Иисусом. «Он ничего не учреждал, ничего не устанавливал; это он оставил на то время, когда он вернется в царство своего отца. О воспоминании о себе он не заботился; на такое долгое время юн, который мог произносить 26,29 ст. Матфея, не рассчитывал». После всего этого, думает Юлихер, Павел рисует более позднюю ступень предания о первой евхаристии, чем Марк и Матфей, а самое древнее предание ничем не указывает, что Иисус имел в виду со стороны верующих в него и в будущем исполнение этого глубокомысленного обряда. А если это так, то слова установления вечери — таинства причащения или позднее были вставлены в Павлов текст, когда их литургическое употребление в Павловом смысле установилось в церкви, для подкрепления их авторитетом этого апостола, и слова «ибо я от самого господа принял то» служат в качестве дальнейшего доказательства их подлинности; или же первое послание к коринфянам не принадлежит этому апостолу, так как, вопреки Юлихеру, пришлось бы признать, что Павел уже в такое раннее время проводил и защищал такое понимание вечери господней, которое столь сильно расходится с воззрением «первообщины». Или Павел сообщал более надежные сведения о словах Иисуса, чем имели евангелисты, и передал это в первом послании к коринф., 11, 23 сл.?

Но прав Штейдель, говоря, что «если бы это Место не было интерполяцией и, следовательно, Павел на самом бы деле знал, что сам Христос пред своей смертью назвал свою кровь «кровью нового завета», то поистине никакая диалектика в мире тогда не могла бы объяснить нам, почему нигде более не находится ссылки Павла на эти классические, столь необычайно важные для его теории слова из собственных уст Иисуса». Теологи издеваются над тем, что отрицающие историчность Иисуса считают все такие неподходящие к их утверждениям места интерполяциями, и это они (теологи) называют произволом. Но, ведь, не подлежит ни малейшему сомнению, что они сами, не задумываясь, отбросили бы эти места и столько же привели бы доводов против их подлинности, как теперь они не приводят ни одного в пользу их подлинности, если бы это согласовалось со всем их пониманием и представлением. Они забывают, что сами сидят в стеклянном домике, и подобными долговыми возражениями доказывают только то, что отнюдь не намерены или не в состоянии исследовать и проверить положение дела без предубеждения.

Если представить, как настаивает Шлегер, что с 23 до 32 пропирается вставка, то, действительно, получается отмеченная хорошая связь между началом и концом. Павел порицает коринфян, что они не надлежащим образом справляют вечерю господню. «Ибо всякий поспешает прежде других есть свою пищу, так что иной бывает голоден, а иной упивается. Разве у вас нет домов на то, чтобы есть и пить? Или пренебрегаете общину божию и унижаете неимущих? Что сказать вам? Похвалить ли вас за это? не похвалю... Посему, братия мои, собираясь на вечерю, друг друга ждите». Схождение и поспешное хватание в 11, 20 и 21 стихах соответствуют схождению и ожиданию в 11, 33 стихе, и, таким образом, выбрасывая рассказ о тайной вечере, — это торжественно стилизованное и явно сделавшееся уже стереотипным повторение того, что апостол все же хотел «передать» коринфянам (ср. также 10, 16), — мы получаем тесно связанное одно целое. С этим согласуется еще и то, что в 11 главе ст. 33, как 22, говорится к коринфянам во втором лице, тогда как в стихах 31 и 32 употребляется первое лицо множественного числа.

3.4. «Братья» господни.

Мы переходим теперь к вопросу о «братьях господних» (перв. посл, к коринф. 9, 5 и посл. к галат. 1, 19). Здесь теологи надеются играть на козырях. Ведь, если Иисус имел кровных братьев по плоти, то, несомненно, он должен был быть исторической личностью, и неправы те, кто утверждает, будто Павлу не были известны хоть какие-нибудь индивидуально-человеческие черты Иисуса.

«С каких это пор, — торжествующе восклицает Борнеман, — у культового божества появляются братья по плоти?» — и притом забывает, что, по древнему воззрению, все боги были родственны друг другу. Так, напр., культовые божества Аполлон и Гермес определенно называются «братьями», а Артемида слывет их «сестрой»; так «братом» Геракла является Ификл, и все, какие только можно представить, родственные отношения и связи находят свое отражение в античных мифах. Да и Вейс мое понимание «братьев господних» относит в «музей курьезов теологии».

Больше того: в данном случае Вейнель считает свою позицию настолько прочной, что в своем знаменитом руководстве «Wie man Arthur Drews entgegentreten kann» («Как можно бороться с Артуром Древсом»), к сожалению, запоздавшем на пару месяцев, чтобы сыграть свою роль[33], он пишет следующие слова: «Пусть постараются против Древса как можно настойчивее и резче подчеркнуть эти два места. При наличии их, наглость его отрицания фактов будет ясна даже слепому. Что, быть может, в прочей истории не так-то легко, то здесь, как исключение, можно удовлетвориться только этими двумя местами. Ведь, чего же можно еще и желать, если свидетель знал братьев того, кого вычеркивают со страниц истории, и его невесток». Конечно, чего же можно еще и желать, если бы только порешить на том, что Павел в перв. посл, к коринф. (9, 5) действительно имел в виду кровных братьев Иисуса, и что мы не имеем здесь дела, быть может, только с «братьями по секте»!

Вейнель отвергает это, ссылаясь на то, что заранее невероятно, чтобы секта называла себя «братьями» своего культового бога. Разве он никогда и ничего не слышал о братьях Винцентия, братьях Иосифа, сестрах Марии и т. д., т. е. о религиозных братствах, сочлены которых называют себя по именам святых, на служение которым они себя посвятили и которые соответствуют культовым героям в античных мистериях? «Но у Павла, — возражает он, — мы можем доказать еще и то, что он так называет не христиан: он называет их «братьями», прежде всего в обращении, или «братьями во Христе»[34]. Никогда, исключая этих двух случаев, он не говорит о «братьях господних».

Но в послании к римлянам (8, 14 сл.) те, которые водимы духом божиим, называются «сынами божьими». Христос же, в качестве «сына божия» по преимуществу, называется «первородным между многими братьями» (29), а его поклонники называются «наследниками божиими» и «сонаследниками Христу» (17), из чего следует, что они в то же время должны называться «братьями Христа». Это, — говорит Вейнель, — образное выражение, а не имя христиан. Но почему бы и Павлу не применить этого образного именования к поклонникам Иисуса, так как, ведь, сектантское «братство» всюду понималось только в образном смысле и даже предстоятель секты только образно назывался «отцом», а сочлены только образно именовались его «сынами»? У Матфея (28, 10) Иисус сам именует своих последователей своими «братьями», а у Марка (3, 35) он говорит: «Кто будет исполнять волю божию, тот мне брат и сестра, и матерь». У Иоанна (20, 17) Иисус так называет учеников, потому что у них «отцом» является тот же самый бог, что и у него. Больше того: во втором веке Юстин в своем «Диалоге с Трифоном-иудеем», называет апостолов «братьями Иисуса» по преимуществу. Итак, почему бы и Павлу о поклонниках Иисуса не говорить, как об его «братьях»? Потому что он обычно называет их «братьями во Христе»? Но как апостол внутреннюю принадлежность ко Христу, с одной стороны, выражает чрез пребывание верующих во Христе, как бы в виде погружения в жизненную атмосферу прославляемого, так, с другой стороны, он говорит и о пребывании Христа в верующих, благодаря чему последние вступают в более тесную связь друг с другом, внутренне объединяются, т. е. делаются братьями.

Посему, если он в данном случае не придерживается одного воззрения, то почему бы ему поступать иначе? Что он только в двух местах своих главных посланий говорит о «братьях господних», то это, в крайнем случае, доказывает только то, что для него духовное и мистическое представление, пребывание верующих во Христе, было ближе, чем то, другое, по которому единение символически изображается в виде родственного отношения. Поэтому нужно было бы сначала убедиться, что Иисус у Павла является исторической личностью, а его братья могут быть только братьями по крови. На самом деле уже защитники исторического Иисуса также и здесь сомневаются в образном понимании выражения «братья» только по той причине, что они историчность Иисуса уже заранее считают несомненной.

Или неужели из перв. посл. к коринф. (9, 5), е несомненностью следует, что только их понимание «братьев» может быть правильным? «Или, — говорит в этом месте Павел, — не имеем власти иметь спутницею сестру жену, как и прочие апостолы и братья господни, и Кифа?». Что здесь, должно быть , названа особая группа мужей, — говорит Вейнель, — «следует из-того, что в первом посл. к коринф. (9) речь идет о преимуществах апостолов, к каковым в качестве равноапостольных мужей присоединены братья господни» (109). Но было ли, действительно, «преимуществом» апостолов, что они могли жениться? Было ли остальным сочленам секты, исключая апостолов и кровных братьев Иисуса, запрещено брать себе жену? Не хотел ли, быть может, Павел сказать, что он чувствует себя уравненным с остальными сочленами общины во всех отношениях, а посему также не может оспариваться его апостольское достоинство, раз он своею успешной миссионерской деятельностью завоевал себе право на такое имя?

Нет, — говорит Вейс, — обыкновенные христиане не могут быть «братьями господними». «Почему они упомянуты между апостолами и Кифой, и почему так не названы, прежде всего, апостолы?» (106). Но, — почему Кифа особо упомянут после «братьев господних», ведь, он сам принадлежал к числу апостолов? И знали ли коринфяне «братьев господних» так хорошо, что Павел мог ссылаться на них и на их брачное состояние? Или, под этими «братьями господними», раз они, будто бы, образуют около 12 апостолов особо отмечаемую группу мужей, не следует ли понимать тех 70 учеников, которых, по словам Луки (10), Иисус послал на проповедь? На это все же могло бы указывать то обстоятельство, что Иаков, «брат господень», по свидетельству апостольских постановлений, не входил в число двенадцати апостолов, а, по свидетельству Евсевия, причислялся к семидесяти, взгляд, который, по-видимому, разделялся и Гегезиппом у Евсевия.

«Ответа на эти вопросы нет». И, таким образом, это место остается, в лучшем случае, темным.

Другие исследователи, которые для поддержания своей веры в исторического Иисуса не нуждались в «братьях Иисуса», совершенно отбросили 9, 5 перв. послания к коринф. и сочли его ничего не говорящим или даже вставкой. Так поступил и Шлегер, который его неподлинность обосновывает на том, что, согласно его исследования, за некоторым исключением (4, 4 сл.) вообще все места первого послания к коринфянам оказываются интерполированными, где Христос фигурирует под именем «господа». «Миссионерские путешествия братьев Иисуса, — говорит он, — для нас неизвестны, да и сами по себе невероятны».

Это, без сомнения, правильно.

Представьте себе Симона, Иуду и Иосифа (Иосию) ходящими из дома в дом с вестью: «Наш брат Иисус был ожидаемым мессией и скоро появится на облаках небесных»! Также и Штек удивляется, слыша о миссионерских путешествиях «братьев господних», «которых, как националистически настроенных иудеев, нехорошо отрывать от почвы Палестины», и это напоминает ему о 2, 12 послания к галатам, где о Петре прямо, безо всяких более подробных исторических пояснений, сказано, что он пришел в Антиохию.

И Бруно Бауэр восклицает: «Что за представление, что Петр скитался, что двенадцать были бродячими апостолами, хорошо известными коринфянам! Только позднее, во втором веке, они в качестве таковых были известны всякому!

Наконец, в вопросе о том, не имели ли они вместе с апостолами того же права на брак, Варнава неудачно поставлен в самую тесную связь с личностью Павла и глазам коринфян представлен в качестве спутника Павла! Как будто он вместе с апостолом язычников приходил в Коринф!».

Защитники исторического Иисуса, при мысли о его братьях, имеют в виду, конечно, 6, 3 еванг. Марка, где Иаков, Иосия, Иуда и Симон упомянуты в качестве сыновей Марии и братьев Иисуса. Но Штейдель правильно указал на 15, 40 этого евангелия, где та же Мария, которая, якобы, была матерью Иакова и Иосии, вовсе не считается матерью Иисуса. Следовательно, Иаков и Иосия приведены не в качестве его братьев, из чего вытекает, что мы здесь имеем дело с двумя независимыми друг от друга рассказами. Но в таком случае не может быть даже сомнения, какой из них обоих был первоначальным, допущение же существования кровных братьев Иисуса оказывается вторичным продуктом легенды.

Вместе с этим получен также ответ и на вопрос о братстве Иакова. Я считаю и его только сектантским братством, а почетное положение, которым, по свидетельству Деяний (15, 13) и поел, к галат. (1, 19; 2, 9 и 12), он пользовался в общине, я пытался объяснить его личными качествами. «Прозвище «брат господень», — говорит ф.-Соден, — Древсу оставалось истолковать в том смысле, что Иаков был самым лучшим христианином и более всех походил на господа» (31). Но этот книжник, очевидно, забывает, что еще Ориген говорит, что Иаков был назван братом господним не потому, что он был в кровном родстве с Иисусом, или что они вместе росли, но потому, что он был верующим и добродетельным.

Известно также, какую значительную роль, как это мы видим, прежде всего, из Гегезиппа (в «Истории церкви» Евсевия, 11, 25), играл во втором веке у иудеохристианских общин Иаков, именно вследствие своего благочестия. Он был как бы покровителем-патроном так называемой евионитской партии, которая сплела венок легенд вокруг его головы. Так ли невероятно предположение, что это благочестивый брат-сектант рано был данной партией превознесен в звание «брата господня» по преимуществу, а имя, служившее первоначально только почетным именованием, было употреблено Павлом в этом смысле?

С другой стороны, не исключена возможность, что фраза поел, к гал. 1, 19 «брат господень» является позднейшей прибавкой, сделана ли она была с целью чтимого святого определенной группы христиан поставить как можно ближе к самому Иисусу тем, что выдать его за кровного брата последнего, или же она была сделана, — как полагает Шлегер, — с целью дать возможность лучше отличать одного от другого различных носителей имени Иакова, так как и Гегезипп отмечает; «Вместе с апостолами принял общину Иаков, брат господень, который со времени Христа до наших дней, всеми, в отличие, назывался Праведным, ибо многие носили имя Иакова».

Однако, как только начали представлять Иисуса человеком, оставался один только шаг придумать ему и чисто человеческие отношения, а внутреннее, духовное родство с Иисусом отдельных выдающихся братьев-сектантов истолковать в смысле телесного кровного родства с ним, особенно для того, чтобы против распространяющегося гностического спиритуализма доказать полную реальность человеческий природы Христа. И, наконец, можно ли считать случайностью, что три «столпа» в Иерусалиме, по своим именам, точно совпадают с теми тремя предпочтительными учениками господа, которые присутствуют с ним при пробуждении дочери Иаира, сопровождают его на гору преображения, а в Гефсиманском саду удостаиваются быть свидетелями его душевной борьбы перед лицом приближающейся смерти? Не был ли «столп-апостол» Иаков первоначально тождественен с Иаковом, сыном Заведея и братом Иоанна, и только впоследствии превращен в «брата Иисуса»?

Пусть не говорят, что было бы «субъективным произволом!» также и здесь предполагать у Павла интерполяцию. Ни один теолог не сомневается в том, что Павловы послания были интерполированы не раз. Однако, какие места должны считаться позднейшей прибавкой, — в определении этого не последнее место занимает тот общий смысл, который придается тексту.

А что воззрение теологов единственно правильное, и что Иисус Павловых посланий — историческая личность, — в пользу этого мы до сих пор еще не нашли никакого довода в этих посланиях. Посему, что может препятствовать нам это, к тому же так особняком стоящее выражение, как «брат господень», в послании к галатам истолковать в нашем смысле или же его выбросить?

Как известно, в ессео-евионитских кругах, которые считали соблазном и неправдой, что Мария вступала в брачные сношения с Иосифом и рождала детей, в этих кругах рано защищался взгляд, что Иаков, вообще говоря, не является настоящим братом Иисуса. В то время, как одни видели в нем сводного брата, т. е. сына Иосифа от прежнего брака, другим хотелось выдать «братьев господних» даже просто за приемышей или за двоюродных братьев Иисуса, или же пытались чрез отожествление с апостолами совершенно их устранить. В последнем случае у них Иаков Праведный, «брат господень», сливался с Иаковом, сыном Алфея, как он без всякого более близкого определения упоминается как в Деяниях и у синоптиков, так и, напр., у Иеронима; или они его отожествляли даже с Иаковом, сыном Заведеевым, братом Иоанна, — благородные намерения, нашедшие себе защитников даже среди новейших теологов. У синоптиков название «братья», явно, имеет только символическое значение. Оно служит только для той цели, чтобы выдвинуть противоположность между духовным и телесным родством и сделать наглядной ту истину, что принадлежность к Иисусу основывается не на внешних отношениях и преимуществах рождения, а только на вере. Да и у Иоанна (7,5) братья, которые не уверовали в Иисуса., выставлены в противоположность двенадцати и их откровенному признанию его мессианства, что, в свою очередь, напоминает противоположность между иудеями, не желавшими, несмотря на происхождение из одного племени, ничего знать об Иисусе, и теми, которые были связаны с ним духовными, внутренними узами. Только в поздних «Деяниях апостольских» (1,14) также и братья Иисуса выступают в качестве его поклонников, причем об их неожиданном обращении не сказано ни одного слова.

Все это вовсе не дает нам мужества придавать особое доверие сообщениям нового завета касательно братьев Иисуса, а если Вейнель, имея в виду Иакова, говорит: «Все это так просто, так понятно и так гладко, что нужно употребить много ловкости для того, чтобы вывернуться из перекрестного показания послания к галатам (1), первого послания к коринф. (9) и обычного словоупотребления» (110), — то я, со своей стороны, должен ответить, что, несмотря на искренние усилия по писаниям теологов разобраться в вопросе об Иакове, так и не проник в истинную природу этого человека. А так как я вижу, что и другим это удалось не лучше, то, быть может, не я один только виноват, если вопрос об Иакове мне кажется безнадежно запутанным, а всякая попытка внести хоть немного света в эту тьму — тщетной. На такой, особняком стоящей заметке, как намек на «братьев господних» у Павла, основывать утверждение об историчности Иисуса — это для меня слишком «гладко», для этого я еще недостаточно скромен. Однако, также и теперь в «братьях Иисуса», насколько они, якобы, были кровными, братьями, равно как и в его родителях, плотнике Иосифе и Марии, я могу видеть только мифические фигуры. В Марии же вовсе не потому, что она, — как приписывает мне Вейнель, — «как сестра Моисея, называется Марией, а Моисей ввел израильтян в страну обетованную, как Иисус вводит верующих в него в царство небесное», а потому, что это имя является общеупотребительным у божеств-спасителей древности, да и прочие функции библейской Марии совпадают с функциями матерей (или сестер) тех божеств.

3.5. «Словеса господни».

Мы переходим теперь к вопросу о так наз. «словесах господних», которые в Павловых посланиях, говорят, служат доводом за то, что Павел все же кое-что знал об Иисусе. Там прежде всего в первом послании к коринф., 7,10, читаем: «А вступившим в брак не я повелеваю, а господь: жене не разводиться с мужем (если же разведется, то должна оставаться безбрачной или примириться с мужем своим), и мужу не оставлять жены своей». Последняя часть этого повеления по содержанию (не по словесной форме) совпадает с Матф. 5,32; 19,9 и паралл. Но действительно ли поэтому она восходит к изречению исторического Иисуса? Запрещение разводиться с женой — чисто раввинское. В талмуде написано: «Нельзя прогонять жену, если только она не совершила прелюбодеяния». «Сам алтарь проливает слезы над тем, кто отталкивает свою жену». «Кто разводится с женой, того ненавидит бог». Еще у пророка Малахии читаем: «никто не поступай вероломно против своей жены юности своей! Ибо я ненавижу развод, — говорит господь бог Израилев». Ну, а если апостол в своем запрещении брачного развода имел в мыслях это место пророка, то разве того «господа», заповедью которого он называет свои слова, не следовало бы понимать в качестве «господа (Яхве), бога Израилева»? Не является ли для Павла ветхий завет словом «господнего» откровения, относящийся ко Христу смысл которого был доселе сокровенен, а теперь открыт пред глазами верующих? И если апостол в первом послании к коринф. 9, 14, в пользу права апостолов жить от благовествования (евангелия) ссылается на предписание «господа», то и в данном случае можно припомнить себе хотя бы Малф., 10,10: «ибо трудящийся достоин пропитания», равно как, по смыслу, близко подходит также Второзак, 18, 1: «Священникам-левитам, всему колену Левиину не будет части и удела с Израилем: они должны питаться жертвами господа и его частью», и 25,4: «Не заграждай рта волу, когда он молотит», тем более, что сам Павел в первом послании к коринф., 9,9, ссылается па эти слова закона. Следовательно, для объяснения так наз. «словес господних» Павла не требуется даже прибегать к сделанному мною раньше предположению, что здесь говорится о правилах общинного устава, которым с помощью приписывания их патрону религиозного общества должно было обеспечиваться авторитетное значение, а достаточно простого указания на ветхий завет. Если же под «господом» у Павла надлежало понимать даже действительно Иисуса, а не «бога Израиля», то все же еще не доказано, что соответствующие слова не могли бы быть интерполяцией. «Ссылки на слова и факты из жизни исторического Иисуса, — говорит Шлегер, — в Павловых посланиях так лишены единства, что при всяком таком упоминании мы можем и должны поставить вопрос, — не прикрыт ли данный текст авторитетом Иисуса уже в то время, когда уже можно было опираться на евангельскую литературу»? И кто поручится нам за то, что дело не могло происходить наоборот, что слова и обороты речи Павловых посланий не были только впоследствии вложены в уста Иисусу евангелий? Также и ф.- Соден правильно находит примечательным, что эти «словеса господни» или совсем не стоят в евангелиях, или же во всяком случае стоят там не в такой форме. Это прежде всего касается первого послания к фессалоникийцам, 4, 15, — послания, которое исторической теологией обычно причисляется к подлинным: «Ибо сие говорим вам словом господним, что мы живущие, оставшиеся до пришествия господня, не предупредим умерших; потому что сам господь при возвещении, при гласе архангела и трубе божией, сойдет с неба, и мертвые во Христе воскреснут прежде; потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение господу на воздухе и так всегда с господом будем».

Это место напоминает Марка, 13, 26 сл., благодаря имеющимся там увещеванием к бодрствованию, но в то же время, однако, в существенных пунктах с ним не совпадает. Здесь перед нами великолепный пример того, как возникают «словеса господни». Ведь, относительно 13 главы Марка современная историческая теология, в лице ее самых выдающихся критиков (Гольцмана), убеждена, что эта глава в существенном позаимствована из апокалиптической летучки эпохи иудейской войны, незадолго до 70 г., — а вероятнее, — как предполагает Гретц и в последнее время показал Люблинский, — представляет собою летучку одного из палестинских христиан эпохи Бар-Кохбы. Подобного рода «словеса господни» являются просто изречениями лиц, которые чувствовали себя вдохновляемыми духом святым, а свои, полученные в экстатическом состоянии внушения они рассматривали как внушения «господа», если только последние, как в разбираемом случае, не были, быть может, только впоследствии введены в текст нового завета.

При таком положении вещей совершенно безнадежно в отдельных словах и оборотах Павловых посланий, напоминающих евангелия, стараться увидеть довод в пользу того, что Павел здесь передает слова исторического Иисуса. Недавно умерший Гольцман для опровержения моего утверждения в «Мифе о Христе», что Павел, по-видимому, не знал никаких изречений Иисуса, наспех нахватал множество подобных слов из посланий апостола, а теперь, когда обращено на это внимание, быть может, найдутся еще и дальнейшие «доводы». Но привести доводы в опровержение того, как сказано, нельзя уже просто на том основании, что относительно большинства этих слов еще неизвестно, — евангелия ли их почерпнули из Павловых посланий, или, наоборот, послания своим соответствующим содержанием обязаны евангелиям. Одинаково возможно как то, так и другое. Ведь, если, с одной стороны, даже по взглядам теологии, евангелия могли разнообразными путями определяться Павловыми идеями, то, с другой стороны, слишком хорошо понятно, как сильно церковь была заинтересована в том, чтобы заполнить бросающуюся в глаза зияющую пропасть между ними обоими. К этому присоединяется далее еще то обстоятельство, что большая часть и притом наиважнейших, принадлежащих сюда «словес» Иисуса вовсе не имеет в себе ничего столь специфически своеобразного, чтобы она могла исходить только от Иисуса.

Это прежде всего относится к посланию к римл. 2,1: «тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя» (ср. также 14,4). Это изречение, говорят, напоминает Матф. 7,1: «Не судите, да не судимы будете». Но сходство столь незначительно, и это выражение является общим местом такого рода, что до него вполне мог додуматься и сам Павел. Впрочем, также в талмуде написано: «О ближнем твоем суди только хорошее» и «какою мерою кто мерит, такою же мерой и ему будет отмерено». Не иначе обстоит дело и с посланием к римлянам, 2,19. Если здесь апостол взывает к гордому законом иудею: «и (ты) уверен о себе, что ты путеводитель слепых», то это вовсе нет никакой необходимости ставить в связь с Матфеем, 15,14 и 23,16 и 24, где Иисус произносит свое «горе вам», по адресу фарисеев, так как это образное выражение слишком общеизвестно и часто употребительно, чтобы доказать что-либо. В послании к римлянам, 9,33, апостол называет свое благовествование (евангелие) о праведности от веры «камнем преткновения и камнем соблазна». Конечно, теологам в первую очередь это сразу же напоминает Матфея, 21,42, где читаем: «камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла». Но Иисус сам при этом ссылается на писание, и нельзя понять, почему и Павел, когда он писал это изречение, не мог бы иметь в виду Исайю, 28,16. В послании к римлянам, 12,14 находится такая фраза: «Благословляйте гонителей ваших, благословляйте, а не проклинайте». Натурально, это должно восходить к словам Иисуса у Матфея, 5,44: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Между тем, также и в псалме 108,28 написано: «Они проклинают, а ты благослови», а талмуд говорит: «Лучше быть поносимым другими, чем самому поносить; предпочитай принадлежать к числу гонимых, чем гонителей»; в то же время древнейшие, служащие основными рукописи евангелий (синайская и ватиканская) вообще не содержат приведенных слов Иисуса. Тем самым упраздняется и 12,21 названного послания: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (ср. также Премудр. Соломона, 7,30). Поел, к римл. 13,7: «Отдавайте всякому должное: кому подать, — подать; кому оброк, — оброк» находит свою параллель у Матф., 22,21: «Воздайте кесарево кесарю и божие — богу», да и в талмуде: «Всякий по отношению к богу свои обязательства должен исполнять с такой же добросовестностью, как и по отношению к людям. Давай богу, что подобает ему». Поел, к римл., 13,8 — 10, содержит требования взаимной любви: «ибо любящий другого исполнил закон. Ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не пожелай чужого и все другие заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя. Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть .исполнение закона» (сравн. также послание к галатам, 5,14). Здесь, по-видимому, в основе лежит Матф., 22, 34 и сл., где Иисус на вопрос одного книжника о самой главной заповеди в законе указывает ему на любовь к богу и ближнему и прибавляет: «На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки». Да и Гиллель, говорят, одному язычнику, который просил его научить закону за то время, пока он простоит на одной ноге, ответил: «Что не нравится тебе, того не причиняй ближнему, — в этом весь наш закон». В посл. к римл., 14,13, апостол увещевает не подавать слабому брату случая к соблазну (так же и в первом послании к коринф., 8, 7 — 13). Здесь указывают на Матф., 18, 6 — 9, где Иисус произносит свое «горе» по адресу тех, которые вводят в соблазн: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской». Но, не говоря уже о том, что такое запрещение соблазна и так само собою понятно, так что Павлу не было бы надобности почерпать его прямо из слов Иисуса, мы и в талмуде читаем следующее: «Лучше было бы злым родиться слепыми, тем самым они не принесли бы в мир зла» и «кто совращает своего ближнего на грех, поступает гораздо хуже, чем, если бы он лишил себя жизни».

В первом послании к коринф., 13,2, апостол говорит о вере, которая «горами двигает». Но, чтобы он при этом имел в виду Матф., 21, 21: «если будете иметь веру... и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, — будет», — это кажется сомнительным при наличии того факта, что оборот о горопереставлении был общераввинским для прославления силы красноречия учителя, и этот образ легко мог переноситься и на силу веры.

Впрочем, что обычно еще приводится относительно подобных изречений, то все это малоубедительно. Если, быть может, возразят, что сравнение параллельных мест доказывает, что редакция слов Иисуса по сравнению с редакцией Павла обнаруживает свою большую «оригинальность», то эта большая оригинальность отнюдь не доказывает своей большей древности и своего происхождения от Иисуса. С равным правом можно думать как то, что слова апостола, когда они были введены в евангелия, благодаря вставке в эту совершенно особую раму получили ту большую свежесть и силу, так и то, что сам Павел их позаимствовал из евангелий, что склонен допустить, напр., Штек.

Итак, сходство мотивов у Павла с евангелиями абсолютно ничего не доказывает в пользу историчности Иисуса, даже если бы этого сходства было еще больше, чем было здесь приведено.

4. Павел — не свидетель в пользу историчности Иисуса.

Следовательно, необходимо остаться при точке зрения Вреде и М. Брикнера, как ее проводит также и «Миф о Христе», что Павел не интересовался земной жизнью Иисуса, и что его образ Христа сложился независимо от исторического Иисуса.

«Из самой жизни Иисуса, — говорит Вреде, — не считая при этом вочеловечения и воскресения, для Павла важно только одно событие: уничтожение его жизни, смерть. Но опять-таки эта последняя, т. е. смерть, с точки зрения Павла, не есть нравственный подвиг человека и вообще не исторический факт, но, так сказать, сверхисторический, событие сверхчувственного мира». При этом Вреде оспаривает также и то, что имя «ученика Иисуса» вообще подходит к Павлу, если этим именем! желают определить его историческое отношение к Иисусу. «Нам нет нужды повторять, что богословие Павла как раз не определяется жизненным делом и жизненным образом Иисуса. Этот факт остается непоколебимым... Тот, кого учеником и слугою хотел быть Павел, был в сущности вовсе не исторический человек Иисус, но некто другой».

Это признание столь выдающегося коллеги, как Вреде, конечно, очень не по нутру либеральным теологам. И вот тотчас же в ход была пущена целая масса теологических перьев, дабы ослабить построения Вреде, выставить их в качестве преувеличения и обезвредить их. Эти усилия Вейс правильно называет «попытками обуздания» в своем труде «Павел и Иисус», где он сам решительно выступает против Вреде и пытается привести более веские доводы для доказательства существования тесной связи между Павлом и Иисусом. Ведь, и ему, как это мы читаем в его произведении, написанном против «Мифа о Христе», точка зрения Вреде кажется «перенатяжкой самой по себе не неправильной мысли, одним из роковых (!) заблуждений новейшей теологии». Больше того: он отваживается даже на признание, что выводы, которые делает из этого Древс, можно было бы назвать не непоследовательными.

Да и Юлихер в сборнике «Религиозно-исторических книг для народа» посвятил один выпуск — о «Павле и Иисусе» (1907) исправлению ереси Вреде, где он скорее красноречиво, чем убедительно пытался выявить различие между Иисусом и его апостолом, сопоставить их и привести довод в пользу того, что для Павла личность Иисуса вовсе не была безразлична. «Господа», прославленного, показали ему не апостолы, — это сделал один только бог; а что господь некогда учил на земле, заповедовал, установлял, — все это Павел мог (!) узнать только от людей. Уже дружественное сотрудничество Павла с другими евангелистами — носителями благой вести, которые, несомненно, не придерживались такого странного отчуждения, как, напр. Варнава и Марк, исключает возможность, чтобы Павлу в существенных чертах осталась неизвестным евангельская история». Очевидно, здесь применен тот метод, который, по мнению теологов, должен считаться единственно-«научным», а именно: предполагают доказанным как раз то, что еще следовало бы доказать, — связь Павла и «первообщины» с историческим Иисусом. Само собою понятно, что более чем невероятно, чтобы Петр, Варнава и все прочие, приводимые Вейсом в связи с этим именем, зная что-либо интимное об Иисусе, не сообщили этих сведений Павлу. Но все же остается фактом то, что послания Павла ничем не обнаруживают такого более точного и близкого знакомства.

Что же это за довод, который историчность евангелий обосновывает на Павловых посланиях, а исторический характер Павловых сообщений об Иисусе — на сообщениях евангелий?

Мы спрашиваем: содержат ли Павловы послания абсолютную необходимость на основании их заключать о существовании исторического Иисуса? Автор этих посланий знал ли что-нибудь более точное о тех событиях, которые евангелиями рассказываются как исторические? И мы отнюдь не убеждены тем, что нам поясняют: «да, он должен был что-нибудь знать из них, если только вещи действительно переданы так, как повествуют новозаветные писания», что как раз надо бы доказать[35]. При этом нам вовсе не приходит в голову, как приписывает нам Вейнель, требовать, чтобы Павел все свои идеи вывел из речений Иисуса (16). Но все же должно же было бы где-нибудь проглядывать влияние исторического Иисуса на ход идей и речений Павла, тем более, что он слишком часто трактует о таких вещах, которые также и у Иисуса стоят в центре его проповеди. Но что Павел никогда не ссылается на отдельные характерные деяния «господа», что он нигде не приводит в качестве речений Иисуса содержащиеся в евангелиях речения, никогда ими не пользуется даже там, где «словеса» и поведение Иисуса дали бы ему самый лучший материал для обоснования своих собственных взглядов и выводов, — ведь, на то, что приводилось в опровержение этого утверждения, мы можем теперь не обращать внимания, — все это является для нас лучшим доводом в пользу того, что Павел об Иисусе ничего не знал. Пусть хоть раз соблаговолят нам объяснить, почему человек, в ожесточенной борьбе со своими противниками, напр., по вопросу о законе, имевший на своей стороне авторитет «господа», простой ссылки на которого было бы достаточно для того, чтобы привести в молчанию своих противников, — почему он вместо этого охотнее пользуется самыми обстоятельными доводами из писания и самой хитросплетенной диалектикой там, где он мог бы обойтись гораздо проще? Почему он, напр., дабы показать Петру неправильное удаление последнего от стола язычников, не припоминает того, что также и Иисус преступал иудейские законы о пище? Почему он умалчивает, что иудеи распяли «господа» на Пасху, т. е. самый торжественный день, и тем самым показали, что закон не имеет абсолютной силы?

Пусть к нам не приходят с тем ответом, что, мол, послания Павла являются «произведениями, написанными по особому случаю», и что апостол не имел никакого повода высказываться более подробно об Иисусе. Эта заимствованная от Дейссмана фраза тоже является только одной из тех, с помощью которых теологи надеются скрыть от самих себя и других трудность вопроса. Итак, эти послания, переполненные догматическими толкованиями тончайшего сорта, являются только написанными по случаю произведениями, а так как они — только написанные по случаю произведения, то апостолу не за чем было обнаруживать свое знакомство с историческим Иисусом! Это — та самая «наука», которая, дабы вывернуться из затруднительного положения, хотела бы уверить нас в том, что Павел в своих устных докладах больше говорил об Иисусе и потому он в своих посланиях не возвращался к этой теме[36]. Такого рода «психология» отнюдь не внушает нам доверия, и на нас производит прямо-таки жалкое впечатление, когда Вейнель тоном кающегося грешника признается: «Раньше и я рассматривал вещи в этом ложном свете» (именно, что из посланий Павла мало или ничего не узнают об Иисусе), но затем тотчас же прибавляет: «что Павел предлагает об Иисусе и его «словесах», — незначительно, если подходить с масштабом евангелий, — незначительно также и в том случае, если требовать, чтобы Павел все свои идеи вывел из слов Иисуса. Но этого не только достаточно для того, чтобы считать существование Иисуса засвидетельствованным в посланиях Павла, — нет, во всех важных местах у Павла слышатся(!) слова Иисуса, и не только целый ряд деталей, которые Павел знает и передает (!), но и все решительно моменты проповеди Иисуса и черты его существа сохранены для нас у Павла. Следовательно, этого очень много, если не приступать к этим посланиям со старым предубеждением: ведь, они все являются сочинениями, написанными по особому случаю, и не имеют нигде повода особенно заниматься Иисусом» (16). Это заявление стоит на той же самой высоте, как и заявление Фейне, который утверждает, что Павел «очень заботился о том, чтобы составить себе ясный и всеохватывающий образ деятельности и личности Иисуса».

Впрочем, по-видимому, не все коллеги Вейнеля одного с ним мнения. Так ф.-Соден признается: «Правильно, что, по крайней мере, в посланиях Павла нет интереса к отдельным моментам земной жизни Иисуса. И это трудно понять» Вот именно! Но господин ф.-Соден знает и разгадку: «Он, ведь, этого Иисуса лично не знал, он не пребывал под влиянием этого образа» (30). И еще лучше: если Павел не вдается в детали земной жизни Иисуса, «то это происходит оттого, что Павел знает этого Иисуса в качестве воскресшего живым и близким к себе, который его наполняет и направляют духом своим... А этот воскресший «Христос» для него не кто иной, как тот же Иисус» (33), — quod erat demonstrandum (что и требовалось доказать). Аналогично рассуждает и Вейс. В своей маннгеймской речи он утверждает, что Павел не сразу пошел к Петру, дабы получить от последнего сведения об Иисусе, потому что «Петр абсолютно не мог сказать ему что-нибудь существенное и новое. Кто был Иисус и как он жил, — все это Павел знал уже до своего обращения» (12). Вейс может даже доказать это словами Павла, именно втор, посланием к коринф., 5, 16, где апостол говорит, что он Иисуса «знал по плоти». Правда, это место принадлежит к числу самых темных в новом завете. Правда, кроме Вейса, очень немногие отдельные критики (напр., Бейшлаг) отваживаются понимать это место в данном смысле, как и филолог Рейценштейн решительно отвергает объяснение Вейса; больше того: толкований этого места так много, что ими одними можно было бы наполнить докторскую работу. Правда, Павел тем, что он, будто бы, лично знал Иисуса, явно клеймится печатью лгуна, так как он сам в послании к галатам определенно отрицает это знакомство. Но, тем не менее, Вейс пишет: «Я не знаю, как можно понимать эти слова» (107), а посему считает себя в праве «говорить о траги-комических стараниях Древса отрицать всем известный факт, именно, что Павел засвидетельствовал существование исторического Иисуса»[37]. Или, быть может, у него есть еще более разительный довод? Павел говорит: «Будьте подражателями мне, как я Христу» (1 коринф., 11, 1). «Будут ли при наличии этих слов, — торжествующе восклицает Вейс, — поддерживать утверждение, что Павел о земном Иисусе ничего не знал, ничего не желал знать, им не интересовался?» Хорошо то, что Вейс здесь «прерывает» (113). С нас его знаменитой экзегезы и его теологических фокусов и так вполне довольно.

После этого противодовод теологов против моего утверждения, что Иисус Христос у Павла является личностью неисторической, должен считаться совершенно неудачным. Старание заполучить из Павловых посланий довод в пользу существования исторического Иисуса бесплодно уже по одному тому, что при этом в качестве масштаба к содержанию посланий прикладывают евангелия, которые, ведь, должны быть написаны позднее их. Из этих посланий можно было бы получить доводы только в том случае, если они определенно указывали бы на Иисуса евангелий. А так как этого нет и так как соответствующие места, скорее, должны только с помощью евангелий объясняться и толковаться в их духе, то нелепо Павловы выражения об Иисусе приводить в качестве свидетельств в пользу евангельского Иисуса, а апостола выставлять порукой историчности Иисуса. Такой довод, как было сказано, вращается в заколдованном кругу, следовательно, он, вообще говоря, не довод. Мучительные попытки Вейса и его единомышленников отыскать в Павловых посланиях исторического Иисуса, если что-нибудь и обнаруживают, то только невозможность призывать Павла в качестве свидетеля в пользу историчности Иисуса.

5. Еще раз вопрос о подлинности.

Павлов Христос — только метафизический принцип, а его вочеловечение является только вочеловечением идеи, только мыслимым, представляемым в рамках его религиозного мировоззрения. Человек-Иисус у Павла только идеализированный, страждущий «раб божий» Исайи и «праведник» книги Премудрости Соломона, переходная стадия метафизического духовного существа, но не реальная, историческая личность[38]. Тем самым устраняется главное препятствие, которое до сих пор мешало немецкой теологии серьезнее заняться вопросом о подлинности Павловых посланий. Ведь, то, что она до последнего времени выставляла против этого допущения, доказывает все, что хотите, но никак не предвзятое и беспристрастное обсуждение этого вопроса. Историческая теология нуждается как раз в подлинных Павловых посланиях, дабы на Них основать свое допущение исторического Иисуса, а потому они не смеют быть неподлинными. Но как установить эту подлинность? Внехристианских свидетельств в пользу последней, как признает и Вейс, не существует. Молчание Филона и Иосифа об апостоле, который, якобы, привел в возбуждение евреев по всему лицу земли, преследовался ими самой жестокой ненавистью и не раз привлекался к суду, причем задевал высшие как иудейские, так и римские власти, — это молчание противной стороной до сих пор еще не объяснено. А христианские свидетельства?

Их «существует достаточно», — уверяет нас Вейс. «Silentium seculi (молчание века), которое хочет отметить Смит, прерывается, однако, множеством голосов» (98). Но довода в пользу этого Вейс не представляет ни одного, а что в качестве такового выставляют теологи, все это голландцами, в особенности Ломаном, ван Маненом, равно как и Штеком, давным-давно признано и доказано неосновательным, как, напр., послание Климента к коринф., на которое ссылается Вейс. Существование Павловых посланий до Юстина не засвидетельствовано, и такие ли послания знает Юстин, — это все еще открытый вопрос. Да и Папий молчит о посланиях Павла, и притом в таком месте, где он, по праву, был бы, собственно говоря, обязан упомянуть о них, если бы он их знал. При всем том, однако, заставляет задумываться еще и то, что уже во втором веке существовали еретические секты, вроде севериан, которые считали все послания Павла неподлинными.

5.1. Доводы чувств за подлинность.

Впрочем, по-видимому, даже сама историческая теология вовсе не так уж убеждена в подлинности Павловых посланий, как это кажется на первой взгляд. Ведь, и Вейс держится того мнения, что следует поставить в вину теологическому исследованию «тяжкое упущение», ибо до сих пор еще не достигнуто никакого согласия относительно подлинности и подложности отдельных посланий. «Как можем мы, — жалобно восклицает он, — пенять на Древса и других, утверждающих, что нет никакого действительного довода за подлинность, раз мы сами спорим еще о критерии подлинности или подложности! Кто следит за исследованиями последних десятилетий в этой области, тот видит в них топтанье на месте и неуверенность». «Откуда набраться нам мужества для борьбы с этим решительным отрицанием всех посланий?» «Нет самых необходимых, основных филологических работ, прежде всего, самых элементарных исследований Павлова стиля». «Если говорят, что Павловы послания — произведения не одного лица, а целой школы, — как опровергнуть это, если не приобрели еще ясного представления о самом личном элементе, о стиле?» (99). Хорошо, филология — великолепная наука, но как путем чисто филологического изучения стиля, не имея в наличии никаких иных образцов Павловых выражений, установят, что послания на самом деле вышли из-под пера известного апостола Павла и принадлежат половине первого века, — это для меня непонятно. Уж не у самого ли Вейса здесь та «безнадежная неясность мышления», в которой он упрекает меня? А если даже филолог, вроде Виламовица, выводит подлинность посланий из их живого, индивидуального стиля и пишет: «Этот стиль посланий Павлов, и ничей иной, как Павлов, то это только лишний раз доказывает роковую зависимость всей нашей науки от теологии. Или откуда филолог знает характер и личность Павла, как не из циркулирующих под его именем посланий? Следовательно, критерий подлинности посланий он заимствует из них самих и, если затем он нашел, что послания, конечно, отвечают этому критерию, то полагает, что тем самым доказана их подлинность. «Применяют тот масштаб, — говорит ван Манен, — который только что позаимствовали от послания или посланий, подлинность которых следует доказать. Поступают так, как будто бы образ апостола язычников, каковым обязаны преданию, изображению кого-то третьего или собственному исследованию, возник помимо послания или посланий, с которыми его сопоставляют. Затем вне себя от радости восклицают: как есть Павел! Узнают его точка в точку, — что же после этого доказали? Сами подняли себя на смех».

Но «сильная духом личность», «неподражаемая самобытность», эта «оригинальность», «душа», отражающаяся в этих посланиях, — все это может принадлежать, ведь, только Павлу! Если у противников не хватает всех прочих оснований, то они всякий раз в качестве довода за подлинность ссылаются на неподражаемость, оригинальность и своеобразие. В этом хоре сливаются воедино голоса ф.-Содена, Юлихера, Вейса e tutti quanti. «Да и общее впечатление от этих посланий, — с экстатической восторженностью восклицает Вейс, — и мы видим, как он в исступлении поднимает очи кверху и бьет рукою по своему тексту посланий Павла, — это богатство тонов и оттенков, эта необыкновенная оригинальность, — только не обладающий никаким литературным вкусом и пониманием может не чувствовать всего этого!» (100). Да кто же во всем мире оспаривает вышеприведенное? Оспаривается, ведь, только вывод о принадлежности посланий апостолу Павлу. Пусть в стиле посланий так определенно отражается «личность», разве тем самым уже доказано, что послания должны были быть написаны той самой личностью, имя которой стоит в их заголовке? Разве из «единообразия характера их языка» вытекает, что они не могли выйти из какой-нибудь школы или кружка? Разве характер языка Иоанновой литературы точно так же не единообразен? Разве гомеровские песни должны быть творением одного Гомера, раз они обнаруживают единообразный характер языка? И притом, — по словам также и Вейса, — «вовсе не так легко уловить «индивидуальное» в посланиях Павла. По его мнению, напр., «не так-то легко доказать, что первое послание к фессалоникийцам и послание к колоссянам вылились из-под того же самого пера, как и первое послание к коринфянам, и требуется очень тщательное изучение для того, чтобы прийти здесь к определенным и прочным результатам». Да и в самих отдельных посланиях не все обстоит гладко и благополучно. Что же касается оригинальности, то уже ван Манен заметил: «Оригинальным по форме может быть во всяком языке и во всякое время, — при условии обладания необходимым талантом, — в равной мере как тот, кто скрывается под маской какой-нибудь крупной и замечательной личности, так и тот, кто выступает своей собственной персоной и под своим настоящим именем, т. е. псевдонимный писатель так же, как и тот, кто сам предлагает себя читателю». На основании вышеуказанного принципа, можно было бы сделать вывод, что и сочинение Ницше «Так говорил Заратустра» написано древнеперсидским основоположником религии, потому что эта книга столь лична, столь оригинальна и так богата нюансами и тонами. Согласно этому принципу, и четвертое евангелие, явно, должно было бы выйти из-под пера апостола Иоанна, как на самом деле, ведь, около средины прошлого столетия верили, что с каждой страницы этого евангелия слышится биение сердца любимого ученика Иисуса. «Замечание об этом, — говорит ван Манен, — можно было бы принять с осторожностью и поставить вопрос: нет ли здесь иногда невольного стремления старое, годами разделяемое мнение отожествить со свежим, непосредственным впечатлением, которое должно было бы произвести сочинение, послание на беспристрастного читателя? Не подлежит сомнению, что до сих пор еще никто не удостаивался счастья так уловить в словах «личное», чтобы хоть какой-нибудь широкий круг читателей мог согласиться с его описанием. Удовлетворительный жизненный образ Павла все еще принадлежит к области благочестивых пожеланий».

Юлихер, принимая во внимание «резкие переходы тона, настроений, эту массу намеков на известные только адресатам вещи, эти взрывы (наводящего почти ужас гнева в Павловых посланиях», полагает, что ни один человек не мог настолько проникнуться психологией другого (25). А этим самым он доказывает, в крайнем случае, только то, что нынешний немецкий профессор теологии на это неспособен, — а вовсе не то, что этих вещей не мог бы «выдумать» страстный гностик второго века, который находился в самом центре борьбы с законническим иудейством, и для которого защита своего понимания евангелия была самым дорогим и близким делом. При этом названному гностику вовсе незачем было быть «подделывателем», «который работал бы с неслыханной ловкостью и тонкостью и при этом создал бы величественные памятники своего энтузиазма» (26). Ему нужно было только просто воплотить в слова свои собственные чувства и мысли и, как это в те времена вовсе не было чем-то особенным, написанное окрестить именем Павла, с которым он чувствовал себя внутренне родственным или которого он выбрал для этой цели по каким-либо другим основаниям, — все это кажется невозможным одному Юлихеру. Итак, пусть Вейс спокойно и дальше поощряет своих теологических слушателей к стилистически-критическим исследованиям посланий Павла и торжественно заверяет их в том, что эти исследования для них «более насущны», чем религиозно-исторические изыскания фактов у всех столетий и народов, — они во всяком случае более безвредны и более подходящи для докторской работы, — за ним в долгу у нас останется довод в пользу подлинности Павловых посланий или хотя бы только лишь слабый намек, в котором мы могли бы признать эту подлинность. Напротив того, он постановляет, — и с точки зрения теологов, конечно, резонно, — «что для каждого действительно занимающегося посланиями их жизненная подлинность должна быть так непосредственно ясна, что с легкостью можно было бы признать даже излишним ее доказывать». Он сам считает «более важным» поступать так, чем «доказывать само собой понятное (так!) людям, которые или не хотят, или не могут видеть этого» (98). Итак, мы охотно оставим его теологам-студентам для развития в них «литературного вкуса» и будем протестовать только против того, что он приписывает нам не принадлежащие Нам взгляды, напр., называя «детски наивным» мнение, что автор Деяний, описывавший жизнь Павла, должен был также упомянуть и о написанных последним посланиях. Вейс это мнение основывает исключительно на так называемом «мы-рассказе» Деяний (т. е., где автор употребляет местоимение «мы»), который, конечно, мог не давать никакого повода к упоминанию о писательской деятельности апостола. Но что Деяния вообще ничего не знают о таковой, — это бросилось в глаза не только какому-то «дилетанту», вроде Древса, Но и бесчисленному количеству перворазрядных исследователей, упрекнуть которых в «поверхностности» и «невежестве» Вейс не отважится. Ну, пусть «рассказ от имени «мы» оригинален и написан спутником Павла, или же нет, — этим самым ничего не было бы доказано в пользу подлинности Павловых посланий.

Но, быть может, эти послания будут подлинны потому, что мы не знаем, кто придумал фигуру Павла и его послания, — потому, что мы не знаем этого гения? (94). Это, конечно, была бы очень странная логика, которой мы не могли бы ожидать даже от какого-то Вейса. «Проявляется неожиданная анонимная литературная сила, — так изображает Вейс мнение своих противников, — стечение духа и вдохновения вырастает из почвы, неизвестно откуда явившейся. И все это должно было произойти в течение немногих десятков лет (?), потому что она существует, ведь, в то время (?), тогда и более не подлежит отрицанию» (94). Настолько ли мало Вейс знаком со взглядом отрицающих подлинность Павловых посланий, чтобы не знать, что, по их мнению, эти послания были написаны только в начале или в первую четверть второго века? Или, что означает «в то время» и о каком моменте хотят сказать этим определением, что «тогда», мол, Павловы послания существовали? Туманность этого способа выражения, может быть, направлена на то, чтобы «успокоить» испуганные души?

5.2. Доводы за подлинность из обстоятельств времени.

Плохо дело обстояло бы с признанием подлинности Павловых посланий, если бы ее защитники не могли предложить ничего другого, кроме тех доводов на основании чувства и настроения, с которыми мы уже познакомились. Но у них есть еще другие основания. Ведь, по мнению ф.-Содена, еще никто не мог объяснить происхождения этих посланий во втором веке. «Они трактуют, и притом с глубочайшим волнением, о многих, даже слишком многих вещах, которыми во втором веке в среде христиан никто уже серьезно не занимался, как мы это видим из прочих подлинных документов самого христианства» (29). Точно так же заверяет и Юлихер: «они не подходят ни к какому другому времени, кроме годов между 50 и 64». Конечно, другие, особенно же голландские ученые, относительно всего этого держатся прямо противоположного мнения. Они указывают, между прочим, на богатую внутреннюю жизнь общин, к которым обращается Павел со своими посланиями, на их выработанную организацию и церковные распорядки, которые трудно совместить е представлением, что мы имеем дело с только что основанными, совсем еще юными общинами, и которые, скорее, заставляют заключать об их более длительном существовании. Так, в особенности ван Манен пытается показать положение римской общины таковым, в каком ее еще нельзя представить в 59 году, когда, будто бы, было послано ей послание к римлянам[39]. Аналогичную мысль развил и Штек относительно коринфской общины. Установления, как, Напр., крещение за мертвых и аскетическое брачное законодательство, скорее, указывают на второй, пропитанный гностицизмом век, чем на половину первого, если не хотят допустить, что культ Иисуса гораздо древнее, чем склонны признать это наши теологи, и что гностицизм является корнем всего христианства. Да и раздоры и деление на партии в коринфской общине, об устранении которых заботился Павел, и сущность которых еще никто не Мог постигнуть, производят вполне такое впечатление, как будто бы они «только схематически описаны под известными и подходящими для того именами апостольского времени, и целью всего этого описания вообще было предостеречь от церковных раздоров, которые так пышно расцвели повсюду в последующее время». Утверждали, что говорение на неизвестных языках, о котором трактуется в первом послании; к коринф., 12-14, во втором веке было «вполне забыто», а из этого обстоятельства хотят вывести довод за то, что Павловы послания должны были быть написаны в первом веке. Но «экстатически-методистское» явление языкоговорения является столь всеобщим, повторяющимся во все времена религиозного возбуждения, что оно еще и в настоящее время, как известно, проявляется у некоторых религиозных сект, так что из молчания о нем прочих писателей второго века, конечно, нельзя делать никакого вывода о подлинности Павловых посланий. Об языкоговорении мы знаем из посланий апостола, относительно которых предполагают, что они принадлежат первому веку. В таком случае, как же можно утверждать, что эти послания должны были принадлежать первому веку потому, что в них рассказывается об языкоговорении? Да и вопрос об обрезании во втором веке вовсе не потерял еще своей остроты, как утверждает Клемент; это ясно видно из диалога Юстина с Трифоном-иудеем. Ведь, здесь на вопрос, могут ли спастись и иудео-христиане, придерживающиеся Моисеева закона, дается тот ответ, что в этом им ничто не препятствует, если только они не склоняли к соблюдению этого закона христиан из язычников под предлогом, что последние иначе спастись не могут, и если они не отказывались от совместной жизни с христианами из язычников, — признак того, что около средины второго века партии в христианстве боролись друг с другом приблизительно так, как это имеет место в послании к галатам.

Как известно, в центре Павловых изъяснений стоит отношение христианина к закону и к иудейству. В течение же всего первого века, по крайней мере, вплоть до разрушения Иерусалима, между иудеями и христианами относительно закона вообще противоположности еще не было. И те, и другие тогда мирно уживались друг с другом, посещали друг друга , заключали взаимные брачные Союзы, звали друг друга на помощь, например, в случае болезни. Так уверяет нас в этом из числа многих других и Хвольсон, который в своей работе «Das letzte Passahmahl» подробно разбирает этот вопрос. В 62 году, по сообщению Иосифа Флавия, первосвященник Анна осудил на смерть Иакова и вызвал этим негодование фарисеев. По свидетельству Деяний, 15, 5, фарисеи переходили на сторону секты христиан. Больше того: около 58 года книжники из фарисеев, будто бы, даже вступились за Павла и признали, что они не могли найти в нем ничего худого. Деяния также ничего не знают о принципиальном разногласии между Павлом и остальными апостолами по вопросу об их отношении к иудаизму, и даже рассказ о путешествии, т. е. как раз та часть Деяний, которая больше всего претендует на подлинность, молчит о различном направлении ума у Павла и первых учеников Иисуса и ни одним словом не проговаривается о том, чтобы Павел проповедовал евангелие, которое далеко выходило за пределы евангелия первоапостолов и превосходило последнее как богатством своего содержания, так и глубиной своих идей. А теперь пусть сопоставят с этим ту смелость, с какой Павловы послания борются против Моисеева закона, ту глубокую противоположность между развитым в них миром идей Павла и миром идей иудаизма, в особенности фарисейства, его непризнание и перетолкование прежнего иудейского представления о мессии, его прославление распятого и воскресшего Иисуса на счет всего того, что в религиозном отношении было дорого иудеям, и пусть спросят самих себя: такое мировоззрение могло ли возникнуть в первые, ближайшие годы после смерти Иисуса, или же, скорее, только во втором веке, и действительно ли оно не подходит ни к какому другому времени, кроме периода между 50 и 64 годами?

Фактически, только разрушение Иерусалима в 70 году, — как вполне правильно отмечается евреями, и как это недавно показал, между прочим, Люблинский, — произвело разрыв между иудеями и христианами. Когда с падением священного города распалась иудейская теократия и база иудейской религии, когда иудеи ради сохранения чистоты и укрепления своей полученной в наследство веры замкнулись в себя и пытались усиленным служением закону вознаградить себя за потерю храма, — только тогда христиане со своим более свободным пониманием богопочитания, со своей вскормленной внутренне на пророках моралью и со своим повышенным, благодаря ожиданию скорого светопреставления, покаянным настроением начали отделяться от остальных иудеев, от каковых они до тех пор в сущности не отличались, и сознавать себя как особое, противоположное иудейству религиозное общество. И эта пропасть перешла в смертельную вражду и непримиримую ненависть, когда в конце первого века враждебное закону направление в христианстве одержало верх, когда христиане стали вообще отрицать действительность закона и необходимость его для религиозного спасения, когда они в последней великой и решительной борьбе иудейства с Римской империей стали на сторону последней и, пожертвовав национальными надеждами на возвращение Иерусалима и государственное возрождение Израиля, тем самым открыто отреклись от своих соплеменников. После этого иудеи порвали всякое общение с христианами. После этого начали предавать проклятию и сжигать священные писания последних и изгонять их из общин. Христиане же, в свою очередь, мстили за такое отношение тем, что клеймили иудеев, как людей закоснелых. Они упрекали их в том, что иудеи сами исключили себя из обетования и противопоставили себя, избранных небом, своим прежним соплеменникам, как отвергнутым и осужденным самим богом. А это, ведь, как раз то понимание, которое красной нитью проходит также через Павловы послания. Такие идеи, какие, напр., развиты в послан, к римл., 9 — 11,. по которым иудеи, несмотря на данные их отцам обетования, не получат никакой части в благах христианства, около 59 года в тогдашних условиях еще не имели никакой почвы и основания. Вопрос, почему иудеи исключены из спасения, мог быть впервые поставлен и разрешен только тогда, когда они на самом деле стояли вне христианства. Притом проповедь евангелия должна была уже охватить более широкое пространство, как это предполагается главой 10, 13 — 18. Во всяком случае, в то время, когда, по обычному пониманию, писалось послание к римлянам, проповедь среди язычников шла еще полным ходом, а из иудеев, по крайней мере, те, которые жили в рассеянии, еще не имели случая вообще познакомиться с евангелием. Следовательно, как можно было уже тогда называть Израиля «отсеченным от ствола», как можно было уже тогда говорить о «падении» иудеев, в котором проявляется «строгость божия»? Все это предполагает, — как замечает ван Манен, — падение Иерусалима, «первое знаменательное событие после смерти Иисуса, в котором христиане могли видеть наказание божие».

Тем же христианским направлением, которое самым решительным образом противопоставляло себя иудаизму, был гностицизм. Корни последнего, — как доказал, между прочим, Фридлендер, — восходят ко времени возникновения христианства. В качестве же развитой религиозно-философской теории или в качестве теософии гностицизм встречается нам только во втором веке. В данную эпоху павлинизм, — как это доказали, кроме Голстена, также Пфлейдерер, Вейцзекер и др., — обнаруживает наибольшую родственность с гносисом. Здесь, как и там, понятие веры переходит в понятие знания, это знание основано на божественном откровении и является благодатью души независимо от признания определенных фактов откровения. Здесь, как и там, мы встречаемся с насквозь пропитанным дуализмом мировоззрением, в котором бог и мир, закон и благодать, смерть и жизнь, дух и тело и т. д. являются резкими противоположностями друг другу, а вместе со стремлением к спекулятивному толкованию данных религиозного опыта рука об руку идет склонность к мистике и аскетизму. Общими у них обоих являются как их понятие о боге, христология и учение об искуплении, так и вся масса идей, вроде гносиса, благодати, плеромы, эктромы, жизни, света, и т. д. Oбa они сходятся не только в их сознательном презрении к истории, но и в их враждебности к иудаизму и в низкой оценке, — больше того: п одном отрицании закона. Больше того: в одном случае связь Павла с гносисом столь очевидна, что она одновременно может быть использована прямо-таки в качестве довода против предположения, что Павел знал об историческом Иисусе. Это — место в первом послании к коринф., 2, 6 сл., где апостол говорит о «властях века сего», которые, распиная на кресте «господа! славы», не знали, что творят. Ван Маненом и другими давно признано, что под этими «властями» следует понимать не иудейское или римское начальство, вообще не каких-либо земных владык, а скорее «врагов мира сего», демонов, высшие силы, которые, правда, временно еще господствуют на земле, но, в виду приближающейся победы искупителя, все же исчезнут». А это гностическое понимание искупительной смерти, которое вместе с тем проводит и Павел; а на этом базируется утверждение, что он понимал жизнь Иисуса вообще не как историческое событие, а только как метафизическую драму, в которой небо и земля борются друг с другом из-за власти.

Известно, что выдающиеся гностики, вроде Василида, Валентина и прежде всего Маркиона, охотно ссылались на Павла. Маркиону его любовь к Павлу принесла даже имя «апостола еретиков». Все это можно объяснить тем, что гностицизм второго века из самого Павла позаимствовал свой источник и присвоил себе идеи Павла при создании своего собственного идеального здания. А может быть, и то, что оба они, — павлинизм и гностицизм, — принадлежат к одной и той же эпохе и являются только различными побегами от одного и того же корня. И последнее предположение оказывается более вероятным, если принять во внимание, какую хорошо подготовленную почву предполагают послания, если только они, действительно, вышли из общей. Такие сложные догматические изъяснения, какие прежде всего содержатся в послании к римлянам, заставляют делать вывод о длительном развитии, в течение которого идеи апостола должны были не раз обсуждаться, ставиться на повестку дня и продумываться. Они указывают на близкое знакомство с павлинизмом, какое едва ли можно допустить в то время, и притом еще в далеком Риме, где послание, по общепринятому мнению, было написано. «Павлинизм, — говорит ван Манен, — по-видимому, общеизвестный и часто обсуждаемый факт, у него есть свои защитники и свои противники, свои лозунги и традиционные выражения, свой собственный язык, не нуждающийся ни в каком пояснении, так как он предполагается известным читателям». Без всякого пояснения апостол употребляет ряд таких выражений, которые, пожалуй, могли быть понятны только в кругу гностиков второго века, но они ни в коем случае не могли рассчитывать на понимание их в посланиях к только что основанным общинам в средине первого века, через несколько десятков лет после смерти Иисуса.

Прежде же всего должно озадачивать то, каким образом сам Павел так скоро после трагедии на Голгофе мог дойти до своего, столь детально разработанного воззрения и систематического развития гностических идей. Следует только представить себе основные черты Павлова воззрения, и придется согласиться с ван Маненом, «что много времени должно было пройти после выступления первых учеников, пока, наконец, новое направление могло бы выступить с подобного рода идеями. Здесь больше чем простое преодоление отвращения к кресту, благодаря чему благочестивому иудею была дана возможность видеть идеал страдающего мессии в Иисусе из Назарета, приветствовать его как обетованного отцам и присоединиться к новому братству. Здесь полный разрыв с иудаизмом, новая и в главных чертах самостоятельная система, которая нуждалась только в дальнейшей разработке деталей и в изменении ее сообразно потребностям позднейшего поколения, коренная реформа существующего, без сомнения, плод глубокого житейского опыта и длительной, серьезной работы мысли». И эта реформа, согласно господствующему мнению, была, будто бы, осуществлена только несколько лет спустя после смерти Иисуса, и провел ее человек, который, сам будучи иудеем и учеником иудейских книжников,- всем своим умом и помышлением пребывал до этого момента в иудаизме, провел ее при таких обстоятельствах, которые скорее препятствовали, чем помогали подобной реформе! «Просто немыслимо, — говорит ван Манен, — чтобы Павел, иудей, по убеждению преследовавший общину, сразу же после присоединения к «вере» этой общины внес в эту веру такое сильное изменение. Немыслимо, чтобы этот честный ревнитель бога Израиля, закона Израиля, нравов и обычаев, так неожиданно быстро, преодолевши отвращение к кресту, увидел, что этот бог вовсе не всевышний, а должен уступить место отцу, которого иудеи и язычники до самого Христа не знали (?); что этот Христос вовсе не был обетованным отцам мессией, а сверхъестественным существом, собственным сыном бога, который только временно по виду был человеком, подобным нам; что закон со всеми его предписаниями и обетованиями можно было, следовало и надлежало отложить в сторону. Пусть не забывают еще и того, что все это ново в Павловом благовествовании и никак не вяжется с «верой» первых учеников, которые при всех своих особых мессианских чаяниях все же оставались самыми настоящими иудеями. Пусть представляет себе, что значит для такого ревностного и благочестивого иудея, каким был обращенный Павел, оставить бога своих отцов и склониться пред таким, которого до тех пор еще не знали. Пусть примут во внимание зависимость благочестивого иудея от закона, от предписанных последним обычаев и обрядов. Пусть представят себе, что требуется для того, чтобы кого-нибудь, которого еще недавно считали обманщиком и за три года до этого распяли на кресте в качестве преступника, вдруг признать невинным и имеющим высшее назначение, и что он приходил в качестве посланника божия, — что требуется для того, чтобы выдать его за сверхъестественное существо, за собственного сына бога... Вера в воскресение Иисуса и прославленную жизнь могла привести к этому так же мало, как мало она вела учеников к обожествлению учителя, ибо хотя и думали, что и Энох, и Моисей, и Илия живут взятые живыми на небо, однако же, они не переставали в представлении верующих быть только людьми. Здесь ясно заметно влияние первоначально неиудейской идеи, идеи восточного гносиса, который, со своей стороны, вошел в соприкосновение с греческой философией и представлениями из мира языческих богов. В данном случае у нас нет примера обычного «обожествления», необходимый материал для которого доставляет благочестивая фантазия. Если бы христианство не было приведено «Павлом» в соприкосновение с гносисом и пребывало под влиянием иудейского духа, то монотеизм Израиля, быть может, удержал бы от «обожествления» «основоположника» христианства, как и во дни отцов он удержал от обожествления личности Моисея, основоположника израильской религии.

Каких только усилий не употребляла историческая критика, чтобы получше объяснить внезапный переворот в Павле результатом его видения под Дамаском! Но пи с помощью гегелевской диалектики, как у Бауэра и в некотором смыслю также у Пфлейдерера, ни с помощью современной психологии, как у Юлихера, Вейса и проч., оказывается, по обычному пониманию, невозможным отнести возникновение Павловой христологии в область постижимого и ту пропасть, наличность которой не отрицает и Вейс, между воззрениями так называемых учеников Иисуса и воззрениями Павла заполнить введением посредствующего звена психологического и исторического характера. Что световое явление, которое видит Павел, и слова, которые он слышит, будто бы, вызвали в нем осуждение всего его прежнего образа мыслей, жизни, веры и надежд, что они превратили его в «новое создание», — маловероятно. Это происшествие, действительно, настолько «единственно в своем роде» в мировой истории, что признающий его реальность не имеет никакого основания отрицать Другие «чудеса» в новом завете и вообще считать невозможным что-либо из рассказываемого там. И если для объяснения этого факта недавно было высказано мнение, что, должно быть , исторический Иисус сам постарался об этом, если говорили о «сильном впечатлении», которое, будто бы, произвел Иисус на Павла, вместе с Кельбингом и Вейсом признали «духовное воздействие личности Иисуса» на апостола или даже личную встречу обоих, — то такое понимание не находит никакой опоры в Деяниях и Павловых посланиях, — больше того: оно, как уже было сказано выше, превращает апостола в лгуна, так как он сам, напротив, решительно протестует против утверждения, будто он получил свое евангелие каким-нибудь иным путем, а не чрез внутреннее откровение. Теологи видят также в «чуде под Дамаском» довод в пользу «всеподавляющего величия и значения» их Иисуса и пытаются понять то «неизгладимое впечатление», которое должен был получить некий Павел от этого Иисуса, дабы тем самым подтвердить законность их культа Иисуса. Но от этого происшествие не выигрывает в ясности, ибо вся трудность понимания заключается в том, каким образом на почве единобожия в сознании строго-верующего иудея могло произойти обожествление даже не личности отдаленного прошлого, вроде Моисея, Илии, Эпоха, а только что умершего человека. Эта трудность не устраняется также и тем, что допускают, в виде догадки, случайную встречу апостола с распятым Иисусом. Павел лично Иисуса не знал. Христианство, которое в своем дальнейшем развитии исходило от Павла, произошло не от личного воздействия Иисуса на апостола, — все эго определенно доказывают существующие документы, Деяния и послания. Кто это отрицает, тот вычитывает в документах то, чего в них нет, о чем они, наоборот, говорят прямо противоположное; тот вводит в существующие документы образ Иисуса, полученный совершенно иным путем, присваивает несвойственный им самим смысл, а потому не имеет право жаловаться на то, что противники такого понимания отвергают его претензию на «методический» и «беспристрастный» способ исследования, как смехотворный самообман и наглость.

5.3. Подложность Павловых посланий.

Если Павел в своих посланиях ссылается на исторического Иисуса, то ходящие под его именем послания ни в коем случае не могли быть написаны тем самым апостолом, который благодаря видению под Дамаском, будто бы, превратился из Савла в Павла. Ведь, остается по-прежнему немыслимым, чтобы историческое лицо, благодаря апостолу так скоро после своей смерти превратилось во второго бога, участника в миротворении и искупителя грехов. Если послания на самом деле написаны самим Павлом, то Иисус Христос, стоящий в центре этих посланий, не может быть никакой исторической личностью. Ибо гот язык, каким предполагаемый иудей Павел говорит о нем, противоречит всякому другому психологическому и историческому опыту. Или послания Павла подлинны, в таком случае Иисус — не историческая личность. Или, Иисус — историческая личность, в таком случае Павловы послания подложны и являются произведениями гораздо более позднего времени, для которого больше не составляло никакого затруднения возвести в божественную область человека минувшей эпохи, известного ему не более, как только из ненадежного предания. Если же послания происходят не от Павла, если они принадлежат совершенно иному кругу, чем круг обращенного иудея, если они, быть может, даже, по выражению Штека, являются произведением целой школы враждебно настроенных против закона гностиков первой четверти первого века, которые намеревались оторвать христианство от его материнской иудейской почвы и создать самостоятельную новую религию, то в таком случае показания этих посланий об Иисусе не имеют никакой исторической цены и ими нельзя пользоваться в качестве свидетельства в пользу существования исторического Иисуса.

Пусть не возражают, что Павловы послания, несомненно, носят на себе печать своего иудейского автора и раввинским характером своего образа мыслей и аргументации указывают на Павла Деяний апостольских. Ведь, независимо от того, что тем самым вовсе не доказывается еще ничего в пользу авторства Павла, так как весьма возможно, что гностический автор во втором веке мог быть превратившимся благодаря «потрясающему происшествию» в апостола фарисейским равви: иудейский характер автора посланий и его связь с раввинизмом вовсе не так уже несомненны, как это утверждают верующие в Павла. Больше того: кажется, что большинство последних свое знакомство с раввинским образом мыслей и аргументацией просто почерпает только из самих посланий. Еврейские ученые, могущие лучше знать это, отнюдь не признают содержание Павловых посланий за дух от духа их и со всей решительностью оспаривают то, чтобы автор этих посланий мог быть учеником раввинов. С этим заставляет согласиться уже то обстоятельство, что, как впервые указал Кауч (1869) и подтвердил Штек, — автор посланий для своих, выводимых из писания доводов пользуется не еврейским первоначальным текстом, а, напротив, греческим переводом 70 со всеми его ошибками, и что он, вследствие этого, приходит к таким утверждениям, которые оказались бы неосновательными тотчас же при одном взгляде на подлинный еврейский текст. И это кажется тем более непонятным у непреклонного иудея и ученика раввинов, раз перевод ветхого завета на чужой язык рассматривался благочестивыми иудеями Палестины, как преступление против закона, как осквернение священных словес писания.

Знал ли вообще Павел еврейский язык? Этот вопрос покажется глупым, если автор посланий действительно был учеником Гамалиила и прежним ревнителем закона. Послания же не дают никаких указаний на знакомство автора с еврейским языком. Несмотря на заверение писателя, что он — природный еврей, он везде поступает как грек. Мыслит он по-гречески, говорит по-гречески, пользуется греческими книгами, а что, по мнению некоторых, следует у него объяснить иудейским влиянием, то это, скорее, подходит, как говорит ван Манен, к александрийскому или эллинистическому иудейству Филона и Премудрости Соломона, которыми он не раз пользуется, чем к ветхозаветным идеям, и вовсе не нуждается в своем, заимствовании из еврейской библии[40].

К этому присоединяется еще то, что этот предполагаемый ученик раввинов толкует закон таким образом, который, по уверению еврейских ученых, меньше всего является раввинским. В то время, как раввины при своем аллегорическом изъяснении закона буквальный смысл писания оставляют в неприкосновенности, у апостола в этом отношении царит полнейший произвол, полнейшее искажение слов писания, превращение понятного смысла в его противоположность, — как это указывает Эшельбахер, между прочим, на примере послания к галатам 4, 21.

Автор Павловых посланий точно не знает текста писания и не обнаруживает интереса или понимания его содержания. Он пользуется ясным и точным текстом сообразно своим временным потребностям и при этом допускает такие грубые ошибки против буквы и смысла, такое сокращение и искажение слов писания, чего никогда не сделал бы человек, прошедший школу книжников.

«Экзегетика Павловых посланий, — говорит Эшельбахер, — по своему содержанию и по форме не может быть поставлена ни в какую связь ни с палестинскими книжниками, ни с иудео-эллинистическими религиозными философами, ни с теми и другими последующей эпохи. Во всей иудейской литературе для такой экзегетики аналогии нет. Аналогию мы находим только в христианской литературе второго века, В так называемом послании к евреям, послании Варнавы, сочинениях Юстина и т. д. «Об основательном знании писания или даже об учености и знании всего того, чему обучали в иудейских школах вне и внутри Палестины, — обо воем этом при рассмотрении Павловых посланий не может быть и речи».

Если сгруппировать все то, что с самых различных Сторон, и особенно со стороны голландцев, было приведено против подлинности Павловых посланий, а прежде всего противоречия между Деяниями и посланиями Павла, то нельзя удержаться от впечатления, что упорство, с каким немецкая историческая теология держится за авторство Павла и отклоняет всякое возражение против последнего, как «не заслуживающее внимания», в действительности основано, скорее, на слишком понятном предубеждении, чем на самом факте. Вместе с Павлом для этой теологии отпадает важнейший свидетель в пользу историчности Иисуса, на нем покоится ее «наука», а потому не может быть «наукой» то, что колеблет доказательность этого свидетеля. Для нас, убежденных в том, что даже и в случае их подлинности Павловы послания не доказывают существования исторического Иисуса, что они, напротив, трактуют о совершенно ином Иисусе, — для нас вопрос об авторе этих посланий имеет только второстепенный интерес. Для нас может быть безразличным, один ли, или, как пытаются показать голландцы, несколько авторов принимало участие в их составлении, оригинальны ли они, или являются только простой переработкой лежащих в основе их более древних посланий. Безразлично для нас и то, восходят ли послания в своем основном ядре к некоему апостолу Павлу, который приблизительно в средине первого века проповедовал язычникам евангелие, основывал общины и находился в некоторой оппозиции к так наз. «первоапостолам» в Иерусалиме, или же они представляют произведения первой четверти второго века и личность Павла — чистый вымысел.

Возможно, что какой-нибудь Павел, действительно, существовал, как это одинаково допускают и Штек, и ван Манен, — существовал человек, который, хотя и мог занимать определенное исключительное положение по отношению к другим апостолам, все- таки вряд ли был такой резкой противоположностью им, как сообщают о нем послания, и черты которого, пусть даже в тенденциозном освещении, мы находим, прежде всего, в Деяниях. Затем этот Павел был все же «природным иудеем, который меньше всего отвергал иудаизм. Он проповедовал обрезание, а это значит верность обычаям и обрядам иудаизма, верность закону, несмотря на свое присоединение к вере и чаяниям учеников Иисуса». Таким образом, правда, не существовало никакой прямой связи между ним и автором фигурирующих под его именем посланий, которые, скорее, пропитаны совсем иным духом. Однако, связь существовала, быть может, косвенная, если только павлинизм, как попытка оторвать христианство от иудаизма, возвести его в мировую религию и вместе с тем одухотворить и углубить его содержание, мог с благодарностью вспоминать о человеке, который первый познакомил более широкие крути с идеями новой религии. Однако, возможно и то, что имя Павла является только псевдонимом для множества авторов посланий, которые придумали эту фигуру для того, чтобы снабдить авторитетным удостоверением свое преступающее пределы первоначального христианства религиозное мировоззрение. Такое своеобразное и новое направление, как павлинизм, не могло быть возведено к какому-нибудь прямому ученику «господа», на мнимо историческую личность которого ссылались прочие поборники новой религии. Но какая-нибудь связь с «историческим» Иисусом все же была необходима, дабы отстоять себя от более древнего, коснеющего в иудаизме христианства и подкрепить противоположность иудаизму ссылкой на полученное от самого Иисуса «откровение». Так возник образ бывшего набожного иудея, который неистовствует против христиан, а потом! вследствие видения обращается к христианству и теперь уже в качестве противника закона основывает чисто духовное христианство, облегчая своим примером также и другим иудеям разрыв с законом.

Как беспечно при этом фантазия эпохи облекала и Павла в одеяние мифа, — больше того: как сильно при этом во многих случаях моделью служила личность самого Иисуса, — все это слишком ясно показывают Деяния. Мифические составные части в истории Павла еще так многочисленны, что высказано было мнение, — и оно нашло себе решительных сторонников, напр., как в Иензене, так и в Люблинском, — что, может быть, и Павел точно так же, как Петри Иисус, первоначально был божеством и в качестве такового выведен для контраста с ними обоими. Пусть это многим покажется преувеличением. Между тем, Христиан Пауль Фурман в своем еще не напечатанном сочинении «Der Astralmythos von Christus» указал на поразительное совпадение между сказанием об Энее и Деяниями 9 4 сл. («Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл! Савл! что ты гонишь меня? Он сказал: кто ты, господи? Господь же сказал: я — Иисус, которого ты гонишь, трудно тебе идти против рожна»). Когда Эней явился в лес, чтобы набрать листьев и веток для прикрытия воздвигнутого жертвенника, те он испытал наводящее ужас чудо. Именно, как только он захотел вырвать с корнем один куст, на последнем выступили черные капли крови. В ужасе герой пал на землю и умолял нимфу леса и бога-покровителя равнин отвратить этот ужас. Затем он схватил третий куст и, упершись ногами в землю, пытался его выдернуть. Тогда послышался из земли жалобный стон и голос, который говорил: «Эней, что ты меня мучишь?». Сходство положения между Павлом, который стремился во славу закона вырвать с корнем христианство в Дамаске, и троянским героем, желавшим украсить свой жертвенник, бросается в глаза. Но самое замечательное то, что имя Энея не только созвучно с именем Анании, с которым тотчас же в Дамаске встречается Павел, и то, что в 33 стихе этой самой главы Эней даже определенно назван по имени! Создается впечатление, что имя прямо-таки само навязалось изобретателю истории, и он не мог удержаться от того, чтобы не выдать настоящего происхождения саги. А если сага — видение под Дамаском, — это важнейшее событие в жизни Павла, которое, будто бы, вызвало в нем целый переворот и на котором зиждется все его дальнейшее развитие, то что же еще в таком случае можно считать историческим? в его жизни? Все попытки установить историческую связь между Павлом и Иисусом, в конце концов, ведь, сводятся к этому эпизоду. Если выбросить последний из цепи событий и отнести его в область «благочестивых» вымыслов, то вся эта цепь распадается на свои звенья и весь образ Павла расплывается в мифологическом тумане. Для Павла, как свидетеля в пользу существования исторического Иисуса, это — смертельно.

Как бы то ни было, — послания апостола, — и это нам следует повторять постоянно, — опорою для доказательств исторического существования Иисуса все равно считаться не могут. А вместе с тем, как было сказано, в конечном итоге отпадает также и религиозная польза от историчности Павла, и можно спокойно представить светским историкам и филологам восстановить себе на основе Деяний и так наз. посланий Павла картину настоящего хода событий, которые способствовали возникновению христианства.

Свидетельство евангелий.

Ценность свидетельств светских писателей и Павловых посланий в пользу существования исторического Иисуса оказалась призрачной. Подлинность Павловых посланий сомнительна. Да если бы они и на самом деле были написаны самим апостолом в 50 и 60 годах первого века, то все-таки они не могли бы служить свидетельством в пользу существования исторического человека — Иисуса. Что апостол рассказывает о человеке, а не о небесном существе, о человеке, превратившемся в бога-искупителя — Иисуса Христа, — этого, ведь, из посланий вычитать нельзя, а можно только это приписать им, причем существование исторического Иисуса просто предполагается. Это же предположение базируется на евангелиях, и, следовательно, Павловы послания не могут, наоборот, служить в качестве довода за существование евангельского Иисуса.

Для признания существования исторического Иисуса никаких других источников, кроме евангелий, не существует. Достоверность исторических документов христианства доказывается только с помощью их самих. Это в высшей степени плачевный для историков вывод. Даже Вейс считает необходимым оправдаться, когда он пользуется евангелиями вообще в качестве свидетельства, так как скептики могли бы возразить, что это свидетельство, само собой разумеется, не имеет никакой силы в своем собственном деле. Но он утешается указанием на величие и красоту евангелий, каковая, мол, сама говорит за их истинность, причем, к сожалению, упускает из виду то обстоятельство, что эта истина свидетельствует только о самой себе, а не об ее виновнике. Если кто-нибудь еще так высоко может ценить содержание евангелий, то тем самым еще ровно ничего не доказывается в пользу историчности приведенных в них фактов. Пусть личность Иисуса, как она изображена в делах и речах евангельских повествований, все еще сильно потрясает и пленяет душу читателя, — что действительно историческая личность служила моделью для этого образа, нельзя выводить из того чувства, какое возбуждает эта фигура в читателе, ибо в таком случае пришлось бы признать историческими личностями и героев Гомера, и Гамлета Шекспира, и Фауста Гете, потому что они обрисованы в таких жизненных красках и производят такое «сильное впечатление» на отзывчивые души. Попытка доказать существование исторического Иисуса., если нет больше никаких исторических источников в пользу такового, кроме евангелий, безнадежна, — ведь, она была бы успешна, если бы евангельское предание стояло еще так близко к историческим событиям, что могло во всяком случае рассчитывать на подтверждение историческими воспоминаниями. Отсюда понятно, как важно для сторонников исторического Иисуса иметь в руках еще другие свидетельства в пользу его, помимо евангелий, и понятны также энергические усилия теологов-«историков» отстоять свидетельство светских историографов и Павла, хотя бы оно было еще так недостаточно и спорно. Вместе с тем сразу же выступает в своем полном свете значение изучения евангельских источников. При этом, ведь, дело идет не столько о поверке исторической достоверности евангельских рассказов порознь, сколько о том, чтобы вообще заполучить прочную историческую почву и обосновать на ней предание. Заручиться подтверждением исторического характера евангелий для христианской веры в исторического Иисуса является жизненным вопросом. Тогда, может быть, будет понятно, почему в каждой соломинке видят желанную опору, и теологи-«историки» в этом отношении обнаруживают нетребовательность и прекраснодушие, чего не простили бы ни в какой области светской истории.

1. Евангельские источники.

Подобной соломинкой, посредством которой хотят спасти историчность евангелий, является пресловутое свидетельство Папия. Как известно, к числу «самых надежных», хотя отнюдь не неоспоримых, результатов современной разработки вопроса о жизни Иисуса принадлежит то, что из дошедших до нас евангелий самым древним является евангелие Марка. В противоположность остальным евангелиям, оно производит впечатление «наибольшей свежести» и «жизненности», самой выразительной «наглядности» и вскрывает такую массу второстепенных черточек, что создается впечатление, будто оно «восходит непосредственно к рассказам очевидца». Далее, к счастью, как уверяют нас теологи, оказывается, что Папий, епископ иерапольский, около 150 года делает сообщение о Марке, авторе евангелия, каковое как нельзя более совпадает с этим впечатлением. Он рассказывает следующее: «Марк, бывший истолкователем Петра, тщательно записал (все то, что он запомнил; однако, он не изложил в последовательном порядке слова и дела господни. Объясняется это тем, что он сам не слышал господа и не Сопутствовал ему. Он, как я сказал, позже сопутствовал Петру. Последний учил, сообразуясь с потребностями слушателей, и не приводил в связь изречений господних. Таким образом, Марк ни в чем не прегрешил, записав так, как он припомнил. Об одном только заботился Марк: не упустить ничего из того, что он услышал, и не извратить услышанного».

Благодаря этому свидетельству кажется, что на самом деле возникновение евангелия довольно близко подходит ко времени самого Иисуса и подтверждает его исторический характер. Но вот вопрос: какова степень надежности сообщения иерапольского епископа? Папий для подтверждения истинности своего показания ссылается на пресвитера Иоанна. А кто был этот пресвитер Иоанн, и откуда у него его сведения? По свидетельству Иринея и Иеронима, он, будто бы, был тожествен с евангелистом Иоанном. Но Папий сам отрицает это, подчеркивая, что он вовсе не видел и не слышал святых апостолов, а своими сведениями обязан только друзьям последних, старцам. Следовательно, получилась такая картина: Папий свое знание о написании евангелия получил от Иоанна, этот от Марка, последний, со своей стороны, получил свои сведения об Иисусе от Петра, а Петр опять таки рассказывал только то, что сам узнал от Иисуса. Так как сочинения самого Палия до нас не дошли, и мы о нем знаем! кое- что только чрез Евсевия (IV в. нашей эры), то ясно, что Папий — слишком посредственный свидетель, чтобы заслуживать безусловного доверия. Из известия Палия мы все же не узнаем, — то, что сообщал Петр об Иисусе своему истолкователю Марку, основывалось ли на собственных переживаниях с историческим Иисусом, или, в противном случае, откуда этот первоначальный свидетель почерпнул свое знание о спасителе. Из сообщения Папия, во всяком случае, не видно, что Петр был личным учеником Иисуса. Очевидно, таковым счел его Евсевий, и столько же мог поверить этому сам Папий. Ведь, почтенный епископ отнюдь не был человеком, могущим составить себе ясное представление об этом. По словам Евсевия и Иринея, он был человеком «весьма ограниченного ума», и что он при этом узнавал от старейших о притчах и учении Иисуса, равно как и о деяниях апостолов, к которым обращался, чтобы получить самые подлинные сведения об Иисусе и его последователях, то это так спорно и несообразно, что даже сам Евсевий признает необходимым отнести все это к области басен.

Но благодаря Евсевию мы узнаем об этом епископе еще кое-что, что тоже, будто бы, служит доказательством существования связи евангелия Марка с историческим Иисусом. По его словам, Папий рассказывал, что слушатели Петра, когда он приплел в Рим и победил в состязании Симона Волхва, в своем восхищении благовествованием обратились к Марку, спутнику Петра, с просьбой, не может ли он оставить письменный памятник преподанного им устно учения; просьбу эту Марк удовлетворил. Затем апостол по внушению духа (!) снятого узнал об этом, порадовался ревности людей и разрешил это произведение для употребления в церквах. Почему же, — спрашивает Люблинский, — пришлось Петру сначала узнать от духа святого о том, что его постоянный спутник написал евангелие, вместо того, чтобы узнать об этом от самого Марка, который, ведь, этот священный и важный опубликовываемый труд прежде всего даст на просмотр своему учителю? Невозможно, чтобы апостол, сверх того, разрешил и пропустил произведение, которое изображало не подлинный ход событий из жизни спасителя. Подобной недобросовестности тем менее можно ожидать от него, так как, ведь, уже тогда иудеи, говорят, враждебно относились к христианам и потому, конечно, отметили бы всякую ложь или даже только неточность своих противников. Ведь, в живых было слишком много свидетелей еще недавнего события, чтобы можно было позволить себе внести хоть малейшую поправку в обстоятельство дела».

Конечно, высказанное Люблинским мнение сводится к тому, что мы имеем здесь дело с евангелием первой половины второго века, которому ссылкой на Петра и святого духа хотели придать каноническое значение, и что с этой целью, дабы объяснить бессвязность в изложении его различного материала, была придумана история с педагогической ссылкой на Петра. Какие-то особые обстоятельства не дозволяли отнести это евангелие прямо к самому апостолу, как приписали первое евангелие апостолу Матфею, а четвертое — Иоанну. Поэтому окрестили его именем Марка, о котором в так наз. первом послании Петра сказано; «Приветствует вас избранная, подобно вам, церковь в Вавилоне и Марк, сын мой», точно так же, как третье евангелие освятили именем врача Луки и таким путем поставили в связь с апостолом Павлом.

На основании этих двух заметок Палия, как сохранил их для нас Евсевий, связь евангелий с историческим Иисусом доказана быть не может.

Если бы даже заметка Папия была более правдоподобна, чем она есть, то все-таки ей не следовало бы не иметь ничего общего с литературным характером евангелия Марка. Она должна была совершенно совпадать с ним по характеру. А мы не знаем, не потому ли только евангелие было приписано Марку и тем самым поставлено в связь с Петром, что уже во время его возникновения сходный с ним характер евангелия сам бросался в глаза читателю, если только оно нарочно не было составлено в духе Петра.

Далее, у Евсевия находится заметка о происхождении не только евангелия Марка, но и евангелия Матфея, чему историческая теология придает огромное значение, и в данном случае свидетелем является опять-таки Папий. «Матфей, — читаем там, — записал на еврейском языке изречения господни, и всякий переводил их, как умел». При этом теологи без всяких околичностей предполагают, что «изречения господни» являются изречениями исторического Иисуса, а возможно, что так думал уже и сам Папий, хотя он не приводит имени Иисуса, и хотя мы также обыкновенно в древнехристианской литературе, как, напр. в учении 12 апостолов, в послании Иакова, встречаем словеса господни, которые приводятся в качестве словес не Иисуса, а явно представляют собой только изречения древнейших пророческих учителей, так наз. апостолов. Ведь, выражение «словеса господни» часто обозначает только такие изречения, которые были произнесены выдающимися религиозными деятелями и были приписаны прямому вдохновению святого духа; они означают еще и предписания ветхого завета: «словеса господни», т. е. словеса бога Израилева. При этом историческая критика сомневается не только в еврейском или, вернее, арамейском характере подлинника и, в противоположность Палию, утверждает, что первые записи об Иисусе, напротив того, были на греческом языке; даже тожество его автора с евангельским Матфеем неверно, ибо мытарь, которого, — по свид. ев. Марка 2, 14, — призывает Иисус, и в котором подозревают автора евангелия, означает не Матфея, а Левия, сына Алфея, который, по-видимому, только впоследствии был отожествлен с апостолом Матфеем. И это теологи называют «хорошим преданием»! Это соображение нельзя устранить тем, что предполагаемые речения Иисуса, «словеса господни» Папия, которые, будто бы, собрал Матфей, принадлежат не отдельной определенной личности, какому-то историческому Иисусу, а только позднее были вложены в уста ему. Да и в таком случае эта вторая заметка Папия о Матфее не может доказывать существования какой-нибудь связи евангелий с жизнью исторического Иисуса. Из заметки мы узнаем только то, что во втором веке существовали так наз. «речения господни», которые в отношении точного текста не раз расходятся друг с другом, и что это различие приписывают разнородным переводам одного общего источника, признавая автором их некоего Матфея, имя которого фигурировало среди имен так наз. учеников Иисуса.

Как известно, в настоящее время на этом «хорошем предании» базируется «теория двух источников» современной критической теологии. Согласно этой теории, евангелие Марка или, лучше сказать, более ранний остов последнего, так наз. перво-Марк, образует один источник трех существующих у нас теперь синоптиков ; в нем были описаны дела Иисуса. Вторым же источником является так наз. «источник речей или изречений» в упомянутых Папием записях Матфея, в так наз. перво-Матфее. Наши нынешние Матфей и Лука свое изображение деяний Иисуса почерпнули независимо друг от друга из перво-евангелия Марка, а речи Иисуса они позаимствовали из «источника изречений». Кроме же того, каждый из них имеет еще свое собственное, «отдельное имущество», которого не было в источнике изречений и перво-Марке и которое, вероятно, восходит к устному преданию. При этом, однако, различные исследователи не раз расходятся друг с другом. Так, одни утверждают, что в перво-Матфее содержались также рассказы из жизни Иисуса, а в перво-Марке также и речи Иисуса. Другие допускают существование, кроме перво-Матфея и перво-Марка, еще прототипа Луки, который, по мнению Арнольда Мейера, был, быть может, даже еще древнее нашего Марка и, кроме истории рождества и детства Иисуса, содержал также те притчи и рассказы, которые клонятся к прославлению бедности и к отказу от богатства. Это составляет в таком случае так наз. «евионитское евангелие», или евангелие «бедных», каковым преимущественно пользовался, будто бы, Лука. Как кажется, — если так следует понимать намек Вейса (155), — снова хотят ввести в число источников даже и евангелие Иоанна, которое уже более полстолетия совершенно исключалось из прений об источниках жизни Иисуса. Конечно, это скорее доказывало бы только то, что, по выражению Ницше, «все возвращается», и что игра в комбинации составляет существенную и составную часть теологических работ об источниках. Во всяком случае, проблема источников жизни Иисуса благодаря работе теологов над ними так сильно запуталась, что вряд ли можно говорить о «теории двух источников». Если же, как должен признать сам Вейнель, соответствующая работа теологии в своих результатах «еще так малопонятна, что даже теолог, вроде Иордана, неправильно передает взгляд исторической теологии на источники, то негодование Вейнеля на «дилетанта» Древса и его «беспомощность» пред вопросом об источниках (8, 16 сл.) кажется, однако, весьма странным, и создается впечатление, что Вейнель немножко искусственно взвинчивает свое нравственное возмущение, дабы тем сильнее унизить противника.

Ну, пусть как-угодно расценивают с филологической точки зрения теорию двух источников, созданием которой так гордится критическая теология: на основании всего вышеизложенного видно, что ею во всяком случае ничего не достигается в пользу историчности Иисуса. Усилие исторической теологии чисто филологическим путем добраться до исторического ядра евангелий безнадежно и должно остаться таковым, потому что евангельское предание висит в воздухе, а предположение об его историчности не подтверждается ни одним внешним свидетельством, которое могло бы претендовать на какую-нибудь достоверность.

2. Свидетельство традиции.

На каком основании теологи, вообще говоря, утверждают, что евангелия содержат в себе историю? Скажу прямо: ни на каком другом основании, кроме того, что таково ходячее мнение. «От нас требуют, — заявляет Вейнель, — чтобы мы доказали, что Иисус был исторической личностью, между тем, дело идет, ведь, о том. что нужно перевернуть вековую историческую традицию, против которой, как целого, никогда... не делалось возражения вплоть до Бруно Бауэра (1841 г.) и Альберта Кальтгофа (1902 г.)» (10) И он называет это «слишком низкой оценкой традиции», признаком же дилетанства является вообще сомнение в историчности евангельских повествований (10). Вейнель, по-видимому, ничего не знает о гностиках, оппозиция которых против зарождающейся традиции исторического Иисуса доставила так много хлопот церкви второго века. Он, по-видимому, не знает, что не только какой-то Бруно Бауэр и Кальтгоф, но уже философы-просветители более чем за сто лет до Бауэра, в кругу Боллинброка и английских деистов, поставили вопрос о существовании исторического Иисуса и ответили на него отрицательно. До нас дошло выражение папы Льва X начала XVI века о «сказке о Христе». Больше того: даже такой просвещенный монарх, как Фридрих Великий, по-видимому, не очень-то был убежден в историчности Иисуса. Ведь, он говорит о «комедии», которая разыгрывается с жизнью, смертью и вознесением на небо Иисуса Христа, и замечает: «Если церковь может ошибаться в фактах, то я имею основание сомневаться, существует ли какое-то писание и какой-то Иисус Христос». А разве Вейнель никогда ничего не слышал о Дюпюи и Вольнее, которые в последнем десятилетии XVIII веке предложили астрально-мифологическое объяснение евангельской «истории»? Если он не слышал, то мы могли бы направить по адресу его самого тот упрек в недостаточном знакомстве, какой он бросает нам как «дилетанту».

Фактически существование Иисуса начинает оспариваться с того самого момента, когда, в противоположность прежнему церковному пониманию, пытается пробить себе дорогу историческое воззрение, т. е. с наступлением эпохи просвещения. Да это, ведь, и так само собой понятно, ибо до этого никто не отстаивал признание существования чисто исторического Иисуса, а догматический Христос предания, ведь, не подавал повода к оспариванию его исторической действительности; его можно было только признавать или отвергать, и притом не на исторических основаниях. «Как раз потому, что либеральная теология, — говорит Эрнест Крик, — своего Иисуса создавала в противоположность всей христианской традиции, может быть выставлено требование представить для этого довод; как раз потому, что в пользу ее Иисуса, — как признает Вейнель (22), — нет документов, на которые обычно опирается доказательство существования других исторических личностей, требование привести доказательство не так уж абсурдно, как хотелось бы представить это Вейнелю».

Полное непонимание настоящего положения дела проявляется в том, что Вейнель и его единомышленники прибегают к помощи предания. Предание первых 18 веков христианства знает только богочеловека, а не человека Христа. Люблинский прав, указывая на то, «что в первые времена кровь христианских мучеников лилась, главным образом, потому, что первые христиане, упрямые и гневные, в культе императора видели мерзость мерзостей, так как здесь дело шло о поклонении человеку. Своему же Христу они поклонялись и умирали за него, потому что считали его не человеком, а богочеловеком. Кто же будет ближе стоять к преданию, — тот ли, кто Иисуса превращает в земного человека, или же тот, кто разделяет мнение, что Иисус с самого начала был мифическим существом, символом, короче говоря, богочеловеком?». Вот здесь-то и кроется тот главный упрек, который ортодоксальные христиане делают так называемым либеральным, именно, что последние находятся в противоречии со всем христианским преданием! Нет, поистине, если «слишком низкая оценка традиции» служит признаком дилетанства, то не мы, а Вейнель и его единомышленники являются настоящими дилетантами. Ведь, в том, что Иисус исторической теологии вряд ли хоть сколько-нибудь похож на того традиционного Христа, каковым рисует его все раннее христианство, — в этом сбить нас с толку не могут все раздраженные заверения и назидательные наставления либеральных теологов.

Вейнель упрекает отрицающих существование исторического Иисуса в «незнании древнехристианской литературы» и старается представить дело так, как будто всякая такого рода попытка отрицания должна была бы приводить к признанию подложными, помимо 27 произведений нового завета, кипе и всей массы остальных древнехристианских сочинений, потому что только в таком случае можно было бы доказать традицию об Иисусе совершенно неосновательной. Это, однако же, полное заблуждение. Или какие же это такие произведения доказывают существование исторического Иисуса? Пусть Вейнель назовет нам хоть один только древнехристианский документ, который определенно и недвусмысленно говорит не о богочеловеке Иисусе Христе, а просто о человеке Иисусе, как понимает последнего современная либеральная теология! Такового документа не существует. На что при этом указывает Вейнель? Апокрифические евангелия, писания «мужей апостольских», апологеты второго века, напр., Юстин, — все они доказывают как раз противоположное тому, что утверждает он (103 сл.). Нужно, действительно, быть знакомым со всеми этими произведениями только по очеркам и другим кратким руководствам или же целиком погрузиться в туман теологических предрассудков, чтобы приводить их в защиту либеральной догмы. Ведь, как раз одним из самых сильных аргументов для отрицающих историчность Иисуса является то обстоятельство, что ни Деяния, ни Откровение, ни послания, ни апологеты и т. д. не приводят ни одного, хотя бы даже самого маленького, факта, который с несомненностью имел бы в виду чисто исторического Иисуса. Что же касается в особенности апологетов, то они, по словам Смита, «действительно ничего не знают о чудесной, чисто человеческой жизни в Галилее и Иудее. Не упоминается ни одно событие, ни один довод, ни одно изъяснение, ни одно поощрение, ни один совет, — не приводят они (апологеты) ни одного момента из той несравненной жизни, которая, говорят, пленила учеников и даже кровожадного Савла. Современный проповедник, даже современный критик, отделенный 19 веками от той эпохи, почерпает все содержание для своих речей из этого прозрачного, неисчерпаемого источника личности и жизни Иисуса. Древние же апологеты, жившие во времена Антонинов и до установления новозаветного канона, в своих прениях с королями и императорами; с философами и представителями своего собственного круга, ничего не знают об этом источнике. Никогда они не почерпают оттуда даже ни одной капли его воды, не делают никакого, даже отдаленного намека на его существование. Создается впечатление, что если этот источник, вообще говоря, существовал, то он существовал для них в качестве только тайного, а не общеизвестного источника. Правда, мы находим скудные намеки на какие-то учения, которые «признавались», но все они совершенно неуловимого характера, вроде тайны в первом послании к Тимофею, 3, 16. Мы не находим никакого знания какой-нибудь такой человеческой жизни, каковую современные и ортодоксальные теологи кладут в основу всей своей новозаветной теории». Таким образом, и этот упрек в «незнании древнехристианской литературы», брошенный по нашему адресу Вейнелем, возвращается обратно по адресу его самого, — больше того: если хотели бы быть такими же грубыми и невежливыми, как он, то можно было бы в этом отношении прямо-таки обвинить его в искажении фактов.

Обосновывать историчность Иисуса на традиции значит не что иное, как считать традицию решающим фактором в вопросе только потому, что она — традиция. «История, — говорит Вейнель, — связана с преданием» (22). Все же, если предание стоит так резко особняком, как это обстоит с евангелиями, то с полным правом можно задать вопрос: лежат ли вообще в основе их какие-нибудь исторические факты? А это, в свою очередь, вовсе не заставляет нас, как утверждает Вейнель, раз кое-что в предании неподлинно, вычеркивать все предание целиком из истории. Что «с помощью какой-нибудь обыкновенной логики» нельзя доказать историчность предания, — признает и Вейнель. Ее следует доказывать только «с помощью документов», а их в пользу историчности жизни Иисуса как раз и нет, и сам Вейнель признает «необходимым следствием» этого переход на сторону «радикальных дилетантов». Но в таком случае, по его мнению, следует вычеркнуть со страниц истории также Сократа и Платона, потому что среди дошедших под именем последнего сочинений есть подложные, и подлинность остальных нельзя доказать (22). Сократ все же засвидетельствован нам сообщениями о нем не только Платона и Ксенофонта, но и комика Аристофана, и нет ни малейшего основания сомневаться в существовании исторического Сократа. А историческое существование Платона не только через приписываемые ему сочинения, но и другим путем подтверждается так же хорошо, как может подтверждаться только любая реальная личность всемирной истории. Мы не имели бы основания сомневаться в его историчности даже в том случае, если бы все произведения этого философа были подложны. Вейнель, смешивая признание исторического существования Платона с подлинностью его сочинений, явно затушевывает вопрос. Впрочем, здесь тотчас же обнаруживается вся беспросветная глупость и неразумие утверждений, подобных тому, что с одинаковым правом можно утверждать как историчность Иисуса, так и историчность какого-нибудь Лютера, Фридриха Великого, Гете или Бисмарка. Ведь, от всех этих лиц у Нас имеются не только их собственноручно написанные документы, но в нашем распоряжении имеется и масса свидетельств о них их современников. Относительно же Иисуса ничего подобного нет. Он после себя не оставил ни одной строчки. Он, — как говорит Юлихер, — «писал только на песке», и ни одно надежное известие не подтверждает нам содержания евангелий, из которых мы только и узнаем кое-что об его жизни. Поэтому в равной степени имеется полное основание как сомневаться в историчности этой личности, так и признавать ее без всяких околичностей. И дурным показателем легкомыслия и умственной лени нашего времени служит то, что даже корифеи науки не постеснялись пустить в ход против отрицающих историчность Иисуса это глупенькое указание на вышеупомянутые исторические личности.

3. Методологические принципы теологической историографии.

В борьбе вокруг «Мифа о Христе» так много говорилось о методе[41], что, наконец, можно было узнать, что же, собственно говоря, значит метод. Во всяком случае, сделалось ясно, каким методом пользуются теологи-«историки». Ведь, сам Вейнель раскрыл перед нами тайну этого метода с такой трогательной откровенностью, что мы можем быть ему только благодарны за это. По этому методу, историчность евангелий для историков несомненна а priori, прежде всякого исследования. Следовательно, дело заключается только в том, чтобы извлечь из предания «историческое ядро». А как это делается? «Образ Иисуса, — говорит Вейнель, — нужно очистить от христианского элемента, прежде чем искать самого Иисуса. Однако, от христианского элемента в, определенном смысле: Иисус, ведь, был не иудеем, а представлял собой нечто новое, — христианский элемент следует удалить от него только постольку, поскольку этот элемент принадлежит к идеям, представлениям и тенденциям, какие могла иметь только позднейшая община». Или, как мы читаем в другом месте, для исторической критики «единственным мерилом подлинности или подложности должен служить следующий принцип: следует выделять в качестве неподлинных только такие черты предания, которые могут происходить не из интереса Иисуса, а только из интереса общины» (30 сл.).

Пусть обратят внимание, как здесь все заранее предполагается установленным, что Иисус — вообще историческая личность, что он — не иудей, что он представляет собой «нечто новое», и, прежде всего, «интерес Иисуса». А откуда это уже заранее, до начала самого исследования, интерес Иисуса известен Вейнелю так хорошо, что он надеется с помощью этого мерила установить, что в предании подлинно и что неподлинно? Пусть ответит он, положа руку на сердце! Уж не заключалось ли здесь дело скорее в «интересе» исторической теологии и церкви, чем Иисуса? Евангелия объяснены «душой Иисуса», а не душой их авторов. (22)! А я думал бы, что при действительно историческом исследовании «интерес» и «душу» Иисуса можно было бы открыть только в процессе самого исследования. Однако, теологический «историк» уже заранее предполагает доказанным как раз то, что ему нужно было бы доказать и получить путем исследования: существование и знание самой внутренней сущности человека Иисуса. Правда, так поступает не один только Вейнель, но и Клемен для религиозно-исторического объяснения нового завета выставляет знаменитый «методологический принцип», что религиозно-историческое объяснение невозможно, если оно ведет к шатким выводам (т. е. к отрицанию существования исторического Иисуса или подлинности Павловых посланий) или исходит из таких предпосылок. Больше того: Вейс высказывает это еще откровеннее, признаваясь, что во всех своих объяснениях он исходит из того предположения, «что евангельская история имеет вообще исторический корень, что она выросла на почве истории Иисуса, восходит к очевидцам жизни Иисуса и хронологически к нему так близка, что ее можно причислить вообще к историческим воспоминаниям» (125).

В таком случае, конечно, нет ничего удивительного в том, что видят себя «научно»-вынужденными держаться за историчность Иисуса и применяемый самими лично, так называемый исторический метод славословят в качестве единственно приемлемого и подлинного, потому что он, якобы, подтверждает это существование Иисуса. На самом же деле, последнее вовсе не результат, а предположение этого применяемого метода; Метод заранее был подобран применительно к подтверждению этого предположения, и то, что в конце своего исследования приходят к существованию и так, и сяк установленного Иисуса, зависит не от метода, а от того, что заранее поставили себе эту цель. Об этом пусть прочтут в направленном против Вейнеля сочинении Крика. На основании же всего вышесказанного следует отрицать за теологами-«историками» право гордиться своим методом. Пусть их изыскания с помощью применяемого ими метода «осторожны», «осмотрительны», — «научными» в обычном значении этого слова они не являются. А если бы настоящие историки не предоставили критику новозаветных документов просто теологам, то они, быть может, призадумались бы, прежде чем вступиться за них, стать на сторону теологов-критиков и обвинить противников такого рода историографии в «отсутствии исторического ума».

Однако, сущность теологического метода относительно исторического Иисуса всем вышеуказанным еще не исчерпана. Прибавим сюда еще следующий принцип: все, что в евангельских рассказах теологическим критикам кажется возможным, тем самым оно уже, якобы, действительно. Так, Вейнелю хотелось бы признавать традицию так долго, «пока она не покажется явно невозможной», а против Вреде он заявляет: «Методологически прямо неправильно сказать: все дело в том, что в спорной истории или в словах указывается что-нибудь такое, что всякое иное объяснение данной картины делает невероятным или хотя бы сомнительным». Требовать этого, — по его мнению, — значит «убивать всякую историографию» (22). А Вот если бы держаться принципа Вейнеля, то о таковом как раз не могло бы быть и речи. Ведь, если в каком-нибудь предании не все окажется возможным, то еще далеко до» того, чтобы ему не быть действительным! История Телля, Может быть, так же хороша, как и история семи римских царей или история Семирамиды, Сардана пала, а потому, пока недоставало других документов, она тоже считалась действительной историей. Больше того: на основании принципа возможности, и Геракл мог бы казаться реальной личностью, и можно было бы отыскать в его саге «историческое ядро». Почему бы не существовать человеку этого имени, который задушил льва, уволок зловредного кабана, поймал живою лань, убил страшную змею, вычистил конюшни и совершил ряд других подобных подвигов, чтобы, в конце концов, сжечь самого себя на костре? Правда, лернейская гидра была многоголова, и у ней вместо каждой отрубленной головы вырастали две новые, — эго, натурально, позднейший вымысел, происшедший, быть может, из «субъективного видения» Геракла. Разве мы не знаем, что он был горчайший пьяница? Как известно, в хмельном состоянии у человека предметы обычно удваиваются и утраиваются. Таким образом, следуя вышеуказанному принципу, можно было бы и миф о Геракле объяснить «исторически». Но этот принцип упускает из виду только то, что все, что действительно, должно быть также и возможным, обратное же заключение, — от возможности к действительности, — противоречит законам логики. А, ведь, это и есть то заключение, на котором, не говоря уж об «интересе Иисуса», зиждутся все теологические построения жизни Иисуса. Евангельские истории исследуются со стороны их возможности, а затем выдаются за исторические, реальные события, историчность которых думают доказать простым указанием на их возможность.

4. Хронология евангелия Марка.

На этот раз Вейс считает себя обладателем такого факта, который обеспечивает от всякого сомнения связь евангелия Марка с прямыми учениками Иисуса; таким фактом является время возникновения евангелия. По его мнению, существует возможность совершенно точно определить дату происхождения этого произведения. По Вейсу, евангелие должно было быть написано безусловно между 64-67 или 68 годами, следовательно, вскоре после смерти Петра, который, по общепринятому мнению, погиб при гонении на христиан при Нероне, в 64 году, хотя это «гонение на христиан», как мы уже видели, по всей вероятности, вообще не имело места, и Петр, по утверждению подавляющего числа протестантских теологов-«историков», вообще в Риме никогда не был. Как обстоит дело с этим установлением даты, — об этом все необходимое уже сказал Штейдель в своем труде «Im Kampf um die Christusmythe», так что я могу отказаться от более подробного разбора этого «образчика Вейсовской науки». Все это прекрасное доказательство сводится просто к тому, что 13, 5-27 Марка представляет христианскую переработку иудейского, — вероятно, времен войны Бар-Кохбы — апокалипсиса, введенного в текст, а значит, его содержание уже по одному только этому не может служить никаким доводом в пользу возникновения евангелия до 70 года. И если теологические сотрудники Вейса, как жалуется он, — «по своему милому теологическому обычаю» (Вейс знает своих молодцов!), — не обратили внимания на его «довод», то они на этот раз поступили вполне правильно. А это тем более заслуживает уважения, что со времен тюбингенцев «развивается сильное попятное движение критики» (95), и теологическая историография тем более прилагает усилий отнести возникновение новозаветных произведений на возможно более раннее время, чем более ускользает у нее из рук реальный человек Иисус.

Как известно, в этом направлении недавно с евангелием Луки и Деяниями Гарнак доехал уже до начала шестидесятых годов первого века, куда за ним последовал и Мауренбрехер. Больше того: Велльгаузен отодвигает возникновение евангелия Марка даже в пятидесятые годы. Правда, эти взгляды до сих пор нашли только очень незначительное признание, хотя можно побиться об заклад, что самая новейшая постановка вопроса об Иисусе привлечет им много приверженцев. Между тем, все усилия установить хронологию новозаветных писаний до сих пор приводили к чисто отрицательному результату. По выражению Крика, в этом отношении царит еще «полная анархия»: у каждого теолога имеются свои даты, а евангелия в течение ста лет безо всякого надежного основания передвигались туда и сюда исследователями в пределах 50-150 годов. В таком случае сделанный Вейсом упрек в «полном отсутствии хронологии» является ударом по воде, тем более, что даже Вреде в своем «Messiasgeheimnis» не приводит никаких более точных хронологических данных, да и Вернле относительно евангелия Марка довольствуется простым указанием: «после 70 года». По крайней мере, непонятно, почему это неопределенное указание менее «научно», чем та «хронологическая беспочвенность», в которой провинился Вейс относительно евангелия Марка. Решительность, с какой он на «Маннгеймском собрании протеста утверждал, что это евангелие было написано не после разрушения Иерусалима в 70 году, как предполагал я, а до 70 года, и ссылался при этом на «убедительные доводы» Гарнака и Велльгаузена (14), эта решительность кажется очень странной при наличии той сдержанности, с какой были встречены оба эти исследователя со своим утверждением, не говоря уже о милом игнорировании его собственного хронологического определения его коллегами-теологами.

5. «Своеобразие» и «невозможность измыслить» образ евангельского Иисуса.

Старания исторической теологии простой критикой текста и экзегетикой извлечь из евангелий историческое ядро, оказались, так сказать, молотьбой пустой соломы. В таком случае, при недостатке во всяких объективных основаниях, остается только прибегнуть к своему субъективному чувству и искать здесь неопровержимого довода в пользу историчности евангельского Иисуса. В этом смысле можно понять, прежде всего, велеречивую ссылку на «своеобразие» и «неизмыслимость» фигуры Иисуса.

Что касается, прежде всего, «своеобразия», то это выражение слишком явно служит только для той цели, чтобы личность Иисуса, несмотря на ее, якобы, чисто человеческие и исторические свойства, превознести над всеми остальными людьми и дать нечто вроде возмещения за убыток от потери веры в божественность Иисуса, поэтому на нем не стоит и останавливаться. Даже теолог, вроде Пауля Вильгельма Шмиделя, признает: «Я лично никогда не употребляю по отношению к Иисусу слова «единственен в своем роде» (своеобразен), ибо оно или ничего не говорит, поскольку каждый человек единственен в своем роде, или же его можно понять так, что будет сказано слишком много». А историк Зеек замечает, что каждый человек имеет себе подобного; несравненных личностей в том смысле, как понимают это теологи, не существует. Единственны в своем роде Фауст и Гамлет, Лир и Калибан и им подобные; являются ли поэтому они также и историческими личностями?

Но, скажут, фигура Иисуса, как она выступает пред нами в евангелиях, «неизмыслима»! Не только на дискуссии мирян, даже «учеными специалистами», каким-нибудь ф.-Соденом, Юлихером, Вейсом, — больше того: даже Гарнаком, это утверждение повторяется до тошноты. Насколько же оно отвечает действительности, — показал Штейдель в своем полемическом сочинении против ф.-Содена. Более смехотворной фразы, более глупого аргумента нелегко подыскать. Ни в каком другом историческом исследовании не придали бы никакого значения подобному аргументу для обоснования историчности какой-нибудь определенной личности или какого-нибудь события. Только теологическая историография смело и спокойно пользуется этим аргументом, и притом еще даже находит себе поддержку со стороны светских историков. Как будто можно а priori определить границы, где кончается возможность человеческой фантазии! Как будто образ Иисуса евангелий на самом деле совершенно единственен в своем роде и стоит вне всякого сравнения с другими подобными образами! Религиозно-историческое исследование научило нас, что дело обстоит как раз не так. Евангельский спаситель имеет себе параллели — образы в других божествах-искупителях, на которых он во многих отношениях похож настолько, что его можно не отличить от них. Его судьба совершенно сродни с судьбой какого-нибудь Аттиса, Адониса, Диониса, Озириса, Мардука и т. д. Больше того: даже его человеческая личность во многих и решающих пунктах соприкасается с образом спасителя вне иудейских религий, и чем дальше идет по этому пути исследовательская работа, тем неоспоримее выступает перед нами, что также и отдельные черты этого образа имеют свой прототип частью в античной мифологии, частью же и прежде всего в ветхом завете, и были вызваны этими источниками, так что они менее всего «неизмыслимы».

Такая прекрасная история, как эммаусовский эпизод с учениками, трактующая о воскресшем, но не живом Иисусе, а потому, по мнению критической теологии, несомненно неисторическая, могла быть «вымышлена». Да и рассказ о прелюбодейке, который, впрочем, находится только в евангелии Иоанна, является, — с чем все согласны, — позднейшим вымыслом. И даже прелестная история о двух сестрах, Марии и Марфе, как показал Смит в своей книге «Ecce Deus», только притча для изображения отношений язычества и иудейства к культу Иисуса, из которых первое принимает его с радостью, последнее же сильно занято своими обычаями и обрядами и требует такой же службы от своей «сестры»[42]. А если эти три истории, принадлежащие к жемчужинам евангелий, вымышлены, то что же в таком случае можно признать таким, чего «нельзя измыслить»?

Впрочем, чувствуется, что сами теологи-«историки» не придают серьезного значения доводу на основании «неизмыслимости». Они пользуются им только в затруднительных случаях в качестве риторического, ослепляющего средства и из-за того впечатления, какое он может производить на массу прямо в силу своей бессмысленности. Даже Вейс, по-видимому, чувствует тут себя не совсем хорошо (15), а Шмидель прямо-таки признается, что приведенный тезис о «неизмыслимости» евангельского образа Иисуса «вообще недоказателен». «Нужно, — говорит он, — удовольствоваться отдельными местами, где в нем нельзя сомневаться. Таких мест я насчитываю девять, а для того, чтобы выявить их важность, я даю им особое имя: я называю их столпами подлинно-научной жизни Иисуса».

6. «Столпы» Шмиделя.

Наконец-то, мы теперь добрались до такого пункта, где отрицающие существование исторического Иисуса раз навсегда будут посрамлены, — добрались до «гранита», до «исторического материка», который, по уверениям теологических критиков, устоит против всяких попыток оспорить у евангельских повестей исторический характер в самой их основе. Девять столпов подлинно научной жизни Иисуса! Насчитали девять, как в игре в кегли! Здесь последняя прочная опора, на которой покоится здание либерального понимания Иисуса! Под кровлей, поддерживаемой этими девятью столпами, критик спокойно может отдыхать от треволнений, испытываемых при защите своего исторического воззрения. Пока еще стоят эти столпы, нечего бояться, что рухнет вера в христианскую историю. Ну, а что, если также и эти столпы хрупки, если «гранит» окажется только известью или картоном, если девять столпов представляют только кулисы, чтобы прикрыть пустоту и наготу теологической историографии, если они только «потемкинские деревни» для услады очей?

В действительности же эти столпы, вообще говоря, могли стоять только до тех пор, пока они не делались предметом серьезной атаки и пока только любовались их «подлинно-научным» видом, и нет необходимости в каком-нибудь Самсоне, чтобы сразу вырвать все эти девять столпов Шмиделя из земли. Ведь, все они — вместе и порознь — покоятся на предположении, что целью евангелий было представить исторического человека Иисуса божественным существом, однако, они падают сразу же сами собой, если допустить противоположное, как это защищает «Миф о Христе», — что евангелия, наоборот, хотят изобразить первоначального бога в виде реального человека.

Девять столпов Шмиделя в самое последнее время вследствие той большой роли, какую они играли в дискуссии на тему об Иисусе, не раз были предметом тщательного исследования. После того как уже Гертлейн в 1906 году в «Protest. Monatsheften» пытался их ниспровергнуть, а недавно прежде всего Робертсон («Evangelienmythen», 228 — 233), Люблинский («Das werdende Dogma», 98 сл.), Штейдель («Im Kampf um die Christusmythe», 88 — 99) и Вильям Б. Смит, — последний основательнее всего в своем «Ecce Deus», — занялись ими и доказали их полную неосновательность. Поэтому я мог бы воздержаться и, со своей стороны, не возвращаться к этому предмету, если бы громадное значение, какое все еще придается столпам Шмиделя теологическими историками, не требовало более ясного освещения хотя бы самых важных из них.

Прежде всего, в чем заключается ядро Шмиделевой аргументации? Если кто-нибудь, — говорит он, — «знакомится с знаменитой личностью впервые из книги, которая пропитана преклонением пред своим героем, как евангелия пред Иисусом, то он первым долгом признает достоверными те места книги, которые противоречат этому преклонению; ведь, он думает, что автором книги при его образе мыслей они не могут быть придуманы, — больше того: из находящихся в его распоряжении рассказов они не раз были бы выброшены, если бы не казались ему безусловно подлинными».

Есть, напр., рассказ Марка, 3, 21, о том, что родственники Иисуса, — его мать и братья, — пошли взять его, так как он, по их словам, помешался. По мнению Шмиделя, невозможно, чтобы это мог выдумать поклонник Иисуса, так как он тем самым унизил бы своего героя в глазах своих читателей, и это тем более невозможно, что остальные евангелисты молчат о таком выражении со стороны близких Иисусу лиц явно потому, что они чувствовали противоречие своему представлению об Иисусе; следовательно, в этом рассказе у евангелиста Марка пред нами отзвук действительно-исторического воспоминания. Но в евангелии Иоанна, в котором, по общепринятому мнению, прославление Иисуса достигает высшей степени, находится унизительная черта, что и братья его не веровали в него 7, 5, а в 10, 20 евангелист приписывает иудеям следующие слова: «он одержим бесом и безумствует». В книге Премудрости Соломона 5, 4, читаем, как нечестивые говорят о праведнике: «мы почитали жизнь его сумасшествием». У Захарии, 13, 3, написано: «тогда (т. е. во дни спасения Иерусалима от нападения его врагов), если кто будет прорицать, то отец его и мать его, родившие его, скажут ему: тебе не должно жить, потому что ты ложь говоришь во имя господа. И поразят его отец его и мать его, родившие его, когда он будет прорицать». Тем же, которые спросят его о рубцах на его груди, пророк ответит: они «оттого, что меня били в доме любящих меня». А в псалме 68, 9, мы читаем в том же духе: «Чужим стал я для братьев моих и посторонним для сыновей матери моей». В настоящее же время никто не сомневается, что образ Иисуса в евангелиях во многих отношениях определяется местами ветхого завета. Да и как еще можно сомневаться в том, что эта, подчеркнутая Шмиделем, «неизмыслимость» берет свое начало из этого источника?

Впрочем, еще Шлейермахер указал, а Штраус подтверждает, что слова фарисеев: «он имеет Вельзевула»», которые у Матфея и Луки стоят в совершенно иной связи, дали евангелистам повод к тому, чтобы по смыслу вложить их также в уста родных Иисуса, дабы объяснить пренебрежительный ответ Иисуса на их заявление. Этот ответ, явно, носит только символическое значение: оттенить чисто духовное, истинное родство с Иисусом в противоположность родству по плоти, и он не является ни «неизмыслимым», ни противоречит божественному почитанию Иисуса. Наконец, поведение родных спасителя евангелистам вовсе не зачем рассматривать как унижение Иисуса, для того, чтобы на этом основании считать его историческим. «Как будто поэт, — резонно замечает Штейдель, — опозорил бы своего героя, если бы выставил его в качестве непонятого своими ближайшими родственниками!». Как будто не могло входить в его намерение доказать выдающееся значение Иисуса как раз тем, что последний даже для своих близких был слишком велик, чтобы они могли понять его, а потому он слыл у них за сумасшедшего! Если надеются отказать нам, отрицающим историчность Иисуса, в наличии у нас «исторического ума», раз мы аргумент, вроде вышеприведенного, считаем глупым, то мы, со своей стороны, можем отказать в наличии «эстетического чувства» Шмиделю и его бестолковым последователям, ибо у них так мало понимания поэтической тонкости этого места ев. Марка, что они находят в нем противоречие с прежним образом Иисуса у евангелиста.

Обратимся ко второму «столпу». У Марка, 10, 18, Иисус не позволяет назвать себя учителем «благим»: «Что ты называешь меня благим? Никто не благ, как только один бог». Малую вероятность того, что это выражение, — думает Шмидель, — мог бы придумать кто-нибудь из поклонников Иисуса, писавших евангелия, — показывает евангелие Матфея. В его евангелии, 19, 16, богач говорит: «Учитель, что сделать мне благое, чтобы иметь жизнь вечную? Он же сказал ему: «Что ты спрашиваешь меня относительно блага?! Благ только один». Логически Иисус должен был бы далее сказать: благо только одно. Матфей, имея пред собой буквальный текст Марка, старался устранить обидный для Иисуса смысл и изменил текст. К сожалению, весьма сомнительно, чтобы в данном случае сам Марк обладал первоначальным текстом. Древнейшие рукописи читаются как у Матфея, слово же «благой» в начале обычной фразы выброшено, так что как раз Марков текст и мог сделаться позднейшей формой измененного Матфеем текста. А этот древнейший текст вовсе не так уж нелогичен, как выдает его Шмидель. По-еврейски ответ Иисуса был бы одинаков, можно было бы читать так: «благ только один или одно». «Допустим (вместе с Решем), что ответ Иисуса был таков: благо только одно: соблюди заповеди. Это в начале перевели на греческий язык в мужеском роде: благ только один. Сначала было надписано только для пояснения, как примечание, затем вставлено уже в текст слово бог. «Благ только один бог», что имело вид противоположения личности Иисуса. Таким образом вопрос: — что ты спрашиваешь меня относительно блага, — должен был превратиться в позднейшую форму: что ты называешь меня благим? А тогда нарушилась связь фраз и для восстановления ее нужно было ввести фразу: «если хочешь войти в жизнь вечную»; таким образом, вопрос был вновь восстановлен». Такова литературно-критически обоснованная гипотеза Потта об историческом развитии текста. Во всяком случае, при таком положении вещей отпадает всякое право видеть у Марка исторически подлинный ответ, а у Матфея, наоборот, только тенденциозную переработку первоначального буквального текста и строить «столп» из такого непрочного материала. Если рассматривать с психологической точки зрения, то, равным образом, невероятно, чтобы невинное и общеупотребительное обращение «учитель благий» вызвало со стороны Иисуса отказ от прилагательного «благий», как невероятно и то, чтобы вопрос о творении блага мог быть разрешен указанием Иисуса на то, что благ только бог. При этом ответ: «благ один только бог» напоминает нам о Платоне, как выражение: «благо только одно» вызывает в памяти образ мегарца Евклида. Следовательно, нельзя и говорить о том, что это выражение Иисуса, как таковое, «неизмыслимо». И, наконец, едва ли кто-нибудь до Шмиделя находил что-нибудь предосудительного в этой фразе Марка. Напр., Юстин в ответе Иисуса видит доказательство смирения и кротости спасителя, раз последний не позволяет называть себя даже «благим», в то время как другие мужи апостольские, как раз в противоположность со Шмиделем, в этих словах Иисуса видели доказательство его божественности, говоря, что фразу «благ один только бог» он относил к себе и как бы хотел сказать ею: в праве называть меня благим, раз я бог.

Такой же сомнительной прочности и третий «столп». Он покоится па том, что Иисус не мог сотворить в Назарете ни одного чуда, правда, вследствие неверия его земляков. Казалось бы, что в этом рассказе его символический характер очевиден. Разве наглядное пояснение силы веры не является основной тенденцией евангелия Марка? «Ибо истинно говорю вам: если кто скажет горе сей: «поднимись и ввергнись в море», и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, — будет ему, что ни скажет. Потому говорю вам: все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, и будет вам». Кто так верует, спасен будет. Немного раньше, в 5 главе, евангелист описал, как исцеляется своей верой в Иисуса кровоточивая женщина, и как Иисус обращается к Иаиру, у которого умерла дочь, со словами: «не бойся, только веруй!» А в качестве дополнения к этому следует теперь описание неверия людей в Назарете и отсутствие ожидаемого совершения чудес. Поэтому может ли кто-либо серьезно сомневаться в том, что эта история «придумана» только для иллюстрации той основной идеи евангелия, согласно которой, только вера дает право на чудеса. К тому же, очевидно, пребывание Иисуса в Назарете приводит евангелисту на память обычную тогда поговорку, что не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников. Так, он влагает это выражение в уста Иисусу и тотчас же иллюстрирует его указанием на то, что Иисуса на родине оставила его чудодейственная сила. Противоречия с преклонением пред Иисусом со стороны евангелиста никак здесь найти нельзя. Что кто-нибудь в этом эпизоде может найти предосудительное и из этого обстоятельства надеется сделать вывод об его историчности, — вот это было бы, действительно, тою «неизмыслимостью», которая сама бросается в глаза всякому непредубежденному читателю.

Вопль отчаяния Иисуса на кресте: «Боже мой, боже мой! для чего ты меня оставил?», — по мнению Шмиделя, является четвертым столпом. Ну, а эти слова находятся в начале 21 псалма, который уже заранее предрешил отдельные детали сцены распятия: висящий на столбе праведник, пронзенные руки и ноги, издевающаяся толпа, бросающие жребий об одежде солдаты, — все это скопировано с вышеназванного псалма, а потому можем ли мы верить, что эти слова были на самом деле сказаны Иисусом!? Да! — отвечает Шмидель и с ним согласен Гарнак. Ведь, если даже история Иисуса изображена так, что в ней, по-видимому, находят свое осуществление священные слова ветхого завета, то это произошло все же тогда, когда это пригодилось «интересу Иисуса»; но эта история прямо-таки пострадала бы, если бы эти слова псалма были вложены в уста умирающего Иисуса. Как будто евангелия писались таким же образом, как современный поэт за своим письменным столом творит серьезное сочинение, проникнутое единственной основной идеей, постоянно просматривая отдельные составные части его и особенно заботясь об устранении всякого рода противоречий! Как будто евангелия в изображении характера и переживаний Иисуса не кишат еще бесчисленными противоречиями и разногласиями, которые для нас являются опять-таки скорее доказательством того, что у них дело идет не об отдельной определенной личности и исторических воспоминаниях, а только о соединении воедино отдельных, из самых различных источников почерпнутых черт, при выборе которых, в конечном итоге, имелось в виду не отсутствие противоречий в целом, а наглядное выявление и придание жизненности образу спасителя в духе мессианских чаяний!

Люблинский очень метко указал на то, что при попытке наглядно воплотить в личность символ, каковым, по нашему мнению, является мнимо-исторический Иисус, неизбежно должно было получиться иррациональное существо, которое, разумеется, обнаруживает при свете разума самые разнообразные «противоречия». «Задачей автора первоевангелия, — думает Штейдель, — являлось только исключительно четкое и образное воплощение идеи, а так как он хотел изобразить Иисуса в виде «страждущего раба» из 21 псалма, то он мог ни на минуту не задумываться вложить ему в уста в качестве слов молитвы и вышеприведенную цитату. Вопрос же о внутренней цельности образа, который получается при этом, мало занимал автора».

Да и теолог Спитта говорит, что, «только становясь на точку зрения современного понимания, кто-нибудь может считать немыслимым, что слова об оставлении богом (Матф., 27, 46; Марк. 15, 34) могли быть вложены в уста Иисуса позднейшей догматикой. В данном случае в этих словах говорила даже не догматика вообще, а древнехристианское убеждение, видевшее в 21 псалме предсказание о смерти и воскресении Иисуса. На замечательной иллюзии покоится взгляд тех, кто думает, что евангелия таких христологических воззрений, каковые проводятся Матфеем и Марком, могли бы позволить Иисусу закончить свою жизнь не воплем отчаяния по адресу бога и своей миссии. Пусть это подходит к некоторым построениям жизни Иисуса, оно нисколько не вытекает из чувства евангельских писателей. Что при несомненном влиянии на картину страданий Иисуса ветхозаветных изображений страданий праведника и при центральном значении смерти Иисуса в Павловой догматике позднейшие формации евангельского предания не могли проявлять склонности ослабить впечатление от страданий и смерти Иисуса, — об этом можно было бы даже особенно и не распространяться».

Если бы было доказано, что в евангелиях дело идет о действительной истории, то только тогда можно было бы согласиться, что евангелист поостерегся бы внести из ветхого завета в картину жизни своего Иисуса такие черты, которые не совпадали с его представлением реальной личности. Если историчность Иисуса была бы доказана как-нибудь иначе, тогда имели бы право из наличия таких черт судить об историческом предании, какового автор обойти не мог. Из простого наличия действительных или кажущихся противоречий,-как таковых, вез же выводить доказательство в пользу историчности евангельской картины, это — не наука, это — не метод, «которым руководствуется всякий историограф во вне теологической области», это только тот метод «вращения в заколдованном кругу», который один только и единственно применим для теологической «историографии», где заранее предполагается уже доказанным то, что еще как раз подлежит доказательству. Возвращаясь к вышеприведенному примеру с Гераклом, можно было бы на основании того же метода доказать также историчность и этого греческого героя. Ведь, и в его описании находится ряд таких черт, которые не совпадают со столь блестящим обычно образом этого самого могучего из греческих героев: говорят, что он по временам сходил с ума и в таком состоянии убил своих собственных детей; говорят, что он в борьбе с меропами бежал к одной фракиянке и спрятался в ее одежде, — больше того: говорят, что он в присутствии Омфалы вел себя даже совершенно недостойно мужчины и изнеженно, прял у ней шерсть и шатался в женских одеждах, — вот «столпы подлинно-научной жизни Геракла»!

Следовательно, Шмидель обманывает самого себя, думая, что своими «доказательствами» он обеспечил существование исторического Иисуса от всяких сомнений. Его столпы — «изобретенные теологами штучки, образчики апологетического остроумия» (Штейдель), они — «мелочь, которую нужно рассматривать с помощью микроскопа, чтобы признать за ними значение гранита, на которое они претендуют в качестве опорных столпов либерального Иисуса» (Крик).

При этом приведенные выше четыре столпа являются все-таки хотя мало-мальски похожими на доказательства. Об остальных пяти, напротив, даже этого сказать нельзя. Ведь, если Иисус откровенно говорит: о дне и часе конца света «никто не знает, ни ангелы небесные, ни сын, но только отец», — кто же требует от него всеведения, после того как евангелист уже раньше изображал его только человеком, с человеческими свойствами и человеческой ограниченностью? Впрочем, и хронологическая неопределенность мировой катастрофы принадлежит к само собой разумеющимся вещам всякого апокалипсиса. Неведение Иисуса в этом пункте можно объяснить также еще тем, что сам евангелист благоразумно воздержался от установления хронологии в данном вопросе. И, наконец, прав Смит, указывая на то, как можно было бы сделать вывод о божественности Иисуса только из того, что в его изречении сын занимает место позади ангелов.

Или, если Матфей 11,5, приписывает спасителю слова: «слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищим благовествуют», — где же здесь кроется противоречия с представлением евангелиста об Иисусе? Шмидель хочет объяснить эти слова в духовном смысле: духовно-слепые прозревают, духовно-хромые ходят и т. д., ибо Иисус, по его мнению, «больше всего повредил бы действию своих слов тем, что в цепь чудес, доходящих даже до воскрешения мертвых, ввел бы в качестве последнего звена нечто столь простое и обыденное, как проповедь к нищим». Между тем у Исайи (35, 5,) относительно обетованного пришествия господа читаем: «тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзнутся. Тогда хромой вскочит как лань, и язык немого будет петь». У Исаии (61, 1) можно прочесть: «дух господа на мне, ибо господь помазал меня благовествовать нищим, послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы (слепым прозрение), проповедовать лето господне благоприятное и день мщения бега нашего, утешить всех сетующих». Ясно, что этот «столп» является просто только переработкой и сводкой воедино этих двух мест Исайи, а изречение Иисуса уже по одному тому отнюдь не может претендовать на историчность.

Об остальных же «столпах» лучше не говорить. Кто ими интересуется, тот пусть обратится к самому Шмиделю и вышеназванным критикам его взглядов. Я лично, по крайней мере, тщетно старался добыть из этих столпов хоть что-нибудь в качестве довода за существование исторического Иисуса. Должно быть, нужно быть теологом, чтобы быть в состоянии оценить такого рода аргументацию. Что касается настоящих историков, то можно представить, как они будут пожимать плечами над этими «девятью столпами» Шмиделя, если только они хоть раз узнают, в чем, собственно говоря, заключается дело. «Девять столпов» Шмиделя, образуют своеобразную пристройку к трем «столпам апостольским» послания к галатам. С виду они, правда, довольно величественны, а если подойти к ним поближе да присмотреться, то распадаются на свои составные частички. Шмидель, опираясь на свои «столпы», заявляет о своем «знании», что личность Иисуса нельзя отнести в царство басен. С другой стороны он «знает», что Иисус «в полной мере был человеком и что в нем элемент божественный, каковой тем самым отнюдь не отрицается, можно отыскивать постольку, поскольку он может быть в человеке». Мы охотно предоставляем ему это «знание», а сами будем остерегаться устраиваться в том доме, который покоится на «девяти столпах подлинно научной жизни Иисуса»[43]. Впрочем, в поисках за «несомненно историческими чертами» евангельского образа Иисуса Шмидель пользуется поддержкой своего коллеги Вейса. Сила Иисуса, — узнаем мы благодаря Вейсу, — «покоится на духе, который уделен ему в крещении, мы видим как этот дух борется с духами». Следует перечисление важнейших столпов Шмиделя, а затем этот «историк» продолжает: «Замечают (!), как догматическое понимание евангелиста не было в состоянии поглотить этот человечески-исторический образ (133)». Вот нам и десятый столп![44].

Итак, относительно историчности Иисуса вот «солидный» результат этой кропотливой, более чем столетней, «аналитической работы над евангелиями, которую называют историческим изъяснением священного писания».

7. Метод «Мифа о Христе».

7.1. Литературный характер евангелий.

Мы познакомились теперь с методом теологической историографии. Ну, а как по сравнению с ним обстоит дело с методом «Мифа о Христе», о котором противники не могут говорить без достаточной заносчивости?

«Миф о Христе» исходит из того, что евангелия, по собственному признанию теологов, являются не чисто историческими книгами, а книгами назидательными, тенденциозными произведениями догматико-метафизического характера, т. е., что дело в них заключается не столько в том, чтобы изобразить реальную жизнь Иисуса, сколько, скорее, в том, чтобы представить пред душами своих читателей такого Иисуса, который в состоянии воздействовать на их чувство, воспламенять их надежду, будить их веру. Также и Вейс признает, что «невозможно прямо, без более основательной критики, пользоваться евангелием Марка в качестве документа; о внутреннем движении и внешнем) развитии в главах евангелия Марка прочесть нельзя; да и форма, и освещение, какие придает Марк отдельным рассказам, часто носят скорее догматический, чем исторический характер; он сам — не летописец, а только свидетель в пользу благовествования Христа, сына божия» (153). По мнению Марка, — как подчеркивает Вейс, — смерть Иисуса — настоящая цель и содержание его жизни (!); она, само собой разумеется, не подлежит сомнению и все охватывает собой, все евангелие является только продолженной назад историей страданий Иисуса» (132). При этом та хронологическая рамка, в которую вводит Марк отдельные моменты Жизни Иисуса, носит «не исторический, не хронологический, а только дидактический характер. Галилея — это жизнь, а Иерусалим — это смерть; путь от Назарета до Голгофы — эго безрезультатная деятельность в Израиле и расчет на верующих язычников в будущем. Что деяния Иисуса в Израиле не принесли этому народу спасения и что последнее заключается в тайне его смерти за верующих в него, — эти главные идеи учения Марка служат ему канвою, по которой он вышивает различные, красочные узоры» (136).

Да и там, где евангелист, как будто бы, излагает историю, не создается впечатления действительной достоверности картины. «Хронология у него хромает». «Он не имеет никакого представления о продолжительности деятельности Иисуса» (в 64 году!). Что у него Иисус, этот набожный иудей, в первый раз только приходит в Иерусалим на праздник пасхи, — это, по мнению Вейса, «прямо-таки детски-наивное представление». В хронологическом отношении у него все непрочно. Нигде нет даты, которая могла бы послужить основанием для правильного определения времени. Да и с его данными о месте дело обстоит немного лучше. Правда, ему знакомы имена отдельных местностей и он не раз указывает на их местоположение, как на нечто известное его читателям, но в большинстве случаев это так поверхностно и неопределенно (дом, гора, пустыня, и т. д.), что историку оно говорит столь же мало, как и сценические данные театральной пьесы. «Его географические представления, — говорит Вейс, — не выходят за пределы известных фактов: Галилея, Перея, Иудея, Галилейское «море» и т. п. А что он не имеет никакого представления о местоположении, — это ясно из того отрывка, который посвящен рассказу о двух насыщениях народа. То Иисус разъезжает туда и сюда по морю, то он вдруг оказывается в пределах Тира и Сидона, а потом опять-таки на восток от моря, — все это может смешать в кучу только тот писатель, который не имеет никакого понятия о топографии этих местностей» (173). «Топографические представления евангелиста запутанны, — читаем мы в «Aelteste Evangelium. — Он совершенно не интересуется этими вещами. Ему нет дела ни до места, ни до времени». Вейс прав, жалуясь на «ту, лишенную указаний на время и место неопределенность», которая преобладает у этого евангелиста. И точно так же еще более неблагоприятно, отзывается Велльгаузен об авторе этого самого древнего евангелия.

Но, — увы! — в этом отношении дело не лучше обстоит и у двух остальных синоптиков! Казалось бы, этого меньше всего можно было бы ожидать от Луки, который в предисловии к своему евангелию прикидывается как раз «историком». К сожалению, этого и нет. Выражения, вроде : «в те дни», «во время», «в субботу», «через неделю», «тотчас», и т. д., у него преобладают, а где он приводит, по-видимому, определенные хронологические данные, как, напр.: «в правление царя Ирода», «во время переписи в правление Квириния», «когда Лисаний был четвертовластником в Авилинее и всякий должен был записаться», там все эти данные оказываются исторически неправильными. Ирод умер еще за четыре года до начала нашей эры. Квириний был наместником только в 7 — 11 г. по р. х. Лисаний же, когда родился Иисус, тоже насчитывал уже тридцать четыре года со дня своей смерти. Анна и Каиафа не могли вместе занимать должность первосвященников, так как всегда был только один первосвященник. Образ фарисеев, как Лукой, так и остальными евангелистами совершенно извращен. Судопроизводство, на основании которого был осужден Иисус, никоим образом не подходит к тогдашним иудейским обычаям. О дружбе Ирода и Пилата, о которой рассказывает Лука (23, 12), ничего не знает ни один историограф. Правда, исторически верно, что Пилат был наместником в Иудее в 15 году правления императора Тиберия (28). Однако, характер Пилата, как его обрисовывают Лука и прочие евангелия, совершенно противоречит всему тому, что мы знаем об этом лице. И мы вовсе не уверены, что здесь не превращен в историческое событие на основании случайного сходства имен с римским наместником Пилатом оригинальный астральный миф, в котором играл роль Homo Pilatus, т. е. копейщик Орион, и что только на этом основании вся история отнесена на времена первых двух римских императоров. Его можно выбросить из этой цепи, и ничего существенного не пропадет. Она, подобно мифам, по своей сущности совершенно не связана со временем. С этим поразительно совпадает сообщение Августина, что Христос умер 25 марта в консульство двух Геминов (близнецов) (29). Ведь, смерть Христа, по вычислениям А. Немоевского, падает на 25 марта (момент весеннего равноденствия), когда новая луна умирает в созвездии Близнецов, которые по латыни называются Геминами (Gemini). Да и другие многочисленные подробности в евангелиях указывают на то, что основанием мнимо-исторических событий, о которых они рассказывают, служат астральные моменты.

Во всяком случае, рассказ евангелий вовсе не таков, чтобы исключать возможность того, что догматический и метафизический материал, выросший на совершенно иной почве, был здесь впоследствии вставлен в историческую рамку, и что это было проделано как раз в то время, когда реальные условия жизни Палестины во дни Иисуса были скорее только очень поверхностно известны автору, и притом таким автором, который отказался от всякого более точного знания географических и хронологических отношений. Как следует отнестись к тому, что ф.-Соден и Клейн обращают наше особое внимание на «четкую миниатюрную живопись», «аромат Палестинской земли» евангельских рассказов, а Юлихер даже уверяет нас, что Иисус — «человеческая личность, которая так же несомненно реальна, как она могла быть реальна только однажды в то время и в том месте, где мы находим ее в евангелиях» и он отмечает ее «иудейскую оседлость»? Это — не что иное, как если бы кто-нибудь стал утверждать, что Ромео и Джульетта постольку несомненно исторические личности, поскольку они могли существовать в Вероне, в средневековой Италии, где их заставляет фигурировать Шекспир. В таком случае Августин все же более откровенен, когда признается: «Если бы не церковный авторитет, я не дал бы никакой веры евангелию».

После этого мы можем особенно не заниматься разбором пресловутой «наглядности» и очевидности евангелий и проверкой основанного на них довода в пользу историчности Иисуса. Пусть изображение евангелий называют «наглядным», оно все же ничем не отличается и не превосходит всякое другое изображение, которое ставит своей задачей с помощью художественных средств сделать наглядной определенную идею. Если бы пожелали найти в этом аргумент в пользу существования библейского Иисуса, то пришлось бы признать историческими реальностями также фигуры и обстановку многочисленных романов, драм и прочих поэтических произведений. Причем наглядность евангелий касается только обстановки и чувств, а не характеров, потому что, ведь, и характер Иисуса при наличии его противоречивых черт отнюдь не заслуживает, чтобы его называли наглядным и очевидным, а евангелиям недостает последовательно развивающегося действия. В этом отношении очень удачно Люблинский характеризует стиль евангелий как «импрессионистически-лирический стиль аль-фреско»: «Отдельные сцены рисуются широкими красочными мазками, а все остальное отодвигается на задний план и очерчивается легкими, как тень, штрихами. Подобный способ изображения был бы необыкновенен и странен, даже неслыхан, если бы вопрос шел о биографии. А так как там выводится бог в сверхземном блеске, то более удачной формы нельзя было бы и подыскать. Богу нельзя слишком близко подходить к нам, в противном случае он утратит свое величие, но ему нельзя отстоять от нас и слишком далеко, потому что он тогда не мог бы принять для спасения грешников человеческого образа. Остается только одно средство: пусть он в отдельных своих деяниях и положениях выступает неожиданно во всеоружии магической силы, а затем снова скрывается. Таким образом, мы имеем сцену преображения и сцену на Голгофе, вход в Иерусалим, арест, распятие на кресте и, наконец, воскресение.

Мы слышим и слова, полные ужасного гнева, и слова, полные кротости и сострадания, которые также внезапно и неожиданно раздаются с мест, на вид таких спокойных и холодных. Или провозглашаются возвышенные моральные сентенции, которые потом опять должен будет затмить блеск мистических слов тайной вечери, воскресения и апокалиптических видений. Все эти частности выступают не в логической последовательности и не в спокойном ходе связного рассказа, но всегда с какой-то внезапностью, как в путешествии по горам, где каждый новый поворот дороги открывает все новые и новые виды и чудеса ландшафта. Виновник же всех этих впечатлений, который то подходит к нам в человеческом образе, то опять мелькает в мистической дали, конечно, не может дать образ строго цельной личности, если бы его психологию и поведение пожелали рассмотреть с биографической точки зрения. Однако, как символ, как богочеловека, вывести его более действенным было бы даже невозможно».

7.2. Мифический характер евангелий.

К этому присоединяется еще как бы вторая главная для метода «Мифа о Христе» точка зрения: неотрицаемое и теологами сходство образа Иисуса с божествами-искупителями языческих народов и сходство христианского учения об искуплении и культовых особенностей с таковыми же мистических культов древности[45]. Что теологи, с Гарнаком во главе, смотрят на относящиеся к данному вопросу исследования по истории религии с боязливым недоверием и кисло-сладкой миной, — это им так же мало извинительно, как и то, что они в этом отношении призывают к самой крайней «осторожности», как делает это и Вейс (26). Однако, то, что Вейс выставляет против возможности выводить историю Христа из языческих мифов, так немощно слабо и свидетельствует о таком предубеждении, что всякий спор с ним на эту тему был бы бесполезен. Кто, напр., оспаривает, что Митра принадлежит к числу страдающих богов, и предусмотрительно прибавляет: «также и для эпохи Иисуса», — с тем нечего спорить. Ведь, он, видно, не знает, что культ Митры к началу нашей эры так тесно внутренне слился с прочими культами малоазиатских божеств-спасителей, каким-нибудь Аггисом, Адонисом и т. д., что должно причислить Митру к страдающим богам, даже если бы эта черта все более и более оттеснялась на задний план чертами непобедимого и сияющего солнца. Отрицать существование в официальном иудаизме идеи страдающего и умирающего мессии и думать, что она, в крайнем случае, могла быть тайной традицией узкого кружка, ведь, это как раз и значит стать на защищаемую «Мифом о Христе» точку зрения. «Миф о Христе» показал, как эту идею дало иудаизму предание, как идея страдающего и приносящего себя в жертву за грехи своих соплеменников царя или праведника покоилась на старинном, распространенном по всему древнему миру, обычае, и эта идея оставила свои следы также в ветхом завете. Нужно, действительно, быть лишенным всякой психологии и воплощенным буквоедом, чтобы не признавать, что эта идея и в эпоху Иисуса должна была иметь своих приверженцев в иудействе, и не признавать только потому, что это не засвидетельствовано нам прямо в писании. И какую громадную роль это предположение о спасителе играет в гностических системах! А что гностицизм не является, как это вообще полагали до сих пор, только порождением христианства, но что он гораздо древнее последнего, — этого теперь более уже нельзя отрицать. Во втором веке идея страдающего за грехи своего народа мессии ясно засвидетельствована нам талмудом. Было бы прямо-таки странным, если бы вера в страдающего и умирающего божественного спасителя при таких обстоятельствах не нашла уже раньше себе отклика у иудеев, которым она и без того уже, как мы увидим это скоро еще яснее, предлагалась 53 главой пророка Исайи. Также и широко распространенная еще в древнем Вавилоне идея, что божество сходило с неба и ради спасения людей оскверняло себя земной материальностью, должна была сразу повлечь за собой предположение о его страданиях и смерти, тем более у религиозно-настроенного народа, окруженного со всех сторон страдающими и умирающими богами соседних народов, и в душной атмосфере и тайниках сектантства.

Далее, каким образом и как широко повлияли на христианский мир представлений, и в особенности на евангельские рассказы, родственные мифы и обряды нехристианских религий, было ли это влияние прямым или только косвенным, имеем ли мы здесь дело только со случайными, или же, — как утверждает верующий Бет, — с предусмотренными богом аналогиями, которые объясняются тем, «что стремление к истине у человечества вследствие божественного водительства и помощи, при наличии равной способности к воображению и пониманию, избирает аналогичные пути и выражает религиозные идеи в аналогичных образах», — обо всем этом можно быть различных мнений. «Миф о Христе» сознательно воздержался от определенного ответа на каждый из этих вопросов в отдельности. Он довольствовался, вообще говоря, тем, что приводил факты, как таковые, и заставлял их самих говорить за себя, дабы тем самым, завоевать себе право на мнение, что Иисус, может быть, был только личностью мифа, и что его «история» могла быть почерпнутой из того же мифического материала, как личности и истории языческих божественных спасителей. «Миф о Христе» хотел дать толчок, поставить вопросы и обратить внимание на такие пункты, которые могли бы способствовать освещению темных мест и моментов евангелий.

Я отнюдь не претендую на звание «специалиста» в области ветхозаветной мифологии, а что мое откровенно-признаваемое мной «дилетантство» в этой области ставят мне в преступление и тем самым пытаются раз навсегда выставить меня в качестве «научно-упраздненного», то все это является, если только оно не выражение самого грубого ученого чванства, столь явно недобросовестным и вероломным приемом борьбы, что другого слова для этого и не подберешь. Впрочем, кто знает, какая щекотливая область — мифология, и в особенности мифология ветхозаветная, как много предрассудков и устарелых мнений здесь выдвигается против всякого утверждения, как легко при ненадежности и зыбкости всех относящихся сюда определений и гипотез может ошибаться даже «ученый специалист», где вряд ли есть хоть одно мнение, которое бы не оспаривалось, далее, какую большую роль как раз в этой области играет временная Научная мода, которая благоволит одним взглядам и отвергает другие, еще недавно имевшие самых решительных сторонников, кто, кроме того, замечает мое стремление заключить огромный мифологический материал в наивозможно узкие рамки, благодаря чему должны были произойти различные недоразумения, и читателю оставлена не доведенная до конца целая серия связей между идеями, — кто все это знает и замечает, тот сумеет достойно оценить рвение, с каким мои противники напали на отдельные мифологические утверждения моей книги и постарались обвинить меня в заблуждении[46].

Это прежде всего касается этимологических построений «Мифа о Христе». Сколько ядовитых насмешек было отпущено по адресу сопоставления Агни, ведийского бога огня, с агнцем (agnus)! И все же латинское слово «agnus» (агнец) этимологически не только стоит в связи с «ягна» жертва, равно и, по свидетельству Феста Помпея, с греческим «агнос» («hagnos») — чистый, освященный и «агнистес» («agnistes») — очиститель, искупитель, и, следовательно, указывает на святость жертвенного животного, но оно и по корню родственно латинскому слову «игнис» («ignis») огонь, каковое слово опять-таки не что иное, как индийское Агни, бог огня, священное пламя которого все очищает, символом которого является агнец — ягненок или овен — баран и который свой небесный прообраз имеет в зодиакальном Овне, в котором приблизительно с 800 года до и по 1500 год нашей эры находилась точка весеннего равноденствия. Это — та точка, где эклиптика перекрещивается с экватором. Здесь, в точке пересечения так наз. астрального креста, каковой мы встречаем также в платоновском диалоге «Тимей» в качестве символа мировой души, 21-го марта восходило солнце и тем самым одерживало победу над мощью зимы. Итак, за целые века до Христа победа ягненка в знаке креста была записана в звездах, и эта победа вместе с тем искупалась ценой смерти ягненка. Эта идея выражалась ежегодно приношением в жертву Агни барана, которого жрецы, добыв священный огонь с помощью земного креста — свастики, сжигали на этом огне. На основании этого можно было с полным правом допустить, что миф приписывал огненную смерть также и Иисусу, «небесному ягненку», как в Индии ежегодно Агни умирал и приносил себя в искупительную жертву за верующих в него. Но крест, который в раннехристианском мире идей слился с изображением древа страданий и казни, в гностических системах символически представлял огонь, как всеистребляющую и оживотворяющую силу, и, таким образом, можно сказать, что и христианский искупитель, подобно Гераклу, умер добровольной огненною смертью и тем раскрыл свое родство с индийским Агни. Пусть получше познакомятся с этим как из книги Мальвера «Наука и Религия», так и из недавних работ на эту тему А. Немоевского, и спросят самих себя: не преждевременна ли была дешевая насмешка над «Agni deus — agnus dei», «бог Агни — агнец божий»?

Несколько иначе дело обстоит с сопоставлением апостола Петра с морским богом Протеем. В данном случае я вообще не утверждал «этимологической связи», а только просто указал на то, как легко при созвучии имен их носители могли переходить друг в друга. Нужно абсолютно ничего не знать о существовании мифологических представлений, как это незнание обнаружилось у слишком многих критиков, чтобы признать невозможным подобный взаимный переход. Это только простой предрассудок, вытекающий из того, что эта область в настоящее время находится почти исключительно в руках филологов, — если связь имен отрицается потому, что таковая не «доказана этимологически». В мифологии решающее значение имеют не законы перестановки согласных, а только сходное созвучие имен. В ней господствует не столько строго научная, сколько, скорее, народная этимология, часто на основании только неопределенного звукового сходства ставящая в связь такие имена, которые в языковом отношении никоим образом не родственны. Быть может, более последовательное применение этой точки зрения привело бы к необходимости снова восстановить также и многие из тех старых именных зависимостей более ранней сравнительной мифологии, которые робко опирающийся на лингвистические законы способ исследования отклонил в качестве «ненаучных». С этой точки зрения, также и сделанное мною в согласии с Сенном сопоставление еврейского слова маптиах (мессия) с персидским словом мептиа (человек) должно было бы сохранить за собой полное право, каковое сопоставление иронически отверг Гункель на чисто филологическом основании, и тем самым пролился бы интересный и яркий свет на вопрос о «сыне человеческом». Известно, ведь, какую большую роль играла у раввинов и гностиков игра в слова и имена, и какое детски-искреннее удовольствие доставляло древним астрологам самые отдаленные вещи ставить во взаимную связь на основании только простого их звукового сходства. Следовательно, на самом деле, существует «детская болезнь этимологитис», как выражается многоопытный в медицинских вещах Вейс, но ею страдает не столько автор «Мифа о Христе», сколько, скорее, были заражены ею древние.

Наконец, в связи с этим мне хотелось бы еще несколько остановиться на уравнении: Калеб (Халев) = Асклепий, о котором Вейнель заявляет, что оно, как и вся моя мифология, так сумасбродно, что над ней посмеялся даже «здравый рассудок монистов», причем Вейс, быть может, смешивает монистов с теми верующими, которые призвали йенского «ученого специалиста» на дискуссию в Плауен для защиты своей точки зрения.

Это уравнение основывается на том, что Асклепий, по мнению Норка, есть еврейское «иш калби» (is calbi) т. е. человек-пес, так как он в древнейшие времена изображался с собачьей головой и слился у греков с собакоголовым Анубисом, богом-целителем египтян, пока, наконец, впоследствии собака не была придана ему в качестве спутницы, которая, по свидетельству Павзания, изображена была лежащей у его ног на одной статуе в Эпидавре. Как известно, этому богу, как ведающему врачебным искусством и целителю больных, в песьи дни, в сезон лихорадок, приносились в жертву собаки. «Человеком-псом» является также и библейский Иисус Навин (Иошуа), если только своим спутником он имеет Калеба, т.е. пса, сына Иефунна — «человека поворота», как представителя летнего солнцеворота. Тем самым здесь первоначально имелся в виду Сириус, небесный пёс, с восхождением которого солнце начинает клониться к закату. Следовательно, Иошуа и Калеб мифологически и астрально соответствуют богу-врачу Асклепию и его собаке, — Каппариде, «очистителю», и оба они вместе представляют год или годовое солнце в его восходящем и нисходящем пути. Также и Асклепий, сын Аполлона, первоначально был, подобно последнему, солнечным богом, представляя целительную и очистительную силу солнца, свойство, которое и приобрело ему имя «Сотера», т. е. спасителя или целителя. Связь же между Калебом и Асклепием тем более вероятна, что Асклепий, по свидетельству Санхуниатона у Евсевия, причислялся к туземным богам Финикии, да и Дамасций удостоверяет финикийское происхождение Асклепия. Последний на своей родине носил имя Ешмуна, т. е. Восьмого. В настоящее время новейшие исследования все яснее и яснее указывают на остров Крит, как на исходный пункт культа Асклепия у греков; Крит же в древние времена был одним из важнейших опорных пунктов финикийской торговли. Причем Асклепий, фигурируя в мифе в качестве спасителя-врача и воскресителя мертвых, таким образом, продолжает дело своего божественного отца, как библейский Иошуа (Иисус Навин) продолжает освободительную деятельность Моисея. Подобно Язону (Иасону), Иошуа и Иисусу, он ходит по стране с двенадцатью учениками (знаками зодиака) и совершает бесчисленные чудеса.

Согласно одному древнему родословию, настоящим небесным отцом Асклепия был Аполлон, матерью — Коронида, ворона, земная женщина, родившая его девственным рождением, Мнезарх был его мнимым земным отцом. Это напоминает о том, что также Иошуа и Иисус матерью имеет птицу, именно Семирамиду (Мириам, Мария), т. е. голубя. А если все говорит за то, что Иошуа первоначально был солнечным богом, представителем годового солнца, сжигающим самого себя в искупление грехов старого года, то и Асклепий, говорят, был поражен молнией Зевса, чтобы затем быть взятым им на небо, а из простого героя обратиться в божественное существо[47]. Пусть неважно, что Асклепий в роли представителя солнца, будто бы, принимал участие в походе Аргонавтов в Колхиду[48] и тем самым близок к Язону, имя которого тождественно с именем Иошуа. Гораздо важнее то обстоятельство, что Асклепий-Ешмун, в качестве восьмого из «великих богов» — кавиров, в Самофракии слился с Язием (Кадмил), врачом и спасителем тамошнего мистериального учения. Асклепию же приписывается дочь, по имени Язо, богиня врачевания, которая, стало быть, является женским «спасителем» Иошуа и тем самым также подтверждает родство греческого человека-пса Асклепия с библейским Иошуа — Калебом. Если Вейнель, принимая во внимание эти общеизвестные моменты, обращает внимание на то, что библейский человек-пес пишется с буквой «б» на конце, а греческий — с буквой «п», то мы и здесь имеем дело, вероятно, с народной этимологией;, с простым звуковым сходством, каковое очень легко могло произойти благодаря устному общению греков с финикийцами. Впрочем, Вейнель, прежде чем издеваться над уравнением К-л-б=К-л-п (111), мог бы позаимствовать из «Griechische Mythologie». Группе сведение, что также и греческое имя Асклепий первоначально, быть может, писалось через букву «б». Поэтому уже древние обычно сопоставляли Асклепия со словом аскалабос (askalabos), т. е. ящерицей, потому ли, что это пресмыкающееся стояло в связи с Аполлоном и играло большую роль в магических исцелениях Асклепия, или потому, что это слово в древние времена обозначало также и змею, следовательно, характеризовало бога в качестве «бога-змеи», которого, на самом деле, в некоторых местностях почитали в змеином виде.

Ну, пусть об этом думают как угодно: что правильное уразумение начал христианства невозможно без принятия во внимание мифологических связей его мира представлений с таковым древних религий, — никакой разумный человек оспаривать не будет. Мы стоим в этом отношении, ведь, в самом начало исследования, так как до сих пор в этой области почти исключительно господствовал исторический и филологический способ рассмотрения, а библейская «мифология», нашедшая уже остроумного и дальновидного поборника в лице Норка, была отодвинута на задний план. Это только дешевая острота и признак недовольства «историка» новым мифологическим способом рассмотрения, если Вейс называет меня «великолепным примером мифологитиса» (25), потому что я придал такое большое значение мифологическим параллелям между христианством и язычеством. Следовало бы ожидать, что теологии нужно было бы быть поосторожнее с этим упреком, раз она сама так долго занималась только простыми мифами, а, с либерально-теологической точки зрения, «мифологитис» является и теперь еще признаком ортодоксального христианства. Во всяком случае, мы поостережемся при изучении таковых мифологических отношений довериться Вейсу, как проводнику. Ведь, кто не видит общеизвестного родства пасхальной истории евангелий с мифами и культовыми обрядами религии Аттиса — Адониса — Озириса и т. д., кто утверждает, что в мифах об Аттисе и Адонисе «совершенно не фигурирует» погребение и воскресение, кто надеется доказать отличие рода смерти Иисуса от рода смерти его малоазиатских родственников одним только «суровым фактом (знаменитый теологический «материк»!) смерти на кресте», кто в Марии Магдалине и других Мариях, стоявших у креста и гроба спасителя, не может узнать индийскую, малоазиатскую и египетскую богиню-мать Майю, Мариамму, Мариталу (так, быть может, называется мать Кришны), Мариану в Мариандинах (Галатия), Мандану — мать «мессии». Кира, «Великую матерь» Пессинунта, скорбную Семирамиду, Мириамь, Мерриду, Мирру, Майру (Меру) и Майю[49], «возлюбленную» своего собственного сына, «тот пусть не суется в религиозно-исторические вопросы, — он до этой области еще не дорос».

При этом и сам Вейс не отрицают: «Вера в умирающего и воскресающего Христа обнаруживает, если смотреть с точки зрения науки о религии, в грубом очерке аналогичную структуру, как и те культовые мифы, хотя она и не сходится в деталях» (39). Как будто в этом все дело! Например, традиционное число «после трех дней» в рассказе о воскресении избрано ли по астральным мотивам и (относится ли к трем зимним месяцам, считая с того самого короткого дня, когда солнце как бы умирает, вплоть до момента весеннего равноденствия, когда оно одерживает победу над зимой, следовательно, в мифе эти три месяца сведены на три дня[50]; или же прототипом этого послужила луна, которая три дня и три ночи бывает невидима и, как часто случается в мифе, при этом солнце и луна слиты были воедино, — обо всем этом здесь не следует спорить. Может быть, это число объясняется из народного обычая, так как, согласно персидско-иудейской веры, душа в продолжение трех дней и трех ночей пребывает вблизи тела и только на четвертое утро отправляется в свое определенное место. А может быть, также и пророк Осия, 6, 2, решил дело, у него написано: «Оживит нас через два дня, в третий день восставит нас». Во всяком случае, там, где в нашем распоряжении так много других всевозможных объяснений, мы не имеем никакого обязательного основания считать евангельский рассказ историей и предполагать вместе с Вейсом, что третий день избран потому, что «в этот день произошло что-то важное (так!)».

Да и остальные возражения Вейса против астрального понимания дня смерти Иисуса многого не говорят. Правда, день весеннего равноденствия бывает, по крайней мере, за 14 дней до пасхи, которая праздновалась во время первого полнолуния после начала весны. Но я еще раз напомню о столь частом в мифе слиянии культов солнца и луны. Также и Немоевский показал, что в основе астральной системы Луки лежит лунный миф. Впрочем, правильно предположение, что христиане ради символики пасхального агнца прибегли к календарной перестановке. Что мифически-астральный метод «совершенно не подходит» к весеннему времени смерти Иисуса, как утверждает Вейс, — это просто взятое с потолка утверждение, и прежде чем мы сумеем себе отметить воскресенье 15 — 16 месяца Нисана, как день воскресения из мертвых только «потому, что в этот день произошло какое-то важное событие (sic!) у древних учеников» (38), следовало бы устранить прежнюю хронологическую путаницу, которая царит в вопросе о дне смерти Иисуса и которую до сих пор еще никому не удалось распутать удовлетворительным образом. В заключение же один вопрос: если смерть и воскресение Иисуса в день иудейской пасхи — исторические факты, то почему же этот день не закреплен раз навсегда, а передвигается вместе со временем этого еврейского праздника?[51].

Все вышеизложенное начертило уже основные линии для метода «Мифа о Христе». С одной стороны, литературное качество евангелий, их тенденциозный, догматико-метафизический характер, их хронологическая и топографическая неточность, обычное пребывание рассказываемых ими эпизодов в какой-то неопределенности, вне пространства и времени, каковое только кое-как введено в мнимо-историческую и географическую рамку, с другой стороны, сходство их важнейших черт с мифами вне-христианских религий, сходство, часто простирающееся даже вплоть до самых второстепенных подробностей, — все это заставляет поставить роковой и неизбежный вопрос: действительно ли мы в этих евангелиях имеем дело с историей, а не с простыми мифами, которые только потом были облечены в историческое одеяние?

Критическая теология до сих пор утверждала первое, но со своим, якобы, историческим пониманием она натыкалась на непреодолимые трудности и неразрешимые противоречия и пришла к такому жалкому, если не сказать: чисто отрицательному выводу, что последний равен прямо-таки полному банкротству всего этого метода. В таком случае оказывается просто долгом применить на этот раз мифико-символический метод и рассмотреть евангелия с той точки зрения, что их Иисус, вообще говоря, личность не историческая, а чисто мифическая.

Что Вейс на основании существующего материала евангелий говорит в пользу исторического исследования возникновения христианства, — все это «Миф о Христе» посему приводит в пользу своего мифологического исследования: «Здесь для каждого историка наступает момент, когда, так сказать, само здоровье и правдолюбие требует набраться чистого воздуха и, по крайней мере, хоть раз произвести опыт: на основании этого материала выявится ли пред нами полная жизни, внутренне-самодовлеющая, тесно связанная с обстановкой история. Пусть это дело темперамента; у кого его нет, тот пусть покачивает головой и является простым зрителем того, как другие пытаются строить ее заново».

Допущение, что исторический характер евангелий представляет символическое покрывало настоящего положения дела, образует, следовательно, основное предположение «Мифа о Христе».

Почему этот метод, будто бы, менее правомочен, чем исторический метод теологов, почему он менее «научен», — больше того: почему он, вообще говоря, не является «никаким действительным методом», — всего этого из положения вещей уразуметь нельзя. Совершенно несомненно, и этого никто не оспаривает, что евангелия содержат в себе целый ряд сказочных мотивов, что многое в них можно понимать только мифологически и символически. Равным образом, весьма сомнительно, что в их основе лежит историческая действительность. Эта вера в историческую основу зиждется на простом и жалком предании Папин. Следовательно, что же может препятствовать нам, какой методологический принцип запрещает нам распространить способ мифико-символического толкования на весь материал евангелий и лишить их какой бы то ни было исторической действительности? И в Илиаде Гомера на первый, поверхностный взгляд кое-что кажется исторической действительностью, — и все же никто еще не додумался до того, чтобы видеть в этой поэме исторический документ, путем критики и толкования извлечь «историческое ядро» из-под ее мифического и поэтического покрова. Возможно, что «Миф о Христе» со своим разложением евангельской истории на мифы стоит на ложном пути, но в таком случае как раз при его инициативе и благодаря этой пробе тем блестящее должен будет оправдаться исторический характер евангелий и вместо того, чтобы ругать нас, поклонники исторического Иисуса должны были бы, скорее, приветствовать, что мы избавили их от этой неблагодарной и неудобной задачи. Противники упрекают нас в том, что наша затея вызвана тайным желанием доказать, что не было никакого исторического Иисуса. В действительности же, как раз наоборот, — противоположное, якобы, нашему желание лежит в основе всех стараний противников доказать существование исторического Иисуса. Или теологи хотят уверить нас в том, что они сами подходят к вопросу без всякой предвзятости? Следует отказать нам в научности потому, что мы совсем не заинтересованы в их историческом Иисусе? Однако, пусть не пускают себе пыль в глаза и пусть не скрывают истины дела! Для науки, как таковой, может быть совершенно безразлично, жил ли Иисус, или нет. Она сама по себе не имеет решительно никакого основания пониманию историчности Иисуса с положительной точки зрения отдавать преимущество пред пониманием того же самого с точки зрения отрицательной. Только теологии приходится первое понимание выдавать за единственно правомерное, и ей приходится в то же время ради самой себя добиваться утвердительного ответа на этот вопрос. А это, ведь, вовсе не научный, а только религиозный или церковный интерес, а потому всякое хвастовство собственной «научностью», всякое опозоривание «метода» противников, — все это не что иное, как речь pro domo.

Смешно, когда теология хочет уверить мирян в том, что «наука доказала», что Иисус жил, и что «историческое исследование» признало «факт» его исторической реальности. Можно повторять еще и еще: историческая наука до сих пор еще, вообще говоря, не обращала внимания на эту проблему, теология же, к счастью, просто не наука, — больше того: некоторые вообще отказывают ей в характере науки, так как при ее формально-научной внешности дело все же в конечном итоге сводится к «вере».

8. Мифико-символическое объяснение евангелий,

а) Страдания мессии.

Мифико-символическое объяснение евангелий, как оно самым последовательным образом проведено Смитом в его книге «Ессе Deus», в 53 главе пророка Исайи видит зародыш истории. Иисуса, исходный пункт всего того, что о нем рассказывается, крепкое ядро, вокруг которого как бы скристаллизировалось все остальное.

Пророк говорит о «рабе божьем», который добровольно предает себя на страдания и тем способствует искуплению грехов народа: «Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от него лицо свое; он был презираем, и мы ни во что ставили его. Но он взял на себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что он был поражаем, наказуем и уничижен богом. Но он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на нем, и ранами его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, и совратились каждый на свою дорогу; и господь возложил на него грехи всех нас. Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст своих; как овца, веден был на заклание, и, как агнец пред стригущим его безгласен, так он не отверзал уст своих. От уз и суда он был взят; но род его кто изъяснит? Ибо он отторгнут от земли живых; за преступления народа моего претерпел казнь. Ему назначали гроб со злодеями, но он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах его. Но господу угодно было поразить его, и он предал его мучению; когда же душа его принесет жертву умилостивления, он узрит потомство долговечное, и воля господня благоуспешно будет исполняться рукой его. На подвиг души своей он будет смотреть с довольством; чрез познание его он, праведник, раб мой, оправдает многих, и грехи их на себе понесет. Посему я дам ему часть между великими и сильными, будет делить добычу, за то, что предал душу свою на смерть и к злодеям причтен был, тогда как он понес на себе грех многих и за преступников сделался ходатаем».

По обычному пониманию, здесь речь идет о страданиях Израиля во имя всего человечества. Но в представление страдающего праведника, по мнению Гункеля и Грессмана, входит вместе с тем идея бога, который чрез свое собственное добровольное страдание искупает вину остальных людей. Несомненно, в этом представлении заранее намечены все существенные черты страдающего, приносящего себя в жертву за человечество и искупающего вину последнего Христа. А что древние христиане сознавали это, — доказывает Марк 9, 12; 15 , 28; Матфей, 8, 17;26, 63; далее, первое послание Петра, 2, 21; равно и Деяния, 8, 28-35, где слова пророка ясно отнесены к Иисусу.

53 глава Исайи говорит о «болезнях» праведника. У Платона же, который в своей «Республике» тоже нарисовал нам картину преследования и страданий праведника, последний подвергается бичеванию, пытке и, наконец, привязывается к столбу (распинается на кресте)[52]. В Премудрости Соломона (2) нечестивые сговариваются друг с другом осудить на «бесчестную смерть» праведника. По словам Второзакония, 21, 23, не существовало более бесчестной смерти, чем смерть на древе мучения (греч. кейлон, стаурос; лат. крукс, древо, столб, крест), почему последняя невольно представлялась настоящим родом смерти праведника. Из того же места Премудрости и из картины Платона выяснилась вместе с тем и более точная мотивировка смерти праведника. Он умер жертвой неправедных, нечестивых, которые говорят там: «Будем притеснять бедняка-праведника... Устроим ковы праведнику, ибо он в тягость нам и противится делам нашим, укоряет нас в грехах против закона и поносит нас за грехи нашего воспитания; объявляет себя имеющим познание о боге и называет себя сыном господа. Он пред нами — обличение помыслов наших. Тяжело нам и смотреть на него; ибо жизнь его не похожа на жизнь других, и отличны пути его; он считает нас мерзостью и удаляется от путей наших, как от нечистот, ублажает кончину праведных и тщеславно называет отцом своим бога. Увидим, истинны ли слова его, и испытаем, какой будет исход его; ибо, если этот праведник есть сын божий, то бог защитит его и избавит его от руки врагов. Испытаем его оскорблением и мучением, дабы узнать смирение его и видеть незлобие его; осудим его на бесчестную смерть, ибо, по словам его, о нем попечение будет. Так они умствовали, и ошиблись; ибо злоба их ослепила их, и они не познали тайн божиих».

При этих словах должен был прийти на память тот мученик в псалме 21, мучения которого также напоминают смерть на «древе»: «Боже мой! боже мой! для чего ты оставил меня?.. Боже мой! я вопию днем, — и ты не внемлешь мне... Я... поношение у людей и презрение в народе. Все, видящие меня, ругаются надо мною; говорят устами, кивая головою: «он уповал на господа; пусть избавит его, пусть спасет его, если он угоден ему...» Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались... Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прилипнул к гортани моей. Ибо псы окружили меня; скопище злых обступило меня; льну подобны руки мои и ноги мои (у 70 — «пронзили руки мои и ноги мои»). Можно было бы перечесть все кости мои. А они смотрят, и делают из меня зрелище. Делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий».

Но в книге Премудрости Соломона (3, 1 — 10) читаем еще следующее: «А души праведных в руке божией, и мучение не коснется их. В глазах неразумных они казались умершими, и исход их считался погибелью, и отшествие от нас — уничтожением; но они пребывают в мире. Ибо, хотя они в глазах людей и наказываются, но надежда их полна бессмертия. И немного наказанные, они будут много облагодетельствованы; потому что бог испытал их и нашел их достойными его. Он испытал их, как золото в горниле, и принял их как жертву всесовершенную. Во время воздаяния им они воссияют, как искры, бегущие по стеблю. Будут судить язычников и владычествовать над народами, а над ними будет господь царствовать вовеки. Надеющиеся на него познают истину, и верные в любви пребудут у него; ибо благодать и милость со святыми его и промышление об избранных его. Нечестивые же, как умствовали, так и понесут наказание за то, что презрели праведного и отступили от господа».

В этих словах уже ясно звучит основная идея христианского мистериального учения. Любовь к «господу» и надежда на него для добрых и праведников являются залогом их славного возвышения и вечной жизни у бога после своей смерти: «Ибо бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия своего; но завистью дьявола вошла в мир смерть». Поэтому злые обречены ей без надежды на спасение, даже если они так долго наслаждаются своей жизнью на земле. Праведник, напротив того, умирает рано: «Как живший посреди грешников, преставлен... Достигши совершенства в короткое время, он исполнил долгие лета; ибо душа его была угодна господу, потому и ускорил он из мира нечестия... Праведник даже после смерти будет судить еще живых нечестивых, и. скоро достигшая совершенства юность — долголетнюю старость неправедного. Ибо они увидят кончину мудрого и не поймут, что господь определил о нем и для чего поставил его в безопасность. Они увидят и уничижат его, но господь посмеется им... В сознании грехов своих они предстанут со страхом, и беззакония их осудят их в лицо их. Тогда праведник с великим дерзновением станет пред лицом тех, которые оскорбляли его и презирали подвиги его. Они же, увидевши, смутятся великим страхом и изумятся неожиданности спасения его; и, раскаиваясь и воздыхая от стеснения духа, будут говорить сами) в себе: это тот самый, который был у нас некогда в посмеянии и притчею поругания. Безумные, мы почитали жизнь его сумасшествием и кончину его бесчестной! Как же он причислен к сынам божиим, и жребий его — со святыми? Итак мы заблудились от пути истины, и свет правды не светил нам, и солнце не озаряло нас!.. А праведники живут вовеки; награда их — в господе, и попечение о них — у вышнего. Посему они получат царство славы и венец красоты от руки господа».

Если всем этим праведник в его небесном возвеличивании выставляется в качестве обвинителя и судьи нечестивых, который после своей смерти выносит им приговор, то было бы прямо необыкновенным, если бы в сознании набожных этот образ возвышенного праведника невольно не слился с образом чаемого мессии. Ведь, существенным моментом этого чаяния и было как раз то, что мессия появится в небесной славе, будет судить Израиля по делам его, осудит нечестивых, соберет праведников вокруг себя для вечной жизни на небе. А если это имело место, то, в таком случае, тем самым было дано представление, что также и мессия будет страдать, умрет, своею собственною добровольной смертью снимет вину с людей и поможет получить небесное блаженство тем, которые его любят, на него уповают и его стопам следуют. Правда, Премудрость Соломона относит любовь верующих, собственно говоря, к богу. Но, ведь, известно, что в иудейском сознании образ мессии слился с образом господа бога и перешел в него, а «сын божий», — как говорит праведник Премудрости Соломона, — был некогда со своим отцом и в некотором смысле являлся только другим выражением для этого отца. Вычитывали же некогда и у пророка Исайи самые многознаменательные указания на предстоящее господство мессии и на таинственное значение его существа!

«Скажите праведнику, что благо ему, ибо он будет вкушать плоды дел своих, а беззаконнику горе, ибо будет ему возмездие за дела рук его». Это можно было прочитать точно так же и в приводимом месте Премудрости Соломона. «Вот, раб мой будет благоуспешен, возвысится и вознесется, и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на тебя, — столько был обезображен паче всякого человека лик его, и вид его — паче сынов человеческих! Так многие народы приведет он в изумление; — цари закроют пред ним уста свои, ибо они увидят то, о чем не было говорено им, и узнают то, чего не слыхали». Разве это не напоминает об удивлении и страхе нечестивых при виде возвышенного праведника, как это изображено в Премудрости Соломона? «И будет он судить язычников, и обличит многие племена». Пророк в этих словах имел в виду Яхве (господа). А в Премудрости Соломона то же самое сказано о праведнике, который после своей позорной смерти возносится богом к небесной славе. Неужели все еще могли бы сомневаться, что праведник, «раб божий» 53 главы Исайи был самим Яхве или скорее тем «сыном божиим» в высшем смысле, как под таковым понимали мессию?

А затем — слова пророка Исайи, что «раб божий» взошел пред господом «как отпрыск и как росток из сухой земли». Здесь связь видна, как на ладони. Ведь, Исайя, 11, в том же знаменитом месте, где пророк особенно яркими красками обрисовал величие мессианского царства, начал почти теми же словами: «И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его». Здесь «раб божий» был назван вместе с тем и отраслью Давида. Равным образом, и пророк Захария сказал: «Вот я привожу раба моего, отрасль», и не оставил никакого сомнения в том, что тем самым он имел в виду мессию. А в таком случае, разве признают невозможным, что иудеи должны были слить «раба божия» 53 главы Исайи с мессией и могли находить в этом месте таинственный намек на предстоящие страдания и позорную смерть чаемого освободителя, благодаря чему также и спаситель Израиля входил в число страдающих, умирающих и воскресающих богов религий Передней Азии?

б) Характер и чудеса мессии.

О всех этих богах у их поклонников существовали своеобразные мифы. Рассказывали историю их жизни и знали необыкновенные вещи об их происхождении, характере, деяниях и т. д., начиная с их рождения и кончая смертью. Неужели пророк, рассказывавший о страданиях, смерти, воскресении и возвышении раба божия, не дал определенного намека также и на это? А, ведь, у него в 42 главе написано следующее: «Вот, отрок мой, которого я (т. е. бог) держу за руку, избранный мой, к которому благоволит душа моя. Положу дух мой на него и возвестит народам суд. Не возопиет и не возвысит голоса своего, и не даст услышать его на улицах. Трости надломленной не преломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине. Не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда, и на закон его будут уповать острова».

Итак, мудрым, кротким, милостивым, полным бесконечного сострадания к униженным и оскорбленным является «раб божий». Он неутомимо деятелен в исполнении наложенной на него богом обязанности, и его миссия заключается в том, чтобы возвещать истину, насаждать на земле справедливость, основать царство той совершенной праведности всех, которая для пророка служит залогом исполнения всех обетований бога своему народу. Это стоит в согласии с тем, что мы читаем в 50, 4, сл.: «Господь бог дал мне язык мудрых, чтобы я мог словом подкреплять изнемогающего... Господь бог открыл мне ухо, и я не воспротивился, не отступил назад. Я предал хребет мой бьющим и ланиты мои поражающим; лица моего не закрывал от поруганий и оплевания. И господь бог помогает мне; поэтому я не стыжусь, поэтому я держу лице мое, как кремень, и знаю, что не останусь в стыде». Итак, послушание богу, своему отцу; упование на его поддержку и помощь, кроткая покорность своей судьбе, которые не отравляются побоями и поношением, — все это самые существенные черты характера «раба божия». Он безропотно подчиняется приказанию бога, точно так же, как и боги искупители и спасители языческих религий по повелению своих божественных «отцов» сходили на землю, как вавилонский Мардук был послушен своему отцу За, как Геракл — этот самый упрямый и самый могучий герой, — тем не менее, подчинялся приказу своего небесного отца и брался за самые тяжелые работы.

А теперь можно понять также и слова 61 главы: «Дух господа бога на мне, ибо господь помазал меня благовествовать нищим, послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы (у 70 — «слепым прозрение»), проповедовать лето господне благоприятное и день мщения бога нашего, утешить всех сетующих». Они приведены в качество слов самого «раба божия», который раскрывает в них смысл своей мессианской задачи: он послан не к богатым и счастливым, а к бедным и несчастным, не в качестве могучего военного героя выступает он среди своих, чтобы вести их к победе над врагами, наоборот, подобно спасителям остальных народов, он прежде всего устраняет телесные и душевные страдания и облегчает нужду народа, как это мы читаем, в 35., 4 сл.: «Он (бог) придет и спасет вас. Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся. Тогда хромой вскочит, как олень, и язык немого будет петь». Или: «И в тот день глухие услышат слова книги, и прозрят из тьмы и мрака глаза слепых. И страждущие более и более будут радоваться о господе, и бедные люди будут торжествовать о святом Израиля» (29, 18).

Благовествование (евангелие), радостная весть об осуществлении исцеления, об исполнении надежд на блаженную жизнь, — во всем этом заключается главная деятельность «раба божия» в продолжение его земной жизни. Ибо так говорит бог Яхве, распростерший небеса: «Я, господь, призвал тебя в правду, и буду держать тебя за руку и хранить тебя, и поставлю тебя в завет для народа, во свет для язычников, чтобы открыть глаза слепых, чтобы узников вывести из заключения и сидящих во тьме — из темницы... И не дам славы моей иному и хвалы моей истуканам» (42, 6 — 8).

Какое таинственное указание на истинную природу «раба божия»! Завет, заключенный богом Яхве с Моисеем, через него возобновляется, следовательно, «раб божий» — второй Моисей. Больше того: разве пророк, по-видимому, не хочет сказать, что бог отдаст этому рабу свою собственную славу, и разве, по-видимому, в этих словах не выражена его тожественность с богом? Конечно, этот «раб божий» пророка не был обычным человеком, и совершенно иначе, чем ожидали, исполнились бы надежды народа на царство божие, если спасение должно было выпасть на долю не только иудеев, но и язычников. А что «раб божий» пророка, действительно, тот, кого ожидал иудейский народ, это подтверждается его чудесными деяниями.

Так объясняются чудеса Иисуса, над которыми до сих пор тщетно ломала себе голову критика, и которые сами собой вполне вытекали из вышеприведенного материала, как только было приступлено к более детальному изображению жизни «раба божия» и превращению намеков пророка в выразительную историю! Эти чудеса Иисус должен был сотворить просто потому, что они принадлежали к образу «раба божия». Они служат свидетельством его сверхъестественной, духовной силы, его таинственной связи с богом Яхве, и они ничем не отличаются от тех чудес, которые рассказывались язычниками о своих богах-спасителях и целителях, вроде Асклепия, Гермеса, Анубиса, и т. д., как и в ветхом завете о Моисее, Илии и Елисее, и совершить которые, по воззрению всего древнего мира, был способен всякий выдающийся человек. Пусть вспомнят хотя бы об Аполлонии Тианском.

Пророк говорит об исцелении слепых, глухих, хромых и немых. Это — как раз евангельские чудеса.

Понимание, придающее более глубокий смысл тексту, в этом освобождении узников видит отпирание врат чувственности и телесности, которые образуют царство бесов и которые уже Платон назвал темницей души, или открытие могил, которые удерживают в плену усопших. Однажды введенные в круг идей мистериального учения слова пророка должны были совершенно утратить свое первоначально-реальное значение и превратиться в символы таинственной, скрытой в них мудрости, смысл которых открывался только посвященным. Если «раб божий» Исайи был спасителем и целителем, богоизбранным господином над силами природы, как и языческие божественные спасители, то он, подобно последним, должен был обладать властью над страшным миром духов и демонов, которых люди того времени видели всюду угрожающими и живущими вокруг них, которых они считали виновниками болезней и для защиты от которых они бежали в волшебный мир мистерий.

Итак, как детски-наивно желание принимать чудеса Иисуса за чистую монету, а из соответствующих рассказов евангелий извлекать «историческое ядро»! Пусть сравнят хотя бы рассказ об одержимом из Гадаринской страны в том символическом освещении, какое придает ему Люблинский, с историческим пониманием его Вейсом! Только беспросветная глупость может отважиться из описания местности, наличия свиней и т. д. выводить какие-то заключения об историческом месте и исторической истине, в то время как, ведь, совершенно ясно, речь идет о подземном царстве, о символическом, наглядном изображении власти спасителя над бесами, и свиньи введены только для того, чтобы в качестве избегаемых «тифоновых» животных служить для восполнения адской декорации[53]. Часто и правильно смеялись над детскими чудесами, совершение которых евангелие приписывает сыну божию. Однако, стоит только признать, что эти чудеса подражают и следуют намекам пророка, ими внушены и представляют только символы для образа и распространения христианства, — как это подробно развил Смит в своей книге «Ecce Deus», — евангельское изображение также и относительно чудес оказывается имеющим свое основание и оправдание.

Дополнение.

Исайя вместе с Премудростью Соломона представляет, как было сказано, основное ядро для выработки евангельского образа Иисуса д христианского учения о спасении. Но, кроме того, в развитии этого образа участвовал еще третий элемент — личность Иова.

Каноническая книга Иова рисует пред нами праведника, который, совершенно аналогично «рабу божию» пророка, подвергается со стороны бога испытанию в своей борьбе с сатаной, переживает невыносимые страдания и самое крайнее уничижение, дабы затем; бог снова вернул ему его прежнее положение и состояние. Кое-что в этой Книге прямо напоминает то обстоятельство, что Иов и «раб божий» обезображиваются болезнью, напоминающей проказу (Исайя 52, 14; 53, 4). Или пусть прочтут следующий вопль Иова: «Разинули на меня пасть свою; ругаясь, бьют меня по щекам: все сговорились против меня. Предал меня бог беззаконнику и в руки нечестивым бросил меня... Окружили меня стрельцы его; он рассекает внутренности мои и не щадит; пролил на землю желчь мою... Лицо мое побагровело от плача и на веждах моих тень смерти, при всем том, что нет хищения в руках моих, и молитва моя чиста. Земля! не закрой моей крови, и да не будет места воплю моему. И ныне, вот на небесах свидетель мой, и заступник мой в вышних. Многоречивые друзья мои! К богу слезит око мое. Дыхание мое ослабело; дни мои угасают; гробы предо мною. Если бы не насмешки их, то и среди споров их око мое пребывало бы спокойно. (Пусть вспомнят о воинах, бросающих жребий об одежде Иисуса!)... Он поставил меня притчею для народа и посмешищем для него. Помутилось от горести око мое, и все члены мои, как тень. Изумятся о сем праведные, и невинный вознегодует на лицемера. Но праведник будет крепко держаться пути своего, и чистый руками будет больше и больше утверждаться».

«О, если бы я был, как в прежние луны (месяцы), как в те дни, когда бог хранил меня, когда светильник его светил над головою моею, и я при свете его ходил среди тьмы... Когда еще вседержитель был со мною, и дети мои вокруг меня... Когда я выходил к воротам города и на площади ставил седалище свое... старцы вставали и стояли; князья удерживались от речи, и персты полагали на уста свои (сравни Исайя, 52, 15). Голос знатных умолкал, и язык их прилипал к гортани их. Ухо, слышавшее меня, ублажало меня; око видевшее восхваляло меня. Потому что я спасал страдальца вопиющего и сироту беспомощного. Благословение погибавшего приходило на меня, и сердцу вдовы доставлял я радость. Я облекался в правду, и суд мой одевал меня... Я был глазами слепому и ногами хромому. Отцом был я для нищих, и тяжбу, которой я не знал, разбирал внимательно. Сокрушал я беззаконному челюсти, и из зубов его исторгал похищенное... Внимали мне, и ожидали, и безмолвствовали при свете моем. После слов моих уже не рассуждали; речь моя капала на них... Бывало, улыбнусь им, они не верят; и света лица моего они не помрачали. Я назначал пути им, и сидел во главе, и жил, как царь в кругу воинов, как утешитель плачущих» (29, 1 сл.).

Нам при чтении этих слов приходит на память «раб божий» пророка. Но, вместе с тем, мы видим пред собой также и Иисуса, как он, окруженный своими учениками, на площади и улицах говорит к народу, в словесной схватке побеждает и заставляет молчать фарисеев и книжников; как он, щедрый на помощь, творя чудеса, утешая, исцеляя и поощряя, проводит жизнь, народ считает его праведником, а погибшие и им спасенные его благословляют.

Однако, еще большее, чем с канонической книгой Иова, сходство образа евангельского Иисуса с иудейскими народными дополнениями к содержанию книги Иова. Одно из таких дополнений мы имеем в так наз. «Завещании Иова», которое впервые было опубликовано в 1833 году, в 1897 году Монтегю Родсом Джемсом и Колером было переиздано, а Спитта подверг тщательному исследованию его отношение к новому завету. Джемс первоначально считал это «Завещание Иова» чисто иудейским и дохристианским, однако, впоследствии он пришел к мысли, что оно, должно быть , написано перешедшим в христианство иудеем, так как иначе он не мог себе объяснить поразительные совпадения с новым заветом, которые касаются не только вообще содержания, но отчасти даже буквального сходства в тексте. Колер видит в нем дохристианское произведение, а именно: ессейский мидраш (толкование) на книгу Иова, что, однако, отвергается Спиттой. Осторожный Буссе предполагает «легкую христианскую переработку» иудейского произведения, между тем. как Спитта высказывается за чисто иудейский характер этого замечательного литературного памятника, «одной из иудейских предпосылок христианства, более точное знание которой имеет громадное значение для суждения о самом христианстве и, не менее того, об образе Иисуса». «Здесь, как мне кажется, — пишет он, — можно было бы скорее, чем при чтении эпоса о Гилгамеше или «Дохристианского Иисуса» В. Смита высказать взгляд, что образ Иисуса — дохристианского происхождения», и он отмечает следующие, особенно характерные пункты: «Иов и Иисус оба — царского происхождения; оба оказываются спасителями бедных и скорбящих; оба борются с властью сатаны, и последний тщетно пытается отклонить их от бога; оба вследствие вражды дьявола подвергаются страданиям, презрению и даже смерти; оба избавляются от «nekrotes» (состояния смерти), заслуживают уважение на земле и сидят на престоле одесную бога». Хотя Спитта не забывает привести также и различия между Иовом и Иисусом, но все же считает сходство столь большим, что, по его мнению, этого достаточно «для объяснения, как могло произойти, что образ Иисуса иудейскими писателями невольно был наделен такими чертами, которые принадлежали первоначально образу легенды об Иове».

Что этот образ мог бы сложиться вообще только под влиянием образа Иова, — это такая возможность, которая, конечно, лежит вне поля зрения теологов. И все же оказалось уже столько деталей в евангельском образе Иисуса, обусловливаемых посторонними влияниями, что вряд ли уже можно сказать, что же в нем, собственно говоря, историческое. Впрочем, сами христиане хорошо сознавали сходство их Иисуса с Иовом. Это доказывается посланием Иакова, 5, 10, где читаем: «В пример злострадания и долготерпения возьмите, братия мои, пророков, которые говорили .именем господним. Вот мы ублажаем тех, которые терпели. Вы слышали о терпении Иова и видели конец оного от господа; ибо господь весьма милосерд и сострадателен». Здесь Иисус доставлен на одну доску с Иовом, предполагая, что под «господом» скорее следует понимать Иисуса, а не Яхве-бога, — предположение, которое делается весьма убедительным благодаря указанию на пророков, говоривших «именем господним»[54].

в) Иоанн креститель и крещение Иисуса.

Вейс правильно называет евангелие Марка «продолженной в обратную сторону историей страстей господних». Эта пестрая картина земной жизни Иисуса на самом деле больше, чем простое развитие Павлова тезиса: Иисус сам уничтожил себя и был послушен вплоть до смерти на кресте. Но из Павлова благовестия евангелист, конечно, не мог бы извлечь своего представления (132). Да этого, ведь, Никто еще и не утверждал. А я утверждаю, что пророк Исайя доставил самые существенные черты для «истории» Иисуса и дал для нее общую рамку. И вот здесь-то, а нигде в другом месте, находятся настоящие «столпы подлинно-научной жизни Иисуса». Ибо не только страдания, смерть, воскресение и вознесение, но даже изображение его характера, его деятельности в течение своей земной жизни и его чудесной силы, — все это своим источником имеет слова пророка. Больше того: даже первое выступление Иисуса в связи с Иоанновой проповедью покаяния зиждется на тексте Исайи. Слова, которыми начинается это древнейшее евангелие, составляют также и начало той второй части книги пророка, автор которой, в отличие от более древнего пророка Исайи, обычно называется Второисайей и о котором предполагают, что он написал свое произведение в Вавилоне в последние дни плена. «Глас вопиющего: в пустыне приготовьте путь господу, прямыми сделайте в степи стези богу нашему. Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизится, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими. И явится слава господня, и узрит всякая плоть, ибо уста господни изрекли это» (40, 3 — 5).

Евангелие относит эти слова к крестителю, «глашатаю в пустыне», к которому «был глагол божий». Но, ведь, известно, — Марк сам подтверждает это, — что он припоминал слова пророка Малахии, который в третьей главе говорит: «Вот я посылаю ангела (вестника) моего, и он приготовит путь предо мной», и что слова «в пустыне» попали в ненадлежащее место благодаря ошибке в переводе, так как они в действительности не выражают места, откуда раздался зов, а относятся к тому, чтобы приготовили путь в пустыне. Это возбуждает подозрение, как бы также и фигура «предтечи» не выросла из вышеприведенного места пророка, и как бы представление о двойном послании бога к своему народу не возникло из слов Исайи, где в утешительной речи сказано, что Иерусалим за все свои грехи «от руки господней принял вдвое». Да и в словах призыва, с которыми пророк обращается к сердцу Иерусалима, опять-таки звучат идеи благовествования крестителя. «Идет за мною, — говорит креститель в евангелии Марка, — сильнейший меня, у которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви его». А у Исайи читаем: «вот господь бог грядет с силою!», а затем пророк рисует нам силу и величие бога, пред которым все народы и силы земли — ничто, дух которого необыкновенен, сила которого несравнима и который говорит: «Я воздвиг его от севера, и он придет; ют восхода солнца будет призывать имя мое и попирать владык, как грязь, и топтать как горшечник глину». «Лопата его в руке его, и он очистит гумно свое, и соберет пшеницу свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым», — так дополняют слова древнейшего евангелия Матфей и Лука. У Исайи же бог-Яхве говорит Израилю: «Вот, я сделал тебя острым молотилом, новым, зубчатым; ты будешь молотить и растирать горы, и холмы сделаешь как мякину. Ты будешь веять их, и ветер разнесет их, и вихрь развеет их». А в главе 47, 14 написано о язычниках: «Вот они, как солома; огонь сожег их; не избавили души своей от пламени». Это — та речь покаяния и угрозы, которую евангелист влагает в уста крестителя: «Покайтесь, ибо приблизилось царство небесное». Страшный суд пред дверьми! Чаемый мессия близок! Так у пророка и бог Яхве оказывается чем-то вроде судьи, который требует на суд к себе язычников, чтобы доказать ничтожество их богов, в сравнении с героем;, которого он воздвигает во спасение народа. «Выведи народ слепой, хотя у него есть глаза, и глухой, хотя у него есть уши. Пусть все народы соберутся вместе, и совокупятся племена». «Но вы ничто, — бросает он по адресу богов языческого мира, — и дело ваше ничтожно, — мерзость тот, кто избирает вас». Кому не приходят здесь на память бранные слова Иоанна, с которыми он обращается к фарисеям, бичуя их упорство и высокомерие: «порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева?».

Мытари приходят к Иоанну и спрашивают его: «что нам делать?». И он отвечает им: «Ничего не требуйте более определенного вам». Воины ставят ему тот же самый вопрос и слышат в ответ: «никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем». А у Исайи написано следующее: «Тот, кто ходит в правде и говорит истину, кто презирает корысть от притеснения, удерживает руки свои от взяток, затыкает уши свои, чтобы не слышать о кровопролитии, и закрывает глаза свои, чтобы не видеть зла, — тот будет обитать на высотах; убежище его — неприступные скалы».

Креститель взывает к фарисеям: «сотворите же достойный плод покаяния и не думайте говорить в себе: отец у нас Авраам; ибо говорю вам, что бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму. Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь». И могло ли быть простой случайностью, что также и в 41 главе Исайи говорится о «семени Авраама» а Израиль утешает себя как раз тем же, чем, по словам евангелия, утешаются и фарисеи, хвастающиеся своей «праведностью», т. е., что отец у них Авраам? И что значат слова в начале 51 главы пророка: «Послушайте меня, стремящиеся к правде, ищущие господа! Взгляните на скалу, из которой вы иссечены... Посмотрите на Авраама, отца вашего»?.. Также и у Исайи грядет «день господа» на все гордое и высокомерное и на все превознесенное, — и оно будет унижено, а у Иезекииля по повелению бога срубаются гордый дуб ливанский за его надменность и его беззаконие.

В настоящее время Роберт Эйслер в статье «Die Taufe des Johannes» обратил внимание на пророка Михея (7, 14), где Сион устами пророка говорит богу: «Паси народ твой жезлом твоим, овец наследия твоего, обитающих уединенно, в лесу среди тучных полей... Как во дни исхода твоего из земли Египетской, явлю ему дивные дела. Увидят это народы и устыдятся при всем могуществе своем... уши их сделаются глухими. Будут лизать прах как змеи, как черви земные выползут они из укреплений своих; устрашатся господа бога нашего и убоятся тебя. Кто бог, как ты, прощающий беззаконие и не вменяющий преступления остатку наследия твоего?.. Да ты опять умилосердишься над нами, изгладишь беззакония наши. Ты ввергнешь в пучину морскую все грехи наши. Ты явишь верность Иакову, милость Аврааму, которую с клятвою обещал отцам нашим от дней первых». Здесь совершенно такая же ситуация, как в 40 и 41 главах Исайи и в евангельском описании выступления Иоанна. Больше того: почти каждое слово, влагаемое в уста проповеднику покаяния, напоминает слова пророка: бог во образе обитателя пустыни и пастыря во Израиле, вокруг какового пастыря собирается народ в уединенное место, несмотря на окружающие людей тучные поля; указание на грядущий гнев бога, упорство народов, угроза, что, несмотря на всю свою силу, они устыдятся пред богом; сравнение упорных со змеями (порождения ехиднины), замечание, что упорным даже их происхождение от Авраама не дает права на прощение грехов и на наследование милости, каковое бог клятвенно обещал каждому; напротив того, готовые к покаянию будут видеть чудеса, которые произошли при выходе из Египта, а именно, крещение, при котором были погружены в море и унесены волнами грехи. Обычно переходу израильтян через Красное море приписывали очистительный смысл и рассматривали этот переход как своего рода крещение и очищение от грехов всего народа, как говорит Павел: «отцы наши все были под облаком и все прошли сквозь море; и все крестились при Моисее в облаке и в море».

Также и у Исайи «святой Израиля», бог, обещает своим, что они будут хвалиться им: «Бедные и нищие ищут воды, и нет ее; язык их сохнет от жажды: я, господь, услышу их... пустыню сделаю озером и сухую землю источниками воды». «Не бойся, раб мой Иаков... ибо я изолью воды на жаждущее и потоки на иссохшее; излию дух мой на племя твое и благословение мое на потомков твоих. И будут расти между травою, как ивы при потоках вод» (44, 2). Образ роста на почве пустыни напоминает «отпрыск», «росток из сухой земли», и, таким образом, в этих словах дано связующее звено между Иоанновым крещением и крещением «раба божия»: «Вот я делаю новое; ныне же оно произрастет; неужели вы и этого не хотите знать? Я проложу дорогу в степи, реки в пустыне... чтобы поить избранный народ мой».

«Я крещу вал в воде в покаяние, — говорит Иоанн у Матфея и Луки, — но идущий за мною... будет крестить вас духом святым) и огнем». А у Исайи читаем: «Будешь ли переходить через воды, я с тобою; через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли чрез огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя», а следующие стихи ясно показывают, что и у него пред мысленным взором вставало крещение в Красном море, крещение водное в отличие от огненного крещения, раз он говорит: «в выкуп за тебя отдал Египет... отдам людей за тебя, и народы за душу твою».

В знаменитой 11 главе пророка мы читаем об «отрасли от «корня Иессеева»: «и почиет на нем дух господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия». Это — слова, из которых вырос рассказ о крещении Иисуса и сошествии на него святого духа, и мы теперь понимаем), почему проповедник покаяния грозит близостью суда, а «отпрыск» в этом месте, в сущности говоря, выступает в роли праведного судьи, о котором читаем: он будет «судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст своих поразит землю, и духом) уст своих убьет нечестивого. И будет препоясанием чресл его правда, и препоясанием бедр его — истина».

Таким образом, весь рассказ о выступлении Иоанна и крещении Иисуса скопирован с пророка Исайи. Вместе с тем отпадают затруднения, которые для чисто исторического понимания заключаются, прежде всего, в том противоречащем обстоятельстве, что некий Иисус получил крещение от Иоанна, а все бесчисленные изъяснения этой проблемы оказываются простой игрой идеями. Разве там не имеются уже данные для изображения характера Иоанна, о его отношении к Иисусу и т. д. ? Точно так же можно было бы предметом «научного исследования» сделать вопрос: почему целые десять лет Ахиллес оставался без дела под стенами города Трои вместо того, чтобы лучше уехать домой и удовлетворить свою жажду подвигов где-нибудь в ином месте? Можно скорбить за науку, которая ради своей связи с церковной практикой вынуждена вообще подымать подобного рода вопросы, а bi одобренных академиями исследованиях и научных работах разбирать их, когда, ведь, ясно, как день, что вся история крещения принадлежит к области вымысла и поэтической обработки вышеприведенных мест пророка.

При этом выше совсем еще не были затронуты астральные моменты, которые, по всей вероятности, тоже играют роль в истории крестителя.

Уже Дюпюи отожествил евангельского Иоанна с вавилонским Оанном, Ианном или Анни, — тем странным по виду существом, — полурыбой, получеловеком, — которое, по славам Берова, в качестве первого законодателя, изобретателя письма и насадителя культуры каждое утро выходило из волн Красного моря, дабы выяснить людям их истинную, духовную сущность. Дюпюи полагал, что нашел его в созвездии Южной Рыбы, так как оно казалось жителям Вавилона выходящим из Красного моря и своим восхождением и захождением определяло моменты обоих годовых солнцестояний. Быть может, однако, первоначально он был Водолеем, потому что последний на древних восточных сферах изображается в виде человека-рыбы, от которого только позднее рыба была отделена и превращена в особое созвездие. Во всяком случае, он стоял в связи с делением года солнцестояниями и, следовательно, в этом смысле являлся, действительно, «учителем астрономии». Пережитки этого первоначально-астрального значения Иоанна обнаруживаются в том, что мы еще и теперь празднуем Иванов день в день солнцеворота, когда на Иванову ночь с заходом солнца восходит созвездие Южной Рыбы, с заходом последней восходит солнце. Также и крещаемые в христианском культе обычно назывались «рыбами» («pisciculi — рыбки» у Тертуллиана), а купель для крещения и до сих пор еще носит название «piscina — рыбного садка». И вот, рыбо-человек в христианстве превратился в некоего «рыбака» или «ловца людей». На это намекает и амвросианский хорал («hamum profundo miserat piscatus est verbum dei»), заставляя Иоанна удочкой креста выуживать из воды новообращаемых. Этим Иоанн напоминает Оанна, который, говорят, вытащил первого человека при наводнении и тем самым некогда даровал ему действительную жизнь в качестве человека и Духа.

Что сам евангелист чувствовал еще это отношение Иоанна к рыбе, — доказывается приписываемым спасителю сравнением, в котором он, имея в виду Иоанна, сравнивает современный ему род с детьми, сидящими на улицах и кричащими своим товарищам: «мы играли вам на свирели, и вы не плясали». Ведь эти слова, явно, заимствованы у Геродота, по свидетельству которого, кирионянам, сначала не пожелавшим послушаться его, а после его победы над Крезом, известившим об их готовности подчиниться, ответил следующей притчей: «Один рыбак увидел в море рыб и начал играть на флейте, полагая, что они выйдут на берег. Когда же он увидел, что обманулся в своей надежде, то забросил сеть и вытащил массу рыб. Видя затем, как последние барахтаются, он сказал им: «Ну, теперь плясать вам незачем, вы, ведь, не пожелали плясать тогда, когда я играл».

В качестве указывающего солнцестояния и разделяющего солнечный год Оанн сливается с самим годовым солнцем, как с восходящим и заходящим светилом. Тем самым он входит в круг мифов об Иошуа, Язоне и Иисусе, соответствуя ветхозаветному Калебу, в качестве представителя летнего солнцеворота, когда в месяце Льва восходит звезда Пса, или в качестве представителя осеннего равноденствия, когда солнце начинает спускаться под небесный экватор, в царство зимы. Напротив, Иошуа (Иисус Навин) представляет зимний солнцеворот, с момента которого опять начинает прибавляться день, или же весеннее равноденствие, когда солнце начинает опять подниматься над экватором и совершать свое победоносное шествие в страну «Обетованную», по ту сторону Иордана, Млечного пути, небесного Эридана или Водной Области неба, в которой господствуют зодиакальные знаки Водолея и Рыб. Евангелист выражает это тем, что у него Иоанн рождается на 6 месяцев раньше Иисуса, исчезает со сцены и претерпевает смерть как раз тогда, когда Иисус выступает публично. Отсюда и слова Иоанна: «Ему должно расти, а мне умаляться». В качестве склоняющегося годового солнца, креститель походит на греческого Гермеса Психопомпа («душеводителя»), который во время осеннего равноденствия ведет звездных духов или души в подземное царство, в мрачную, бесплодную половину года, ведет их, — выражаясь символическим языком, — по «пустыне», куда приходит народ к Иоанну и в которой последний имеет свое местопребывание. Наоборот, Иисус, в качестве постепенно подымающегося все выше и выше над горизонтом солнца, походит на Гермеса Некропомпа («водителя усопших»), который во время весеннего равноденствия отводит души в небесную обитель света, в «царство небесное», на их «настоящую родину». Поэтому о крестителе в евангелии (Матфей 11, 17) сказано: «Пришел Иоанн, — не ест, не пьет», а об Иисусе, напротив, говорят: «Пришел сын человеческий, — ест и пьет». При связи первого с зимой это так же понятно, как и при связи второго с летним временем.

Фантазия обитателей Востока еще не удовлетворяется этим общепринятым представлением. Им хотелось видеть крестителя в созвездии Ориона, вблизи которого в так наз. эпоху Тельца, — когда точка весеннего равноденствия находится в знаке Тельца, — во время этого равноденствия находится солнце. Орион-креститель стоит в Небесном Эридане, на Млечном пути, около «Bethabara», «места перехода», т. е. вблизи того места, где солнце в зодиаке пересекает Млечный путь. Одной ногой он выходит из небесной реки Эридана; связанного с Млечным путем, правой рукой как бы почерпает из него воду, а левую простирает вперед как бы для благословения, — действительно, необычайно живописный образ крестителя; нет недостатка, — в лице трех звезд Пояса Ориона, — даже и в (кожанам) поясе, который отмечают у крестителя евангелия.

Может быть, против защищаемого здесь понимания личности Иоанна укажут на известное место у Иосифа Флавия, 18, 5, 2, которым, якобы, доказывается историчность крестителя. Уже раньше было указано на то, что подлинность этого места об Иоанне точно так же сомнительна, как и подлинность обоих мест у Иосифа об Иисусе. Не только то, что это место прерывает связь рассказа, ясно выдает его за вставку, но и хронология иудейского историка касательно Иоанна стоит в непримиримом противоречии с соответствующей хронологией евангелий. Ведь, на основании последних, выступление на сцену и смерть Иоанна должны быть отнесены к 28 или 29 году, между тем как война Ирода с набатейцем Аретой, в неудачном исходе которой, по словам Иосифа, видели небесную кару за казнь крестителя, падает на 35-36 годы нашей эры. Да и обвинение Ирода Антипы за его кровосмесительную связь с женой своего брата, каковое, будто бы, послужило причиной смерти Иоанна, не может относиться к более раннему времени. Впрочем, Иоанн может быть исторической личностью, но не следует приписывать никакой исторической истинности всему тому, что о нем рассказывают евангелия[55]. Его связь с историей Иисуса, наверное, следует отнести как к астральным мотивам, так и к вышеприведенным местам Исайи. Поэтому мы не имеем никакого основания допускать, что эта связь могла бы быть, кроме того, еще в. исторической, разве только, если бы мы усвоили себе тот, свидетельствующий, конечно, о «подлинно-историческом уме» взгляд господина ф.-Содена, по которому, нет надобности быть еще мифом, если этот миф «однажды осуществляется в жизни». (!)

Нас завело бы слишком далеко, если бы мы в этом месте занялись более основательным исследованием астральных моментов евангельской истории. Здесь открывается область будущего исследования, которая до сих пор еще только едва-едва затронута отдельными искателями истины и от которой историческая теология, как можно предвидеть, может ожидать себе в будущем еще кое-каких неприятных и неожиданных подарков. После того, как рассматривание евангельской истории с астрально-мифологической точки зрения после Дюпюи, Вольная и Норка, в течение более ста Лет, почти-что не разрабатывалась, Немоевский в этом отношении сделал уже многообещающий почин. Другие последуют за ним и тем самым дадут нам совершенно новый ключ к пониманию новозаветных писаний. Причем возникает сам собой вопрос, и его можно будет решать каждый раз в отдельности, применительно к случаю: насколько история Иисуса обусловлена астральными моментами и насколько в ней отразился ветхий завет, какую из этих двух точек зрения можно считать более ранней и более поздней, и не подвергались ли, быть может, Не раз даже и сами соответствующие места ветхого завета астральным влияниям, как мы подозреваем это относительно 21 псалма.

Вообще можно сказать, что астральная мифология послужила как бы остовом или общей рамкой для евангельской истории, причем может оказаться, что некоторые рассказы евангелий, которые оказываются в них несвязанными и случайно присоединенными друг к другу, обязаны своим местом положению их в астральной системе. Здесь достаточно указать на значение астральной мифологии для более правильного объяснения евангелий, а в качестве примера привести Иоанна, насколько оба вышеприведенные объяснения могут переходить друг в друга и друг друга поддерживать. Если только когда-нибудь исчезнет теперешнее предубеждение против астральной мифологии, если более точное знакомство со звездным небом, как оно теперь распространяется, позволит исследователям проверить и проследить отдельные эти моменты, если только вообще поймут, что астрономия и знание астрологического звездного языка так же необходимы для действительного понимания истории древнего Востока, как филология для критической теологии, — тогда наступит время, когда рухнут и последние столпы современного чисто исторического толкования евангелий, когда символически-мифологический метод окончательно восторжествует над историческим методом современных исследователей, и тогда-то наступят «сумерки богов» критической теологии. До тех пор эта теология знает слишком хорошо, что делает, встречая все подобные стремления взрывами хохота и отклоняя их как «ненаучные». Она ведет себя по отношению к ним точно так же, как вела себя древняя церковь по отношению к астрологическим умозрениям гностиков, тоже преследуя их самой ожесточенной враждой, потому что они слишком многое открывали и выдавали касательно настоящих начал «Мифа о Христе», являясь самым опасным препятствием к превращению в историю этого мифа.

г) Имя мессии.

Может быть, приведенного материала пока будет достаточно для того, чтобы для всякого беспристрастного читателя поставить вне сомнения правоту того утверждения, что личность спасителя и искупителя в евангелиях фактически позаимствована из пророка Исайи, а образ страждущего «раба божия», каким его рисует нам пророк, носился пред глазами евангелистов при изображении ими Иисуса. Даже его имя — Христос, «помазанник» — восходит к Исайе, 61, 1, где пророк говорит, что дух господень почиет на нем, ибо господь «помазал» его. Весьма знаменательно то, что у него всюду спаситель и «раб божий» как бы «говорит от своего лица, а бог, пророк и «раб божий» сливаются в одну и ту же личности подобно тому, как и Иисус в евангелии Луки приводимые слова пророка без всяких околичностей относит к себе, а при своем первом публичном выступлении в назаретской синагоге ими же пользуется при развитии программы своей будущей деятельности. «Помазанник» же, по иудейскому представлению, не кто иной, как мессия, каковое слово само является только еврейским выражением для слова «Христос». В этом находится новый довод за то, что представление о страдающем мессии издавна должно было само по себе сложиться на основе приведенных мест Исайи, как только благовествование было приписано «рабу божию» или тожественному с ним господу Яхве.

Далее, Исайя (7, 14) называет «сына девы» Еммануилом, что в переводе значит «о нами бог». Но как раз такой же смысл имени Иисуса, ибо у Матфея (1, 21) сын Марии получают это имя «да сбудется реченное господом чрез пророка, который говорит : «се, дева во чреве приимет, и родит сына, и нарекут имя ему Еммануил». Как известно, у 70-ти имя Иисус является греческой формой еврейского Иешуа, что опять-таки само тожественно с Йегошуа или Иошуа. Имя же Иошуа означает: «Яхве — спасение», «Яг — помощь». И у Матфея читаем: «родит же сына, и наречешь имя ему Иисус, ибо он спасет людей своих от грехов их».

Это было одно из очень обычных собственных имен и в этом отношении у эллинистически настроенных иудеев оно заменялось именем Язона или Язия, что равным образом, является только переделанным на греческий лад именем Иисуса. Как случилось, что более редкое имя Еммануил для спасителя Израиля было вытеснено более обычным именем Иисуса?

Возможно, что здесь одновременно действовали различные моменты. Прежде всего, то обстоятельство, что в название Иисус было привнесено символическое значение исцеления в духовном и телесном смысле, как это приписывал Исайя «рабу божию», что отразилось в сознании и особенно почувствовалось у иудеев рассеяния. Язо (от «iasthai» — исцелять, лечить) называлась дочь целителя и врача Асклепия. Последний под именем Язона сам пользовался поклонением во многих местах. Так, у Страбона мы читаем, что храмы и служение Язону были распространены по всей Азии, Мидии, Колхиде, Албании и Иверии, Язон пользовался божественным почитанием также в Фессалии и на Коринфском перешейке, где в связи с его культом находился также и культ Фрикса — барана или ягненка. Юстин сообщает, что Язону поклонялись и посвящали храмы почти на всем Востоке, — сообщение, которое подтверждает и Тацит. Говорят также, что Язон был учредителем Лемвийских таинств, которые происходили ежегодно в начале весны и помогали их участникам достигнуть бессмертия. Язием (Язионом) называется Асклепий или родственный ему в этом отношении «бог-посредник» и водитель душ Гермес как на острове Крите, так и в знаменитых самофракийских мистериях, которые, приблизительно, в начале нашей эры пользовались огромным значением и снискивали себе либо почет, либо презрение со стороны всех владык тогдашних стран. В этих именах отражается наличность мотива исцеления и спасения, и она же дала мысль назвать этим именем также целителя иудейского мистериального культа. Епифаний чувствовал эту связь еще очень хорошо, переводя имя Иисуса прямо словом «целитель» или «врач» (curator, therapeutes). Несомненно, этот намек на целительную, способность «раба божия» и его родство с общеизвестным именем Язона не менее содействовали тому, чтобы имя Иисуса вошло во всеобщее употребление и оказалось хорошо известным древнему миру.

Далее, на иудейское сознание оказывало влияние внутреннее родство целителя с ветхозаветным Иисусом Навином (Иошуа). Как последний, в качестве преемника Моисея в должности вождя, должен был вести израильтян из египетского плена в «страну обетованную», в страну их «отцов», на их исконную родину, так ожидали и от освободителя Израиля, что он соберет иудеев из рассеяния и тоже поведет их в обетованную землю «отцов», т. е. духов предков, на их небесную родину, откуда души первоначально вышли, и куда они после смерти снова вернутся. Таким образом, в нем видели, как бы второго Иисуса Навина и должны были дать ему также и такое же имя.

Уже в послании Варнавы (около 115 года) Иисус Навин считается «предшественником Иисуса во плоти». Да и Юстин определенно выдвигает родство Иисуса с ветхозаветным Иисусом Навином и отмечает, что последний, нося первоначально имя Авсия, получил от Моисея имя Иисуса не случайно, а принимая во внимание миссию Христа, предшественником которого в водительстве он был. И Евсевий не только имя Иисуса, но и имя Христа возводит к Моисею, когда говорит: «Первым, кто признал имя Христа особенно достойным уважения и славным, является Моисей. Именно он возводил человека в первосвященника в высшем смысле и называл его Христом. Таким образом, первосвященническому достоинству, которое считал превосходящим всяческое человеческое почетное преимущество, он для уважения и славы придал имя Христа. Тот же самый Моисей, просветленный духом божиим, ясно заранее знал также и имя Иисуса и наделял его точно так же особым предпочтением. Ранее, до времен Моисея, имя Иисуса никогда не произносилось среди людей, Моисей Впервые дал его и только одному тому, о ком он знал, что этот после его смерти, — как прообраз Иисуса, — получит верховную власть над всеми. И вот своему преемнику, который раньше не носил имени Иисуса, — он назывался Навином (Нун) до имени своих родителей, — он дал имя Иисуса, и этим именем он хотел дать ему почетное отличие, более ценное, чем какая-либо царская ворона. Сделал же он это потому, что данный Иисус, сын Навина, нес в себе образ спасителя, который после Моисея по окончании введенного им символического богослужения один только вошел в царство истинного и самого чистого богопочитания. Таким образом, Моисей тех двух мужей, которые тогда далеко превосходили весь народ добродетелью и славой, а именно первосвященника и своего преемника, как вождей народа, наделил для высшего их отличия именем нашего спасителя Иисуса Христа».

Но в ветхом завете существует, оказывается, еще один первосвященник Иисус, играющий роль, аналогичную роли Иисуса и преемника Моисея: он именно выведет иудеев из рассеяния и плена на их древнюю родину, в Палестину, чего ожидали от мессии; он встречается нам в книге Ездры. По словам Захарии (3), пророк видит первосвященника Иисуса, стоящего пред ангелом господним, и сатану, стоящего по правую руку его, чтобы противодействовать ему. Ангел приказывает Иисусу снять свои запятнанные одежды и надеть одежды торжественные, и ангел обещает ему постоянство и неизменность его священничества, если он будет ходить по путям божиим. При этом он называет его «головней, исторгнутой из огня», равно как и целитель Асклепий, говорят, был исторгнут своим отцом Аполлоном из горящего тела своей матери. Больше того: этот Иисус выступает в ореоле того же целителя, раз ангел о нем и его собратиях говорит, как о «знамении чудесного будущего», указывая на своего идущего «раба-отрасль» и замечая, что господь изгладит грех земли в один день. Правда, мы тотчас же догадываемся, что под этой «отраслью» разумелся Зоровавель, вождь иудеев из рода Давидова, в котором пророк видел ту «отрасль», в которой также и Исайя (11, 1) указывал будущего мессию. Между тем (Захария 6, 11), пророк возлагает не только Зоровавелю, но и Иисусу на голову венец, и Иисус прикомандировывается к Зоровавелю, к его престолу. Греческий же текст, так как большая часть возлагавшихся на Зоровавеля надежд не оправдалась, содержит поправку: имя Зоровавеля было вычеркнуто, множественное число 6, 12, заменено единственным, а Иисус выставлен один только с венцом на голове, благодаря чему он сам вошел в достоинство ожидаемого мессии. Так слились оба Иисуса — преемник Моисея и первосвященник — в одну и ту же личность; имя Иисуса получило мессианское значение и употреблялось по отношению к «отрасли» пророка Исайи.

Следовательно, существовал не только дохристианский Христос, как это признает и Гункель, т. е. «вера в смерть и воскресение Христа в иудейско-синкрестических кругах», но существовал также и дохристианский Иисус, так как слова «Иисус» и «Христос» были только двумя различными именами для страдающего и воскресающего «раба божия», отрасли Давида — Исайи, каковые имена могли стоять и рядом друг с другом, если с помощью их желали отметить первосвященническую или мессианскую сторону Иисуса. Иисус был не что иное, как общепринятое имя целителя и спасителя, и если уже дважды на поворотных пунктах израильской истории некий Иисус, будто бы, спасал народ и возвращал его с чужбины на его настоящую родину, то само собой подразумевалось, что и в третий раз совершить это дело должен был опять-таки Иисус[56]. Желчная злость и повышенный тон, с помощью которых Гункель, Вейс и Вейнель пытались оспаривать и осмеять это утверждение «Мифа о Христе», являются только выражением их теологического пристрастия, а не лучшего знания еврейского языка и истории. По их мнению, Иисус не может быть общепринятым именем мессии и иудейского спасителя, ибо, если даже его собственное имя делается сомнительным, то что же, в таком случае, остается еще от всего исторического Иисуса?[57]

д) Евангельская топография.

Назарет.

Говорят, исторический Иисус родился в Назарете. «Миф о Христе» усомнился и в этом факте, а все ученые и неученые доказательства не убедили меня в том, что Назарет первоначально был именем места рождения Иисуса. Пусть будет простой случайностью, что ни ветхий завет, ни Иосиф Флавий, ни талмуд не упоминают об этом месте, а это имя, исключая евангелий, вообще говоря, нигде не упоминается до IV века (Евсевием, Иеронимом и Епифанием). Утверждение Вейса, что нельзя «отрицать, что представление о происхождении Иисуса из Назарета уже в первом веке считалось у христиан стоящим вне всякого сомнения» (21), — это утверждение во всяком случае взято с потолка и зиждется только на недоказанном предположении, что евангелия уже тогда существовали в их современном виде. Совершенно исключена возможность, что секта назореев, как впервые названы христиане в Деяниях апостольских (24), — должна была получить свое имя по месту рождения ее предполагаемого основоположника, тем более, что Назарет в известной им жизни Иисуса вообще Не играет почти никакой роли. Правда, Матфей утверждает, что Иисус получил свое прозвище Назорей от Назарета, и он при этом ссылается даже на одно место из пророков. Но таковое в действительности нельзя указать, совершенно независимо от того, что, в таком случае, Иисус должен был бы называться назаретанцем, или в этом случаю Назарет, мнимое место его рождения, должен носить имя Назара. Правда, некоторыми это утверждалось, но только специально ради согласования с именем Назорея, Назарея или Назарянина, под каковыми именами фигурирует Иисус в евангелиях.

Вопреки возражению Вейса, было и остается фактом, что это имя встречается только в более поздних списках евангелий, между тем как более древние из них говорят просто только об его «родном городе». Ведь, Марк, 1, 9, на которого указывает Вейс, явно, представляет только переделку более древнего чтения Матфея, 13,13, где просто сказано только, что Иисус пришел «из Галилеи», а Матфея 4, 13, равно как и 21, 11 являются несомненными позднейшими вставками, так как раньше о Назарете ничего не говорится. То же самое относится и к 26, 71 Матфея, где мы немного раньше читаем просто «Иисус Галилеянин» соответственно с прежним способом выражения евангелиста. А что история детства у Луки позднего происхождения, — этого, пожалуй, отрицать не будет даже и Вейс. У Марка 1, 24; 10, 47; 14, 67 и 16, 6, Иисус всюду называется «Назарянином» без пояснения, что этим отмечается его происхождение. Следовательно, это прозвище, равным образом, может обозначать и что-нибудь иное, очень возможно, что имя секты.

Такова точка зрения Вильяма Смита. По его мнению, это имя восходит к древнему корню н-з-р, который значит то же, что «страж, покровитель, спаситель». Следовательно, Иисус Назорей или Назарянин значило бы «Иисус спаситель, защитник, покровитель», подобно Яхве-господу[58] или архангелу Михаилу, «князю ангелов», который не раз занимает место мессии и называется «стражем Израиля», его ангелом - хранителем, ходатаем пред богом и избавителем от всяких зол. Также и раввинский Метатрон играет роль подобного защитника и адвоката иудейского народа и рассматривается в качестве «ангела избавления» для осужденных, страдающих в аду. Значит, поклонники Иисуса могли называться назореями потому, что они ожидаемого мессию понимали преимущественно в смысле Михаила или Метатрона, т. е. в качестве хранителя или покровителя. Этот взгляд, вопреки Вейсу, все же более правдоподобен, чем тот, что они получили свое имя от местечка Назарет, с каковым не находились абсолютно ни в какой связи[59]. Также вовсе нельзя отрицать, что место Назарет могло получить свое имя от секты назореев, а не наоборот, как это признает также и такой выдающийся ученый, как В. Нестле[60]. По мнению ассириолога Гаупта (Балтимора), Назарет был новым именем древнего Хетлона, равно Хитталона или Хиннафона, что, приблизительно, означает «свободу, охрану», именно в виду защищенного, замкнутого положения Назарета в местности, окруженной кольцом холмов. В таком случае, стало бы понятно, почему евангелист местность, называемую «Защита» или «Охрана», мог избрать в качестве месторождения Защитника или Спасителя.

Далее, по свид. Марка, 10, 47, слепой Вартимей, услыхав, что мимо него проходит «Иисус Назарянин», обращается к нему со словами: «Иисус, сын Давидов!», и здесь, быть может, находится указание на первоначальное значение этого имени. У Исайи слова Нацар («nazar») является еврейским выражением для «отрасли», той самой, которая у Захарии передана через Цемах («zemah»), и эта отрасль названа Исайей «отраслью от корня Иессеева», т. е. «сыном (потомком) Давида». Не мог ли поэтому в прозвище Назорей или Назарянин одновременно заключаться намек на «отрасль», как это предполагает Робертсон? Если образ Иисуса вместе с его именем, как мы видели, возник из пророка Исайи, то можно допустить, что также и его прозвище «Назорей» восходит к тому самому источнику, а в названии его секты отражается связь с Давидовой отраслью, упоминаемой пророком. «Ибо он взошел пред ним, как росток (нацар)», из чего последующие поколения сделали «Назарянина» и заставили его взойти в Назарете. В таком случае, и странное указание Матфея, 2, 23, на прежде неизвестное место пророка нашло бы свое самое простое объяснение и не зачем было бы предполагать, что Назарет только позднее сделался именем местности; он мог уже существовать и превратиться в место рождения Иисуса вследствие своего созвучия со словом «нацар».

Здесь само собой напрашивается предположение, что секта назореев первоначально была тождественна с назиреями, теми «посвященными» или «святыми», которые отличались от своих иудейских соплеменников воздержанием от масла, вина и бритвы, равно как и особенно благочестивой жизнью, и что назореи были теми самыми назиреями, которые понимали чаемого мессию в смысле «нацара» Исайи. В «Плаче Иеремии» (4, 7) «назареи» называются «чистыми», что в пересмотренном библейском переводе по какому-то странному случаю изменено в «князей», между тем как перевод 70 передает эго имя чрез «назирей» («naziraios»), Иосиф Флавий в «Иудейских древностях», 4, 4, 44 пишет: «nazaraios» — «назарей», а в 19, 6, 1 — «naziraios» — «назирей».

Что предположение о происхождении Иисуса из Назарета противоречит другому преданию, по которому, мессия, будто бы, родился в качестве Давидова отпрыска в Вифлееме, — с этим необходимо согласиться. Но противоречие тут не между мессианской догмой и «суровым историческим фактом», как утверждает

Вейс (22), а происходит просто только от того, что человек из рода Давида пророком назван «отраслью» (нацар), а когда наступил процесс превращения Иисуса в личность историческую, простым созвучием этого слова с Назаретом слишком охотно воспользовались для того, чтобы затушевать действительное происхождение Иисуса из Исайи. Происходящее отсюда противоречие древним христианством так же мало чувствовалось, как и то обстоятельство, что место Назарет во времена Иисуса вообще, быть может, не существовало (Вейнель, 97, Вейс, 22).

По всей вероятности, как это будет дальше показано, не существовало ни Капернаума, ни Гефсимании, ни Голгофы. А если мои противники думают, что поэтому история Иисуса явно обнаруживала бы все признаки поэтического вымысла, и всякий еврей тотчас же указал бы на это, то можно напомнить о том, что и вифлеемское избиение младенцев, и путешествие людей на перепись, и совершенно невозможное астрономически солнечное затмение при смерти Иисуса, длившееся, будто бы, 8 часа, и еще многое другое, — все это нисколько не смутило евангелиста. Впрочем, ведь, даже еще и в наше время верующий читатель библии не находит странными эти вещи. Возражения же иудейских противников против происхождения Иисуса из Назарета нельзя было бы бояться уже по одному тому, что этот процесс превращения мифа о Христе в историю осуществился только в то время, когда каких-нибудь исторических свидетельств в пользу настоящего происхождения Иисуса уже вообще было бы привести невозможно, так как мы, ведь, уже видели, что древнейшее «евангелие употребляет имя назорей, вероятно, вообще не в качестве определения места рождения Иисуса, а, скорее, в качестве сектантского имени, имея в виду «нацар» Исайи.

Иерусалим.

Нисколько не разделяя взгляда Вейса, что, якобы, следует остаться при старом взгляде, согласно которому, имя Назорея или Назарея и Назарянина произведено от города Назарета, мы должны сказать, что из всех соответствующих предположений как раз это имеет за собой меньше всего вероятия. Да и вообще имена мест, упоминаемых в евангелиях, не могут служить доказательством в пользу историчности Иисуса, так как все названия мест, где, якобы, жил Иисус, в сущности, намечены Исайей и другими пророками. Прежде всего, само собой понятно, что коль скоро событие начало трактоваться с исторической точки зрения, то великая драма страданий и смерти «раба божия» и связанное с ней искупление людей должны были быть перенесены в Иерусалим. «Не бывает, чтобы пророк погиб вне Иерусалима», — говорит Лука (13, 33). Пророки постоянно твердят, что господь прославит Иерусалим и сделает его центром мировой истории. Так, у пророка Захарии (12, 10) читаем о жителях этого города: «Они воззрят на того, кого пронзили, и будут рыдать о нем, как рыдают об единородном сыне, и скорбеть, как скорбят о первенце. В тот день поднимется большой плач в Иерусалиме, как плач Гададриммона в долине Мегиддонской. И будет рыдать земля, каждое племя особо: племя дома Давидова особо, и жены их особо». На Иерусалим направлены взоры всего народа. Там осуществятся все его страстные желания. Оттуда распространится спасение на землю, а вместе с тем наступит и суд над людьми.

«Вот, я полагаю в основание на Сионе камень, камень испытанный, краеугольный, драгоценный, крепко утвержденный» (Исайя 28, 16). «И будет он (господь) освящением и камнем преткновения и скалой соблазна для обоих домов Израиля, петлей и сетью для жителей Иерусалима. И многие из них преткнутся, и упадут, и разобьются, и запутаются в сети, и будут уловлены». Так, у евангелиста Иисус, ссылаясь на пророка, говорит: «Камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла... И тот, кто упадет на этот камень, разобьется; а на кого он упадет, того раздавит. Потому сказываю вам, что отнимется от вас царство божие и дано будет народу, приносящему плоды его». В точно такой же связи у Исайи пророк говорит тем, которые свято чтут господа, — своим «ученикам»: «Вот я и дети, которых дал мне господь, как указания и предзнаменования в Израиле от господа воинств, живущего на горе Сионе». «Тогда оставшиеся на Сионе и уцелевшие в Иерусалиме будут именоваться святыми, все вписанные в книгу для житья в Иерусалиме». Также тарсийский делатель палаток Павел называет христиан в Иерусалиме «святыми», и мы чувствуем, как будто пред нами выплывают в памяти Деяния апостольские, собрание при сошествии святого духа и первая христианская пропаганда, когда читаем: «Как утешает кого-либо мать его, так утешу я вас, и вы будете утешены в Иерусалиме... И вот я приду собрать все народы и языки, и они придут, и увидят славу мою. И положу на них знамение, и пошлю из спасенных от них к народам: в Фарсис (!), к Пулу и Луду... на дальние острова, которые не слышали обо мне и не видели славы моей; и они возвестят народам славу мою, и представят всех братьев ваших от всех народов в дар господу... на святую гору мою, в Иерусалим, — говорит господь, подобно тому, как сыны Израилевы приносят дар в дом господа в чистом сосуде. И из них буду брать также в священники» (66,13, 16 сл.).

В чем же заключается то утешение, которое господь предназначил для своего народа? Он сам придет, как царь Израиля, и поведет своих верующих в Иерусалим: «Как прекрасны на горах ноги благовестника, возвещающего мир, благовествующего радость, проповедующего спасение, говорящего Сиону: «воцарился бог твой!» И все вместе ликуют». «Проходите, проходите в ворота, приготовляйте путь народу, равняйте, равняйте дорогу, убирайте камни!.. Скажите дщери Сиона: грядет спаситель твой; награда его с ним и воздаяние его пред ним. И назовут их «народом святым, искупленным от господа», а тебя назовут «взысканным городом, не оставленным». Пророк относит эти слова прямо к Яхве. Но мы уже видели, как последний постоянно сливается во одно с образом «раба божия» и спасителя; как легко мог из этого места развиться рассказ о входе господнем в Иерусалим!

«Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима!», — взывает пророк Захария в согласии с приведенными словами Исайи. «Се, царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной». Поэтому Иисус приказывает (Матф., 21, 2) своим ученикам привести ослицу с ее осленком, которых они найдут привязанными, причем евангелист имел в виду вместе с тем и слова, книги Бытия, 49, 11: «Он привязывает к виноградной лозе осленка своего, и к лозе лучшего винограда сына ослицы своей». Марк же, 11, 2, приписывает Иисусу слова, что еще никто не сидел на том осле, это потому, что в Числах, 19, 2, написано, что должны были привести священнику Елизару телицу без порока, «на которой не было ярма».

«Осанна» народа и крик его: «благословен грядый во имя господне!» позаимствованы из 117 псалма (25): «О, господи, спаси же! (таков именно смысл евр. гошиана, которое евангелист, по-видимому, ошибочно принял за радостное восклицание). Благословен грядущий во имя господне!» Слова Иисуса, сказанные им, будто бы, при входе в Иерусалим своим ученикам: «Если они умолкнут, то камни возопиют»; являются подражанием пророку Аввакуму: «Камни из стен возопиют». Да и имя «Гефсимания», в котором нельзя еще видеть названия местности, по мнению Смита, внушено Исайей. Это имя значит «пресс для выжимания масла», или «оливковое точило». Это, по-видимому, относится к Исайе, 63, 2, где читаем о Яхве: «Отчего же одеяние твое красно, и риза у тебя, как у топтавшего в точиле (евр. гаф)?».

«Я топтал, — говорит Яхве, — точило один, и из народов никого не было со мною; и я топтал их во гневе моем, и попирал их в ярости моей; кровь их брызгала на ризы мои, и я запятнал все одеяние мое. Ибо день мщения — в сердце моем, и год моих искупленных настал. Я смотрел, и не было помощника; дивился, что не было поддерживающего; но помогла мне мышца моя». Здесь ясно, как день, указание на чувство одиночества Иисуса в Гефсиманском саду, на ободрение его ангелом, также заметно отношение этого места и к пролитой крови (Лука, 22, 44). Акт мести Яхве язычникам в евангелии превращен в противоположный акт самопожертвования Иисуса, а в то время, как у Исайи из точила льется вино ярости и мести, здесь, в евангелии, на народы изливаются из точила (gath — гаф) масло спасения и искупления.

Существование Гефсимании, как и Голгофы («лобное место»), не доказуемо. Может быть, это имя стоит в связи со столбами (golgoi — голгой) переднеазиатской богини-матери и указывает на древнейшее иевусейское место поклонения Адонису под именем Голга (Golgos). А может быть, здесь играет также роль и астральный момент, если только, — как это указывает Матфей, 27, 33, — имя это значит «лобное место» (от евр. гулгулеф — череп) и указывает на Череп или Чашу (череп, как сосуд для питья), которая находится под небесным осенним крестом (точка осеннего равнодействия), каковой как бы стоит на ней.

Галилея.

Евангелия говорят, что спаситель жил сначала не в святом городе. Откуда же он пришел? И на этот вопрос ответ — у Исайи: «Я воздвиг его от севера». Там находится Галилея, о которой мы у пророка читаем: «Прежнее время умалило землю Завулонову и землю Неффалимову; но последующее возвеличит приморский путь, Заиорданскую страну, Галилею языческую. Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране и тени смертной свет воссияет» (9, 1 — 2). Что, на самом деле, в Галилее вообще видели страну, откуда придет мессия, — подтверждает также и талмуд, где сказано, что, так как галилеяне первыми были уведены в плен, они первыми получат утешение, согласно закону о возмездии, который управляет всеми божественными распоряжениями. Поэтому и следующие за тем слова пророка могут относиться к галилеянам и их радости: «Ты умножишь народ, увеличишь радость его. Он будет веселиться пред тобой, как веселятся во время жатвы, как радуются при разделе добычи... Ибо младенец родился нам; сын дан нам; владычество на раменах его, и нарекут имя ему: чудный советник, божественный герой, вечный, князь мира. Умножению владычества его и мира нет предела на престоле Давида и в царстве его, чтобы ему утвердить его и укрепить его судом и правдою отныне и до века».

Следовательно, слова пророка, а не «суровый исторический факт» требуют предположения, что спаситель родился в Галилее. А вместе с тем сам собою явился местом рождения Иисуса также и Назарет в виду связи последнего со словом «нацар», как только рождение это стали считать историческим фактом.

Может быть, здесь принимали участие и астральные моменты. Галилея от слова «галиль» — круг, заставляет думать о зодиаке, через который проходит солнце, а у пророков спаситель отожествляется с солнцем. «Народ, ходящий во тьме, и живущие в стране тени смертной», легко могли сливаться с теми «душами умерших», о которых Исайя говорит: «для них не начинается утренняя заря», «и будут они бродить по земле, жестоко угнетенные и голодные; и во время голода будут злиться, хулить царя своего и бога своего. И взглянут вверх, и посмотрят на землю: и вот — горе и мрак, густая тьма, и будут повержены во тьму». Они напоминали души в подземном царстве, звезды во время прохождения под небесным экваторам, которые при рождении «великого света», в момент зимнего солнцеворота, радуются и для них снова наступает период блеска. Следовательно, Галилея языческая (Galil-ha-goim) точно совпадает с нижней половиной, «водной областью» зодиака, где находятся водные знаки Южной Рыбы, Водолея, Кита и Эридана[61]. Таким образом, мы понимаем, почему «Галилея, приморский путь, страна Заиорданская», играет такую важную роль в истории Иисуса: она должна была «возвеличиться» как раз в мессианское время. Потому-то эта «водная область» неба образует главную арену деятельности спасителя; отсюда в евангелиях «Галилейское море», «Генисаретское озеро», многие местные имена этой страны. Правда, все они ничего особенного не говорили грекам и римлянам и являлись для них только простыми именами. Но они были для них такими же, как для нас, быть может, многие местные имена у Гомера, Вергилия или в описании похода аргонавтов Аполлония Родосского. Просто невероятно, что фон-Соден в этих именах хотел найти довод в пользу историчности евангельских рассказов[62].

Мы уже видели, что Иордан в евангелии имеет астральное значение и соответствует небесному Эридану (егип. «иеро, иера» — река) или Млечному пути. Не иначе обстоит дело с другими местными именами евангелий. Что же касается самого важного из всех этих мест, «его города», т. е. Капернаума, то Штейдель указал на Захарию, 13, 2, где написано: «В тот день откроется источник дому Давидову и жителям Иерусалима, для омытия греха и нечистоты». Это место напоминает, что Иосиф Флавий в своей «Истории иудейской войны», 3, 10, 8, говорит об «очень обильном», оплодотворяющем страну источнике, «который жителями страны называется Капернаумом». Пусть вообще прочтут у Иосифа описание богатого, рыбой Генисаретского озера и окружающего его ландшафта с его красотою и прелестью, с его пальмовыми, ореховыми, фиговыми и оливковыми рощами и местами, богатыми плодами всякого рода, и тогда увидят, что вовсе не нужно обладать каким-то особенным «знакомством с местностью», чтобы на основании данных здесь указаний «придумать» всю местную обстановку деятельности Иисуса в Галилее.

е) Евангельская хронология.

Итак, если евангельская топография, явно, была заранее намечена Исайей, то мы уже признали, что также и хронология евангельских событий представляется крайне запутанной. По-видимому, многие имена, якобы, исторических личностей первоначально носили, астральный характер и только впоследствии были введены в историческую схему; таковы — Ирод, первоосвященники Анна и Каиафа, Пилат. Из того, что рассказывается о них в евангелиях, почти ничего не совпадает с известными нам из других источников фактами, но хорошо согласуется с астральными явлениями и созвездиями. Представление о праведнике, как «повешенном», и символическое превращение столба — орудия казни в мистическую форму креста в качестве знака огня и жизни, соответствующего в то же время и созвездию Ориона, — все это породило мысль, что умерший на кресте раб божий и жизнодавец был казнен не иудеями, а римлянами, так как иудеи обычно побивали богохульника камнями. Тем самым была установлена и эпоха жизни Иисуса. Можно установить, в каком отношении на эту хронологию повлиял также образ Августа, и какую роль сыграло здесь желание противопоставить римскому властителю мира, в правлении которого стали видеть начало новой эпохи истории и которого обычно превозносили в качестве спасителя мира, — истинного и подлинного спасителя в лице родившегося в его время Иисуса. Да и для более точного установления времени смерти Иисуса, может быть, можно привести общее соображение. Как известно, Иисус, по свидетельству евангелиста Луки, должен был умереть в 29 году. А так как, говорят, его смерть произошла в том же самом году, в каком последовала смерть Иоанна, а последний, по сообщению Иосифа Флавия, умер незадолго до 36 года, то Кейм и др. отнесли и смерть спасителя к этому времени. Кейм напоминает при этом о том всеобщем возбуждении, которое охватило в 34 году все умы в Римской империи, и в связи с которым, по его мнению, находилось выступление Крестителя. В Риме тогда со дня на день ждали смерти Тиберия. С востока угрожали парфяне, князь которых Артабан отнял у римлян Армению и направил свои взоры на Сирию. К тому же, в Египте около того времени ожидались великие события, начало новой мировой эпохи. Утверждали, что в 34 году видели баснословную птицу Феникса, которая каждые 500 лет прилетает в Гелиополь, там сжигает сама себя и снова возрождается. Феникс же имел отношение к мессианской вере израильтян. Как эта чудесная птица в конце каждой мировой эпохи сама себя уничтожает, так и в мессии чаяли найти творца новой эры. Все тогда были заняты этим тревожным событием, а воспоминание об этом, может быть, посодействовало тому, чтобы отнести к этому времени смерть спасителя и его славное воскресение из пламени старого мира.

К этому присоединяется еще то, что также индийский Кришна, который в качестве спасителя, победителя дракона и «распятого», во многих отношениях так похож на Иисуса, как одно яйцо на другое, этот Кришна, будто бы, пред своей смертью предсказал, что чрез 36 лет наступит четвертый мировой период, Калиюга, железный век, когда люди будут столь же злы, сколь и несчастны. Далее, для иудеев 70 год, когда был взят Иерусалим и разрушена национальная святыня этого народа и центральный пункт его веры — храм, был поворотным пунктом мировой истории. Это был год великого мирового суда над иудеями, как предсказал Исайя, и на близость которого заранее, будто бы, указал Иисус. Если отсчитывать назад, то это дает также 34 год, как дату смерти Иисуса, и это согласуется с тем взглядом, по которому, евангелия, в их современном виде, сложились только в течение первой четверти второго века, в это смутное время начинающегося разлада между иудеями и христианами, как это в таких ярких красках описал Люблинский.

Пусть все это правильно или нет, — во всяком случае, у нас нет надежной даты для смерти спасителя, и все попытки хоть как-нибудь согласовать противоречащие друг другу данные оказываются безнадежными. Однако, вышеприведенные факты позволяют догадываться, почему, когда приступили к превращению в историю мифа о рабе божием, отнесли его смерть приблизительно к 30 году нашей эры. Может быть, жизнь Иисуса давно уже рассказывалась вообще не в смысле истории с ее более точными хронологическими указаниями, может быть, первоначально она была чисто - астральной, как это думает Немоевский. Мы можем только повторить, что в хронологическом отношении нет никакой необходимости принимать всерьез, якобы, исторические евангельские даты. Это — прискорбно для тех, кто изображает так называемую историю новозаветной эпохи. Ведь, эти историки черпают свой материал по большей части только из данных евангелий. Однако, пора бы, наконец, хоть раз прислушаться и к голосам еврейских ученых, которые утверждают, что, в действительности, положение вещей не первого, а второго века определило историческую рамку евангельской истории в ее деталях. Гностические секты, из которых вышло христианство, первоначально знали только астрального Иисуса, мифическая «история» которого питалась из пророческих мест, из Исайи, из 21 псалма, равно как и из Премудрости Соломона. В этом отношении они не так уж далеко ушли от фарисеев, «веровавших в судьбу», о чем мы узнаем из Иосифа Флавия и из талмуда, и имевших склонность к астрологическим идеям.

Когда же, после разрушения Иерусалима, фарисеи стали избегать всех подобного рода умозрений и стали придерживаться исключительно закона, — больше того: даже бороться с астрально-мифологической фантастикой, когда новая религия стала проникать в более широкие круги, которые не понимали астрального смысла мифа о Христе и этот миф считали действительной историей, — только тогда мало-помалу стали утрачивать знание астральных связей и начали отыскивать точки соприкосновения для истории Иисуса в ходе самих мировых событий. Гностики же второго века в принципе даже еще и тогда оставались верными астральному характеру истории спасителя, и, может быть, отзвуком поднимающейся борьбы против фарисейского стремления сузить и сделать односторонним религиозное воззрение, борьбы, поднятой «посвященными» в «таинства» астрального понимания, являются слова, брошенные Иисусом по адресу законников: «Горе вам, законникам, что вы взяли ключ разумения (гносис): сами не вошли, и входящим воспрепятствовали» (Лука, 11, 52).

ж) Дохристианский Иисус.

Если припомнить все то, что было сказано выше, то так сильно оспариваемая гипотеза о существовании дохристианского культа Иисуса, может быть, покажется не столь уже парадоксальной и заслуживает все же большего внимания со стороны беспристрастного исторического исследования.

Мы видели, что существовал как дохристианский Христос, так и дохристианский Иисус. В обоих случаях материал для создания этого образа дал Исайя. Существовала вера в страдания и смерть «раба божия», в его воскресение и вознесение к богу, в осуществляемое чрез его посредничество душевное и телесное спасение людей, чего ожидали также от своего мессии и иудеи. Правда, «раб божий» в своей человеческой скудости и бедности не мог уже быть самим мессией, ибо с последним связывается теперь идея земного властелина, которому надлежало победоносно торжествовать над врагами Израиля и восстановить державу Давида, — идея могущественного владыки над жизнью и смертью, которому надлежало сойти с неба, произвести суд над грешниками, основать новое небо, новую землю и начать для верующих в него золотой век[63]. Однако, его явление на землю должно было служить залогом пришествия мессии, а его смерть должна была служить великой искупительной жертвой за грехи людей; без этой жертвы слава мессианского царства не могла быть уделом иудеев. При этом образ «раба божия» то сливался с образом самого Яхве и ему надлежало произвести страшный суд над людьми и ввести народ свой в обетованное царство, то он фигурировал в качестве особого существа рядом или ниже Яхве, в качестве «сына божия», представителя тех «праведников», которым, по словам Платона и Премудрости Соломона, надлежало на земле претерпеть много страданий от своих врагов, а после своей смерти вознестись к богу и получить в удел вечную жизнь. Это было воззрение, ближе всего родственное тому, которое у вне-иудейских народностей жило в религии страдающего, умирающего и воскресающего божественного спасителя, хранилось в тайных культах и исповедовалось некоторыми сектами. Легко допустить, что это, почерпнутое из Исайи, понимание мессианского посланничества было также у евреев тайным учением и в стороне от официальной иудейской религии имело своих последователей, главным образом, в особенно мистически настроенных кругах или сектах.

Может быть, те назореи или наварен, как называет Епифаний первых христиан, были такой же сектой, раз он замечает, что они существовали до Христа и ничего не знали о Христе, т. е. конечно, об исторической личности, носившей это имя. Правда, он утверждает это последнее, собственно говоря, только о так наз. назареях, иудейской секте, которые жили к востоку от Иордана, признавали обрезание, соблюдали субботы и иудейские праздники, но отвергали животную пищу, равно как и жертвы, и признавали пятикнижие Моисея подделкой[64]; Епифаний употребляет все усилия, чтобы показать, что обе эти секты — назореев и насареев — сильно отличались друг от друга.

Но маловероятно, что действительно существовала между ними разница, а подозрительная запутанность его текста в соответствующем месте происходит, как предполагает Смит, очевидно, только от того, что он пытался затушевать истинное положение дела.

По свидетельству Епифания, в близком родстве с назореями были иессеи, — больше того: само имя последних было, будто бы, именем первых. Епифаний не решается сказать, производили ли они свое имя от Иисуса, или же от Иессея, отца Давида и прадеда мессии. Возможно и то, и другое, так как еврейское имя Иошуа на греческий язык могло передаваться одинаково и чрез имя Иисус, и чрез Иессус, как это доказывается соотношением между еврейским именем Машиах и его греческой формой — мессия (messias). А может быть, в их имени «иезсеииссайи» (iessaioi) слышится имя пророка, к которому они возводили свое собственное представление о страдающем мессии. Имя Исайи внутренне родственно с именем Иисуса, Йегошуа или Иошуа и означает «Яхве — спасение». «Божье спасение» для имени «спаситель-бог», явно, так же подходит, как и «божья помощь».

С этими иессеями или иессенами, говорят, в свою очередь, были родственны ессеи или ессены, о которых мы знаем, что они, как терапевты в Египте, исповедовали тайное мистическое учение, с помощью волшебных имен исцеляли болезни и изгоняли бесов. Врачом душ, целителем и заклинателем бесов был также и «раб божий» Исайи. Если теперь Епифаний отмечает, что имя Иисус в еврейском языке означает то же, что и «curator, therapeutes», т. е. целитель и врач, то высказанное мною предположение, что также и ессеи почитали своего культового бога под именем Иисуса или Иошуа, вовсе не так уже «глупо», как выставляют его мои противники.

В евангелиях, в Деяниях апостольских, в послании Иакова мы читаем, что имя Иисуса обладало чудодейственной силой, да и талмуд подтверждает, что в конце первого века именем Иисуса исцеляли болезни. По мнению Вейса, это — «один из самых сильных доводов за то, что Иисус был известен среди иудеев и язычников за удачного заклинателя» (19), а Вейнель находит также и здесь уместным дать выговор Смиту за «недостаточное знакомство с вещами», потому что последний из этого факта делает вывод, что имя Иисуса, должно быть , с самого начала было именем божества. «Ибо, — поучает нас Вейнель «с важной миной», — дьяволы изгонялись не только именем бога или какого-то бога, но, например, и именем Соломона. Овладевали той таинственной силой, которой, по верованиям того времени, владел Соломон или Иисус, — последний на основании исцелений, которые он действительно совершил». Действительно? К сожалению, в указываемом месте Иосифа Флавия нет ничего о том, что иудейский волшебник Елеазар изгонял демонов «именем Соломона», а Написано только, что он изгонял их, «упоминая» при этом имя Соломона и читая составленные последним волшебные заклинания. Из этого вовсе не следует, что имя Соломона, а не имя какого-то божественного существа являлось здесь, собственно говоря, действующей силой, каковому приписывали эти заклинания. Или Соломон мог заклинать бесов своим собственным именем? Но это, ведь, слишком смахивает на того Зевса из оперетки «Орфей в аду», который говорит там: «клянусь собой!». Говорят, что этого, ведь, ни разу не делал сам Иисус, изгонявший демонов, скорее, именем святого духа. Далее, у Юстина мы читаем, что также и ветхозаветный Иисус Навин только благодаря произведенному Моисеем изменению его первоначального имени Авсия на имя христианского целителя сделался в состоянии творить чудеса. Итак, не потому, что исторический Иисус, будто бы, был «удачным заклинателем», творили чудеса «именем Иисуса», но потому, что просто приписывали именам, как таковым, силу изгонять бесов и нарушать законы природы, и все это приписывали, как кажется, совершенно независимо от чудес «исторического» Иисуса.

В связи с этим становится в высшей степени правдоподобным мнение Смита, что и слова изданного Вейсом магического папируса: «заклинаю тебя богом евреев Иисусом», указывают на дохристианское употребление имени Иисуса для заклинаний. Правда, Вейс утверждает, что этот папирус вышел «наверно» из рук язычника, «который не мог еще различать христиан от иудеев» (19). Также и Дейссман держится того взгляда, что это имя вставлено «потом» каким-нибудь язычником, так как ни христианин, ни иудей не назвали бы Иисуса богом евреев. А если Иисус был первоначально именем божества? А если существовал дохристианский иудео-гностический бог Иисус? Не впал ли здесь, наконец, сам Дейссман в ошибку осмеиваемых им «вычеркивателей имен», «для которых подлинно только пошлое» и которым приходится выскабливать и подчищать там, где стоит великое имя? К вышеприведенным словам переписчик приписал «катарам», т. е. «чистым». Не какая-нибудь мелочь, а сам Альбрехт Дитерих признал «чистых» тождественными с ессенами или терапевтами и указал на то, что папирус отнюдь не обнаруживает христианского влияния, а принадлежит эллинистически-иудейскому кругу; после чего, следовательно, ессены все же, наконец, знали Иисуса-бога. Что говорит на это Вейнель, называвший «детски-наивным» отожествление «чистых» с ессенами? Он прямо, безо всяких околичностей, уверяет: «Всякий знает, что здесь налицо христианское влияние, что здесь имеется в виду христианский Иисус, по недоразумению принятый за бога евреев» (103). Было бы интересно узнать, откуда это он и ему подобные так верно «знают». Вейнель обвиняет Смита в том, что последний со своим вышеуказанным предположением спекулирует на «людском невежестве». От мужа, уста которого так источают «любовь», как у Вейнеля, и который так восторженно-мило славословит проникнутый любовью образ мыслей своего этического примера — Иисуса, — от такого мужа не следовало бы ожидать, что он сам себя так смажет по физиономии.

Поистине, вовсе не «верно», что приведенный и «Мифом о Христе» наассенский гимн христианского, а не дохристианского происхождения, даже, если бы было правильно, что наассены, псалом которых передал нам Ипполит, пользовались уже в качестве священного писания евангелием Иоанна и посланием к ефесянам, — что утверждает Вейнель, а Вейс ему просто поддакивает. Так как наассены или офиты, как это, кроме Мосгейма, в своей «Geschichte der Schlangenbrüder» допустил и Баур, а (обстоятельно показал Гениг) существовали уже до возникновения христианства, то настоящим petitio principi является взгляд Вейнеля, что этот псалом принадлежит «христианским наассенам», тем паче, что сам псалом носит древний характер и стоит в самом близком родстве с соответствующими вавилонскими заклинательными формулами. Напротив того, вряд ли можно не согласиться с мнением, что древневавилонское волшебство, совершавшееся при помощи имен, искони было связано с идеей божественного целителя, и имя Иисус (Иисус Навин, Язон, Язий) было тем именем, которое уже дохристианскими гностическими сектами применялось при заклинаниях. При том же имя должно было обозначать какое-нибудь божественное существо, что едва ли может возбуждать сомнения у того, кто хоть немножко знаком с миром представлений, связанных с заклинанием духов и волшебством.

Далее, Уайттэкер в своей книге «The origin of christianity» (второе издание 1909 г., 27) обратил внимание на послание Иуды, 5 сл., где читаем: «Я хочу напомнить вам, уже знающим это, что господь, народ из земли Египетской избавив, во второй раз неверовавших погубил, и ангелов, не сохранивших своего достоинства, но оставивших свое жилище, соблюдает в вечных узах, под мраком, на суд великого дня». Так читается в исправленном тексте. В первоначальном же тексте, как его приводит и Буттман в своем издании греческого нового завета, написано вместо «господь» имя Иисуса, что, как было сказано, равнозначаще с Иошуа (Иисусом Навином). Если запятую, стоящую совершенно произвольно после слова «избавив» и не дающую правильного смысла, перенести и поставить после выражения «во второй раз» и затем прочитать: «что Иисус (Навин), народ из земли египетской избавив во второй раз», — то мы будем иметь в вышеприведенных словах сильный довод за существование дохристианского спасителя этого имени в иудео-христианских кругах, которым должно быть приписано это послание. Ведь, последнее не только подтверждает наличность в этих кругах веры в какого-то бога Иисуса, так как, естественно, только один бог может судить ангелов и заключать их в вечные узы: это вместе с тем подтверждает тожественность этого бога Иисуса с ветхозаветным Иисусом Навином и укрепляет нас в убеждении, что также и Иисус Навин, освободивший, будто бы, во второй раз израильтян из египетского рабства, после того, как Моисей освободил их в первый раз, — Иисус Навин в этих кругах понимался как божественное существо, а не только как простой герой. А что на самом деле в первоначальном тексте стояло именно «Иисус», — это доказывается 4 стихом, где Иисус называется «единым господом» христиан; следовательно, невозможно, чтобы в следующих стихах под «господом» подразумевали кого-то другого, быть может, — Яхве, тем более, что Иисус Христос в 17, 21 и 25 стихах ясно называется «господом». Следовательно, в послании Иуды и находящихся в нем изменениях первоначального текста мы имеем прямо-таки наглядное указание на то, как начали затирать следы существования дохристианского Иисуса-бога.

С вышеприведенным местом послания Иуды Уайттэкер сравнивает другое, — в «Сивиллиных оракулах», важном иудейском произведении, где читаем следующее: «Снова сойдет с неба один, выдающийся муж, который распростирал свои руки на плодовитом древе (Кресте), лучший из евреев, заставлявший некогда солнце стоять, говорящий прекрасными словами и чистыми устами». В немецком издании ветхозаветных апокрифов, изданн. Каучем (1889 г., т. II), это место переведено так: «руки которого распростирал на плодовитом древе лучший из евреев», слово «один» отнесено к Моисею, крест к Исходу, 17, 12. Между тем Моисей распростирает свои руки не на древе, а только в форме креста, и не Иисус Навин, остановивший солнце, но Аарон и Ур поддерживают его руки, в то время, как Иисус Навин сражается с амаликитянами. Следовательно, также и здесь два образа — Иисуса и Иисуса Навина сливаются в один, и мы, на основании данного места, заключаем, что ветхозаветного Иисуса Навина уподобляли не только «распятому» рабу божию, но и сходящему с неба мессии.

Дальнейшее подтверждение того, что имя Иисус уже в дохристианское время было именем бога, дает так наз. «Учение 12 апостолов», по мнению Гарнака и др., оригинальное иудейское произведение, которое только впоследствии было обработано довольно поверхностно в христианском духе. Здесь по поводу причащения читаем следующее: «Благодарим тебя, наш отец, за святой виноград Давида, раба твоего, который ты явил нам чрез Иисуса своего раба. Благодарим тебя за жизнь и ведение, которое ты явил нам чрез Иисуса, своего раба... Благодарим тебя за твое святое имя, которое ты вселил в сердца наши, и за ведение, и за веру, и за бессмертие, которые ты явил нам чрез Иисуса, раба своего». Как могло случиться, что здесь недостает известных из евангелий причастных слов тайной вечери, которые должны были для христиан быть чрезвычайно важными и дорогими и которые здесь заменены вышеприведенными? И этот Иисус «Учения 12 апостолов», явивший, будто бы, своим верным «святой виноград Давида», тот ли вообще Иисус, который фигурирует в евангелиях? Этот Иисус, возвещающий жизнь и ведение и тем самым дарующий верным бессмертие, имеет подозрительное сходство с Иисусом древних гностиков, у которых также сообщенное им (т. е. Иисусом) ведение (гносис) представляет самый существенный признак и залог вечной жизни.

Ну, а так наз. Откровение Иоанна? Также и здесь, как видно, мы имеем дело с первоначально-иудейской и только позднее, быть может, обработанной в христианском духе основой, и никто не может с уверенностью сказать, что ядро «Откровения» было написано до или после так наз. времени жизни

Иисуса. Эта выступающая в облаках страшная фигура «сына человеческого», который говорит там: «Я — альфа и омега», как Яхве у Исайи говорит себе: «я первый и я последний»; «глаза его и волосы белы, как белая шерсть, как снег; и очи его — как пламень огненный; и ноги его подобны халколивану, как раскаленные в печи, и голос его — как шум вод многих. Он держал в деснице своей семь звезд; и из уст его выходил обоюдоострый меч; и лицо его — как солнце, сияющее в силе своей». И далее, затем, этот Агнец с семью рогами и семью очами, который стоит «как бы закланный», и который открывает таинственную книгу с семью печатями. А младенец жены, «облеченной в солнце, под ногами ее луна и на голове ее венец из двенадцати звезд», он похищается, уносится к богу и престолу его, и о нем сказано, что ему надлежит «пасти все народы жезлом железным»!

Или пусть вспомнят о всаднике на белом коне, на голове которого много диадем, облечен в одежду, обагренную кровью, и имя ему «слово божие... он топчет точило вина ярости и гнева бога вседержителя. На одежде и на бедре его написано имя: царь царей и господь господствующих». Какое отношение к «простому» Иисусу евангелий имеют все эти различные фигуры? И как нам объяснить себе, что из этого Иисуса так вскоре после его смерти могли развиться эти странные, дико-уродливые и гигантские образы? Не имеем ли мы здесь дело, скорее, с необработанными фантазиями религиозных сект и тайных кружков, Иисус которых с самого начала был не человеком, а сверхъестественным, божественным существом и в экстатических видениях которых мифические и пророческие элементы сгущались в эти раскаленные лица и гигантские образы, как они выступают перед нами в Откровении Иоанна?

В отдельных местах еще ясно просвечивает связь Откровения с пророком Исайей: в образе младенца и закалываемого агнца; в намеке на «корень, потомка Давида», на «звезду светлую и утреннюю», в образе всадника, который топчет точило вина ярости и гнева; в указании на страдания святых, которое отнюдь, как думали до сих пор, не относится к гонениям на христиан, а напоминает о страданиях праведника в Премудрости Соломона; в утешении «живыми источниками вод» и вечным светом агнца, в котором ходят народы, которому цари земли приносят свою славу; в обетовании нового Иерусалима, в котором складываются в груды сокровища народов и в котором существовать будут уже только праведники; в борьбе Яхве с Левиафаном; в образе великой трубы. Только реального Иисуса, который, говорят, послужил основанием всему этому, нигде здесь узнать нельзя и его не нашли бы в Откровении Иоанна, если бы не приступали к чтению этого произведения с предвзятым мнением, что оно принадлежит к христианскому кругу идей, и что Иисус, о котором здесь идет речь, — тот же самый, мнимую историю жизни которого рассказывают нам евангелия. Может быть, это произведение было тайным произведением «иессеев» в вышеуказанном смысле этого слова. А что оно действительно представляет собою христианское произведение и имеет в виду «исторического» Иисуса, — это сначала следует еще доказать. Многочисленные астрально-мифологические намеки, содержащиеся в этом сочинении и открытые Дюпюи, позволяют судить во всяком случае не об историческом, а, скорее, чисто мифическом Иисусе.

Далее, если уже в дохристианское время Иисус имел мифическое значение, то было бы весьма странно, если бы он не пользовался культовым почитанием у некоторых сект, особенно принимая во внимание роль, какую играл в греческом мистериальном культе в качестве целителя и патрона врачей родственный с Иисусом по имени и по существу Язий или Язон. Несомненно, что Моисей не только в александрийской религиозной философии Филона, которая наитеснейшим образом связана с палестинским сектантством, но и в самой религиозной практике сект пользовался прямо-таки божественным поклонением. Как Филон видит в Моисее законодателя и пророка, «чистый дух» и идеальный образ человечества, посредника и примирителя с богом, — больше того: само божественное существо, так, судя по его намекам, обстояло дело и в некоторых иудео-гностических сектах, которые смотрели на Моисея, как на своего рода бога, рассказывали о схождении его с неба и на этом основании чествовали в его лице победителя смерти и демонов. О терапевтах Филон сообщает, что у них седьмая суббота, пятидесятый день года, была большим праздником, когда, после торжественной ночной трапезы, носившей, без сомнения, мистический смысл, мужчины и женщины образовывали двойной хор; в последнем Филон видит подражание тому хору, который запели в качестве победного гимна и благодарственной песни Моисей и его сестра Мириам после перехода через Красное море. У Филона и терапевтов освобождение евреев от египетского рабства означает освобождение души из цепей чувственности и переход в царство чистого духа. А так как трапеза терапевтов, наверно, относится к пасхальной трапезе, каковую справляли евреи перед своим уходом из Египта, то она у них, равно как и христианская вечеря (причащение), заключала в себе рядом с мистическим, также и исторический смысл. В пасхе или в ее копии, трапезе терапевтов, душа подготовляется к выходу из уз чувственности, затем через божественную помощь в переходе чрез служащее границей Египта (или тела) Красное море она получает это освобождение и в священных хорах, пьяная от любви и полная благодарности к освободителю-богу, радуется и веселится своему избавлению.

Далее, Иисус Навин является прямым родственником, — больше того: даже двойником Моисея. Переходу через Красное море соответствует у Иисуса переход через Иордан, небесный поток, каковым считали эту реку мандеи; с этим переходом тоже связан праздник пасхи. История Иисуса Навина черта в черту копирует историю Моисея, — больше того: создается впечатление, что в обеих этих историях пред нами только различные формы одного и того же мифического образа, — законодателя и вождя Израиля, т. е. солнца в его переходе чрез водную область весною в своем слиянии с Оанном, обусловливающим и предвещающим времена года. Поэтому, так ли отдалена и странна гипотеза, что также и Иисус (Навин) был первоначально эфраимским именем солнца, древнеиудейским богом сект, культовым героем некоторых гностических кругов, которые в этом отношении находились под влиянием своих языческих соседей и хозяев с их поклонением подобным мифическим личностям? Если Мелхиседек, которого, равно как и Моисея, Филон сравнивает с божественным «словом», Логосом и мессией, если Ной, Энох, Иосиф, — больше того: даже Каин пользовались культовым почитанием, то неужели Иисус Навин, этот второй Моисей, мог быть совершенно обойден вниманием?

Мы знаем теперь, что существовал дохристианский иудейский гностицизм. В своем превосходном сочинении «Der vorchristliche jüdische Gnostizismus» (1898 г.) Фридлендер великолепно обрисовал нам этот гностицизм в его связи с александрийской религиозной философией, между тем как Гункель открыл его отношение к персидскому и вавилонскому миру представлений. Следует ли предположение о существовании дохристианского культа Иисуса отбросить безо всяких околичностей только потому, что у нас в руках нет прямого письменного свидетельства в пользу такового? Мы все же можем догадываться о его существовании на основании немногих сохранившихся следов, мы заключаем о действительном существовании его, руководясь теми научными правилами, на основании которых обычно в историческом исследовании факты добываются из намеков и остатков исчезнувшего мира, когда все прочие источники хранят молчание. При этом, конечно, мы вряд ли когда-нибудь выйдем за пределы более или менее надежных предположений и не потому только, что мы имеем здесь дело с тайными культами, учения которых, быть может, вообще не были записаны, но скорее потому, что христианская церковь в союзе с иудейской синагогой сделала все для того, чтобы смести с лица земли еретически-подозрительные произведения и затереть следы истинных первоисточников христианства.

Мы ежедневно чувствуем, как римская церковь еще и теперь не дает ходу и запрещает неудобные для нее сочинения. Как в этом отношении вела себя церковь, когда у ней притом в распоряжении были все средства, как в то время, и когда она имела еще неограниченную власть над душами, а число произведений такого рода было ограничено, — обо всем этом мы теперь не можем составить себе никакого правильного представления, тем более, что эти гностические тайные писания во всяком случае существовали только в очень незначительном количестве экземпляров. С гностицизмом мы знакомимся вообще только в тенденциозном изображении его церковных противников, так как церковь пустила в ход и небо, и ад, лишь бы уничтожить труды его сторонников. А что при этом погибли все сокровища духа, — то это мы так же мало простим церкви, как и ее зверское уничтожение нашей собственной древнейшей литературы, наших песен о богах, былин о героях, волшебных заклинаний, в первые века христианской проповеди в Германии и в течение средневековья, благодаря чему церковь навсегда лишила нас драгоценнейшего достояния, разорвала его руками фанатиков-попов, растоптала грязными ногами монахов, предала пламени.[65]

Да если бы даже пришлось отказаться от допущения существования дохристианского культа Иисуса, то все же тем самым верующие в Иисуса ничего бы не выиграли. Ведь, как раз совершенно неверно, — как напротив пытаются уверить людей в брошюрах, лекциях и журнальных статьях, — совершенно неверно, будто бы «Миф о Христе» держится и падает вместе с существованием дохристианского бога Иисуса. Мифическая природа христианского спасителя удовлетворительно доказывается самим характером евангелий и недостатком во всяких других источниках; она совершенно независима от того, был ли Иисус уже раньше предметом культового поклонения, или же нет. Однако, на возникновение христианства и на связь его с иудейско-языческим окружающим миром эти предположения проливают любопытный и желанный свет и облегчают понимание его происхождения. Впрочем, можно будет сказать: теология уже столько нашла в источниках, когда это подходило к ее прочему воззрению, что она наверняка найдет еще и дохристианского культового бога Иисуса, если это будет входить в ее интересы и если ее зависимость от церкви не помешает ей беспристрастно и открыто смотреть в глаза вещам.

з) Превращение мифического Иисуса в исторического.

Далее, как произошло превращение мифического Иисуса исайевского (иессейского) целителя, страдающего, умирающего, воскресающего «раба божия» и «праведника» — всех их порознь — в исторического Иисуса; насколько при этом приняли участие пророческие обетования и астрально-мифологические умозрения гностических сект; насколько личный опыт и религиозное настроение общин определили образ, якобы, исторического Иисуса и отлили отвлеченную схему в жизненную личность, — все эти вопросы должны служить предметом особого исследования. «Миф о Христе» в этом направлении не давал никаких обещаний. Он определенно поставил своей задачей только проложить путь к более правильному объяснению возникновения христианства, чем объяснение, даваемое до сих пор, особенно либералами, и для этой цели собрать материал, из которого в данном случае можно было бы почерпать такое представление. И только показателем того, насколько ненависть ослепила Вейса, является тот факт, что он считает на этом основании необходимым подкопаться под меня в том, что я на место прежнего воззрения не привел никакого лучшего. Как будто это вообще можно сделать так, в один день! Больше того: если бы сами теологи эту проблему возникновения христианства своим способом исследования не сделали такой, что приходится прямо-таки вычищать Авгиевы конюшни от навоза предрассудков и превратных взглядов! И притом неправда, что «Миф о Христе» вообще не сделал попытки объяснить возникновение христианства со своей точки зрения, если он, согласно своей программе, в этом отношении ограничился только одними скудными намеками.

Далее, для каждого желающего только понять из общей связи моего изображения с достаточной ясностью вытекает, что показание «первоапостолов», что они знали Иисуса, как человека, с ним ели и пили и т. д., следует понимать в качестве вымысла позднейшего времени. Условие апостольского достоинства, по которому, апостолом мог быть только тот, кто находился в живой, непосредственной связи с «первоапостолами» и через это с историческим Иисусом, — это условие, на мой взгляд, представляет «перенесение позднейших отношений в более раннюю эпоху», придуманное исключительно с целью подорвать миссию Павла среди язычников и обосновать преимущество иудео-христиан пред христианами из язычников. Не сами «первоапостолы» — Иаков, Петр, Иоанн и др. — утверждали о своем личном знакомстве с Иисусом, а позднейшие иудео-христиане свое право на апостольское призвание возводили к такому заявлению «первоапостолов» и пытались подкрепить свое более высокое христианство признанием непосредственной связи с общиной в Иерусалиме. Само собой разумеется, это вряд ли могло быть до начала второго века, когда более не было уже в живых свидетелей этих событий. Также вовсе нет необходимости, чтобы это совершалось обязательно на почве Палестины. Деяния апостольские не заставляют нас допускать более раннего возникновения веры, что «первоапостолы» были лично знакомы с Иисусом. Время возникновения этой веры, вопреки Гарнаку, совершенно неизвестно. Даже Вейс считает ее продуктом не второго, а третьего поколения после Иисуса и относит ко времени около 100 года (95). В таком случае, как раз первая глава Деяний апостольских, в которой приведено условие, что апостолом может быть только прямой ученик Иисуса, по всей вероятности, является вообще позднейшей прибавкой к целому. Во всяком случае, тех 70 или 80 лет, которые протекли со дня предполагаемой смерти Иисуса, было вполне достаточно для того, чтобы выставить «историю» его заслуживающей доверия, тем более, что с разрушением Иерусалима в жизни народа произошел такой переворот, что боязнь, как бы иудейские противники не обличили ложь этого утверждения, — эта боязнь была излишней. А, впрочем, при превращении мифа в историю можно даже и не иметь в виду сознательный обман. Так как все существенные черты образа Иисуса, как мы видели, установились уже раньше, а миф всегда обычно пользуется повествовательной формой, как будто речь идет о действительно бывших событиях прошлого, то весь процесс мог протечь так постепенно и незаметно, что если Вейс по этому поводу говорит о «легкомысленной лжи» и «наглом шарлатанстве» (44), то эти выражения относятся только к нему самому.

Культовая легенда рассказывала об Еммануиле или Иисусе, которому, по Исайе, надлежало принести себя в жертву за грехи своего народа, чтобы потом снова сойти с неба в образе чаемого мессии и доставить своим верующим обещанное царство. Когда, после разрушения Иерусалима, после краха всех политических надежд иудеев и среди страданий народа от римского гнета, вопрос о пришествии мессии сделался боевым, тогда само собой, совершенно невольно должны были напрашиваться на уста дальнейшие вопросы: когда же, собственно говоря, пострадал «раб божий»? Где он умер? Каков он был по виду? Что он делал, прежде чем был предан своими врагами на смерть? Кто были эти враги? и т. д. И точно так же невольно .ответы на все эти вопросы должно было получать из тех намеков, которые находились частью у пророков, частью в астрально-мифологических умозрениях, и, таким образом, вести к превращению первоначально чисто мифического образа Иисуса в исторический.

На основании всего вышеприведенного, смерть Иисуса могла быть отнесена незадолго до разрушения Иерусалима. Будущий мессия должен был родиться во дни Августа, которого язычники чествовали как обетованного спасителя мира. Астральная мифология дала имя Пилата, которому надлежало пронзить своим копьем висящего на Мировом Древе, Млечном пути, солнечного бога; Пилат же, по свидетельству Иосифа Флавия, исполнял обязанности наместника во времена Тиберия. По словам пророка Исайи, «раб божий» должен был быть целителем душевных и телесных недугов, защитником бедных и угнетенных. Необыкновенные чудеса должны были выдавать его будущее мессианское значение и, несмотря на это, он должен был остаться непонятым своими и пасть под ударами своих врагов. А эти последние, — кто же мог ими быть, как не те фарисеи и книжники, вражда которых к иудейскому сектантству со времени разрушения Иерусалима проявлялась все яснее и яснее[66]?

Пока их вера в искупительную смерть «раба божия» была тайной верой внутри сект, столкновения с фарисеями быть не могло, тем более, что последние чувствовали свою связь с приверженцами этой веры как в своем пристрастии к мистике и астрологии, так и в своей вражде к по мирскому настроенной жреческой аристократии саддукеев. Мы уже видели, как у Исайи личность целителя постоянно сливается с самим Яхве. Как известно, проповедь Исайи направлена прямо на укрепление народа в монотеистических идеях, в вере в того единого бога который там говорит: «Я господь, и нет иного; нет бога, кроме меня! Я Первый и я последний!», слова, которые в Откровении Иоанна вложены в уста «сыну человеческому». Исайя, 45, 15, называет Яхве «богом сокровенным», «спасителем», точно так же, как и «рабу божию» и спасителю надлежало вырасти втайне и осуществиться искупительной смерти праведника, так что последняя не должна была быть превознесенной, а истинное значение этой смерти должно было остаться непонятым. Ну, а если в религии сект, по примеру Исайи, вера в Яхве прямо сливалась воедино с верой в Иисуса; если Иисус был только образом, в котором почитали Яхве как целителя, искупителя и спасителя в мистических тайных культах? В таком случае религия Иисуса была вообще только мистически углубленной религией Яхве, новой своеобразной формой иудейского монотеизма, и правоверные иудеи, для которых монотеизм был альфой и омегой, посему не имели никакого основания чинить препятствия исконным христианам, — иессеям или назореям, «святым», как их называет Исайя[67].

Вейс полагает, что своим признанием распятого Иисуса мессией древнейшие христиане вошли бы в самое острое противоречие с иудейством, навлекли бы на себя ненависть и преследование, и он считает «прямо-таки бессмысленным утверждение, что древнейшие христиане по собственной воле создали бы себе это затруднение» (44). Однако, не совсем таково было мнение первых христиан; они верили только, что Иисус, раб божий, спаситель Исайи, умерший позорной смертью среди людей, как мессия придет в блеске и славе и осуществит их надежды на блаженный конец. Пусть покажется «смелым», «парадоксом» утверждение, что Яхве сам должен был принести себя в жертву за своих и тем самым входил в сонм языческих богов-спасителей: Мардука, Адониса, Таммуза, Аттиса, Озириса и т. д. И все же это, быть может, было только пережитком и возвратом к древнему воззрению, по которому, сам Яхве был Таммузом, который ежегодно умирал, оплакивался, по словам Иезекииля (8, 13), женщинами в Иерусалиме, снова воскресал и снова умирал, дабы опять вернуться к жизни. Боязнь унизить достоинство Яхве его появлением при кончине мира, пусть эта боязнь отпугивала приверженцев этой веры от того, чтобы отожествить спасителя с высшим богом. Пусть она послужила основанием к тому, что Иисус при всем своем существенном единодушии с богом все же всегда отличался от него в качестве особого существа. «Неприличием» в глазах иудеев было бы то, что их бог-родственник языческим богам-спасителям, и «глупостью в глазах язычников», что спасителем мира надлежало быть иудейскому божеству. Однако, все это кажется невозможным только в том случае, если, подобно Вейсу, в распятом Иисусе видеть реального человека, историческую личность. Чтобы христиане по доброй воле сами ставили себя в затруднительное положение признанием мессией такого человека, — в это, конечно, вряд ли можно поверить. Побуждение к признанию существования распятого спасителя, однако, отнюдь не нуждается в наличии исторического события, оно могло возникнуть также и из того, что факт страданий и смерти Иисуса нашел поруку в пророчестве Исайи[68].

Пока Иисус был культовым богом узкого круга людей, и вера в него[69] пребывала в мистической неопределенности и тумане мифологических идей, благочестивым иудеям он казался безопасным. Ведь, уже в течение долгого времени образы Иисуса и Яхве сливались воедино, и религиозная основа иудаизма — монотеизм — казалось, не подвергалась опасности.

Но когда, после разрушения Иерусалима, благочестивые иудеи, лишенные политической самостоятельности, свое национальное единство и свою внутреннюю связь могли находить только в единстве национальной религии, когда они вследствие этого туже стали затягивать узду церковного управления, а односторонним, чисто внешним соблюдением закона превратили монотеизм в застывшую догму, тогда Иисус отделился от Яхве, бог религии сект противостал богу официальной религии в качестве самостоятельного божественного существа. И только теперь возникла та смертельная вражда, с одной стороны, между фарисеями и книжниками, отстаивавшими с крайней нетерпимостью монотеизм в его отвлеченной форме и в связи с этим исполнение всех ритуальных предписаний закона, с другой стороны, — сектами, которые, как это рисуют нам евангелия, пользовались также симпатиями простого народа. Под страшным гнетом политических и социальных условий, среди лишенного прав и искореняемого иудейского народа, принимая во внимание потребность времени, которая с потерей храма достигла высшей степени, казалось, что теперь на самом деле пришло то время ужаса, о котором предсказывали пророки, что оно должно было прямо предшествовать пришествию мессии. Следовательно, теперь должны были осуществиться данные раньше обетования. А в этом заключалось для иудейских сектантов требование выйти со своим «гносисом» из замкнутости и тайников мистических сект и кружков на проповедь своей веры в Иисуса всему народу.

Возбуждаемые, быть может, своими видениями, в которых, по их мнению, они созерцали телесный образ воскресшего «господа», бродили в то время вестники этой религии и разносили по стране «благую весть» о скором пришествии мессии и о близости наступления царства небесного. На площадях и улицах звучал призыв к перемене образа мыслей чрез веру в господа Иисуса Христа. Только благодаря этому сделалось опасным данное новшество в официальной иудейской религии. «Огромный скачок от мессианской надежды, витавшей еще в голубой дали, к уверенности в обладании, в исполнении, эту радость, это славословие богу за то, что он дал им со своим рабом Иисусом, как все это выступает пред нами в древних молитвах», Вейс может объяснить себе только фактом существования «реального Иисуса», «влиянием его личности» и событиями его земной деятельности.

Но эта уверенность в обладании давно была собственностью иудейских сектантов, прежде чем они стали выступать со своей верой на более широкую сцену и делать ее предметом открытой пропаганды. Впрочем, может быть, Павел и другие уже раньше сделали в этом отношении почин. И если это только теперь стало проявляться с полной решительностью и в большей степени, то не потому, что исторический Иисус послужил причиной этого, а потому, что общее положение вещей того времени воспламеняло религиозное чувство, и для сектантов являлось прямо-таки обязанностью и долгом «открывать» соплеменникам и остальному человечеству свое «ведение» (гносис) о происшедшей искупительной смерти спасителя и о близости царства небесного и, таким образом, вызывать в них необходимую для спасения перемену мыслей. Правда, и остальные иудеи верили в скорое пришествие мессии. Но эта вера так часто уже была обманута, что ее сила и убедительность все более и более угрожали улетучиться. Сектанты же владели сильной порукой за эту веру в своей как астрально, так и на пророках обоснованной культовой легенде об Иисусе, который, будто бы, добровольно принес себя в жертву, дабы вернуться потом в роли царя и судьи над своим народом. Это было ново, необычно, но как раз благодаря этому оно овладевало умами того времени и находило у собственных иудейских соплеменников тем большее признание, поскольку эта вера обращала свое острее против ханжества и высокомерия фарисеев, и поскольку возврат сектантов к простой, понятной морали пророков и сборников изречений всех тех людей, которые искренно заботились о своем внутреннем совершенстве, предоставлял возможность религиозного спасения. Может быть, в это время были внушены слова Луки (11, 52): «Горе вам, законникам, что вы взяли ключ разумения (гносис); сами не вошли и входящим воспрепятствовали». Эти слова относятся к тому, что представители официальной иудейской религии отказались от своей прежней склонности к астрологии и стали бороться против астрологических умозрений гностиков. Вместе же с тем стало рушиться астральное обоснование мессианской надежды, оставалось только пророческое; исконно-астральный Иисус начал тем более бледнеть и уступать место историческому Иисусу, чем глубже новая вера проникала в массы, чем больше гносис применялся к пониманию простого народа, для которого мнимая историчность спасителя становилась возмещением утраты мифического и астрального характера религиозного мировоззрения гносиса.

и) Иисус, фарисеи и книжники.

Тем самым наше исследование подходит к вопросу о взаимоотношениях между Иисусом и фарисеями. Еврейские ученые, вроде Хвольсона, часто выражали свое удивление евангельским изображениям этих взаимоотношений.

Чем же, собственно говоря, — спрашивали они, — могла быть вызвана смертельная вражда между Иисусом и представителями официальной иудейской религии? Невозможно, чтобы основанием для этого могли послужить религиозно-нравственные моменты. Ибо в этом отношении между ними в сущности не было уже такой резкой противоположности. «В учении и изречениях Иисуса, — говорит Хвольсон, — нет ничего, что могло бы оскорбить религиозное чувство воспитанных на фарисейских законах и знакомых с фарисейской, т. е. раввинской литературой иудеев». Иисус мог проповедовать в синагогах, где господами положения были фарисеи; следовательно, не может быть, чтобы он нарушал закон. Впрочем, говорят, что Иисус определенно держался закона, о котором он говорит, что пришел не нарушить его, а исполнить, выражение, которое почти буквально повторяется в талмуде: «Ни одна буква учения никогда не изгладится» и «Ноев закон не упразднили, но еще пополнили». В евангелии Матфея (23, 3) Иисус дает даже определенное и ясное наставление ученикам во всем следовать предписаниям фарисеев. Но, по-видимому, основанием для этого послужила книга Иисуса, сына Сирахова (7, 33): «Бойся господа и почитай священника, и давай ему часть, как заповедано тебе». Если Иисус, якобы, не обращал внимания на то или иное предписание, или толковал их по-своему, то тем самым он, во всяком случае, не совершал еще ничего необыкновенного. Ведь, различия в толковании и применении предписаний закона были многочисленны даже среди фарисеев и книжников, и они не давали еще никакого основания к обвинению в ереси и преследованию.

Одним из самых злостных таких нарушений, говорят, было то, что Иисус и его ученики преступали заповедь о субботе, а он в субботу исцелил больного. Между тем и у раввинов строгое соблюдение субботы стоит ниже спасения человеческой жизни. Больше того: осквернение субботы является прямо-таки требованием, когда замедление из-за нее могло бы навлечь опасность, и называется «убийцей» тот, кто в таком случае хотел бы прежде осведомиться о мнении ученых. Ведь, написано же и в Левит, 18, 5: «Соблюдайте постановления мои и законы мои, которые исполняя, человек будет жив». В талмуде (трактат loma, 85 в) читаем: «Суббота должна служить вам, а не вы субботе». Исцеление через простое протягивание руки больным, как это, по свидетельству Марка (3, 5), совершил Иисус в субботу, вообще говоря, по раввинским законам, не воспрещалось и, следовательно, не могло выводить из себя фарисеев, как это, будто бы, имело место, если в таком же рассказе Луки (6, 11) читаем, что фарисеи от этого пришли «в бешенство».

Да и в вопросе о разводе Иисус проводит отнюдь не противоположную раввинам точку зрения. У Матфея (5, 31) читаем: «Сказано также, что, если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную. А я говорю вам: кто разведется с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать». Но также и в талмуде написано: «Кто разводится со своею женою, над тем жертвенник проливает слезы», и «Кто разводится со своею женою, того ненавидит бог». Больше того: еще пророк Малахия (2, 15), говорит: «Никто не поступай вероломно против жены юности своей! Ибо я ненавижу развод, — говорит господь бог Израилев». Если вследствие неверности одной стороны уже произошел внутренний разрыв между обоими супругами, то только тогда разрешается развод, как об этом сказано также и у Исайи (50, 1) относительно изображаемого в виде брачного союза общения между Яхве и его народом: «Так говорит господь: где разводное письмо вашей матери, с которым я отпустил ее? Или которому из моих заимодавцев я продал вас? Вот, вы проданы за грехи ваши, и за преступления ваши отпущена мать ваша». Иисус в названном месте высказывается по вопросу о разводе только в пользу более строгого понимания школы Гамалиила и против более мягкого понимания школы Гиллеля.

Раз во всех этих случаях незаметно никакой противоположности между взглядами Иисуса и фарисеев, то даже, если он открыто выдавал себя за мессию, это обстоятельство не могло бы возбуждать последних против него. Ведь, не только дети Израиля, но и отдельные лица называются «сынами божиими» и, кроме того, ведь, жрецы и раввины сами при случае выдавали отдельных людей за мессий, поддерживали их своим уважением; пусть вспомнят о Зоровавеле и об отношении равви Акибы к Бар-Кохбе[70].

В евангелии Матфея (15, 5), Марка (7, 11) Иисус упрекает фарисеев в том, что они в пользу обязанности по отношению к богу извратили заповедь о почитании родителей и придали ей противоположный смысл. Однако, насчет этого ничего нельзя найти во всем иудейском предании, которое, напротив того, определенно запрещает перетолковывать заповеди Торы. Да и с предписаниями о пище Иисус, может быть, обращался не так, как он, будто бы, по свидетельству Матфея (15, 11) и Марка (7,15), поступал, потому что в таком случае было бы непонятно, почему Петр в Деяниях (10, 14) отказывается притронуться к нечистой пище. А, ведь, Иисус, говорят, дал ему полномочие вязать и разрешать от уз, т. е. относительно постановлений решать по своему усмотрению.

Равным образом, неосновательно то, что Иисус порицает фарисеев за их фабрикацию прозелитов. Если поверить его словам, то выходит, что они только и думали об одном, как бы и где только можно заполучить единоверца иудеям. В действительности же талмуд определенно запрещает подобную неразборчивую фабрикацию прозелитов и переход в иудаизм ставит в зависимость от искренности и внутренней чистоты.

Еще менее может быть речь о том, что фарисеи считали недействительной клятву храмом и жертвенником и, наоборот, придавали значение клятве золотом храма и находящимся на жертвеннике даром. Ведь, если Иисус этими словами хотел выразить ту мысль, что святость заключается в храме и жертвеннике, а не в находящихся там вещах, то это как раз настоящий взгляд и точка зрения раввинов. А если Иисус в евангелии Матфея (23, 23) даже восклицает: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того не оставлять», то и этот упрек несправедлив уже потому, что самостоятельно растущие растения и зелень вообще не подлежали обложению десятиной.

Все эти упреки или были брошены кем-нибудь, кто вообще не был знаком с настоящими историческими условиями тогдашнего времени, или же они были придуманы нарочно с целью унизить противников, причем не поцеремонились с исторической истиной. На это указывает, впрочем, и то, что Иисус обвиняет фарисеев в убиении пророков, приводя в качестве примера их убийство Захарии, сына Барахиина (Баруха), совершенное между храмом и жертвенником, и возлагая на них вину за невинно пролитую кровь его. Ведь, при этом явно Захария, сын Иодая, побитый по приказу царя Иоаса камнями на дворе храма Яхве, слит в один образ или спутан с тем Захарией, сыном Баруха, который во время осады Иерусалима римлянами был умерщвлен зилотами в храме за свою предполагаемую измену государству. Впрочем, все слова Матфея, 23, 34: «Посему, вот я посылаю к вам пророков, и мудрых, и книжников» и т. д. вместе с присоединенным к ним пророчеством о разрушении Иерусалима являются подражанием пророку Иеремии (7, 25): «С того дня, как отцы ваши вышли из земли Египетской, до сего дня я посылал к вам всех рабов моих — пророков, посылал всякий день с раннего утра; но они не слушались меня и не преклонили уха своего, а ожесточили выю свою, поступали хуже отцов своих. И когда ты будешь говорить им все эти слова, они тебя не послушают, и когда будешь звать их, они тебе не ответят... Остриги волоса твои и брось, и подними плач на горах, ибо отверг господь и оставил род, навлекший гнев его... И будут трупы народа сего пищею птицам небесным и зверям земным, и некому будет отгонять их. И прекращу в городах Иудеи и на улицах Иерусалима голос торжества и голос веселия, голос жениха и голос невесты; потому что земля эта будет пустынею».

Как известно, некоторыми для доказательства историчности Иисуса особенно подчеркивалось как раз отношение его к книжникам и фарисеям. Но точно такие же упреки, какие бросаются Иисусом по адресу фарисеев, раздаются и со стороны Исайи против глав народа. «Руки ваши осквернены кровью, — громит их пророк, — омойтесь, очиститесь, удалите злые деяния ваши от очей моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро; ищите правды; спасайте угнетенного; защищайте сироту!». Далее, Исайя скорбит о том, что Иерусалим, «верная столица, исполненная правосудия, сделалась блудницею. Правда обитала в ней, а теперь — убийцы». «Князья твои — законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки и гонятся за мздою; не защищают сироты, и дело вдовы не доходит до них». «Горе тем, которые постановляют несправедливые законы и пишут жестокие решения, чтобы устранить бедных от правосудия и похитить права у малосильных из народа моего, чтобы вдов сделать добычею своею и ограбить сирот!». «Горе тем, которые зло называют добром, и добро злом, тьму почитают светом, и свет тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое горьким! Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны пред самими собою!.., которые за подарки оправдывают виновного!». Если сравнят с этим те упреки, которые Иисус (Матф. 23 и др. места) бросает по адресу фарисеев и книжников, то убедятся, что также и здесь Исайя послужил прототипом для евангельского изображения. Иисус награждает фарисеев эпитетами: «слепые вожди слепых», «вожди слепые», «слепые фарисеи», и порицает их за те неправые пути, которые они избрали для достижения спасения. У Исайи читаем также: «Народ мой! вожди твои вводят тебя в заблуждение, и путь стезей твоих испортили», и пророк возвращается назад к ослеплению народа и слепоте его вождей. Иисус упрекает фарисеев в их лицемерии, он обвиняет их в том, что они чтут бога только устами и языком и что своим усилением и умножением заповедей сами затруднили себе достижение спасения. Так и у Исайи «господь» жалуется на то, что его народ приближается к нему только устами своими и чтит его только языком своим, сердце же народа далеко отстоит от него, и что благоговение народа пред ним есть только изучение заповедей человеческих. Далее, господь ставит на вид народу, что последний чтит его не так, как следует: «Уста ваши говорят ложь, язык ваш произносит неправду. Никто не возвышает голоса за правду, и никто не заступается за истину; надеются на пустое и говорят ложь, зачинают зло и рождают злодейство».

Иисус называет фарисеев «змеями и порождением ехидны», как поступал, равным образом, будто бы, и Иоанн. Но и здесь он поступает вполне аналогично Исайе, раз мы у последнего читаем: «Высиживают змеиные яйца и ткут паутину; кто поест яиц их, умрет, а если раздавит, выползет ехидна. Паутины их для одежды негодны, и они не покроются своим произведением; дела их — дела неправедные... мысли их — мысли нечестивые..., пути их искривлены» (59, 5 сл.).

После всего этого мы имеем полное право сомневаться в исторической истинности соответствующих мест евангелий, и это сомнение еще более усиливается, раз оказывается, что даже такая важная сцена, как изгнание торгующих из храма, и вложенные по этому поводу в уста Иисуса слова внушены Исайей и развиты подробнее, благодаря привлечению других пророческих мест. Или, как говорит «господь» в первой главе этого пророка? «К чему мне множество жертв ваших? — говорит господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота; и крови тельцов и агнцев и козлов не хочу. Когда вы приходите являться пред лице мое, кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы мои? Не носите больше даров тщетных, курение отвратительно для меня!». «Вот, — дополняет пророк Малахия эти слова, — я посылаю вестника, моего, и он приготовит путь предо мною, и внезапно придет в храм свой господь, которого вы ищете, и ангел завета, которого вы желаете; вот он идет. И кто выдержит день пришествия его, и кто устоит, когда он явится? Ибо он — как огонь расплавляющий и как щелок очищающий, и сядет переплавлять и очищать серебро, и очистит левитов, и переплавит их, как золото и как серебро, чтобы приносили жертву господу в правде. Тогда благоприятна будет господу жертва Иуды и Иерусалима, как во дни древние и как в лета прежние. И приду к ним для суда, и буду скорым обличителем чародеев и прелюбодеев, и тех, которые клянутся ложно и удерживают плату у наемника, притесняют вдову и сироту, и отталкивают пришельца, и меня не боятся, — говорит господь воинств». Если присоединить сюда еще слова Захарии (14, 21): «И все котлы в Иерусалиме и Иудее будут (во времена мессии) святынею господа воинств, и будут приходить все приносящие жертву и брать их, и варить в них, и не будет более ни одного торгаша в доме господа воинств в тот день», и если принять во внимание, что слова Иисуса: «Дом мой домом молитвы наречется для всех народов, а вы Сделали его вертепом разбойников», составлены из слов Исайи(«Дом мой назовется домом молитвы для всех народов») и Иеремии («Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя мое?», 7, 11), то тем самым рушится историчность всего этого эпизода. Впрочем, и 7 глава пророка Иеремии рисует пред нами совершенно такую же обстановку дела, как первая глава Исайи и рассказ об очищении храма: «Стань во вратах храма, — повелевает здесь господь пророку, — и провозгласи там слово сие, и скажи: слушайте слово господне, все иудеи, входящие сими вратами на поклонение господу. Так говорит господь воинств, бог Израилев: исправьте пути ваши и деяния ваши, и я оставлю вас жить на сем месте. Не надейтесь на обманчивые слова: «Здесь храм господень, храм господень, храм господень». Но если исправите пути ваши и деяния ваши; если будете верно производить суд между человеком и соперником его; не будете притеснять иноземца, сироты и вдовы, и проливать невинной крови на месте сем, и не пойдете во след иных богов на беду себе, то я оставлю вас жить на месте сем, на этой земле, которую дал отцам вашим в роды родов».

Теперь понятно, почему Иисус должен отправиться в Иерусалим и начать там свою деятельность с очищения храма, и почему к этому эпизоду должны присоединиться грозные речи Иисуса против фарисеев и его пророчество о разрушении Иерусалима. Все это заранее подготовлено и намечено в словах пророков и не может служить гарантией какой-нибудь исторической действительности. Правда, в 13 главе Марка и 24 главе Матфея такая действительность проглядывает, но события, на которые там намекается, как показал уже Гретц, носят на себе окраску того ужасного времени восстания Бар-Кохбы, второго века, когда на самом деле, иудеи и христиане находились в смертельной вражде и предавали друг друга суду, когда имя последователей Иисуса было ненавистным у иудеев, когда «минеи»[71] публично предавались проклятию, а иудеи, как христиане, при Адриановом гонении, после страшных мучений предавались казни.

Но, все же и для этого пророчества Иисуса или лежащего в его основе иудейского апокалипсиса моделью послужил пророк Исайя, когда он относительно суда над Иерусалимом и совершающихся при этом мерзостей говорит следующее: «И в народе один будет угнетаем другим, и каждый ближний своим; юноша будет нагло превозноситься над старцем, и простолюдин над вельможею». А если у Иеремии в такой же связи сказано: «Поставили мерзости свои в доме, над которым наречено имя мое, чтоб осквернить его», то это напоминает нам о «мерзости запустения», которая, по словам Марка (13, 14), должна служить христианам знаком к бегству, и по поводу которой сам Иисус ссылается на Даниила (9, 27).

Больше того: как сильно повлияли на создание всего этого изображения евангелий названные пророки, — показывает также проклятие смоковницы, которое, будто бы, произнес Иисус около времени очищения храма. По-видимому, и этот эпизод внушен словами Исайи (1, 29): «Они будут постыжены за дубравы, которые столь вожделенны для вас, и посрамлены за сады, которые вы избрали себе. Ибо вы будете, как дуб, которого лист опал». Сюда же следует присоединить Иеремию (8, 13), у которого в такой же связи говорит «господь»: «Не останется ни одной виноградины на лозе, ни смоквы на смоковнице, и лист опадет, и что я дал им, отойдет от них».

Как известно, все еще идет спор о том, насколько вызванное Иисусом движение было пролетарским. Евангелие Луки выставляет спасителя преимущественно в качестве друга бедных и угнетенных. Кто просмотрит всею, что приводится поэтому поводу, тот не будет сомневаться, что также и эта черта Иисуса позаимствована прежде всего у Исайи. Ведь, у последнего «господь» выступает, главным образом, в роли спасителя бедняков, который заботится о бесправных и страждущих, бичует знатных за их деяния и ставит в упрек им их насилие и несправедливость: «Господь вступит в суд со старейшинами народа своего и с князьями его; вы опустошили виноградник; награбленное у бедного — в ваших домах. Что вы тесните народ мой и угнетаете бедных?». Весьма вероятно, что секта Иисуса сначала состояла прежде всего из низших слоев народа, из таких, которым в жизни нечего было терять и не на что надеяться; они, поэтому, всем своим умом и сердцем тем упорнее держались обетований о блаженном будущем в загробном мире, которые были связаны с пришествием мессии. Но только и в данном случае не Иисус, а Исайя является тем, к кому восходит сострадание к бедным, у кого милосердие и доброжелательство к порабощенным тесно переплетается с ненавистью к богатым и притеснителям, и кто, следовательно, дал основное настроение, согласно которому строится жизнепонимание христианства. Если в Премудрости Соломона враги спасителя и «раба божия» были охарактеризованы прежде всего в качестве злодеев и нечестивцев, то эта характеристика в освещении Исайи еще ближе определяется тем, что они являются врагами бедных и слабых, угнетателями простого народа, что они высокомерны, лицемерны и лицеприятны. Все это очерчивает пред нами образ фарисея и книжника, как проходит он пред нашими глазами в евангелиях, — образ, для более реального создания которого материал доставили фарисеи не столько первого века, сколько второго, которые, на самом деле, были самыми непримиримыми и самыми ожесточенными противниками объединенных в секту Иисуса бедняков-соплеменников. А если так выглядели противники спасителя, то в этом обстоятельстве заключалось дальнейшее основание также и самого его представить в виде бедного человека и вывести его из среды простого народа. Противоположение иудеев язычникам, праведников — нечестивцам, о котором первоначально трактовались у «раба божия» Исайи, принимает в историческом изображении мифических событий характер борьбы бедных с богатыми и сильными, мирян с наглыми притязаниями жрецов и книжников, откровенной и страстной жажды спасения с лицемерием, простого благочестия пророков с законом и высокомерием его официальных охранителей.

к) Дальнейшая переработка пророческих и исторических мест.

При таком положении дела нельзя будет придавать исторического значения также и отношению Иисуса к враждебным ему местностям. Если уже само по себе весьма невероятно, чтобы Иисус проклинал место за то, что последнее, несмотря на его чудеса, не уверовало в него, так как, ведь, говорят, не сразу уверовали в него даже его собственная родня и ближайшие ученики, то, очевидно, также и здесь перед глазами евангелистов носился Исайя, который неустанно провозглашает по адресу языческих городов свое «горе!», предсказывает им их гибель, и грозные слова которого, несомненно, находят свое эхо в словах Иисуса.

Прямо-таки классический пример того, как слова Иисуса явились подражанием Исайе, и как была придумана обстановка, дает Матфей (16, 15), где рассказывается о признании Петра и последовавшем затем назначении этого ученика преемником в заведывании ключами. Ведь, кто не видит, что в этом месте Исайя (28,16): «Я полагаю в основание на Сионе камень, камень испытанный, краеугольный, драгоценный, крепко утвержденный: верующий в него не постыдится», а также Исайя: «Послушайте меня, стремящиеся к правде, ищущие господа! Взгляните на скалу, из которой вы иссечены... посмотрите на Авраама, отца вашего... ибо я призвал его одного, и благословил его, и размножил его!», — слиты с той странной речью пророка против Севны, «управляющего» и «начальника дворца» царя, потому что этот Севна вырубил себе гробницу на возвышенном месте в скале. Пророк грозит ему, что господь столкнет его за это с места и должности, а затем продолжает: «И будет в тот день, призову раба моего Елиакима, и одену его в одежду твою, и поясом твоим опояшу его, и власть твою передам в руки его; и будет он отцом для жителей Иерусалима и для дома Иудина. И ключ дома Давидова возложу на рамена его; отворит он, и никто не запрет; запрет он, и никто не отворит. И укреплю его как гвоздь на твердом месте; и будет он как седалище славы для дома отца своего». Так и у Захарии господь торжественно облекает первоосвященника Иошуа в знаки его служения и назначает его управляющим своего дома, надсмотрщиком над своим двором. Первосвященник же Иошуа стоит в связи с мессией Зоровавелем, как Петр по отношению к Иисусу, чтобы в конце концов окончательно занять его место.

Что Иисус должен умереть в Иерусалиме и в смысле «раба божия» Исайи своею смертью искупить грехи людей, — это служило исходным пунктом всего нашего исследования. Поскольку в изображении самого судопроизводства отразились мифические и ветхозаветные мотивы и поскольку они повлияли на евангельскую картину, — все это было уже показано в первом томе «Мифа о Христе». Здесь можно было бы указать еще на другое обстоятельство, которое, по всей вероятности, оказало весьма существенное влияние на евангельский рассказ о страданиях и смерти Иисуса.

В своей «Истории иудейской войны» (6, 5, 3) Иосиф Флавий рассказывает, как некий Иисус (!) сын Анана, необразованный крестьянин, за 4 года до начала войны, когда город наслаждался еще глубоким миром и благосостоянием, пришел на праздник Кущей в Иерусалим и начал там вдруг громко взывать: «Глас с востока, глас с запада, глас со всех четырех сторон, глас об Иерусалиме и храме, глас о женихах и невестах, глас о всем народе!» Дни и ночи взывал он таким образом, бегая по всем улицам города. Схваченный и подвергнутый жестоким побоям он, ничего не говоря в свое оправдание или против своих мучителей, повторял только свои прежние слова. Приведенный к римскому наместнику и подвергнутый бичеванию так, что кости обнажались от мяса, он не просил о пощаде, не проливал слез, а только на каждый удар отвечал жалобным стоном: «Горе Иерусалиму!».

Когда наместник Альбин спросил его, кто он, откуда и почему так взывает, Иисус на это ответа не давал, пока Альбин, убедившись, что имеет дело с сумасшедшим, не отпустил его. «Он не ругал никого, кто его бил, — продолжает Иосиф, — однако, благодарил того, кто давал ему есть; для всякого у него был один только ответ, — пророчество о несчастье. Особенно громко взывал он в праздничные дни», пока, наконец, во время осады не был поражен насмерть ударом камня.

9. Слова господни.

а) Передача слов.

Вундт, судя по одному, приводимому Циммерном, выражению, тоже признает внешнюю жизнь Иисуса «сетью легенда «за исключением немногих (каких?), исторически, быть может (!), достаточно засвидетельствованных черт в истории страстей». «Но что не относится к этим легендам, — думает он, — и нигде не встречается в их мифологических прототипах, так эго — изречения и речи Иисуса, как они переданы в синоптических евангелиях». Также и Шнейдер в учении их видит лучший довод в пользу действительного существования исторического Иисуса. Как следует относиться к этому утверждению, или, иначе говоря, насколько слова Иисуса доказательны в пользу исторической реальности последнего?

Уже раньше было указано на то, что содержание евангелий обнаруживает, помимо изображения деяний Иисуса, еще и второй источник, так наз. сборник речений или источник, содержащий его речи, каковой получается из параллелей у Матфея и Луки, отсутствующих у Марка. Отмечено уже также и то, как ненадежно обстоит дело с нашим знанием о сборнике речений, настолько ненадежно, что я считал себя вправе называть этот источник «совершенно неизвестным для нас X» (иксом). Конечно, с этим не согласится Вейс. Но я в данном случае могу сослаться на Вернле, который точно так же называет данный источник иксом и, на самом деле, он так и характеризует его, а, ведь, Вернле в настоящее время все же слывет самым лучшим и самым надежным знатоком вопроса об источниках жизни Иисуса.

По мнению этого Вернле, не только объем, но и порядок, равно как и буквальный текст многих отдельных мест источника речей для нас «неизвестен». Вейс называет это «дилетантской чепухой», — жаль только, что, думая прокатиться на мой счет, он обращается с этим по неправильному адресу. «Чепухой» называет Вейс и мое заявление, что благодаря переводу с арамейского языка на греческий слова Иисуса должны были бы многое потерять из своей оригинальности, так как язык источника речей, как это «давно установлено», будто бы, был греческим. Однако же, по словам Палия, который слывет у теологов за свидетеля в пользу существования такового источника, «слова господни» первоначально были написаны на еврейском языке, точнее, на арамейском наречии, и всякий переводил их затем, как мог. Также Вернле считает, что не исключена возможность, что первоначальным языком этого источника был арамейский, и что дошедшие до нас Матфей и Лука, в основе которых лежит греческий текст, оригиналом уже не пользовались. Ну, как бы там ни было, раз Иисус все же, будто бы, говорил по-арамейски, то в переданных нам так наз. «словах господних» мы, во всяком случае, имеем дело только с переводом на греческий язык, и негодование Вейса на «дилетантство» Древса также и здесь, если только оно не имеет в виду «ученого специалиста» Вернле, не совсем уместно.

Что делает эту передачу речей особенно ценной в глазах теологов, так это то обстоятельство, что благодаря ей надеются «подойти еще ближе к Иисусу, чем благодаря евангелию Марка». Конечно, также и Вейс не может отрицать того, что, даже если бы удалось вполне и надежно восстановить эту передачу, — о чем до сих пор еще, во всяком случае, не может быть и речи, — мы тем самым все же получили бы в руки только книгу литературного характера, композицию, составленную с какой-нибудь литературно-композиционной точки зрения. «В своих розысках источника речей, мы все же приходим не к Иисусу, а к общине. Формулируем еще точнее: в лучшем и благоприятном случае из этого источника мы узнаем только то, что в Иисусе казалось общине характерным, отличительным, значительным и необходимым» (159).

Состояние так наз. первообщины, не дает нам ничего верного. Даже более, благодаря тому, что, как это было отмечено уже раньше, мы даже наверное не знаем, что в передаваемых нам «словах господних» имеем мы дело, вообще говоря, со словами отдельной исторической личности, а именно со словами исторического Иисуса. Теологи это предполагают, однако, и здесь, опять-таки то petitio principi, которые характеризует научную ценность всего исторического метода теологии. «Слова господни», — это следует постоянно подчеркивать, — в писании так часто являются только такими словами, которые «господь», а именно Яхве, внушает своим при посредстве «духа», что, признавши даже существование исторического Иисуса, прежде всего совершенно невозможно определить, сколько и что в сборнике речений следует отнести к «духу» и что к Иисусу[72]. Мы не знаем, содержит ли сборник речений определенно только изречения Иисуса, или же, кроме того, и те слова, которые, по другим основаниям, были сочтены достойными помещения в этот сборник. Мы не можем сказать, что слова, которые, якобы, были произнесены по внушению «духа», не были ли только впоследствии внесены в евангельское изображение и вложены в уста Иисусу только по той простой причине, что, по мнению его приверженцев, самые выдающиеся и самые важные переданные нам изречения должны были вылиться только из уст того, кому они поклонялись, как «господу» в специфическом смысле этого слова.

Что под именем «слов господних» евангелий вкралось много тенденциозного, пристрастного, непонятного и позднейшего, что в них нашли свое выражение различные наслоения религиозного мышления и прикрыли себя авторитетом «господа господствующих», — все это признает, ведь, и Вейс вкупе со всеми критическими исследователями. Сколько же при этом отпадает, об этом можно составить себе представление, если попробовать вычеркнуть из текста евангелий те слова Иисуса, которые признаны искажениями и добавлениями.

Но есть ли у нас какая-нибудь гарантия того, что эта передача, по крайней мере, хотя бы в своей основе, верна? Вейс указывает нам на род и форму передачи, на резкое запечатление в памяти слов учителя, точное, почти буквальное сохранение в памяти даже подробностей, которое характеризует раввинское обучение. Он указывает на талмуд, как на довод в пользу надежности и добросовестности такой передачи. Если он при этом подчеркивает также легкую усвояемость и сохранение в памяти тех изречений вследствие их сжатого, но полного смысла выражения, «которые еще и теперь крепко держатся в головах как детей, так и взрослых, подобно стихам народных песен», то он, конечно, забывает ту муштру при запоминании эти слов, какую применяет при этом школа ко всякому учащемуся, и забывает то горе и слезы, которых стоит во многих случаях заучивание этих изречений. Но допустим, что условия передачи были действительно так благоприятны: каким образом отдельные слова Иисуса могли дойти до нас в такой многоразличной и разнообразной форме, как это фактически обстоит с ними? Чем объяснить нам себе то, что столь многое из слов Иисуса затеряно, быть может, и очень важное, тогда как столько совершенно неважного и незначительного до нас дошло; и мы не можем допустить, чтобы Иисус говорил и проповедовал не больше того, что мы находим в словах Иисуса в евангелиях? «Что для учеников раввинов было предписанием школы, — говорит Вейс, — то для учеников Иисуса являлось вопросом блаженства. По словам своего учителя следовало жить и умирать; они были основным законом их общества, точное нахождение и установление их буквального текста являлось наиважнейшим делом» (162). Однако, замечательно то, что, якобы, самые первоначальные христианские произведения так мало придают значения словам Иисуса, что Климент, Иаков, Учение апостолов и т. д. хотя и приводят слова господа, однако, не отмечают их определенно в качестве слов Иисуса[73]. Больше того: замечательно то, что Павел, по-видимому, вообще ничего не знает о них, так как он, как мы видели, ни в одном случае не ссылается определенно на изречение Иисуса, даже там, где сходство идей, казалось бы, было так близко или ход мыслей должен был бы прямо-таки заставить его для подкрепления собственного мнения сослаться на авторитет учителя.

Если прав Вейс, то как объяснить, что в происхождении христианства слова Иисуса не сыграли почти никакой роли? Ведь утверждение Вейнеля, что для ранних христиан имели решающее значение изречения Иисуса, а не христология (15), не может быть доказано ни одним историческим фактом. Даже первая христианская проповедь, судя по Деяниям, была не изложением полученного от Иисуса учения, а учением об Иисусе, — как это показывает пример Петра, Стефана, Филиппа и Аполлоса. Если «словеса господни» признавались, действительно, изречениями исторического Иисуса, то почему, в таком случае, заботливо и бережно не сохранили этих речений? Как могли допустить, что собрание этих речений совершенно затерялось? Следовало бы думать, что такое драгоценное достояние, как слова своего господа и учителя, члены общины должны были бы хранить как святыню, беречь как зеницу ока, бесчисленное количество раз списывать и заботливо передавать из рода в род. Вместо всего этого в продолжение столетия, по-видимому, даже простое знание о существовании такого сборника совершенно изгладилось из памяти христиан, и нужно было появиться только современным, критически настроенным теологам, чтобы только установить хотя бы возможное существование такого источника. Как будто провидение намеренно пожелало сберечь им этот материал для ученых исследований!

б) Словопрения с фарисеями.

В самое последнее время задумали представить доказательство того, что «речения господни» евангелий фактически вышли из уст исторического Иисуса. Эти изречения и учение, — говорили, — эти словопрения с фарисеями, эти беседы с учениками, притчи и т. д. столь «единственны в своем роде» и «неподражаемо оригинальны», по своей внутренней ценности настолько превосходят все, что когда-либо дала античная литература, и, кроме того, носят столь резко выраженный личный характер, что все они могут принадлежать только одной личности — евангельскому Иисусу. Логическая ошибочность этого вывода ясна. Ни один человек не оспаривал и не будет оспаривать, что слова Иисуса в евангелиях не раз имеют совершенно личную и индивидуальную окраску, что они являются выражением совершенно определенных исторических условий и ситуаций, и что они отражают чувства и мысли личной внутренней жизни. Однако, одна ли личность является носителем этой жизни или множество личностей из различных ситуаций внесли свою долю в «речения господни» евангелий; эта одна личность — евангельский ли Иисус, или какой-нибудь иной выдающийся равви, — все это еще большой вопрос.

Многоразличные, неразрешимые противоречия в словах Иисуса говорят, скорее, за то, что за ними стоит множество личностей, а не одна. Если бы на самом деле, все они были сказаны одним и тем же лицом, то их можно было бы отнести к Иисусу только в том случае, если бы Иисус был уже известен нам из других источников, так что мы вправе были бы заявить, что только такая «единственная в своем роде» личность, как этот Иисус, могла произнести эти «единственные в своем роде» словеса. Мы же знаем этого Иисуса со всею «единственною в своем роде» его внутренней жизнью только из приписанных ему слов в евангелиях.

Следовательно, эта аргументация также и в данном случае вращается только в заколдованном круге, раз она «единственность в своем роде» Иисуса выводит из характера его изречений, а «единственный в своем роде» характер этих изречений из «единственности в своем роде» евангельского Иисуса.

Неужели эти изречения на самом деле таковы, что для своего происхождения они заставляют допускать существование такой необыкновенной личности, как личность Иисуса?

Пусть возьмут его словопрения с фарисеями! Евангелисты в ряде отдельных, особо характерных случаев постарались по возможности ярче оттенить и показать духовное превосходство своего Иисуса над фарисеями и книжниками. Последние постоянно подбираются к спасителю, дабы испытать его и запутать в сетях своей раввинской диалектики, и постоянно при этом должны терпеть поражение и, побежденные ясностью его ума, с позором убираться восвояси. И все же во многих случаях тот способ, как Иисус отделывает своих противников, таков, что неизвестно, чему больше следует удивляться, — неосновательности ли и незначительности его возражений, или же наивности фарисеев, на которых производят впечатление подобные доводы.

Когда, например, ученики были уличены в субботу в срывании и лущении колосьев, и фарисеи ставят это в упрек Иисусу, он отвечает им: «Разве вы не читали, что сделал Давид, когда проголодался сам и бывшие с ним? Как он вошел в дом божий и ел хлебы предложения, которых не должно было есть ни ему, ни бывшим с ним, а только одним священникам? Или не читали ли вы в законе, что в субботы священники в храме нарушают субботу, однако, невиновны»? Как будто срывание колосьев учениками в субботу как-нибудь можно было сопоставить с указанным поступком голодной ватаги воинов, которой, впрочем, иудейский закон дозволяет даже вкушение нечистого! И как будто жертвоприношения в храме в субботу принадлежали к числу запрещенных занятий[74]!

Другой раз саддукеи ставят Иисусу щекотливый вопрос, какому мужу будет принадлежать после смерти жена, поочередно выходившая замуж за 7 братьев. Иисус порицает их за то, что они не знают закона, так как на том свете не женятся и не выходят замуж, но пребывают, как ангелы на небесах, и он прибавляет: «А о воскресении мертвых не читали ли вы реченного вам богом: «я бог Авраама, и бог Исаака, и бог Иакова. Бог не есть бог мертвых, но живых»? И слышав, — повествует евангелист, — народ дивился учению его». Но почему же? Неужели народ, на самом деле, в этих словах Иисуса увидел опровержение саддукейского взгляда, что воскресения мертвых не существует? А что бог является богом живых, это еще ничего не доказывает в пользу того, что жизнь не может угаснуть со смертью. А что ссылка на праотцов в данном случае была уместна, этого совсем нельзя сказать. Если же Иисус уличает саддукеев в незнании закона, то он, явно, забывает, что как раз по закону-то женщина никогда не переставала быть женой умершего первого мужа, совершенно безразлично, сколько бы мужей она не имела потом. Следовательно, как мог Иисус этим ответом привести к молчанию саддукеев, «зажать им рот», как переведено у Лютера?

Затем, однажды фарисеи, когда Иисус учил в храме, спрашивают его, какою властью он делает это, а Иисус сам задает им встречный вопрос: откуда было крещение Иоанново — с небес или от человеков? И когда они не решаются дать ему на это ответ, — между прочим, по весьма невероятным основаниям, — тогда он гордо отвечает им: «И я вам не скажу, какою властью это делаю», и таким путем уклоняется от их вопроса.

Самую большую победу, говорят, Иисус одержал над фарисеями тем, что спросил их, чей сын — мессия, а они ответили: сын Давида. Тогда он сказал им: «Как же Давид, по вдохновению, называет его господом, когда говорит: «сказал господь господу моему: сиди одесную меня, доколе положу врагов твоих в подножие ног твоих». Итак, если Давид называет его господом, как же он сын ему?» Эти слова, по евангельскому изображению, будто бы, привели фарисеев в такое смущение, что они ничего не смогли ему ответить, и ни один из них с тех пор больше уже не осмеливался его спрашивать. В действительности же весь запутанный и замысловатый оборот речи Иисуса заключает в себе общеизвестный софизм[75], так что поведение фарисеев можно было бы, в крайнем случае, объяснить себе их нежеланием продолжать далее спор с таким человеком, который делает им подобного рода возражения.

Да и, помимо того, в евангельском изображении фарисеи выступают в совершенно неправильном освещении. Эти преданные закону святоши, которые просят у Иисуса знамения для того, чтобы удостовериться в его мессианском посланничестве, в то время как закон определенно запрещает обращать внимание на знамения и чудеса лжепророка; эти главари, которые позволяют Иисусу величать себя лицемерами, слепыми, змеями и порождением ехидны и спокойно сносят такие оскорбления на глазах собравшегося народа, которые только в кармане сжимают кулаки, подумывают об умерщвлении Иисуса и в то же время позволяют ему учить в храме и синагогах, — конечно, все они личности не исторические, и притом это тем несомненнее, что ни один из них не охарактеризован точнее и не назван по имени, между тем как талмуд в своей передаче бесчисленных бесед и дискуссий раввинов с их противниками почти никогда не забывает сообщить имена соответствующих лиц. Мы уже видели, каково происхождение тех фарисеев, которые при всяком случае смолкают пред Иисусом и позволяют ему, так сказать, «бить себя по морде» или читать нотации; они происходят из книги Иова, где в 29 главе читаем: «Князья удерживались от речи; и персты полагали на уста свои; голос знатных умолкал, и язык их прилипал к гортани их. После слов моих уже не рассуждали; речь моя капала на них. Ждали меня, как дождя, и, как дождю позднему, открывали уста свои», т. е. они жадно ловили словеса Иисуса, что евангелист переделал на то, что они делали это не для того, чтобы благодаря ему внутренне окрепнуть, а для того, чтобы погубить его. Во всяком же случае, у нас нет никакого основания «восхищаться» тем, каким образом Иисус выпутывается из сетей и западни своих противников. Его диалектика отнюдь не высокого пошиба, как это сразу же будет ясно, если хоть раз словопрения Иисуса с фарисеями и книжниками сравнить с тем, как в платоновских диалогах Сократ обезоруживает своих противников. О чем-нибудь «единственном в своем роде» в этом отношении у Иисуса, во всяком случае, не может быть и речи.

в) Изречения Иисуса о слабых и кротких.

К самым прекрасным чертам Иисуса обычно относят его близость к калым сим, его любовь к детям, его участие в судьбе самых Незаметных предметов в природе. И, конечно, это — трогательная и симпатичная черта в таком человеке, как Иисус, когда он дружески склоняется к самым слабым из слабых, когда взор его любовно останавливается на цветах полевых и птицах небесных, и когда он их беззаботность о будущем противопоставляет постоянной заботе человека о пропитании. Но что также и эта черта не «единственная в своем роде», — доказывает талмуд, где читаем: «Разве ты видел птицу или зверя лесного, которому нужно было работой обеспечить себе пропитание? Бог питает их, так что они без труда снискивают себе корм. При всем том назначение животных очень маленькое: служение человеку. Последний же знает свое высшее призвание: служение богу; итак, подобает ли ему заботиться только о своих телесных потребностях?». «Видел ли ты когда-нибудь, чтобы лев нанимался в носильщики тяжестей или олень собирал плоды лета, или волк торговал маслом? И, все же, вот эти создания питаются и живут, хотя не знают никакой заботы о пище. А я, который создан для служения своему Творцу, разве я должен больше заботиться о своем содержании?».

Впрочем, можно было бы думать, что намеков Исайи на то, что спаситель будет заботиться прежде всего о слабых и нуждающихся в помощи, могло быть вполне достаточно для того, чтобы «измыслить» благорасположение Иисуса «к детям» и внести эту черту в него человеческий образ. Как показывает талмуд, дети вообще в иудействе очень ценились, и любовь к ним глубоко заложена в характере иудеев. «Из уст младенцев и грудных детей, — говорит псалмовец (8, 3) — ты устроил хвалу», выражение, которое сам Иисус приводит первосвященникам и их друзьям, когда они негодуют на восклицания детей, коими последние приветствуют его в храме. В том же самом псалме (8, 5) читаем: «Что есть человек, что ты помнишь его, и дитя человеческое, что ты посещаешь его? Немного ты умалил его пред богом; славою и честию увенчал его». «Вокруг мессии, — читаем в талмуде, — соберутся все те, которые доискиваются в законе, а именно малые в мире сем; ибо чрез детей, которые еще посещают школу, должна увеличиться сила его».

На основании подобных выражений, рассматривая их также с мифико-символической точки зрения, становится понятным выражение: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне, ибо таковых есть царство небесное», или сцена, где Иисус призывает к себе дитя, ставит его посреди учеников, спрашивающих его, кто больше в царствии небесном, и говорит: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в царство Небесное. Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в царствии небесном». Однако же, и в Талмуде написано: «Следует поставить молодому человеку в похвалу, если он (в мыслях) делается, как дитя», и «кто в этой жизни сам умаляет себя из любви к закону, тот в царствии небесном будет причтен к великим». При этом еще даже неизвестно, что в соответствующих местах евангелия мы не имеем дела с символическим оборотом речи, и не следует ли, как утверждает Вильям Б. Смит, под «детьми», о которых заботится Иисус, подразумевать новообращенных в религию Иисуса. Ведь, талмуд называет «детьми» тех, которые недавно перешли в иудаизм. «Кто примет одно только такое дитя во имя мое, тот меня принимает. А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской». Пусть припомнят себе многократные споры среди ранних христиан и даже еще во втором веке о том, должен ли или нет перешедший в христианство язычник исполнять иудейский закон и подлежать обрезанию, а также и то пренебрежение, с каким христиане из иудеев посматривали на христиан из язычников: «Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих, ибо говорю вам, что ангелы их на небесах всегда видят лицо отца моего Небесного. Ибо сын человеческий пришел взыскать и спасти погибшее. Так нет воли отца вашего небесного, чтобы погиб один из малых сих». Тот слащавый и смахивающий на проповедь набор слов, какой Вейнель преподносит своим читателям на странице 86 своей книги, а именно, что Иисусу было дозволено «глас божий слышать в кустике и дереве, в засеянной ниве и пении птичек, в цветущих цветах и играющих детях», — этот набор слов, после всего вышесказанного, кажется, сам собою упраздняется.

У Матфея (11, 25) Иисус говорит: «Славлю тебя, отче, господи неба и земли, что ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам. Ей, отче! ибо таково было твое благоволение. Все предано мне отцом моим, и никто не знает сына, кроме отца; и отца не знает никто, кроме сына, и кому сын хочет открыть. Приидите ко мне, все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас. Возьмите иго мое на себя, и научитесь от меня: ибо я кроток и смирен сердцем; и найдете покой душам вашим. Ибо иго мое благо, и бремя мое легко».

Эти слова принадлежат к лучшим выражениям Иисуса. Но и они являются продуктом литературного заимствования. Положение, которое приписывает себе здесь Иисус по отношению к своему отцу, как раз такое же, как у «премудрости» к Яхве в книге Премудрости Соломона. Да и в книге Иисуса, сына Сирахова, читаем: «Приобретайте премудрость себе без серебра; подклоните выю вашу под иго ее, и пусть душа ваша принимает учение; его можно найти близко. Видите своими глазами: я немного потрудился — и нашел себе великое успокоение». Больше того: сама премудрость у Сираха говорит следующее: «Приступите ко мне, желающие меня, и насыщайтесь плодами моими. Ибо воспоминание обо мне слаще меда, и обладание мною приятнее медового сота. Идущие меня еще будут алкать, и пьющие меня еще будут жаждать. Слушающий меня не постыдится, и трудящиеся со мною не погрешат».

В этих словах уже слышится идея причастия с питием крови господа и вкушением его плоти, дабы чрез это очиститься от грехов. Для нас становится совершенно несомненным, что эти слова Иисуса фактически позаимствованы из писания и вложены в уста Иисуса только евангелистом, когда мы находим, что первое выражение также и в данном случае восходит к пророку Исайе, этому первоисточнику евангельской картины: «Жаждущие! идите все к водам; даже и вы, у которых нет хлеба, идите, покупайте и ешьте; идите, покупайте без серебра и без платы вино и молоко. Для чего вам отвешивать серебро за то, что не хлеб, и трудовое свое за то, что не насыщает? Послушайте меня внимательно, и вкушайте благо, и душа ваша да насладится туком. Приклоните ухо ваше, и придите ко мне; послушайте, и жива будет душа ваша; идам вам завет вечный, неизменные милости, обещанные Давиду».

В этом смысле Иисус отвергает богатого юношу, который не может решиться ради царства небесного на отказ от своего богатства: «Истинно говорю вам, что трудно богатому войти в царство небесное. И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царство божие». Это — тоже известная раввинская поговорка, когда тому, кто требовал от кого-нибудь веры в невозможное, задавали вопрос «Уж не из Помбедиты (в Вавилонии) ли ты, где хотят прогнать слона чрез игольное ушко?»[76].

А если Иисус на вопрос учеников, какая им будет награда зато, что они последовали за ним, дает им такой ответ: «Всякий кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени моего, получит во сто крат, и наследует жизнь вечную», — то он просто повторяет благословение Моисея, где читаем: «Который говорит об отце своем и матери своей: «я на них не смотрю», и братьев своих но признает, и сыновей своих не знает..., благослови, господи, силу его, и о деле рук его благоволи». «Многие же будут первые последними, и последние первыми», — прибавляет Иисус. «Кто умаляет себя, того возвеличивает бог; кто возвеличивает себя, того умаляет бог; кто гонится за величием, того оно избегает, кто избегает величия, за тем оно гонится», — вторит ему при этом талмуд.

г) Вера Иисуса в «бога-отца».

Иисус, — уверяют нас теологи, исследующие вопрос о жизни Иисуса, — проповедовал совершенно новое, до тех пор еще неслыханное представление о боге, и в этом; прежде всего заключается «единственное в своем роде» и беспримерное величие его благовествования; ведь, это такое деяние, которое мог осуществить только выдающийся религиозный гений, только Иисус. Бог — любящий отец, в противоположность гневному и производящему суд богу иудаизма! «Бог и душа, душа и ее бог», — таков припев, который со дня выхода в свет книги Гарнака «Сущность христианства» слышится со всех кафедр и со страниц листовок евангелических общин и популярных писаний либеральных теологов. Как само собой понятную вещь предполагают, что «сын человеческий», пусть он в данном случае был таковым в метафизическом или только в метафорическом смысле, должен был иметь затмевающее все прежние понятие о боге, — при этом захлебываются от восторга и восхищения пред богопониманием Иисуса. Однако, идея бога-отца обща всем религиям, и не чем иным, как только теологическим предрассудком, является мнение, что, когда эллин обращался с молитвой к «отцу Зевсу» или германец к «отцу всех Одину», то это совершалось без наличия соответствующего душевного настроения, и детски-наивное упование на доброту, выдающуюся мудрость и силу представляемого в роли отца бога не придавало особой окраски характеру их благочестия. Сверх того, представление о боге, как отце, было уже задолго до Иисуса совершенно обычным в иудаизме. Вендт в своей «System der christlichen Lehre» (1906) насчитывает целых 23 места в ветхом завете, где бог в точно таком же смысле, как у Иисуса, называется отцом. Так, и Исайя (63, 16; 64, 7) восклицает: «Ты, господи, отец наш, от века имя твое: искупитель наш».

Быть может, мне возразят, что иудейский Яхве-бог — бог строгий, взыскивающий за грехи отцов с детей и внуков до 3 и 4 поколения. Между тем, в том же ветхом завете сказано: «Отцы не должны быть наказываемы смертью за отцов»; с другой стороны, также и Иисусу не чужда идея творящего суд и карающего бога.

Где у него можно было бы найти более прекрасное выражение о боге, чем следующее: «Господь, господь, бог человеколюбивый и милосердный, долготерпеливый и многомилостивый и истинный, сохраняющий правду и являющий милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех!». Или, где мы услышим более трогательные слова благодарности за отеческую доброту и милосердие бога, чем у псалмопевца: «Благослови, душа моя, господа, и не забывай всех благодеяний его. Он прощает все беззакония твои, исцеляет все недуги твои; избавляет от могилы жизнь твою, венчает тебя милостью и щедротами; насыщает благами желание твое... Щедр и милостив господь, долготерпелив и многомилостив. Не до конца гневается, и не вовек негодует. Не по беззакониям нашим сотворил нам, и не по грехам нашим воздал нам... Как отец милует сынов, так милует господь боящихся его. Ибо он знает состав наш, помнит, что мы — персть. Дни человека — как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его. Милость же господня от века и до века к боящимся его».

Что же касается отношения бога-отца к отдельной душе, то и этот, если можно так выразиться, «религиозный индивидуализм» не является отличительной особенностью Иисуса или христианства, а основной чертой всех более глубоких религий и, в особенности, мистериальных культов. Во всех них отдельная личность старается войти в прямое, личное общение с божеством, и чувство внутреннего единения с богом в них по силе и глубине нисколько не уступает таковому же Иисуса.

В самом деле, бог Иисуса, ведь, тот же бог ветхого завета, единый бог Израиля, бог Авраама, Исаака и Иакова. Сам Иисус в евангельском изображении отнюдь не претендует на то, что он в этом отношении проповедовал какое-нибудь новое учение. Поэтому, уже Вреде разрушил теологическую сказку, будто Иисус учил новому, углубленному воззрению на бога. Даже Вендт, который приложил столько стараний вскрыть и установить разницу между богом Иисуса и богом иудаизма, — даже он, в конце концов, должен был все же воздать должное истине и относительно идеи бога-отца признать: «Иисус — не первый заставил звучать этот мотив, последний раздавался до него как в иудейском, так и в эллинском религиозном мире». Если же он затем прибавляет, что вера в бога-отца нигде не «понималась с такою уверенностью и прямотой, с такою силою и исключительностью, как здесь, т. е. у Иисуса, и нигде она с такой решительностью не относилась к отдельной личной жизни, то Рихард Грюцмахер правильно называет это «утверждениями, которые, несмотря на их, действительно, очень большую прямоту и скромность в установлении того нового и делающего эпоху элемента, каковой внесло христианство в религиозную историю человечества, все же еще недоказуемы».

Бог-отец Иисуса — тот же обычный бог иудаизма. «Ни одна птица не упадет на землю без воли отца вашего», — говорит Иисус в евангелии Матфея (10, 29) и прибавляет: «У вас же и волосы на голове все сосчитаны». В книге Иова (31, 4) также читаем: «Не видел ли он путей моих, и не считал ли всех моих шагов?» «Без воли .бога, ни одна птица не падает с неба, — говорит талмуд, — и (сколь менее угрожает опасность жизни человека, если ее не наведет сам творец?». Равным образом, читаем также и в Pesikta[77] (лист 18, кол. 4): «Разве я не считаю каждый волос у каждого создания?» «Ни один человек не пошевельнет пальцем здесь, на земле, без того, чтобы это не было известно там, наверху».

Большое значение придавали тому факту, что Иисус говорит о боге вообще не как об отце всех людей, но в особенности как о «своем» отце. Но у Марка Иисус называет бога не столько «своим» отцом, как, скорее, отцом Христа. Только у Матфея и Луки эта интимность и фамильярность выступает решительнее в словах Иисуса относительно его отношения к богу, которое затем у Иоанна принимает прямо-таки мистический характер. А если Иисус называет бога «своим» отцом, то мы уже видели, что это выражение, вообще говоря, первоисточником своим имеет Премудрость Соломона, где нечестивцы насмехаются над «праведником» за то, что он говорит о боге, как о «своем отце» (2,16).

д) Любовь к ближнему и любовь к врагу.

Итак, даже в богопонимании Иисуса нет ничего необыкновенного, что давало бы право слова евангелий приписать только такому необыкновенному человеку, как Иисус. Может быть, это Необыкновенное находится в его нравственных воззрениях?

По свидетельству Марка (12,28), Иисус на вопрос одного книжника, какая самая первая заповедь, отвечает: «Первая из всех заповедей: «слушай Израиль! господь бог наш есть господь единый; и возлюби господа бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостью твоею», — вот первая заповедь. Вторая подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя». Эти слова находятся во Второзаконии (6, 4) и Леви? (19, 18). Иисус сам признает, что он тем самым вовсе не высказывает новых идей. То, что книжник безо всякого возражения соглашается с ним, подтверждает, что Иисус излагает только общепризнанный взгляд. Равным образом, и параллельное место Луки (10, 26), где Иисус заставляет книжника высказать эти слова, как общеизвестное место из закона, доказывает, что мы имеем дело с общим для иудеев местом. У Матфея (22, 40) Иисус прибавляет: «На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки», тогда как у Матфея (7, 12) читаем): «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки». Далее, в книге Товита (4, 15) написано следующее: «Что не желаешь, чтобы делали тебе, того не делай и другому». В той же самой отрицательной форме подобное выражение мы встречаем в талмуде: «Один язычник пришел к Гиллелю и сказал ему: я перейду в иудейство при условии, чтобы ты научил меня всему закону, пока я буду стоять на одной ноге. Тогда Гиллель сказал: что неприятно тебе, не делай своему ближнему; в этом все учение, остальное же только изъяснение, — иди и учись». Если это менее того, что требует Иисус, то следует припомнить, что отрицательная форма этого выражения находилась также и в древнейших изданиях евангелий.

Итак, в этом отношении, та «любовь», какой требует Иисус, является фактически только ветхозаветной любовью к ближним.

Далее, у Матфея (5, 43) читаем: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Следовательно, здесь любовь к ближнему оказывается возведенной в заповедь любви к врагу. Что я это, «как и многое, утаил», — Вейс находит изумительным. Между тем, я думал, что христианские апологеты поступили бы хорошо, если бы не затрагивали этого пункта. Ведь, если Иисус действительно произнес эти слова, то он тем самым обнаружил бы изумительное незнакомство с Моисеевым законом. Или где написано, что иудеи должны ненавидеть своих врагов? В Левите (19, 18), где заповедуется любовь к ближнему, напротив того, ясно сказано: «Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего» и «Не враждуй на брата твоего в сердце твоем; обличи ближнего твоего и не понесешь за него греха». И не только к своим соплеменникам, но и к чужестранцам не следует быть безжалостным: «Пришельца не обижай: вы знаете душу пришельца, потому что сами были пришельцами в земле Египетской» и «Когда поселится пришлец к земле вашей, не притесняйте его. Пришлец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя».

Больше того: даже любовь к врагу заповедуется в законе: «Если найдешь вола врага твоего, или осла его, заблудившегося, приведи его к нему. Если увидишь осла врага твоего упавшим под ношею своею, то не оставляй его; развьючь вместе с ним».

«Не радуйся, — читаем в Притчах Соломоновых, — когда упадет враг твой; и да не веселится сердце твое, когда он споткнется». Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напой его водою, ибо тем самым ты собираешь горящие угли на голову его, и господь воздаст тебе». У Иова преступлением против бога считается радость над несчастьем врага, а псалмопевец хвалится тем, что спас того, кто бее причины питал к нему вражду. «Не говори: я отплачу за зло», — написано в Притчах (20, 22). «Они проклинают, а ты благослови», — читаем мы у псалмопевца (108, 28). И Иисус, сын Сирахов, говорит : «Прости ближнему твоему обиду, и тогда по молитве твоей отпустятся грехи твои» (28, 2).

Но не только ветхий завет, также и талмуд полон требований любви к врагу и примеров благожелательного и любовного отношения к противникам: «Не питай ненависти, даже в душе»; «люби карающего тебя»; «как возможно, чтобы боящийся бога мог ненавидеть человека и считать его врагом?». Один равви, говорят, прощал пред отходом ко сну всех, кто оскорбил его в течение дня. Другой равви, Иошуа, хотел вымолить ниспослание божественного суда на отступника, который постоянно мучил его, но заснул, и когда проснулся, то решил: этот сон был наставлением, чтобы праведник никогда не призывал божьей кары на виновных. «Когда ангелы, — читаем в талмуде, — по случаю гибели египтян в волнах Красного моря хотели затянуть радостную песнь, бог сказал! им: утонули мои создания, неужели вы начнете песнь?». Наконец, что говорит Иов? «Если я пренебрегал правами слуги и служанки моей, когда они имели спор со мною, то что стал бы я делать, когда бы бог восстал? Не юн ли, который создал меня во чреве, создал и его, и равно образовал нас в утробе?» (31, 13 — 15).

Талмуд также отнюдь не ограничивает любовь к врагу только кругом соплеменников. Что человеку заповедано ходатайствовать пред богом и за грешников, — об этом торжественно заверяет бог Моисея: «Израильтянин или язычник, мужчина или женщина, раб или свободный, — все равны для вас». Посему талмуд согласно с Левит (19, 9) повелевает не воспрещать бедным язычникам собирать колосья на поле и неоднократно приводить израильтянам в качестве примера терпимого отношения к людям пример Авраама. Лучше же всего то обстоятельство, что слов Иисуса: «благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас» вообще нет в основных древнейших рукописях евангелий, зато в талмуде читаем следующее: «Лучше терпеть поношение, чем самому поносить» и «предпочитай принадлежать к числу преследуемых, чем преследователей». «Где, — спрашивает Вейс, — иудейское писание или иудейское общество, которое возвело бы любовь к врагу в основную заповедь поведения? И если в мире хоть несколько вступила в силу любовь к врагу, то откуда произошли побуждения к этому, кто внушил это людям? Талмуд ли, ветхий завет, или личность того, кто сдержал свои слова на кресте?» (165). Ответ на это дало все вышесказанное.

Не чем иным, как только простым теологическим предрассудком и насилием над историей является утверждение, что Иисус был «первым», проповедовавшим любовь к врагу, и что только его примеру человечество обязано тем, что любовь к ближнему служит самым основным принципом нравственного поведения (Вейнель). Как будто задолго до Иисуса стоики, на основании происхождения от одного и того же божественного отца и принадлежности к человечеству, не проповедовали всеобщую любовь к человеку, и притом не только, — как утверждает Вейнель (57), — в качестве пассивного дозволения, но прямо-таки в качестве деятельного участия в судьбе других и бескорыстной готовности помочь ближнему!

Как будто Иисус своим отношением к сирофиникиянке, своим запрещением ученикам идти к язычникам и проповедовать самарянам евангелие, своим проклятием тех мест, которые не уверовали в него, и своим гневом на фарисеев и книжников, — как будто всем этим он сам не нарушил свою заповедь любви к врагу! Простой теологической фразой являются слова Вейнеля, что Иисус «вознес на недосягаемую высоту альтруистический идеал» и «принципиально преодолел средостение между народами и вероисповеданиями»[78]. И это не результат беспристрастного, религиозно-научного изучения, а сознательное закрывание глаз пред фактами, если при наличии вышеприведенных мест из ветхого завета и талмуда ставят в заслугу Иисусу то, что в действительности принадлежит не ему, а названным источникам. Больше того: вместе с Вейсом пытаются даже поддержать и удержать фикцию, будто Иисус любовь к врагу выставил в качестве «основной заповеди поведения» в более высоком смысле, чем это имело место в прежнем иудаизме. Пока теологи продолжают таким образом на счет вне христианской этики превозносить и расхваливать моральные предписания Иисуса, до тех пер мы не можем признавать за их исследованиями беспристрастия, несмотря на то, что они часто хвастаются «честностью» своих стремлений и так гордо закутываются в плащ своей научной непогрешимости. Причем мы сомневаемся не в их личной честности, а в их способности, находясь во власти теологического гипноза, вообще видеть вещи такими, какими они есть на самом деле. А если они согласятся, — от чего, кажется, недалек даже Вейс, — что также и заповедь любви к врагу не является чем-то специфически свойственным и принадлежащим только Иисусу, то сам собою падет также основанный на ней довод в пользу своеобразия, а вместе с тем и в пользу исторической реальности евангельского Иисуса.

е) Нагорная проповедь.

Если так обстоит дело с заповедями любви к ближнему и любви к врагу, то беспристрастное и трезвое исследование обнаруживает, что также остальные моральные предписания и назидательные изречения Иисуса не могут претендовать на особую оригинальность. Чтобы утверждать это, вовсе нет необходимости быть «ученым знатоком иудейской сентенциозной мудрости и талмуда», как насмешливо именует меня Вейс (163), а достаточно только простого и беспристрастного сопоставления евангельских изречений Иисуса с иудейской сентенциозной мудростью в ветхом завете и талмуде, как они благодаря переводам доступны всякому, кто только не желает закрывать глаз.

Итак, вопреки Вейсу, я должен остаться при следующем мнении: даже нагорная проповедь, которая, впрочем, отсутствует у Марка и, наверное, никогда не существовала в современной ее форме, это сжатое изложение, квинтэссенция этического учения Иисуса, является «простой компиляцией из прежней иудейской литературы» и не содержит в себе ни одной идеи, которой нельзя было бы вывести из иудейской сентенциозной мудрости.

В своих «Евангельских мифах» Робертсон примыкая к Родригецу («Les origines du Sermon de la Montagne», 1868), приводит целый ряд параллелей ко всякому изречению соответствующих глав евангелий. Из книги же раввина Эммануэля Шрейбера («Die Prinzipien des Judentums, verglichen mit denen des Christentums», 1877) можно видеть, что число совпадений, и не только с талмудом, прямо-таки необозримо.

В сущности говоря, этого не может отрицать и Вейс. Он соглашается, «что древние христиане и сам Иисус почерпали пищу для своих душ из священных писаний народа, и что благовестие Иисуса в целом является оживотворенном благочестия пророков и псалмов». Из-под его пера выливаются многозначительные слова: «Вообще говоря, с понятием об оригинальности в теологии царит (так!) страшная неразбериха, которая в других науках давным-давно уже ликвидирована» (164). Он признает, что слова Иисуса находятся в связи с тем наиблагороднейшим элементом, который можно найти у Иова и Иисуса, сына Сирахова. Но вслед за этим он тотчас же берет свою уступку обратно и отрицает, что слова Иисуса — не что иное, как «новое издание древнеиудейской этики», причем напыщенно восклицает: «Нет ничего более чуждого иудаизму, чем настроение заповедей блаженства, заступничество Иисуса за морально и социально обездоленных... Что нагорная проповедь говорит о милостыне, молитве и посте, что это величественная речь говорит против книжников, против виртуозов

благочестия, — все это не иудейское; выступающая здесь задушевность и правдивость, смирение и благочестие являются самым резким контрастом тем внешним расчетливой деланности и притворству, которые так гениально очерчены здесь» (165). Остается только допустить, что Вейс, когда писал эти слова, на минуту забыл иудейских пророков, в особенности же Исайю с его заступничеством за слабых и угнетенных, с его гневом против главков народа, с его требованием внутренней благопристойности. Если для сопоставления с приведенным здесь образом мыслей присоединить прежнее иудейское благочестие, этические взгляды псалмов, Притчей Соломона и талмуда, то те утверждения Вейса окажутся только бессодержательными фразами.

«Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное», — начинает Иисус свою проповедь, и «хранит господь простодушных: я изнемог, и он помог мне», — как эхо вторит ему псалом (114, 6).

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся», — читаем далее. «Как утешает кого-либо мать его, так утешу я вас», — обращается Исайя к тем, которые сетуют о потере родины, и возвещает им славное исполнение божественных обетований (66, 13).

«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю», — говорит третья заповедь блаженства. «Я живу на высоте небес и во святилище, — соглашается Исайя, — и также с сокрушенными и смиренными духом, чтобы оживлять дух смиренных и оживлять сердца сокрушенных (57, 15).

«Гордость человека унижает его, а смиренный духом приобретает честь», — провозглашают Притчи Соломона (29, 23), а у Иисуса, сына Сирахова, читаем: «Сын мой! веди дела твои с кротостью, и будешь любим богоугодным человеком. Сколько ты велик, столько смиряйся, и найдешь благодать у господа». Да и равви Йоханан говорит: «Если человек выработал в себе кротость, то он получит также честь, богатство и мудрость». Псалмопевец же возвещает: «А кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира».

«Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся», — продолжает Иисус. «Тот, кто ходит в правде и говорит истину, тот будет обитать на высотах», — говорит Исайя (33, 15 — 16), а талмуд говорит: «Всякий век, в котором не находится закона, т. е. невозможна праведная жизнь по закону, — живет в голоде». В притчах же Соломона написано: «Соблюдающий правду и милость, найдет жизнь, правду и славу» (21, 21). По содержанию это совпадает вместе с тем и с пятой заповедью блаженства: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». Милосердие даже к животным требуется и превозносится как в ветхом завете, так равно и в талмуде.

«Блаженны чистые сердцем, ибо они бога узрят», — читается шестая заповедь блаженства. «Кто взойдет на гору господню, — говорит псалмопевец, — или кто станет на святом месте его? Тот, у кого руки неповинны и сердце чисто» (2-3, 3 — 4).

«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами божиими». Да и псалмопевец восклицает: «Ищи мира и следуй за ним» (33, 15). Больше того: у талмудистов миротворчество ценится так высоко, что у них сам мессия прямо означает «мир», как и Исайя охарактеризовал его прежде всего подателем мира и князем мира.

Наконец, и восьмая заповедь блаженства: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царство небесное», — находит отголосок себе в талмуде: «Те, которые преследуются и не преследуют, которые слышат насмешку над собой и поношение и не поносят, те богоизбранны, о них написано: блистают, как солнце». Впрочем, мы уже видели, что гонимость за праведность также и в устах Премудрости Соломона отмечает добрых и обеспечивает им прием на небе.

Излишне останавливаться на дальнейших деталях нагорной проповеди. В них выражается, как сказано, обычная иудейская мораль. Много потрудились евангелисты над тем, чтобы создать искусственную противоположность между этикой Иисуса и прочей иудейской моралью, а христианские теологи много прилагают стараний затушевать настоящее отношение христианской этики к иудейской. Так, запрет гневаться на брата находится в Левит, 19, 17. Выражение, что простой только взгляд на чужую жену равносилен прелюбодеянию, — покрывается Иовом (31, 1), Иисусом, сыном Сираховым (9, 5, 8) и прочими строгими предписаниями, которые находятся также и в талмуде, вроде следующего: «Кто посмотрит только на мизинец женщины, уже прелюбодействовал в сердце своем». Если Иисус настаивает на чистоте и порядочности мыслей, прежде чем кто-либо приблизится к жертвеннику для жертвоприношения, то он требует только то, что Исайя и остальные пророки, которые благочестие сердца ставят выше внешнего благочестия, выражающегося в жертвах и благих делах. Больше того: кажется, что даже пресловутые слова, что не следует противиться злу и на удар по щеке подставить другую, восходят к Исайе (50, 6) и изображению «раба божия», который подставляет хребет свой бьющим его и не закрывает лица своего от поруганий. Впрочем, известная иудейская поговорка говорит: «Если кто-нибудь потребует у тебя осла, дай ему и седло».

Да и предписания относительно подаяния милостыни, благотворительности втайне, молитвы и поста, прощения согрешений, все они свое основание имеют в иудаизме и слышатся в родственных изречениях ветхого завета и талмуда.

Исайя требует внутреннего, а не внешнего и показного поста. Екклесиаст рекомендует поменьше употреблять слов при молитве.

Что же касается молитвы «отче наш», то не только отдельные прошения находятся в ветхом завете и талмуде, но не подлежит сомнению также и то, что в переданной нам форме она не могла быть произнесена Иисусом[79]. Предостережение от собирания земных сокровищ, об опасности богатства и требование искать прежде всего царствие божие совершенно в духе пророков.

Выражение: «Не судите, да не судимы будете» читается в талмуде так: «Судите всякого, как можно доброжелательнее» и «Не суди своего ближнего, пока сам не стал на его место. Мерою, какою кто-либо меряет, такою и ему будут мерить». Изречение о сучке и бревне буквально повторяется в талмуде, а в устах равви Нафана звучит так: «Не взыскивай ни с кого другого за ошибку, от которой ты сам не свободен». Слова: «Просите, и дано будет вам; ищите и найдете; стучите, и отворят вам» соответствуют словам пророка Иеремии: «И взыщите меня, и найдите, если взыщите меня всем сердцем вашим. И буду найден я вами, говорит господь», и словам талмуда: «Врата молитвы никогда не заперты».

Также и Иеремия, подобно Иисусу, предостерегает от ложных пророков и требует покаяния и добрых дел.

После всего это непонятно, почему народ «дивился» учению Иисуса, раз то, что, по словам евангелистов, Иисус преподносил в нагорной проповеди о нравственных принципах, на самом деле, по выражению Ренана, уже давно до него было «мелкой монетой (мелочью) в синагогах». Может быть, мне возразят, что наипрекраснейшие изречения Иисуса, которые находятся в талмуде, позаимствованы последним из евангелий. Но ко времени написания талмуда ненависть с обеих сторон была уже так велика, что благочестивый иудей, конечно, не внес бы в свой сборник никаких изречений, о которых он знал, что они считаются у христиан «словесами Иисуса». А если бы это произошло по неведению, то только доказывало бы, сколь незначительна была вначале разница между иудейской и христианской моралью, и нельзя было бы отвергнуть мнение, что не христиане ли раньше почерпнули свои «словеса Иисуса» из общеизвестной иудейской прописной мудрости.

Само собой понятно, что только наилучшее из соответствующей литературы могло показаться христианам достойным вложения в уста их Иисуса. Конечно, в данном случае, дело все же идет об «одухотворенном и углубленном иудаизме», о житейской и божеской мудрости, которая в диаспоре была, так сказать, просеяна через решето утонченного мышления и чувства эллинского духа. Такого одухотворенного иудаизма, — утверждает Вейс, — мы в это (какое?) время не знаем «и мы должны спросить: откуда же этот новый (?) дух? Как удалось христианской общине пересадить эти драгоценнейшие цветы иудаизма в свой сад? Откуда нашелся у них хороший вкус — присвоить себе как раз эти вещи?» (165). Однако, Вейс и ему подобные, сомневающиеся в этой возможности, все время в данном случае имеют в виду только характеристику иудаизма в евангельских писаниях; они просто признают за исторический факт то, что во времена Иисуса иудаизм закоснел, одеревенел и сделался безжизненным, как изображают его евангелия. Но это предположение является просто petitio principi и, кроме того, оно совершенно забывает то, что даже при оледенении религиозного верхнего слоя в народе поток религиозной внутренней жизни может беспрепятственно продолжать течь в других кругах народа и обнаруживать себя в новых, многозначительных фактах. Пусть вспомнят хотя бы о мистиках времен средневековой схоластики или о пиэтистах в период господства наисухого теологического рационализма.

Обычно, всегда существуют верующие, тайные секты и тайные кружки, в которых религиозная жизнь тем живее пульсирует и тем решительнее уходит вглубь, чем более коснеет официальная религиозность. Конечно, по сравнению с духом фарисеев и книжников конца второго века «новым духом» является тот, который царит в секте Иисуса и ищет свое выражение в таких словах и мыслях, какие, будто бы, провозглашал Иисус. Но все же это, собственно говоря, не является новым духом в творческом смысле, так как все, что он выдает за моральную ценность, он не сам выработал и произвел на свет, а только позаимствовал из великого и изобильного источника общеизвестной еврейской сентенциозной мудрости. Это — идеалы людей, которые, кто знает, с каких пор нашли утешение в писаниях пророков, прежде всего, Исайи, которые огонь своего религиозного, внутреннего мира зажгли от простого и сильного благочестия псалмов и Притчей Соломона, которые прониклись их духом и которые вообще никогда не переставали находиться в деятельной связи с «вечноживым в писании». Конечно, они не могли бы пересадить эти прекраснейшие цветы в свой собственный сад, если бы сами не были «расположены» к содержащейся в них задушевности. А что только отдельная, определенная личность, — как допускают теологи, — «внушила» им этот дух, то это допущение в данном случае так же мало необходимо, как и в других подобных случаях процветания воспитанного на пиэтизме и мистике благочестия мирян рядом с официальной церковной верой. Тем же первым христианам даже не было никакой надобности так старательно выискивать жемчужины, истинно вечное в пустыне официальной начитанности в законе, так как они никогда именно этим-то и не чванились.

А если полагают, что только совершенно исключительный религиозный гений, вроде Иисуса, был бы способен на это, то забывают, что дошедшие до нас слова Иисуса выбраны, ведь, вовсе не им, а евангелистами, и притом из предания об Иисусе, так как они, несомненно, составляют только ничтожно малую частицу того, что вообще мог бы учить Иисус[80].

Положительно неправ Вейс, предполагая, что слова господни в евангелиях являются только произведением «неизвестных» иудейских мудрецов. Источник части этих слов мы смогли указать уже у пророков, у Иисуса, сына Сирахова, Иова, в Законе, Екклесиасте, Притчах Соломона и у талмудических раввинов. Правильно только то, что они вышли из того круга, в котором древняя, мессианская надежда была вновь возбуждена, и в котором она была особенно жива. «Эти люди по какой-то причине, должно быть , находились в пламенном и нетерпеливом мессианском ожидании, а также они были возбуждены радостным сознанием близости спасения» (167). «Откуда, — спрашивает Вейс, — это неожиданное (?) нагромождение самых пламенных исповеданий и требований, где в то время можно указать такую концентрацию мессианских чаяний?» и он ждет от читателя ответа, что повод к этому дал исторический Иисус. Опять petitio principi! Ведь, мы знаем этого Иисуса только в связи с тем мессианским движением, время этого движения мы знаем только из указаний евангелий; мы хотим знать, действительно ли «история» — то, что рассказывается здесь об Иисусе. Далее, какое мы имеем право утверждать, что такое движение могло возникнуть только во времена Иисуса, и что он послужил поводом к нему? Это все равно, как если бы сделали следующее умозаключение: разрушение Трои могло иметь место только во времена Ахиллеса, так как только Ахиллес был в состоянии вызвать падение этого сильного города.

В действительности же падения Иерусалима, краха политических и национальных предпосылок иудейской религии, возникающей отсюда ожесточенной вражды фарисейского законнического благочестия к христианским сектантам и их внутреннего понимания иудейской веры, — всего этого достаточно не только для того, чтобы объяснить вспышку мессианских надежд в их кругах, но и для того, чтобы сделать понятным, почему христиане как раз теперь, в это время глубочайшего унижения и величайшего несчастья, признавали скорым и незамедлительным пришествие мессии, заранее подготовиться к которому составляло их главную заботу и стремление. Все эти прекрасные моральные изречения и обетования, которыми уже заранее утешилась община и которые она, быть может, тоже внесла в сборник так наз. «речений господних», — все они теперь, в противоположность официальной, законнической праведности, стали проситься на уста христиан, все они стали превращаться у них прямо в изречения самого ожидаемого мессии, в увещевания, утешения и обетования, данные, якобы, во время его земного существования, в которое они верили, как в залог возвращения во славе мессии. А в то время, как неопределенный образ «раба божия» Исайи и спасителя, живший в их сердцах й, быть может, поддерживаемый и питаемый визионерскими переживаниями, принимал фигуру и черты исторического Иисуса, в возбужденных умах слова и образ бессознательно (а не «по соглашению», как приписывает мне Вейс!) сливались в одно неделимое целое, как, ведь, и обычно религиозные секты в самых глубоких и самых важных из признаваемых ими правилах поведения и обрядах видят изъявление воли и откровение божества или их предполагаемого основоположника.

Конечно, это только «гипотеза», но, ведь, и теологическое объяснение возникновения христианства тоже — гипотеза. И моя гипотеза не «более странна», чем обычное предположение Вейса и исторической теологии, согласно которому мессианское движение христианства было вызвано, мол, личностью, которая когда-то сумела «воспламенить умы и даже своим прямым ученикам внушить веру в то, что она, действительно, ожидаемый «сын человеческий», какового должны исповедовать пред людьми, если хотят когда-нибудь заслужить его милость и благоволение» (167).

ж) Этика Иисуса.

Слова Иисуса неподражаемы! Идеал евангелия непревосходим! — восторженно взывает Вейнель (34, 58), а потому могло бы создаться впечатление, что таковые словеса и такой идеал могли быть «вымышлены» только Иисусом. Между тем, каждое его слово имеет параллели в предшествующей и современной Иисусу религиозной, сентенциозной мудрости, — больше того: самые прекрасные и самые важные изречения Иисуса, как доказано, свое начало и происхождение имеют в ветхом завете. «Довода Вейнеля неоснователен уже по одному тому, что этика Иисуса принципиально не могла оторваться от почвы иудейской теории награды и наказания. Никакая нравственность, ведь, не может быть «самой высокой», которая так решительно, как у Иисуса, основана на человеческом эгоизме. Правда, Вейнель оспаривает, что это обстоятельство было «существенно» для этики Иисуса, и он изо всех сил старается привести довод за то, что Иисус, напротив того, прямо «сломал» теорию иудаизма о награде и наказании, и что вот это-то у него более существенно, чем первое обстоятельство (37). Но то, что он приводит в пользу такого взгляда, мало убедительно: обычное топтание на месте, пережевывание елейно-проповеднических фраз и общих мест, как, например, то, что Иисус является воплощением «высочайшего идеала», что христианство — «религия любви», причем все это пересыпано выпадами против Гартмана и его сторонников, чтобы тем самым отклонить внимание от темы. Пробуждается чувство сожаления и сострадания к этой теологической раббулистике, — а вывод? — что Иисус вместе с эсхатологическим обоснованием нравственных предписаний, от исполнения которых зависит судьба индивидуума в загробном мире, имел в виду «в то же время также (!) совершенно сознательное разрушение идеи награды, как он выразил это в притче о работниках и винограднике, и словах: «никто нас не нанял». Наконец, он желал дать этому новое обоснование на исконном желании человека сделаться подобным богу, «...быть сострадательным подобно отцу, который заставляет свое солнце восходить над злыми так же, как над добрыми».

Жаль только, что ссылка на довольно неудачную притчу о работниках в винограднике неосновательна уже потому, что эта притча вовсе не так ясна и понятна, как думает Вейнель. Притча низводит бога на степень капризного деспота («Разве я не властен в своем делать, как хочу?»), а затем она не вяжется как с Иисусовой верой в бога-отца, так и вообще с его пониманием нравственного поведения. Выражение «никто нас не нанял» в предполагаемом Вейнелем смысле можно понять только с помощью самой натянутой теологической экзегетики.

Что же касается требования подражать совершенному богу, то, не говоря уж о натяжке и логической нелепости этого требования, это изречение столь мало чуждо иудаизму и столь мало «оригинально» в устах Иисуса, что не только в ветхом завете, но и в талмуде находим следующие параллели к нему: «Господу богу вашему последуйте» (Второз., 13, 4); в книге Левит (11, 44 и 19, 2): «освящайтесь и будьте святы, ибо я, господь бог ваш, свят!», а в Sota, 13: «Как господь милосерд, милостив, благосклонен и долготерпелив, так будь и ты!». «Как он одевает нагого, посещает больного, хоронит усопшего, утешает сетующего, — так будь и ты!»[81].

Из этого видно, что подразумевает Вейнель под «настоящим историком», требуя, чтобы подобным местам придавалось исключительное значение в Иисусовом обосновании нравственных предписаний, и полагая, что «занятие наших противников — не историография, а злоупотребление преданием в целях умаления оригинального человека». Между тем, даже такой ученый, как Шнейдер, об «историческом уме» которого лучше всего отозвался Циммерн, в том, как Иисус ставит рядом всевозможные обоснования этики, не сознавая их различия и их ценности, видит «признак не силы, а слабости». «Для кого, — говорит он, — детски-наивное обоснование на заповеди божьей более или равноценно с рациональным или абсолютным обоснованием (на божественном совершенстве), тот еще не дозрел до понимания его обоснований, до выделения примитивно-научного элемента, до логических выводов; насколько иудейский монотеизм стоит выше вавилонской религии с ее многими ростками, настолько выше этики Иисуса эллинская этика».

Впрочем, Вейнель сильно заблуждается, утверждая, что возражение против христианства направлено исключительно против тех возвышенных слов Иисуса, в которых заключается вся ценность последнего (34). Нет, вовсе нет! Наше возражение направлен против устаревшего миросозерцания христианства, которое с помощью какой-угодно остроумной диалектики нельзя уже более примирить с современным мировоззрением и жизнепониманием, а прежде же всего оно направлено против нелепой попытки мнимо-исторического человека Иисуса выставить в качестве воплощенного нравственного идеала для всех времен. Также и мы питаем уважение к этике Иисуса, какого она заслуживает, но в то же время мы не закрываем глаза на ее исторически обусловленные недостатки, признание ее «непревосходимости», несмотря на известное выражение Гете, считаем бессмысленной фразой, а прежде всего, противимся требованию в мнимой непревосходимости этой этики видеть довод в пользу существования исторического Иисуса. Наконец, мы даже лучшего мнения о христианстве, чем трактующая о жизни Иисуса теология сорта Вейнеля, так как мы — того мнения, что чистая этика, даже самая высокая, как таковая, не составляет еще религии, не составляет ее даже и в том случае, если она ориентируется на «единственную в своем роде» личность мнимо-исторического Иисуса. Если бы сущность христианства и его ценность заключались только в этике Иисуса, как утверждает Вейнель, то оно, вообще говоря, было бы не какой-то новой религией, а, в крайнем случае, только углубленным и одухотворенным иудаизмом. Посему мы должны остаться при том мнении, что защищаемая Вейнелем и ему подобными точка зрения представляет не прогресс внутри христианства, а только возврат в сторону иудаизма и благочестия пророков и Притчей Соломоновых.

з) Дальнейшие параллельные места.

Значит, также и из слов Иисуса нельзя заполучить довода в пользу его историчности, тем более, что даже Вейс считает «возможным, что от Иисуса не сохранилось ни одного слова, а все было вложено ему в уста» (168). Мы считаем себя тем более в праве допустить это, раз вряд ли можно привести хоть какое-нибудь изречение Иисуса, которое нельзя было бы вывести из ветхого завета и талмуда. Ко скольким, даже второстепенным на вид деталям относится это, — показывает Матфей (8, 22): «Иди за мною и предоставь мертвым погребать своих мертвецов». Это выражение соответствует талмудическому постановлению, согласно которому, погребение трупа родственника должно рассматриваться ниже чтения закона. Больше того: этот странный способ выражения Иисуса, вообще говоря, становится понятным только тогда, когда мы узнаем, что в талмуде живые безбожники называются «мертвецами». Да и выражение, вроде Матфея, 10, 40 — 42, и Луки, 10, 10, находится в талмуде: «Кто гостеприимно принимает своего ближнего, тот имеет ту же награду, как если бы в свой дом он ввел Шохину (божественный дух)»; «кто питает богослова, того благословят бог и люди»; «если вы внимаете моему посланнику, это то же, как если бы вы слушались меня»; «если ты чтишь мои заповеди, то меня почтил, если ты презираешь их, то в них презрел меня».

Или, пусть возьмут выражение, вроде Матфея, 10, 35 и 36: «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку домашние его», и сравнят его с пророком Михеем, 7, 6: «Ибо сын позорит отца, дочь восстает против матери, невестка против свекрови своей; враги человеку домашние его».

Наставление Иисуса, что следует сначала примириться с братом, который обидел, соответствует тому поведению, какое предписывает Joma (фол. 87, кол. 1), чтобы обиженный делал то, чего он хочет от обидчика, Матфей (18, 20): «Где двое или трое собраны во имя мое, там я посреди их» читается в талмуде так: «Где засиживаются двое, не делая предметом своей беседы закон, там пребывание зубоскалов (псалом 1, 1), а где предметом беседы является закон, там пребывает и Шохина», т. е. дух божий. У Луки (10, 18) Иисус говорит: «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию». У Исайи же читаем о Вавилоне: «Как упал ты с неба, денница, сын зари (Люцифер)! разбился о землю, попиравший народы», — а связь мест делает понятным, как легко эти слова могли быть отнесены к сатане. Насколько в истории о подати и ответе Иисуса на вопрос фарисеев о том, следует ли платить ее кесарю или нет, находит свой отзвук талмуд, — об этом было отмечено уже раньше.

В истории умащения Иисуса в Вифании ясно видно, что она выросла из псалма (22, 5: «Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена») и из Второзак. (15, 11: «Ибо нищие всегда будут среди земли»).

Сцена в Гефсиманском саду внушена Бытием, 22, 8 и 5, где Авраам берет с собою сына Исаака и двух слуг, приказывает последним подождать, пока он сам с Исааком, в виду приношения юноши в жертву, идет в сторону помолиться. Да и история Илии отразилась здесь в том, как он, заснувший во время бегства от Ахава под деревом, дважды разбужен ангелом, который приносит ему хлеб и кружку с водою и предлагает подкрепиться для предстоящего путешествия. Характерно, что здесь находятся также и те слова, которые повторяются в соответствующем рассказе евангелий:

«Довольно уже, господи, возьми душу мою»; «унывает во мне душа моя»; «что унываешь, душа моя, и что смущаешься? уповай на бога; ибо я буду еще славить его, как помощь для меня, и как бога моего», — читаем) мы в псалмах (41» 7 и 42, 5) в согласии с Марком (14, 84), между тем как 35 и 36 ст. приводят на память Иисуса, сына Сирахова: «Господи, отче и владыка жизни моей! Не оставь меня на волю их, и не допусти меня пасть чрез них (мои грехи)».

и) Стилистическая критика речений Иисуса.

Итак, в конце концов, остается еще только одно, последнее средство для достижения цели: «Здесь, как и у Павла, довод получается благодаря критике стиля, путем точного анализа языка словес господних», — полагает Вейс (168). Да, если бы у нас были словеса, относительно которых мы наверняка знали бы, что они вышли из уст Иисуса! Тогда можно было бы филологическим путем установить, что в прочих передаваемых словесах Иисуса подлинно и что неподлинно.

Но мы уже видели, что такового довода мы не можем вывести даже для Павла, у которого все же, по крайней мере, хоть четыре главных послания большинством теологов считаются «несомненно подлинными». Какую подобную достоверность мы имеем относительно Иисуса? Мы не обладаем, ведь, ни одним бесспорным словом господним, а следовательно, и никаким мерилом, чтобы на основании его оценивать прочие словеса. А, думается, даже в теологии нельзя, ведь, измерять предмет им же самим. Впрочем, по мнению даже Вейса, подобный анализ мог бы показать только «то, что здесь дело идет не о груде никому не принадлежащих изречений различного происхождения, а о, при всем многоразличии, все же единообразном образе мыслей и чувствования, каковое, в конечном итоге, приводит к одному автору». А разве единообразного образа мыслей и чувствования религиозного общества недостаточно для производства этого, якобы, единства в словах Иисуса? И разве их автор так-таки и должен быть Иисусом?

Даже Вейс признает, что «такой внутренний довод за подлинность», в конце концов, может подействовать только на тех людей, «которые способны художественное по-художественному и понимать». А этим, опять-таки, в крайнем случае, было бы доказано только то, что автором этих слов мог быть только художественно-одаренный человек, а вовсе не то, что им не мог быть один из самих евангелистов.

Сам Вейс, явно, чувствует всю безосновательность своего объяснения, а так как он иначе помочь себе не может, то принимается за ругань и в качестве недостатка в способности к здравому суждению он возлагает на совесть своих противников их признание подобной аргументации. «Для людей, — гневно восклицает он, — которые грубость своего чувства превращают в добродетель, довода, вообще говоря, привести нельзя. Да и критика в таком случае должна звать на помощь здравый человеческий рассудок, немножко житейского опыта, немножко понимания наивного и личного элемента. Попробую апеллировать к таким способностям» (169). Конечно, эта апелляция к субъективности личного мышления и чувства, к пониманию наивного и к (наивным, — является не чем иным, как распиской в полном банкротстве своей «науки». Почему, при таких обстоятельствах, этот книжник, вообще говоря, взял на себя труд писать опровержение противников своей точки зрения, — это, может быть, останется его собственной тайной. Мы могли бы только сказать другим: ругань по адресу противника и апелляции к наивности читателя, — а иных доводов у Вейса в сущности и нет, — все это еще не опровержение. А если даже такой корифей своей науки, как Вейс, не может предложить ничего лучшего, то, должно быть, скверно обстоит дело с защищаемым им положением.

10. Притчи Иисуса.

Среди всех изречений Иисуса, кроме сентенций нагорной проповеди, первое место занимают притчи. Они пользуются таким большим уважением и такою славой «единственных в своем роде» и непревосходимых, что, по мнению многих, их одних уже вполне достаточно для того, чтобы обеспечить авторство Иисусу.

Все эти притчи трактуют о «царстве небесном», об его распространении, о способе сделаться достойным его; о положении, какое занимают иудеи и язычники в культе Иисуса в отношении обетования этого царства. Однако, и в данном случае связь с Исайей ясна, как день.

«Пойди, — приказывает господь пророку, — и скажи этому народу: слухом услышите, и не уразумеете; и очами смотреть будете, и не увидите. Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб я исцелил их» (6, 9). «Зато лепечущими устами и на чужом языке будут говорить к этому народу. Им говорили: вот покой, дайте покой утружденному, и вот успокоение. Но они не хотели слушать» (28, 11). Если эти слова также и в остальном повлияли па изображение отношения иудеев к Иисусу, то они, в особенности, послужили основанием тому, что евангелисты вообще заставляют Иисуса говорить притчами. Тогда мы понимаем, иначе совершенно непонятное, выражение Марка (4, 12), где спаситель свою проповедь пред народом притчами мотивирует тем, что последний не должен понимать его, дабы не обратился и не были прощены ему грехи его. Здесь мы имеем дело только с выдержкой из пророка Исайи. Если где-либо, то именно здесь мы находим мистериальный характер первоначального христианства «иессеев», которые также в этом обнаруживают свою зависимость от Исайи. Учение излагается в притчах, которые «тем внешним» непонятны и которые ими не должны быть поняты. Только ученикам, посвященным, дано знать «тайны (mysteria) царствия божия». Потому-то у Матфея (13, 184) написано: «Все сие Иисус говорил народу притчами, и без притчи не говорил им, да сбудется реченное чрез пророка, который говорит: отверзу в притчах уста мои; изреку сокровенное от создания мира». У Марка же читаем, что Иисус своим ученикам изъяснял все.

Раз дело обстоит так, то мы не удивляемся тому, что одну из самых важных притч, притчу о сеятеле, мы, прежде всего, встречаем у наассенов, той дохристианской гностической секты, на близкую связь которой с христианством мы уже указали. Однако, в этой притче, — как подробнее развил В. Б. Смит, — мы имеем дело с переработкой более древней аллегории, которая своим предметом имела гностическое учение о божественном сеянии происходящих от Логоса рождающих мир семян[82]. Да и в остальных притчах Иисуса не раз выступает источник, причем от повторения его Иисусом он ничем особенным не выделяется и не выигрывает.

Так, притча о купце, который все свое имущество продал за одну жемчужину, находится также в талмуде и восходит к Притчам Соломоновым (8, 10): «Примите учение мое, а не серебро; лучше знание, нежели отборное золото; потому что мудрость лучше жемчуга, и ничто из желаемого не сравнится с нею».

Больше того: даже притча о неводе, которая у Матфея примыкает к этой, по-видимому, внушена тем же самым местом талмуда, согласно которому жемчужина тонет во время бури, проглатывается рыбой, последняя ловится, жемчужина находится и возвращается своему первоначальному владельцу, а тот продает ее и благодаря этому делается большим богачей.

В талмуде читаем следующее: «Бог потребовал от человека отчета: как велик твой долг, который ты должен заплатить мне? Ты грешишь против меня, а я снисходителен к тебе. Ежедневно, когда ты засыпаешь, душа твоя приходит ко мне, дает отчет и, как должница, стоит предо мною. А я, несмотря на это, возвращаю тебе назад твою душу, которая, ведь, — моя собственность. Посему и ты каждый день возвращай обратно своему должнику залог». Нетрудно в этом месте узнать притчу о лукавом рабе (Матфей, 18, 23).

Далее, в талмуде читаем: «Кому можно было уподобить равви Бона, сына Хайя? Царю, нанявшему работников, среди которых особенно выделялся один. Царь призвал его к себе и вступил с ним в беседу. Когда же наступил вечер, поденщики пришли за своей платой. Царь выдал этому любимому работнику такую же плату, как и остальным. Тогда те возроптали: мы трудились целый день, а он работал только два часа, и все же ему дана такая плата, как и нам. Тогда царь прогнал их со словами: он в два часа сделал больше, чем вы за весь день. Так и равви Бон в 28 лет своей жизни проявил более деятельности в изучении закона, чем всякий другой, который прожил целых сто лет». Притча сама по себе вполне логична и неоспорима.

Напротив того, ее библейская параллель, притча о работниках в винограднике, имеет роковой привкус: здесь царь для обоснования своего поведения ссылается прямо на свое личное усмотрение, а недостаток в справедливости ставит себе даже в положительную черту. В устах Иисуса нельзя видеть лучшую передачу ее, если она должна служить здесь иллюстрацией той идеи, что в царстве небесном последние будут первыми, а первые — последними, и что много званных, да мало избранных.

Притча о двух сынах дает наглядное пояснение талмудического выражения: «Праведники обещают мало, а сдерживают много». Притча о мятежных виноградарях внушена Исайей (5): «У возлюбленного моего был виноградник на вершине утучненной горы. И он обнес его оградою, и очистил его от камней, и насадил в нем отборные виноградные лозы, и построил башню посреди его, и выкопал в нем точило, и ожидал, что он принесет добрые гроздья, а он принес дикие ягоды. И ныне, жители Иерусалима и мужи Иуды, рассудите меня с виноградником моим. Что еще надлежало бы сделать для виноградника моего, чего я не сделал ему? почему, когда я ожидал, что он принесет добрые гроздья, он принес дикие ягоды? Итак, я скажу вам, что сделаю с виноградником моим: отниму у него ограду, и будет он опустошаем; разрушу стены его, и будет попираем. И оставлю его в запустении... Виноградник господа воинств есть дом Израилев, и мужи Иуды — любимое наслаждение его. И ждал он правосудия, но вот — кровопролитие. Ждал правды, и вот — вопль!».

Притча о царском брачном пире читается в талмуде так: «Один царь устроил большой пир, на который было приглашено много гостей. К последним пришло приказание, чтобы они вымылись, умастились и надели свои праздничные одежды, дабы в достойном виде появиться пред царем. Только час пира не был точнее назначен. Более умных заметили уже в 9 часу дня прогуливающимися пред дверями дворца и поджидающими момента, когда разрешат войти. Недальновидные же, наоборот, рассуждали иначе, ибо каждый из них, как и в другие дни, продолжал заниматься своими делами. Вдруг раздался призыв, чтобы приглашенные соблаговолили пожаловать к царскому столу. Тогда первые пришли великолепно украшенными, а последние, вследствие быстроты объявления, в своих грязных рабочих одеждах. Царь дружественно посмотрел на тех, которые могли доказать свое приготовление на его приглашение, а те другие, которые обратили меньше внимания на предписание царя и явились во дворец в неподобающих одеждах, должны были на этот раз заслужить немилость царя. Послушные получили за столом царя свое место, непослушные остались ни причём и, сверх того, понесли суровое наказание».

Притча эта, вследствие содержащихся в ней различных несуразностей, не очень-то удачна, а у Иисуса прямо-таки совсем неудачна. Приглашение к устроенному уже пиру, враждебный отказ гостей прийти на свадьбу, который приводит даже к умерщвлению посланных с приглашением слуг, слепая ярость царя, который из мести за это поджигает их город, гнев его на одного приведенного с улицы, так как последний не имеет на себе брачной одежды, и ужасное наказание, которому он за то подвергается, — все это так неестественно, фантастично и лишено вкуса, что его можно объяснить только полным искажением талмудического прототипа.

Да и притча о десяти девах, наглядно выражающая ту же самую идею, ничуть не лучше. 10 дев, которые ночью встречают жениха, причем одни из них забыли (?) взять масла для своих светильников и за такую малую оплошность были отвергнуты женихом, — это не из жизни взятые образы, а неудачные продукты разнузданной фантазии.

То же самое можно сказать и о том господине в притче о талантах, который награждает ростовщичество, а на того раба, который возвращает доверенные ему деньги без процентов, набрасывается с гневом и приказывает бросить во тьму, где царят плач и скрежет зубов. Заметим кстати, что 25, 29 Матфея является раввинским изречением из талмуда, где написано: «Кто собирает, тому еще более дарится, кто же терпит потерю, от того еще более отбирается».

Что же касается притч у Луки, то притча о потерянной овце читается в талмуде в таком виде: «Один погонщик мулов гнал пред собой 12 мулов, нагруженных вином. Один из них забежал во двор язычника. Тогда погонщик оставил остальных и начал искать первого, который сбился с пути. На вопрос, как он мог решиться из-за одного оставить других, он ответил: остальные остались на людной улице, где можно не опасаться, чтобы кто-нибудь осмелился похитить мои вещи, потому что ему пришлось бы позаботиться, как бы не попасться на глаза столь многим. Так обстоит дело и с остальными детьми Иакова (кроме Иосифа). Они находились под присмотром своего отца и, сверх того, по годам были старше Иосифа. Последний же во дни своей юности был предоставлен самому себе. Посему, говорит писание, бог проявил по отношению к нему особую заботу».

Притча о потерянной драхме, повторяющая и пережевывающая при этом только ту же самую мысль, равным образом, содержится в талмуде: «Если кто-нибудь потеряет монету, то он зажигает много светильников, чтобы найти ее. Если этот труд предпринимают из-за временных благ, то сколь более награда тогда, когда дело идет о тех сокровищах, которые имеют свою цену в будущем мире?». Что раскаявшегося грешника бог предпочитает добродетельным, — это также взгляд раввинов.

Притча о неверном управителе читается в талмуде так: «Один царь назначил двух надзирателей: одного он избрал в казначеи, другого в управляющие над складом соломы. Впоследствии последний попал под подозрение в том, что он провинился в расхищении. Несмотря на это, он недоволен тем, что не попал на должность казначея. Тогда удивленные его претензией, спросили его: дурак, ты навлек на себя подозрение уже при заведовании складом соломы, как могли бы доверить тебе казначейство?». Притча, правда, не особенно-то глубока, но, во всяком случае, и не так рискованна, как это мы имеем дело в евангельской притче с ее выражениями: «И похвалил господин управителя неверного» и «приобретаете себе друзей богатством неправедным. Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом, неверен во многом. Итак, если вы в неправедном богатстве не были верны, кто поверит вам: истинное? И если в чужом не были верны, кто даст вам ваше?». Приходится с удивлением спрашивать, как подобная притча могла пробраться в евангелия?

Притча о богаче и бедном Лазаре напоминает талмудический рассказ о двух одновременно умерших людях, из которых один жил добродетельно, а другой порочно. Один равви видел их во сне: первого, весело прогуливающегося около приятного источника, а другого, напротив, тщетно старающегося достать языком воды из источника. Аналогичное читаем в Midrasch Kohlleth (фол. 86, кол. 14): «Из двух грешников один перед смертью исправился, а другой неизменно жил в пороках. Когда последний отправился в ад, он удивился, видя участника в своих постыдных делах на небе. Тогда он услышал голос: глупый, знай, что твоя ужасная смерть побудила твоего спутника к покаянию; почему ты не хотел еще в земной жизни открыть сердце свое к раскаянию? На это грешник ответил: «так дай мне покаяться теперь!» Глупый! — послышалось опять, — разве ты не знаешь, что вечная жизнь подобна субботе? Кто накануне (в пятницу) не заготовил себе пищи на субботу, что он будет есть в субботу? Кто пред смертью не творит покаяния, тот не делается участником вечной жизни». Больше того: даже фраза Луки (16,25) «Чадо, вспомни, что ты получил уже твое в жизни твоей, а Лазарь злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь» повторяется в талмуде, где о нечестивцах сказано: «Так как они не получают никакой доли в той жизни, поэтому они получают свою плату в этом мире».

Для иллюстрации мысли «просите, и дано будет вам; стучите, и отворят вам» Иисус рассказывает притчу о человеке, который в полночь приходит к другу и просит у него три хлеба, каковые, наконец, он получает, но не вследствие дружбы или любви, а вследствие своей навязчивости. Так и вдова только после долгого сопротивления судьи получает удовлетворение в своей просьбе, так как не дает ему покоя. Притчи эти сами по себе безупречны, но какое недостойное представление о боге лежит в их основе!

Сравнение мессии с женихом, а его пришествия с приходом вора, должно быть, у иудеев было употребительным и обычным, так оно встречается также в Откровении Иоанна (3,8 и 19, 7). Мы уже видели, что последнее представляет оригинально-иудейское и только впоследствии переработанное в христианском духе произведение, которое, быть может, принадлежит даже прямо кругу тех гностических сект, из среды которых вышло христианство.

После всего этого нельзя будет утверждать, что притчи Иисуса «неизмыслимы» и «непревосходимы». Наоборот, они часто полны недостатков, если прямо не рискованны, и не только по своей форме, но и по своему содержанию вполне родственны иудейским притчам, — больше того: отчасти являются просто подражанием последним, причем они, как сказано, вовсе не всегда улучшенным, а во многих случаях даже решительно ухудшенным. Это только теологический гипноз, под влиянием которого мы все в большей или меньшей степени находимся, делает такую шумиху из притч Иисуса и превозносит их до небес. А если Фибиг в своей книге «Die Gleichnisreden» (1899) говорит, что эти притчи «заключают в себе поруку того, что их никто не мог создать, кроме одного Иисуса» (162), то мы уже знаем теперь, как нам следует относиться к подобного рода заявлениям.

Поистине, прекрасны и содержательны две притчи — о милосеяном самарянине и блудном сыне, равно как и притча о мытаре и фарисее. Но первая из названных имеет свою параллель в буддийской притче, относительно которой есть сомнение, не повлияла ли она, быть может, на евангельскую картину; по крайней мере, этот факт доказывает, что подобную притчу можно было «выдумать». Притча о милосердном самарянине по своему содержанию совпадает с Второзак., 21,1 сл. Правда, она соответствует иудейской морали, а не запрещению, данному Иисусом своим ученикам, идти к самарянам. Может быть, это позднейшее изобретение той эпохи, когда христианская миссия стала распространяться и на внеиудейские местности. Обе эти притчи наводят на размышления уже потому, что находятся только у Луки и отсутствуют даже у Матфея и Иоанна. Похоже на то, что их вообще еще не было в так наз. сборнике речений Иисуса.

Что же, наконец, касается притчи о мытаре и фарисее, то эта столь же прекрасная история, как и история о совершившей прелюбодеяние, могла быть изобретена впоследствии, а в таком случае, разве мы должны считать невозможным, что названная притча могла быть рассказана, скорее, кем-нибудь другим, чем Иисусом?

11. Общий вывод.

Обзор евангельских притч подтверждает наш прежний вывод, что из слов Иисуса невозможно извлечь довод в пользу его историчности. Вейс признает мою критику «словес господних» Недостаточной и осуждает за то, что я не могу присоединить своего голоса к обычному хвалебному гимну этическим принципам Иисуса. Между тем, даже и в данном случае своим единомышленником я имею Шнейдера, который пишет: «Иисус даже, как этик, остается доэллинским; будучи пророком, орудием божиим, а не философом, он не является свободным мыслителем, его высшие понятия остаются антропоморфическими, и все его мышление — ненаучно, схоластично, отчетливо лишь в собирании всяких данных, подкрепляющих его утверждения, но неспособно достойно оценить и успешно справиться с контрданными. Кто смотрит только на частности, тот будет думать, что Иисус исчерпал все возможности этики, кто же имеет в виду целое, тот видит, что Иисус всех их касается, все признает приемлемыми, потому что ни одну из этих возможностей не может продумать до конца; только для детей здесь все обстоит гладко. И, таким образом, Иисус является не самой высокой и самой свободной личностью истории, а только самой высокой личностью в древнем иудействе, связанной и несвободной в сравнении с глубочайшими эллинскими мыслителями. Если он, несмотря на это, со своей этикой сделался их наследником, то этим он обязан своей отсталости. Пресыщенным рационализмом романтикам эллинизма импонировала иррациональность, парадокс, авторитарность и примитивность, сентиментально-социальная сторона учения; романтики легко делаются католиками. Для масс из назаретского пророка получилась личность Таммуза, из авторитарного обоснования его этики — грубый приказ сильного бога слабым людям, из утилитарного достижения чрев нирвану здешнего, земного освобождения — пошленькая (с точки зрения высшей эллинской этики, безнравственная) и корыстная надежда на загробный мир, о котором сам Иисус ничего не знал и знать не мог (?)».

Так, вполне удовлетворительно объясняется «сильное, определяющее жизнь впечатление», какое производил евангельский образ Иисуса на миллионы людей. «Должно быть , от него исходит какая-то магическая сила», — полагает Вейс и указывает на то, что искусство во все эпохи постоянно использовало евангельские сюжеты и слова. «Истинный художник наверняка чувствует подлинное и жизненное, пусть он послужит для нас беспристрастным свидетелем того, что...» — Иисус был исторической личностью? О, нет! — Такого «довода» не признает даже Вейс, — но свидетелем того, что «евангельское предание, как бы оно ни возникло, является само по себе не чем-то неважным, а чем-то жизненным, истинным» (!). Как будто это противоречит тому утверждению, что «словеса господни» только потому пользуются безмерным уважением, и потому не замечаются их недостатки, что они, будто бы, принадлежат Иисусу, и посему ли при каких обстоятельствах не могут быть превращены в довод в пользу исторической реальности богочеловека Иисуса в обычном смысле!

Довод этот, — что следует повторять постоянно, — как и все прочие доводы, вращается в заколдованном кругу. И никто не обнаруживает это яснее самого Вейса, когда он в заключение своей книги взывает к читателю: «Возьми и прочти! Прочти хоть раз слова Иисуса так, как будто бы они были сказаны Иисусом, и ты признаешь, что это не только самое простое, но и самое правильное предположение».

Ну, это, ведь, и есть как раз то, что мы ставим в упрек теологии, даже когда она выдает себя за критическую, — что именно она до сих пор все еще читала эти словеса в евангелиях так, как будто они вышли из уст Иисуса, и не имела в виду противоположного предположения. Пусть, конечно, это самый простой и самый удобный способ поладить с евангелиями; но неужели поэтому-то он один только и правилен? При такой постановке дела, теология, конечно, должна найти то, что она уже заранее предположила и допустила, как и правоверный находит в евангелиях того Иисуса, которого он ищет. Но чтобы это был «научный метод» и имел хоть малейшее отношение к подлинно-исторической научной работе, — вот это-то мы и отрицаем.

12. Сильная личность.

Если припомнить все то, что было сказано относительно мифического, ветхозаветного и талмудического характера деяний и слов Иисуса, то, кажется, трудновато будет со спокойной совестью поддерживать еще существование исторического Иисуса. Или, о каком отдельном деянии Иисуса, о каком его слове можно было бы с уверенностью сказать, что они, действительно, принадлежали историческому Иисусу? Не то, что многое приведенное в евангелиях, как доказано, выдумано, и потому, быть может, не все лишено исторической истинности. Наоборот, в них нет ничего, абсолютно ничего, — ни в деяниях, ни в словах Иисуса, — что не носило бы мифического характера, не восходило бы к параллельным местам ветхого завета или талмуда и тем самым не возбуждало бы подозрения, что оно послужило моделью и образцом для евангельского изображения. Пусть к нам больше не подходят с «неизмыслимостью» и «единственностью в своем роде» евангельского Иисуса! Пока нам определенно не назовут те места евангелий или моменты, к которым подходят эти эпитеты, — до тех пор мы можем считать себя в праве основанную на них аргументацию противников оставлять без внимания.

Это — полное непонимание фактов, когда говорят, что признаваемая «мифическая примесь» в евангелиях принципиально ничего не доказывает против их историчности, и пытаются из этого состряпать «методологический» промах у отрицающих существование исторического Иисуса. Ошибочный метод как раз у поборников исторического Иисуса, которые держатся за него, хотя не могут представить доказательств историчности хотя бы одного места в евангелиях.

Если все детали евангельской картины, как это имеет место в руках исторической критики, расплываются в мифологическом тумане, то тем самым, как раз с методологической точки зрения, отпадает всякое право, после устранения этих «что» и «как» исторического Иисуса, удерживать еще отвлеченное «так что» последнего. «Это значило бы, — говорят, — ниспровергнуть устои истории, если бы не стали верить в существование Христа и в истинность рассказов его апостолов и авторов священного писания. Брат Цицерона говаривал также: это значило бы ниспровергать устои истории, если бы стали отрицать истинность предсказаний дельфийского оракула. Я спрашиваю христиан, — думают ли они, что ниспровергают устои истории, отрицая этот мнимый оракул, и счел бы римский оратор ниспровергнутыми устои истории, если бы он стал отрицать истинность христианских предсказаний при условии, если бы он знал их; всякий защищает свою химеру, а не историю»[83].

Но «потрясается до самого основания доверие ко всякому, преданию и к разуму в истории, раз не жил Иисус», — плачется господин фон- Соден, и ему вторят в этом все те, им же несть числа. Ведь, в таком случае, «все культурное человечество в течение двух тысяч лет находилось бы во власти иллюзии и обмана» (8). Ответ на это свидетельствующее о поистине глубоком «историческом уме» возражение дал Штейдель. Старый Дюпюи как будто уже предчувствовал фон-Содена, когда говорил, «что в делах религии вера большего числа поколений ничего не доказывает, кроме легковерия тех, которые в это верят, а Геркулес, тем не менее, не был солнцем, хотя в это верили и это утверждали греки. Большое заблуждение процветает легче большой истины, потому что легче верить, чем шевелить мозгами, а люди предпочитают чудесный элемент романов простоте истории. Если бы придерживаться этого правила критики, то, чтобы доказать истину, можно было бы указать христианам на ту крепкую веру, которую каждый народ имел и до сих пор еще имеет в чудеса и оракулы своей религии, но я сомневаюсь, чтобы они признали уважительным этот довод. Нам хотелось бы, чтобы не признавали его и тогда, когда речь идет об их вере. Я знаю, они скажут, что только они одни обладают истиной, но, ведь, и другие будут говорить то же самое. Кому же быть судьею в этом? Пусть всегда будет им здравый человеческий разум, а не обычная вера или общепринятое мнение». Впрочем, разве почти 18 веков не верили в «богочеловека» Христа и не умирали с этой верой, пока просвещение не разрушило этот взгляд, как мифологическое заблуждение, а теологи, исследующие вопрос о жизни Иисуса со своим только человеком Иисусом не выступили наследниками этого заблуждения? Либеральному теологу, вроде фон-Содена, действительно, следовало бы еще подумать, прежде чем таким возражением, как вышеприведенное, подготовлять почву для своей собственной точки зрения.

После этого остается разобрать еще только одно, последнее Возражение, которое, правда, в полемических сочинениях, по основательным причинам, едва было высказано, но зато тем большую роль оно сыграло в публичной дискуссии, — возражение, что такое огромное движение, как христианство, может быть объяснено только влиянием «сильной личности», каковой, мол, конечно, был никто иной, как Иисус.

Однако, и этот довод принадлежит к числу наивных. Ведь, и он предполагает уже доказанным то, что следовало бы сперва доказать, а именно, что только отдельная великая личность вызывает духовное движение и последнее при всех обстоятельствах восходит к деятельности отдельной выдающейся личности. Какие же примеры из мировой истории имеются для этого? Быть может, личность Лютера в ее связи с реформацией? Но, ведь, кажется, все историки согласны в том, что без предыдущей деятельности Яна Гуса, Иеронима Пражского, Савонаролы, без мистики Экхарта и Таулера и т. д., Лютеру не удалось бы добиться своей цели. А рядом с Лютером стоят другие, не менее сильные личности, вроде Цвингли, Кальвина, Гуттена, — мужей, которые только благодаря своему одновременному выступлению и деятельности в том же самом направлении реформации помогли вырваться из душной религиозной атмосферы своего времени. Могли ли все они добиться хоть малейшего успеха, если бы заранее не нашли восприимчивую к их идеям массу и время, которые понуждали к разрешению уже назревшего кризиса?

Великие личности отнюдь не всегда являются первыми виновниками и возбудителями нового духовного движения. Наоборот, последнее уже долго до этого обычно подготовляется в бесчисленных отдельных лицах, пока, наконец, внутренняя необходимость не достигнет своей высшей точки, а отдельные, сознающие цель и энергичные личности не возьмут бразды движения в свои руки, причем им вовсе не зачем быть обязательно «самыми великими» личностями своего времени. Если семя созрело, оно пускает росток, не нуждаясь при этом в сверхчеловеческих силах. Так, можно еще поспорить о том, что если бы Лютер появился 50 годами раньше, смог ли бы он начать реформацию. Значение и сила движения, значит, вовсе не стоят с необходимостью в соответствующей пропорции со значением тех личностей, в которых это движение получает свою форму и образ, и которые дают первый толчок к тому, чтобы оно сделалось силой в обществе. Если пришло время, то часто уже малейший толчок может вызвать к действию накопившиеся силы, подобно тому, как маленького камешка, оторвавшегося от края, бывает достаточно для того, чтобы вызвать обвал лавины, которая неудержимо катится с горы и уносит с собой леса, дома и людей. Такое сильное движение, как Ренессанс, в течение неполных 200 лет совершенно изменившее духовное состояние Европы и сменившее средневековье, началось не с деятельности отдельного лица. Французская революция является, в сущности, делом широких масс, из среды которых выдвигаются только отдельные, особенно даровитые, но отнюдь не «сверхсильные» личности, мужи, вроде Мирабо, Дантона, Робеспьера и т. д., которые все же отчасти скорее сами уносятся движением, чем направляют и определяют его.

А кто является основателем вавилонской, египетской или греческой культуры? Кто призвал к жизни античные религии, религии Зевса, Диониса, Озириса? Кто создал иудаизм, — быть может, Моисей? Но наука, в лице ее выдающихся представителей, давно уже отвергла историчность Моисея, а где она, быть может, еще держится за него, там все же видит себя вынужденной свести его значение к такому минимуму, что совершенно нелепо продолжать называть его основоположником иудейской религии. Послепленный иудаизм, совершенно независимо от этого сказочного Моисея, является продуктом совместной работы жрецов при иерусалимском храме, которые под влиянием пророческой реформы кодифицировали и развили «закон». До нас дошли только отдельные имена сотрудников, да и то нет гарантии, что им принадлежит даже то немногое, что им приписывается. От митраистической религии нам не передано даже таких имен. А, ведь, митраизм был религиозным движением, которое на рубеже нашей эры с неопреодолимой силой начало распространяться с Востока по всей Европе, а в четвертом веке был самым опасным соперником христианства. Говорили, что митраизм был побежден христианством потому, что он не исходил от такой сильной личности, как Иисус. Пусть правильно то, что персидский Митра был призрачной фигурой рядом с Иисусом, который в своем человеческом виде и трогательном изображении его смерти больше говорил сердцу, в особенности женщин, больных и слабых. Ио это, в крайнем случае, доказывает, все же только то, что более конкретная, содержательная идея в духовной борьбе имеет больше шансов на победу, чем более отвлеченная; в пользу же исторической реальности этой идеи оно, напротив, ничего не доказывает. Впрочем, история учит нас, что еще совсем иные, частью весьма внешние и, так сказать, случайные причины. Причины политического характера, вроде смерти в борьбе с персами (363 года) императора Юлиана, одного из ревностнейших поклонников Митры, были тем, что решило победу христианства над митраизмом.

Следовательно, такими общими фразами, вроде того, что только такая великая, сильная личность, как Иисус, могла призвать к жизни христианство, ничего не доказывается. Это является только остатком того наивного объяснения истории, которое не раз преподносится детям в школах, — объяснения, по которому, история «делается» единственно и только так наз. «героями», каковыми обычно слывут прежде всего предки царствующего дома. Великое духовное движение может быть вызвано к жизни великими личностями, но этого не требуется, и даже утверждение, что таковое движение должно вызываться одной только выдающейся личностью, является беспросветной глупостью, в особенности, если эту личность за ее, якобы, «единственность в своем роде» ставят настолько выше всякой человеческой мерки и всякого сравнения, насколько высоко ставит своего Иисуса теологическая «историография».

Само собой понятно, что и молодое христианское движение имело своих «великих» личностей, которые давали движению определенную цель, брали в свои руки организацию и руководство, защищали его право в обществе. Может быть, Петр, Иаков, Иоанн и т. д. были такого рода личностями, заслуги которых пред христианством позднейшее время почтило тем, что в «истории» своего спасителя придало им роль прямых учеников Иисуса. Только так же мало следует признать несомненным и истинным то, что последние сами в своих трудах опять-таки вдохновлялись личностью исторического Иисуса, как мало следует признать исторической личностью деву Марию только потому, что французская пастушка уверяла, что видела ее собственными глазами в уединенном гроте, а теперь, вследствие этого, неисчислимые тысячи ежегодно отправляются в Лурд, чтобы там получить исцеление от своих болезней. А, впрочем, если кто-нибудь решительно остается при том мнении, что «основоположником» христианства следует считать только одну великую личность, то почему бы этой личностью не быть Павлу? Если же не ему, то разве наше исследование не показало, что содержание евангелий, в конце концов, восходит к пророку Исайе, «предсказания» которого, изречения, проповеди покаяния и обетования повторяются в евангелиях, но только в повествовательной форме? Посему, не Иисус, а Исайя был бы тою «сильной личностью», которой христианство обязано своим возникновением[84].

13. Приложение.

Так как указанный выше астральный характер 21 псалма только во время печатания этой книги выявился предо мною во всей своей полноте и важности, а мое начальное предположение мало-помалу превратилось в полную уверенность, то мне хотелось бы, в виду серьезности предмета, позволить себе здесь подробнее разобрать его.

Как известно, этот псалом принадлежит к числу тех, которые многих толкователей заставили поломать над собой голову. Что в нем делю идет о воплю находящегося в крайне затруднительном положении лица, — это очевидно. Гицциг относит псалом к Иерем., 87, 11, и упомянутому там тюремному заключению пророка. По мнению Ольсгаузена, описанная в нем ситуация больше всего подходит к эпохе Маккавеев, а мольбы и жалобы истязуемого он относит к тем жизненным невзгодам, которые претерпел тогда автор вместе с остальными благочестивыми людьми. Новейшие исследователи отказываются от всякого более точного определения времени и в словах псалма хотят видеть вообще только страдания и жалобы массою презираемых и оскорбляемых «благочестивых и скромных в стране».

Как бы ни думали об этом псалме, странно и удивительно во всех отношениях перечисление животных, которые окружают этого сетующего. Сопоставление и своеобразный выбор окружающих оскорбляемого, более детальное изображение причиняемых ему страданий и угрожающих опасностей приводят к мысли? что здесь дело идет о совершенно особом событии. Первоначальный еврейский текст, по-видимому, ничего не говорит о наложении уз на мученика» В ст. 15 написано: «все кости мои рассыпались»; ст. 17 у 70-ти переведен: «пронзили руки мои и ноги мои». Древние христиане, относившие этот псалом к своему спасителю, думали при этом о распятии, а в рогах единорогов (ст. 22) видели (напр., Юстин и Тертулиан) перекладины столба казни.

А теперь посмотрите на небесный глобус, на то место, где находится Орион, и тотчас же увидите, что все отдельные моменты псалма согласуются друг с другом и делаются понятными. как только их начинают понимать в астральном смысле. На «Мировом Древе», — Млечном пути, играющем, особенно в астральном мифе, роль дерева, висит Орион с крестообразно распростертыми руками и ногами. Над его головой Телец с разинутой пастью угрожает Гиадам, которые находятся налево от него; примите во внимание львиную пасть созвездия Льва, которое отстоит от Гиад на 90° и потому стоит в ними; в астральной связи. Сзади Ориона находятся «Дикие быки», стадо «re‘ems», которые на небесном глобусе представлены в виде единорога, как бы желающего пронзить своим рогом повешенного. Сообразно с этим, в 21 псалме читаем: «Множество тельцов обступили меня, тучные васанские окружили меня. Раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий»[85].

«Я пролился, как вода», — восклицает повешенный. А разве под ногами Ориона не протекает река Эридан? Она как бы вытекает как раз из-под поднятой его левой ноги, да и Млечный путь мог считаться водой. (Ср. также псалом 68, 2; 15).

«Ибо псы окружили меня» (Сириус и Прокион).

«Скопище злых обступило меня»: Близнецы, которые в астральном мифе характеризуются в качестве «злодеев» (преступники и разбойники), когда стоят на высшей точке эклиптики, где путь солнца клонится к понижению, и тем самым, как бы, приводят дурное время года.

«Льву подобны руки мои и ноги мои»4 — продолжает 21, 17 в оригинальном еврейском тексте. Стих этот до сих пор оставался почти непонятым. Он может говорить то, что «злодеи», как лев (sicut leo), окружают руки и ноги мученика, — как это обычно и понимается толковниками. Между тем эти слова, может быть, могут содержать в себе скрытый намек на созвездие Льва, — потому ли, что главные звезды последнего занимают такое положение друг к другу, как у Ориона, и представляют как бы лежащего Ориона, или вследствие отмеченной уже астральной связи Ориона со Львом, или же имеется в виду львиная шкура, которую Орион держит в левой руке и которая напоминает о львиной шкуре Геркулеса. 70 перевели это место так: «пронзили руки мои и ноги мои». Фурман обращает внимание на то, что вместе с рукой Ориона, держащей львиную шкуру, восходит Стрела одного из двух Близнецов (Кастора) и как бы «пронзает» руку того. Впрочем, в эпоху Тельца созвездие Стрелы является паранателлоном Стрелы Кастора, ибо первая Стрела восходит на востоке, когда вторая Стрела (Кастора) заходит на западе.

Меч в 21 ст. — меч Ориона, висящий у него на бедре. Псы — опять-таки — Сириус и Прокион. Львиная пасть (22) также и здесь стоит в связи с Гиадами или созвездием Льва, который как будто спешит издали; напротив — «единороги», как мы уже видели, указывают на стадо «re‘ems», на созвездие Единорога.

Но можно идти еще далее и показать астральный характер также и других деталей псалма. Так, в стихе 18 читаем: «Можно было бы перечесть все кости мои», ибо ни одно созвездие так ясно, как Орион, числом и положением звезд не напоминает человеческую фигуру. Орион кажется нагим. А вместе с тем его фигура напоминает кубок, в котором в качестве жеребьев-костей находятся три звезды его Пояса. В этом смысле читаем 19: «Делят ризы мои между собою, и об одежде моей бросают жребий». Одежда Ориона — небо, которое особенно часто представляется «звездным плащей» и как бы делится между различными созвездиями. Или же его одеждой является Млечный путь, — «Хитон несшитый», потому что он (путь) сплошь охватывает все небо, которое около Близнецов линией солнечного пути делится на две половины.

Мы теперь можем понять настоящий смысл псалма. Созвездие Ориона в астральной мифологии является представителем как солнца, так и луны. В нем, так сказать, символически или в качестве заместителя наглядно изображается их судьба. Орион, по словам Фурмана, в астральной мифологии носит многие имена. Он, равно как и луна, является «многообразным» (Протеем), а астрология в образе Ориона видит самые различные мифические личности. Так, мы уже познакомились с ним в лице спасителя Асклепия с его собакой; в лице Иоанна Крестителя у Иордана, вокруг которого собирается «народ». Он является Ноем, выходящим со своими животными из ковчега (Арго) и с благодарностью простирающим свои руки к небу, в то время как Млечный путь (радуга), как знак нового завета (года), раскидывается над землей. Он является Фаэтоном, с поднятыми верх руками низвергающимся в волны Эридана; испуганные его падением! Гиады и Плеяды спешат к нему и оплакивают его смерть, а его «колесница», перевернутая и как бы без возничего, кружится вокруг небесного полюса. Он является приезжающим на корабле Арго в Колхиду Язоном, который одолевает медных волов Ээта и подбирается к барану («золотому руну» — солнца в точке весеннего равноденствия). Он является прикованным к скале в форме креста Прометеем, «великаном» Христофором, который при переходе от эпохи Близнецов к эпохе Тельца несет чрез Иордан солнечное дитя; последнее растет и растет, пока, наконец, не придавливает его самого под горизонтом. Он же является Митрой, когда тот одолевает быка, которого делает безвредным Скорпион, откусывая кончик его детородного члена.

Телец делается невидимым, когда солнце вступает в знак Скорпиона. В приведенном случае имеется в виду такое положение солнца и луны, когда они находятся в беде и как бы нуждаются в помощи, т. е. самое низкое положение солнца в году или положение луны пред ее временным исчезновением.

Солнце далеко, оно находится в зимней половине эклиптики: с поднятыми в мольбе руками Орион как бы взывает о помощи: «Боже мой! Боже мой! для чего ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего. Боже мой! я вопию днем, — и ты не внемлешь мне, ночью, — и нет мне успокоения. Но ты, святой, живешь среди славословий Израиля. На тебя уповали отцы наши; уповали, и ты избавил их. К тебе взывали они, и были спасаемы; на тебя уповали и не оставались в стыде. Я же червь, а не человек», — Орион, самое похожее на человека из созвездий, — есть само солнце, которое маленькое и непризнанное в зимнее время, подобно червю, ползет над землей. «Я — поношение у людей и презрение в народе. Все, видящие меня, ругаются надо мною; говорят устами, кивая головою: «он уповал на господа; пусть избавит его, пусть спасет, если он угоден ему». Также и об издевающихся «злодеях» читаем: «А они смотрят, и делают из меня зрелище». Посмотрите только, как они с самого высокого пункта эклиптики смотрят сверху вниз на находящегося под ними Ориона!

Да и как Близнецам на высшей точке эклиптики не «издеваться» над солнцем, которое медленно и без блеска движется по самой низкой части своего ежегодного пути! Пусть сравнят также псалом 68, 7-18. Но вот оно переходит экватор, поднимается все выше и выше. Обстановка меняется. Бог услышал зов оставленного. Наступает лучшее время года: «Да едят бедные и насыщаются». В пламенном славословии спасенный в звездном хору (в «собрании великом») превозносит милость господню. Господь сам принимает власть над миром, и все народы с благодарностью превозносят его имя.

Так, взаимоотношение земного и небесного, человека и бога, которое мы нашли характерным для всей древности, находит свое отражение на самом небе, где, как заключенное в узы и ослабленное солнце, так и Орион, соответствуют «сыну человеческому», который взывает о помощи против угрожающих ему опасностей зимнего времени. С этой точки зрения, также и псалом 21, весьма возможно, как предположил «Миф о Христе», мог быть культовой песней в честь умирающего и воскресающего солнечного божества, как Грессман хотел бы видеть то же самое в 53 главе Исайи. Может быть, описанные в нем события понимались в чисто небесном смысле или, может быть, они имели свое земное отражение в соответствующих культовых действиях, вроде чествований Аттиса, Таммуза, Адониса, Озириса, и т. д. Далее, мы уже видели раньше, как сильно этот псалом повлиял на историю распятия Иисуса. А если представить себе, что «распятый» Орион 21 псалма взял в наследие себе два другие важные небесные креста: весенний крест с Овном (Ягненком) и осенний крест с находящейся под ним Чашей (черепом), Девой, Волосами Береники (Мгаддела=Мария Магдалина) и т. д., то имеются налицо все те моменты, которые, по Немоевскому, характеризуют астральную «via dolorosa» (скорбный или крестный путь.

Тем самым получен надежный пункт, на основании которого, первоначально-мифический и астральный характер остальной истории Иисуса выявляется сам собою, и, по-видимому, дан самоочевидный довод в пользу того, что еще до Иисуса существовал уже культ «распятого», и что ядро образа Иисуса в действительности является чисто астральным.

Все восточные религии, включая иудаизм, по своей сущности, являются религиями астральными. Выше мы признали откровение Иоанна иудейско-гностическим произведением, Иисус которого более оригинален, чем Иисус евангелия. Откровение же носит совершенно несомненный астральный характер. В этом заключается дальнейший довод за то, что также и христианство не является исключением из этого правила.

1

В данном томе выброшены из текста некоторые, не имеющие для русского читателя значения, места, вроде личных выпадов самого Древса против критиков, или их против него, и т. п. Выброшены также несколько страниц, где он развивает свою религиозную философию.

2

Недавно стокгольмский раввин Готтлиб Клейн попытался доказать историчность Иоанна следующим образом: согласно Матфея, 14, 12, ученики погребли обезглавленное тело Иоанна. По талмуду, Гиллель увидел на поверхности воды плывущий череп Иоанна и обратился к нему со словами: «За то, что ты крестил, тебя утопили, конец же тех, которые тебя утопили, будет таков, что они утонут». Иосиф замечает следующее: «его (Иоанна) смерть была причиной того, что войско Ирода навлекло на себя гнев божий». «Эти три совершенно независимых друг от друга сообщения, — замечает Клейн, — рассказывают нам о кончине Иоанна и о действии, произведенном умерщвлением его. Всякий исторически вышколенный (!) человек должен признать, что мы имеем дело с документально доказанным фактом» («Ist Jesus eine hist. Persönlichkeit?», 16). Quod erat demonstrandum («что и требовалось доказать»). Клейн, приведя этот «аргумент», очевидно, вовсе не считался с возможностью того, что мнимые слова Гиллеля, как и все прочее, что в талмуде относится к евангелию, почерпнуты из христианской традиции и лишь задним числом приписаны Гиллелю, тогда как отрывок из «Иуд. Др» является вставкой, выражающей представление христиан о смерти Иоанна.

3

Люблинский считает само место подлинным, так как оно выражает отношение фарисеев к христианам, диаметрально противоположное тому, какое изображается в евангелиях. Впрочем, это место выражает то отношение, которое существовало между фарисеями и христианами в первом веке. «Христианская интерполяция (вставка) стремилась бы находиться в соответствии с официальным, евангельским изображением взаимоотношений между фарисеями и христианами, тогда как рассказ Иосифа совершенно противоположен официальной традиции. Мы имеем перед собой дохристианских христиан, которые находились в замечательном единомыслии с фарисеями, тогда как храмовая аристократия ив саддукеев была их общим врагом»

4

Да и вообще все произведение Хвольсона, этого «знаменитого знатока талмуда», несмотря на свой претенциозный тон и комплименты верующим в Иисуса, лишено абсолютно всякого значения для дела. Оно, думается, вообще написано лишь для того, чтобы напомнить современникам о прежних произведениях заслуженного русского исследователя, в особенности же о его «Das letzte Passahmahl Christi» («Последняя пасхальная трапеза Христа»), над которым следовало бы поразмыслить сторонникам исторического Иисуса. То обстоятельство, что Хвольсон при этом подвел новозаветных теологов, в том числе даже Шюрера, и изобличил их в лживом изображении взаимоотношений между Иисусом и фарисеями, а также в их полном невежестве по части раввинистической литературы, без знания которой немыслимо понять описываемые в евангелиях события, — это обстоятельство только приводит в веселое настроение нас, которых эти самые теологи честили обычно, как «дилетантов». Исчерпывающие возражения против всей аргументации Хвольсона привел в упомянутом выше труде Штейдель.

5

Чрезвычайно характерным для тактики противников является тот факт, что в последнее время католики начинают ссылаться даже на Порфирия, философа-неоплатоника, жившего с 232 по 304 (?) г. Он написал много произведений против христианства, о которых мы кое-что знаем лишь обходным путем из того, что написано Мефодием и Евсевием в их опровержение, и о которых никто не может точно сказать, каково собственно было их содержание, ибо император Феодосий II в 435 году предусмотрительно приказал предать эти книги публичному сожжению. Но какое до всего этого дело теологам, раз они могут на защиту себя пустить в ход еще одно лишнее имя!

6

Впрочем, самая подлинность переписки между Плинием и Траяном новее не так уж достоверна. Юстин вовсе не упоминает о ней, когда ему представляется случай, да и намек на нее Тертуллиана весьма сомнителен. Тенденция переписки — представить христиан в возможно более привлекательном свете — слишком откровенна, чтобы не вызывать подозрений. Поэтому, да и по другим соображениям, эта переписка тотчас же после ее первого опубликования, в начале XVI века, знатоками была признана подложной. Да и более поздние исследователи, вроде Землера. Оба оспаривали подлинность переписки, как в целом, так и в отдельных пунктах.

7

Книга Юлихера, вообще говоря, является наиболее слабой из всего, что появилось во время борьбы за историчность Иисуса, и отнюдь не заслуживает тех комплиментов, которые раздавались по ее адресу со стороны теологов — коллег марбургского профессора.

8

Приведенный выше перевод господина фон-Содена вряд ли много лучше того, другого перевода, которым некоторые благочестивые издания пытались успокоить своих благонамеренных читателей во время полемики по поводу «Мифа о Христе» и который гласит так: «Из-за Христа (!) среди иудеев в Риме поднялось сильное движение, и император Клавдий изгнал их поэтому из Рима». Вот как дела делаются! И вот извольте после этого верить в беспристрастие теологов историков и докладчиков!

9

В своей «Geschichte der römischen Kaiserzeit» («История римской империи» 1883 г.) Герман Шиллер тоже объясняет изгнание иудеев при Клавдии их внутренними беспорядками и замечает: .Пора уже, наконец, перестать под «impulsor Chrestus» у Светония разуметь Христа. Отглагольные существительные на .от» обозначают либо постоянное качество, либо какое-нибудь однократное действие, которое раз навсегда наложило на субъекта определенную печать. И в том, и в другом случае это никак не могло относиться к Христу, который в Риме никогда не был, да в то время его уже не было бы и в живых. Само собой разумеется, что деятельность этого «impulsor»-a относится только к «assidue tumultuantes» рассказа».

10

Вейс называет это «тоном спокойного, научного исследования». Это — его «своеобразие», на которое он ссылается в начале своего произведения. Подобный прием по отношению к противнику .соответствует» призванию его, как теолога, как служителя религии смирения и любви к ближнему; такова та .атмосфера», в которой протекали каникулярные курсы в первом государственном университете, где этот гейдельбергский профессор преподносил слушателям содержание своего писания! Но подобный прием борьбы, применяемый Вейсом, все произведение которого пропитано желанием унизить, опозорить и обесчестить противника, у нетеологов обычно именуется .вероломным». Всякий, кто борется подобным образом, негодует на «тон» противников, на «грубые формы, в которые вылился недавно радикальный фанатизм», и в трогательных выражениях жалуется на то, что в настоящее время судьба свободной теологии — угодить только немногим! Путь истины тесен; поэтому большинство о нем только догадывается и имеет превратное представление» . Как будто в данном случае это большинство не на стороне либеральных теологов, которые благодаря своей интенсивной обработке общественного мнения в течение последних десятилетий привлекли на свою сторону многих из так-наз. образованных! Как будто они не имеют в своем распоряжении, прежде всего, либеральной прессы, которая даже там, где она свободомысляща, принимая во внимание своего массового читателя, охотнее придерживается «золотой середины» теологического либерализма, чем непопулярных и неудобных взглядов «радикальных фанатиков!». И как будто она сама, эта теология, была слишком «благородна», чтобы пользоваться этим приемом борьбы против отрицающих историчность Иисуса, не переставая, однако, поступать так, что в отношении сомнительности, бесцеремонности и наглости не отстает от наихудших даяний благочестивых листков виттенбергского и римского правоверия! Посмотрите, впрочем, как, пользуясь теми же самыми средствами опозоривания и навлечения подозрения на противника, «работает» даже Вейнель.

11

Что Тацит отнюдь не «превосходный» историограф, в смысле объективного докладчика, но, при своей резко выраженной, склонной к мрачному жизнепониманию личности, является в высшей степени субъективным, добивающимся сильных, ярких эффектов и мрачного настроения рассказчиком, чье изображение, особенно, римских императоров, можно принимать только с большой осторожностью, — в этом согласны все историки, да не безызвестно и теологам. Однако, когда он сообщает что-либо, что им на руку, тогда они поют хвалебные гимны «превосходству» этого римского историографа

12

Немецкие профессора спрашивают у «авторитетов», т. е. у других профессоров, какого они мнения об Ошаре, а так как большинство этих «авторитетов» знакомы с ним так же мало, как и сами профессора, то с этим французским ученым для них «покончено». В этом отношении ценные примеры ученого немецкого высокомерия дошли до меня из различных научных центров.

13

Таким образом, просто неверно, когда все еще продолжают с торжеством утверждать, что ни один филолог не оспаривал подлинности Тацитова отрывка. Впрочем, мне жаль немецких филологов, так как, напр., американский математик Смит в своей книге «Весе Deus» привел целый ряд чисто-филологических соображений против подлинности этого отрывка. Или немецким филологам до сих пор еще неизвестно, что 44 глава столь же мало вяжется с Тацитовым рассказом, как место из Иосифа об Иисусе с текстом «Иудейских древностей» и совершенно нелепым образом вклинивается в связное изложение?

14

Так как связь приведенного места с Нероновым гонением представляет собою единственную зацепку для датировки этого послания, то, если вычеркнуть это место, дата послания Климента повисает в воздухе, и послание может одинаково принадлежать как первому, так и четвертому веку, — «великому веку литературных подделок» («Antiqua Mater», 304). Ведь, даже связь 1, 1, где речь идет об опасностях и несчастьях, которые вдруг обрушились на римскую общину, — эта связь с гонением при Домициане, в 93 году, отнюдь не несомненна. Еще совершенно не доказано даже то, что так наз. гонение при Домициане вообще было гонением на христиан. Текст Кассия Диона (67, 14), на который при этом опираются, в крайнем случае, позволяет судить только о гонении на тех, кто, подобно Флавию Клименту. — двоюродному брату императора, склонялся к «атеизму» или к иудейской религии. «Если прислушиваться только к римским источникам, то не было никакого гонения на христиан при Домициане, а если прислушиваться к христианским, то это гонение вышло далеко за пределы Рима, так как, по свид. Гегезиппа, были вызваны в Рим и допрошены в качестве родственников дяди Иуды, а, по свид. Евсевия и, может быть, также Иринея, тогда-то был сослан на остров Патмос апостол Иоанн. В этом случае, нельзя сказать, что только Рим был изумлен наказанием, и аналогия с картиной нашего послания отпадает» (Штек, назн. соч., 297). Посему создается впечатление, что также и здесь только фантазия апологетов и отцов не к и которые были заинтересованы в возможно более ранней истории гонений на христианство, сама состряпала гонение на христиан.

15

По этому поводу можно заметить, что все соответствующие сообщения Евсевия следует принимать только с крайним недоверием. Сей муж, которого Яков Буркгардт назвал «первым с начала до конца недобросовестным историографом древности», работает столь сознательно в интересах прославления церкви, создания и укрепления традиции, что все еще придают слишком большое значение его заметкам исторического характера. «После бесчисленных искажений, утаиваний и вымыслов, которые найдены у него, он не имеет абсолютно никакого права фигурировать в качестве положительного источника, сюда же присоединяется также сознательно допущенная туманность выражений, умышленная напыщенность, бесчисленные двусмысленности этого писателя, так что читатель рискует как раз в самых важных местах попасть в западню и провалиться».

16

Огромное множество.

17

Сознавались.

18

Также и по мнению Бруно Бауэра, «превратная картина Тацита находит свое объяснение только в условиях того времени, когда он писал свои Анналы, — времени Траяна, второго десятилетия второго века. Во всяком случае, тогда уже существовали в Риме христианские элементы, тогда, может-быть, он услышал о некоем Христе и его участи при Понтии Пилате, и у него мог сложиться взгляд, что бедствие, которое, казалось, прекратилось со смертью этого Христа, может-быть, снова выступило на сцену и добралось даже до самого Рима, — этой клоаки, куда стекаются всяческие нечистоты. Условия той же эпохи и Тацит повлияли на Светониеву биографию Нерона (гл. 16, 17), которая при перечислении полицейских мер этого императора упоминает о наказании христиан, как людей, зараженных новым, пагубным суеверием» (наев, соч., 155 сл.). Недавно очень удачно Люблинский формулировал содержащееся в приведенном месте Тацита противоречие: «Христиане понесли наказание, которое, явно, имело в виду возмездие за их преступление: поджигатели были сами сожжены. Тем не менее, говорят, они были осуждены не за поджог, а только за то, что ненавидели человеческий род. Может быть, они странным образом не были изобличены в поджоге, хотя «признались» в нем. Следовательно, в поджоге повинны были люди, которые, несмотря на это, не могли быть изобличены в нем, но все-таки были казнены в качестве поджигателей, дабы примерно наказать их ненависть к человеческому роду. Можно ли рассказать более запутанно и более противоречиво?.

19

В этом, быть может, находит свое объяснение заявление преторианского начальника Флавия Субрия, который, по свидетельству Тацита (Аннал., 15, 67), дабы как можно сильнее уязвить Нерона, назвал его матереубийцей, женоубийцей, цирковым возницей, комедиантом и поджигателем. Впрочем, относительно этого правильно замечает Бруно Бауэр: «Если только Тацит или, вернее, его фальсификатор не вложили это в уста смелому начальнику! Кассий Дион, который в остальном, подобно Тациту и Светонию, выставляет цезаря умышленным виновником пожара, сохранил для нас ответ этого Флавия Субрия, вероятно, в более древней и более надежной форме (62, 24): «не хочу служить вознице и игроку на цитре» (назв. соч., 153).

20

Вывод, что Сульпиций, возможно, позаимствовал свою заметку из Тацита, — отнюдь не обязателен, а вместе с тем отпадает также н основание приписывать Тациту близкое знакомство с христианами.

21

Подобное обычное употребление имени христиан, — даже по мнению Гарнака, — может быть доказано только с конца правления Адриана и Пия.

22

В своем сочинении Ошар высказал предположение, что на выработку всего этого рассказа о сожжении христиан и издевательствах над ними черни, может быть, повлияло воспоминание о сожжении Гуса и Иеронима Пражского, на котором в качестве зрителя присутствовал Поджио.

23

Ошар указал на то, что в то время как «Житие св. Мартина» и «Диалоги» Сульпиция находились во многих библиотеках, существовала только одна рукопись «Хроники» этого писателя, которая относится, вероятно, к XI веку и в настоящее время хранится в Ватикане. Таким образом, в течение всего средневековья это произведение было почти неизвестно, и никто не подозревал об упоминаемом там римском гонении на христиан. По-видимому, благодаря какой- то счастливой случайности, как раз эта рукопись попала в руки Поджио и он ее прочитал.

24

Также и В. Смиту удалось на основании собственного тщательного исследования доказать подложность этого места Тацита. Конечно, следует думать, что те, кто в будущем пожелает опровергнуть доводы Ошара, не удовольствуются вышеприведенным очерком его аргументации, а проштудируют самый труд этого француза. Для этого им придется выписать эту книгу от его издателя Ernest Leroux, из Парижа, так как, насколько я знаю, ее нет в немецких библиотеках. Может быть. это и послужило причиной тому, что наши «авторитеты»» ее до сих пор еще не знали

25

Для опровержения «Мифа о Христе» недавно извлекли из-под спуда даже некогда вызвавшее много смеху доказательство Переса (Perez), что Наполеон никогда не существовал, с помощью которого Перес надеялся опровергнуть Дюпюи; оттуда же извлекли также и направленный против Штрауса «довод» фон-дер Гагена, «что Лютер никогда не существовал» (1837 г.), для того, чтобы показать, как по аналогии с «древсовским методом» можно отрицать существование всякого великого человека. Что подобная спекуляция, рассчитанная на невежество массы, все еще надеется найти себе хороший прием, это хорошо характеризует, с одной стороны, массу, а с другой — ум тех, кто не стесняется преподносить ей подобные «доказательства». При этом замалчивают пред обществом то, что первая мифологическая часть «Мифа о Христе», которую здесь имеют в виду, вовсе не претендовала па то, чтобы доказать мифическую природу Иисусова образа, а сопоставляла только самый главный мифологический материал, из которого мог черпать как миф о многих других языческих личностях спасителя, так и миф о Христе, между тем как только вторая часть пыталась показать, на каком шатком основании покоится допущение существования исторического Иисуса, и что ни послания Павла, ни евангелия, ни светские писатели не позволяют делать свободного вывода в пользу этого допущения. И при наличии подобного способа борьбы, когда в ход пускаются всякого рода искажения, клевета и издевательства, Вейс позволяет себе еще вопить по адресу противников исторического Иисуса: «Работают с помощью подобных, мнимо научных доводишек!».

26

Теологи не желают признавать приводимых мною свидетелей за таковых, потому что последние являются отчасти «дилетантами», то есть не теологами. По-видимому, свою область исследования они считают столь необыкновенной, что только после сдачи соответствующих экзаменов можно принимать участие в обсуждении трактуемых ими вопросов. Подобный способ закрывания доступа в свою область нежелательным лицам очень хорошо напоминает древние жреческие касты с их тщательно охраняемыми «таинствами», что в настоящее время кажется несколько смешным. Впрочем, я подметил, что те, которые отвергают Бюрнуфа, Ошара, Робертсона, Смита и т. д., как «дилетантов», в большинстве случаев, вообще говоря, не читали ни одной строчки этих авторов и выносят это суждение о них на основании чего-то вроде «sentiment». Естественно, если только удостоенные ученой степени и награжденные титулами теологи имеют право высказывать суждения по вопросу о Христе, то эти книжники могут быть спокойны: никто не помешает их работе.

27

Гункель, быть может, упрекнет меня в том, что я до сих пор еще, несмотря на его «поучения», не научился делать различия между настоящим Исайей и так наз. Второисайей, которого обычно считают с 40 главы книги Исайи, хотя это различие уже было отмечено мной в первом издании (1 тома) «Мифа о Христе». Однако, и я в будущем не буду утруждать внимания своих читателей такой узко-специальной ученостью, нисколько не облегчающей понимания самого предмета, тем более, что я вижу, что даже корифеи теологии, которых Гупкель, конечно, не будет упрекать в «дилетантстве», в своих популярных работах называют просто, как в библии, Исайей, и даже там, где речь идет о «Второисайе».

28

Этот материальный характер паулинизма (павлианства) недавно установлен вне всякого сомнения Рейценштейном в его книге — «Die hellenistischen Mysterienreligionen», 1910 г.

29

Это подтверждается также первым посланием Климента, где «раб божий» Исайи выводится в качестве «прообраза Иисуса, и где читаем следующее: «Если господь (!) был так кроток, то что же надлежит делать нам, которых он ведет под иго своей милости?». Весьма примечательно, что Климент, говоря относительно «кротости» Иисуса, ссылается не на поведение последнего, а на пророка Исайю.

30

«Если Павел говорит, что Иисус после своего земного существования ушел на небо из среды своих учеников (впрочем, где Павел говорит это?), давши (?) им уставы для новой церкви и умерши смертью преступника, то разве тем самым он пожертвовал личностью Иисуса в пользу мифической фигуры?»

31

«Оживит нас через два дня; в третий день восставит нас, и мы будем жить перед лицом его», — место, которое относится к израильскому народу, но которое Павел, возможно, отнес к мессии.

32

Впрочем, Вейс не останавливается даже перед извращением моих взглядов, лишь бы только ко мне придраться. Так, в предисловии к своему труду он поясняет, что я в настоящее время дошел уже до того, что ставлю себя на одну доску со Штраусом. На самом же деле, я в своей книге пишу следующее: «Те приемы, которые применяются моими противниками против «Мифа о Христе», точь в точь похожи на те, которые пускались в ход когда-то очень усердно, но совершенно тщетно, против «Жизни Иисуса» Штрауса». Мне очень жаль, что даже еще и теперь, и теперь в особенности, мне приходится усиленно настаивать на том, что мне никогда и в голову не приходило в отношении учености, проницательности и красоты изложения ставить себя на одну доску с таким выдающимся мужем, как Штраус.

33

Впрочем, это «Руководство» наивно прямо до неприличия. В своей первой части оно содержит избитые вещи, на которых, — по выражению самого Вейнеля, — не стоит останавливаться, не стоит уже по одному тому, что их я совершенно не касался в своих лекциях по вопросу об историчности Иисуса. Во второй части его находится длинное, кажущееся весьма научным объяснение со Смитом, из какового нельзя только понять, что же должны делать выступающие против меня на диспуте священники. Ведь, во-первых, в своих лекциях я едва только коснулся весьма сложного вопроса о дохристианском Иисусе, а во-вторых, можно было бы, и даже очень, сомневаться, согласятся ли, несмотря на подсказы Вейнеля, — согласятся ли священники выступить пред публикой и принять участие в узкоспециальном диспуте о подобных вещах. Только третья и четвертая часть «Руководства», действительно, посвящена тому, о чем шла речь в моих лекциях, т.-е. свидетельствам светских писателей и Павла. Однако, если Вейнель воображает, что он здесь сообщает что-либо новое или особенное, то он слишком низко оценивает умственный уровень господ священников. Во всяком случае, я могу заверить его, что все эти возражения я уже не раз слышал из уст своих рясофорных противников, — слышал задолго до того, как да пришел на помощь Вейнель со своим «Руководством».

34

Обратите внимание на туманное и двусмысленное выражение Вейнеля! Как будто уже доказано, что Павел лично знал братьев Иисуса и их жен, как таковых! К сожалению, у Павла вовсе нет словечка «невестки». Это — тот же способ выражения, каким пользуется и Хвольсон, говоря, что раввины второй половины первого века и начала второго «хорошо знали личность Иисуса»

35

Впрочем, как кажется, Юлихер в своей брошюре «Hat Jesus gelebt?» намерен отрицать, что здесь, вообще говоря, представляется затруднение; при этом для опровержения отрицающих историчность Иисуса он ссылается на «могущего высказывать свое суждение историка , каковым, натурально, может быть опять-таки только теолог. Правда, в этом он согласен с Вред»: «Для Павла ядром евангелия является сверхисторический элемент в явлении и судьбе Иисуса, а также сверхчеловеческое». «Но, — спрашивает он, — можно ли, в таком случае, ждать от него живого интереса к отдельной стороне исторического целого, человеческой личности Иисуса?» А затем следует приговор «могущего высказывать свое суждение историка: «Только полной неспособностью вонять душу жившего девятнадцать веков тому назад человека, т. е. способностью исторически мыслить, судить и делать выводы, можно объяснить ссылку отрицающих историчность Иисуса на Павла и его приемников, как на свидетелей против этой историчности» (23). Мы возражаем: только полной неспособностью понять душу человека, убежденного, что сын божий, второй бог недавно сошел в человеческом виде на землю и здесь претерпел крестную смерть, только крайним пристрастием теологов к вышеприведенному воззрению, не позволяющему им из-за деревьев видеть лее, — только всем этим можно объяснить себе их заявления, что подобный человек совершенно не интересовался моментами земной жизни этого бога. Насчет этого все необходимое уже было сказано Штейделем по поводу берлинского «религиозного собеседования» и больше не стоит тратить слов. «Если Павел, — продолжает Юлихер в связи с вышеприведенным. — говорит, что Иисус после своего земного существования ушел на небо из среды своих учеников, давши (?) им уставы для новой церкви и умерши смертью преступника, то разве тем самым он пожертвовал личностью Иисуса в пользу мифической фигуры?» Кто может постичь глубину этого выражения?

36

Этот взгляд некогда прекрасно выразил Курт Дельбрюк, указывая на то, что те общины, к которым Павел посылал свои послания, были, должно быть, основаны им после произнесения какой-нибудь проповеди. «Например, апостол Павел в течение трех лет жил и проповедовал в таком городе, как Эфес. Что же ему было там рассказывать людям? Когда он основывал христианские общины, тогда же он должен был рассказывать также и о Христе, от имени которого он выводил свое звание (христианина), а не только об идее искупления чрез смерть и воскресение, — ведь, в таком случае, ясно, он скоро покончил бы со своею проповедью». Разумеется, особенно если бы он принадлежал к либеральному направлению, для которого смерть и воскресение Иисуса вообще не имеют больше никакого принципиального значения. А что у наших современных теологов очень быстро бы испарился материал, если бы они не могли больше преподносить новозаветных историй Иисуса в своих назидательных проповедях, — это на самом деле «ясно».

37

Неужели положение дела, действительно, так «засвидетельствовано»? Но почему же в таком случае в последнее время ев.-лют. гос. консистория предлагает награду за сочинение на тему: выдерживает ли критику утверждение, что апостол Павел ничего не знал об историческом Иисусе?

38

Вейс признается, что он, несмотря на свое горячее желание и усилия, не понял моего взгляда в данном месте. Неужели я должен отвечать за это?

39

Впрочем, кроме ван Манена, также и В. Смит в отмеченной даже Гарнаком статье сделал указание, что в посл. к римлянам, I, 7, первоначально стояло: «всем, находящимся в любви божией», а не: всем находящимся в Риме возлюбленным божиим, призванным святым», из этого же следует, что данное послание Павла было адресовано не римлянам, а было вообще теологическим посланием ко всем христианам, — взгляд, который усвоил себе Цан в 3 издании своего «Введения в послание к римлянам»

40

Итак, если оказывается, что даже Павел не знал еврейского языка и в отношении к ветхому завету был «дилетантом», то, конечно, и автору «Мифа о Христе» ие следует особенно печалиться из-за сделанного ему во время дармштадтского диспута Гункелем упрека, что он может читать ветхий завет только в переводе. Впрочем, насколько и это выражение Гункеля рассчитано на «втирание очков» публике, — показал недавно востоковед Г. Циммерн, который, разбирая сочинение Германа Щнейдера «Культура и мышление вавилонян и иудеев», хвалит автора за самостоятельный подход в источникам и пишет: «Правда, автор изучает их не на их оригинальных языках. Однако, как раз в ассиро-вавилонской и ветхозаветной области на основании существующих в настоящее время хороших переводов, по крайней мере, для целей, какие здесь имеются в виду, можно точно так же хорошо судить об источниках и пользоваться ими, как если бы читать последние в оригинале»

41

Ни в какой науке не носятся так часто и много со словами «метод» и «научность», как в теологии. Представители последней как будто боятся, что их исследованиям могут не придать серьезного значения, а потому они считают своею обязанностью как можно решительнее подчеркивать «научный» и «методический» характер их.

42

При чем то обстоятельство, что Марфа («госпожа») сама себя мучит, находит свое выражение в имени места Вифании, где, по свидетельству Иоанна, должна была разыграться эта история, ибо слово «Вифания» на арамейском языке значит: «дом той, которая мучилась».

43

Впрочем, обратите внимание на туманность только что приведенного выражения: «полный человек Иисус», в котором, несмотря на это, божеский элемент, «конечно, отнюдь не отрицается», но его «следует искать только так, как он может быть в каждом человеке». Ср. также «Das vierte Evangelium», 17, где читаем, что Иисус, при всяческом признании наличия в нем божественного, все же мыслил и жил таким образом, какой мы должны назвать поистине человеческим. Вот до какой пошлости сошла в устах либералов «богочеловеческая природа»!. Является ли, собственно говоря, теперь Иисус «богочеловеком» в христианском смысле или нет? Можно было бы вместе с пророком Исайей воскликнуть по адресу этих теологов: «Долго ли вам хромать на оба колена?».

44

Некоторые хотели бы видеть нечто вроде «столпа» в словах Иисуса у Марка: «Не прейдет род сей, как все это будет». Ведь, — говорят они, — если такое выражение, которое не оправдалось историческим развитием, могло сохраниться в евангелии, то только потому, что оно действительно было произнесено Иисусом. Но, — как это всеми признано, — евангелия содержат в себе столько изменений, поправок и добавлений, а также столько противоречий касательно исторических фактов, что на одном только подобном изречении, которое, возможно, ускользнуло от внимания редактора, нельзя решительно ничего обосновывать. Может быть, этого противоречия не чувствовали. Может быть, его нарочно оставили, дабы с помощью этого «слова господня» засвидетельствовать крайнюю близость конца света и позволить каждому новому поколению смотреть на самого себя как на то, еще при жизни которого уже наступит этот конец. И не принадлежало ли, быть может, также и это изречение Иисуса тому иудейскому апокалипсису, который путем обработки был введен в указанную главу евангелия Марка? Кто мог бы в данном случае доказать что-либо наверное?

45

При помощи каких средств «орудует» при этом теология, — показывает фельетон Гарнака (под загл. «Рождество христово»), который в настоящее время, в 1910 г., печатается в рождественских нумерах газет и в которых особенно подчеркивается, что евангельская история рождества является «не мифологией, а величественной легендой, в ярких образах живописующей исторические и религиозные факты и переживания». Пытались спросить у этого великого книжника: что же, собственно говоря, в этой истории не мифично? Быть может, роды «Марии» в «Вифлееме» во время «всеобщей переписи»? Пастухи ли на поле, которым благовествует ангел о рождении спасителя, и их преклонение пред «сыном Давида»? Или благовещенская история о рождении крестителя? Избиение вифлеемских младенцев? Принесение младенца во храм? Или... Стой, — взывает Гарнак, — рассказ о звезде и волхвах с Востока! «Правда, здесь приводится и ставится в связь с Иисусом Христом весьма древний миф, но, — спешит успокоить он своих читателей, — как глубокомыслен этот евангельский рассказ! В те времена многочисленные древние религии проникали с Востока в римскую империю; они были частью глубже и богаче содержанием, чем греко-римская религия, а потому находили себе много приверженцев. Наша история показывает, как волхвы с Востока, т. е. те же самые восточные религии (!), склоняются пред чудесной звездой, взошедшей над Вифлеемом, и приносят дары новорожденному царю. И так было на самом деле. История чудесным образом осуществила и подтвердила этот миф (так!). Восточные религии принесли дары христианской и затем пред ней поблекли, угасли». Подпись — «Доктор Адольф Гарнак, ординарный профессор берлинского университета». Теперь мы знаем, какого рода должно быть «подлинно научное» истолкование мифов.

46

Когда я представляю себе, сколько стараний прилагают противники в поисках ошибок в моем изложении, дабы очернить в глазах публики мою книгу и выставить ее в качестве «научно никуда негодной», то я прямо-таки удивляюсь, что я так мало раз оступился на этом скользком, как лед, пути исследования мифов и религиозно-исторических деталей.

47

Ближайшим астральным образом Асклепия мог быть Орион, протягивающий вперед, как бы для благословения, руки и имеющий своим спутником Пса (Сириуса). Обычно Асклепия видят в созв. Змеедержца.

48

Может быть, вследствие близости к созв. Корабля Арго и Сириусу.

49

Как известно, также и Аттия, мать «спасителя мира» Августа, у Горация и на одной лионской надписи именуется «Майей» («крылатое дитя Майи»); про нее же рассказывают, что она тоже зачала и родила сына чудесным образом и при чудесных обстоятельствах. Следовательно, это имя было постоянным и традиционным для матерей всех богов-спасителей древности, посему весьма «наивно считать его настоящим именем матери исторического Иисуса.

50

Вейс говорит, что эти три дня не могли быть высчитаны из движения солнца, так как последнее никогда не исчезает на три дня и три ночи. Но по словам схоласта Ликофрона, также Геракл пребывал три дня во чреве морского чудовища и выбрался обратно., лишившись волос на голове, — ясное указание на солнечные лучи; да и родственный ему Язон, греческий двойник библейского Иошуа (Иисуса Навина), солнечная природа которого стоит вне сомнения, говорят, также был проглочен драконом и извергнут им обратно. Библейский Иона, имя которого означает «голубь», и которое указывает на голубепоклонство ниневитян, по-видимому, равным образом, первоначально был солнечным божеством и родственником Геракла или, скорее, близко стоящего к нему солнечного бога Персея и Иошуа. В Иоппе, откуда, якобы, Иона отправился в Тарс, еще во времена Помпония Мелы показывали огромные кости рыбы, которая намеревалась поглотить освобожденную Персеем Андромеду (припомните подобное же освобождение Гезионы Гераклом), а голубь, по продст. ассирийцев, был супругой Нина, т. е. Рыбы, который в ветхом завете выступает под именем Нуна, отца Иошуа. Больше того: связь образа Христа с названными языческими солнечными богами все еще ясно выступает в той церемонии, где 26 декабря в г. Неаполе, в церкви St. Maria di Carmine, в торжественной обстановке подстригают волосы на голове распятого. Впрочем, припомните себе также и о тех трех (зимних) месяцах и пяти днях, в продолжение которых, по свидетельству «Завещания 12 патриархов», Иосиф пребывал в колодце.

51

Это возражение, на которое письменно обратил мое внимание один из читателей «Мифа о Христе», кажется мне, действительно, столь существенным и столь решительно говорящим в пользу мифического характера крестной смерти Иисуса, что я привожу его здесь дословно: «Если Иисус из Назарета был распят в определенный день и в определенный же день воскрес, если на сороковой день после воскресения Иисуса в Иерусалиме имело место собрание апостолов, когда на них сошел св. дух, то пасха и духов день не могут быть подвижными праздниками, ибо для них должны были бы быть закреплены как раз те дни. Пусть против этого не говорят, что церковные праздники были установлены гораздо позднее, — относительно рождества христова я согласен, — но не согласен относительно дней смерти и воскресения, которые вместе с духовым днем являлись для христиан несравненно более важными днями, ипритом с самого начала. Эти определенные дни христиане всюду должны были бы справлять празднично (радостно или печально). Не могло бы возникнуть абсолютно никакого сомнения, какие дни в году следует праздновать. Также не имеет никакого значения и то обстоятельство, что еврейский календарь и теперь еще имеет подвижные праздники: Павел, во всяком случае, сообщил бы своим грекам и римлянам постоянный день недели и года (определенную дату). Ведь, знает же церковь совершенно точно день, когда были распяты в Риме Петр и Павел».

52

В своей «Апологии» Аполлоний ссылается на приведенное место из «Республики» Платона: «Ведь, и один из греческих философов говорит: праведник подвергается мучениям, его оплевывают и, наконец, распинают на кресте». По-видимому, также и Иаков имел в виду это место, когда писал: «Вы осудили, убили праведника; он не противился вам» (5, 6), а у Юстина читаем: «ибо вы убили праведного» («Диалог», 16).

53

Что весь рассказ следует понимать только символически, — это признано даже теологами, напр., Бауром и Фолькмаром. К каким нелепостям приводит теологов при их толкованиях их историческая точка зрения, — забавный пример этого можно найти у Отто Шмиделя (назв. соч., 114 сл.). По его мнению, под бесноватым следует понимать ни кого иного, как Павла, и весь рассказ является, мол, враждебной, иудохристианской насмешкой над апостолом. И после этого нас упрекают в «фантазировании» и требуют, чтобы мы уважали этот «метод» теологов!

54

Является ли, вообще говоря, послание Иакова христианским посланием в обычном смысле этого слова? Правда, это послание содержит словеса Иисуса, но они не выдаются в качестве таковых, и ничто не указывает с несомненностью на то, что послание отражает иное, а не чисто-иудейское воззрение. Быть может, послание принадлежит тому «дохристианскому христианству», когда иудейский Яхве, «господь», сам еще почитался под именем Иисуса.

55

Позднее Древс определенно признал мифичность Иоанна (прим. переводчика).

56

На возможную связь между Иисусом евангелий и обоими Иисусами (Иошуа) ветхого завета, примыкая к Робертсону, указал также и М. Брикнер в «Страдающем боге», и т. д., хотя он не решается «делать отсюда особых выводов в пользу дохристианского значения Иошуа — Иисуса». Следовательно, эти отношения не так уже нелепы, как это пытались выставить, раз даже сам теолог, и притом в рассчитанной на самую широкую публику религиозно-исторической народной книге, указывает на них.

57

Впрочем, обратите внимание на признание Циммерна, что имя Иисуса могло бы быть, «пожалуй, неисторическим».

58

Что «охранитель» здесь читается не «nozer», a «schomer», как ядовито отмечает Вейс, — это, конечно, ничуть не меняет дела, равно как и то, что жители Палестины около начала нашей эры для слова «охранять, хранить» употребляли не еврейское «nazar», а арамейское «ne’tar»; ведь, как известно, секты обычно предпочитают как раз старинные, древние слова (архаизмы), и здесь все дело заключается не в слове, как таковом, а в смысле этого слова.

59

В противоположность немецким теологам, которые не могут опровергнуть гипотезы Смита, хотя бы на филологических основаниях, Carus признает возможность этого выведения имени и в то же время считает невероятным существование местности Назарета в эпоху Иисуса. Больше того: в своей книге «The Pleroma, an essay on the origine of Christianity», 1910 г., он считает даже «абсолютно исключенной» возможность, чтобы «назарянин» означало «человека из Назарета». Впрочем, недавно и Шмидель выступил против Вейвеля в защиту филологической допустимости гипотезы Смита. После этого упрек в «грубом невежестве и незнании семитических языков», который бросил Вейнель по адресу Смита, оказывается совершенно неосновательным.

60

Также и М. Брикнер относительно гипотезы Смита говорит следующее: «Прежде всего заслуживает внимания его указание на то, что прозвище «назорей» для Иисуса, на основании Матф., 2, 23, невозможно вывеси от названия города Назарета, но что оно является именем дохристианской иудейской секты».

61

По словам М. Мюллера, «галиль», заимствованное из коптского языка, означает также «водяное колесо». Водяное же колесо могли (по мнению Фурмана) видеть в созв. Ориона, причем спицы этого «колеса» были бы представлены четырьмя главными звездами Ориона, ступица — звездами его пояса, вращается же оно падающей» «водой» Млечного пути. Если повешенный 21 псалма понимался в качестве Ориона, а последний — в качестве «галиля», и затем созвездие Ориона, как мы уже видели, стоит в астральной связи с «nazar = нецер», — Гиадами, то отсюда могло бы быть выведено также рождение спасителя в Назарете.

62

Довод фон-Содена за историчность Иисуса на основании «запаха палестинской земли» кажется мне таким же, как если бы кто-либо на основании многих, относящихся в сказанию о Вильгельме Телле, имен местностей около Фирвальдштедтского озера пожелал заключить об историчности Телля. Может быть, это делает какой-нибудь швейцарец — содержатель гостиницы, но чтобы какой-нибудь «исследователь-историк»...

63

Это касается также и попытки более точного определения даты распятия, каковую недавно предпринял некий А. Штенцель (A. Stentzel). В качестве таковой даты он указал на 3 апреля (14 нисана) 33 года, потому что на полдень того дня пало лунное затмение, каковое в Иерусалиме, впрочем, было видимо только в самом конце его, хотя рассказ евангелистов заставляет думать о полном солнечном затмении (Матф., 27, 45; Марк, 15, 33; Лука, 28, 44 сл.), таковое же падало на ноябрь 29 года. «Кто при наличии таких убедительных доводов (!) говорит еще о мифе, — замечает открывший этот великолепный факт, — тот, если только он вообще в состоянии логически мыслить, поступает так вопреки своему собственному убеждению». На это я могу только воскликнуть вместе с Вейсом: «И орудуют такими средствами!» А что целый ряд даже уважаемых газет осмеливается предлагать своим читателям такую... чушь, — это замечательный показатель той неспособности к самостоятельному суждению и той безмозглости, которую они предполагают у читателей. Против подобных «доводов» из астрономии можно было бы напомнить раз навсегда, что солнечные затмения, землетрясения и прочие катастрофические явления природы являются непременными и постоянными мотивами при создании картин рождения и смерти искупителей, вроде Кришны, Диониса, Будды и т. п. Да, говорят, и при рождения Цезаря чудесная звезда возвестила это событие, а при его смерти произошло землетрясение; нечто подобное рассказывали также о рождении и смерти Августа, жизнь которого даже современные ему писатели не раз сравнивали с жизнью божественного спасителя.

64

По словам Нила, младшего современника Епифания (ум. в 430 г.), они были не христианами (в тогдашнем смысле), а нечто вроде рехавитов, жили в палатках, воздерживались от вина и других произведений культуры и проводили жизнь в крайней простоте. Это согласовалось бы с предположенным выше внутренним родством назореев с назиреями.

65

Интерес к гностицизму возродился после открытия в 1945 году египетской библиотеки Наг-Хаммади, собрания редких раннехристианских и гностических текстов, включая Евангелие от Фомы и Апокриф Иоанна. В научных исследованиях широко обсуждается классификация гностицизма: считать ли его межрелигиозным явлением либо отдельной религией. Ученые признали влияние на гностицизм таких источников, как эллинистический иудаизм, зороастризм и платонизм, а некоторые отметили возможные связи с буддизмом и индуизмом, хотя доказательства прямого влияния последних источников неубедительны.

66

Хвольсон утверждает, что врагами Иисуса, собственно говоря, были не фарисеи, а саддукеи, и это они вызвали его осуждение. Исторически это не совсем правдоподобно, как это основательнее показал Штейдель. Однако, если здесь и есть известная доля истины, то она заключалась бы в том, что нечестивые враги «праведника книги Премудрости Соломона, которая, как мы видели, сильно повлияла на картину страданий Иисуса, — эти враги, действительно могли быть поставлены в связь с саддукеями, раз мы читаем в 2, 22 сл. этой книги: «И они и» познали тайн божиих, не ожидали воздаяния за святость и не считали достойным награды душ непорочных. Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия своего». Но что характеризовало настроенных по-мирски, в противоположность фарисеям, саддукеев, так это как раз то, что они не верили в бессмертие и вечную награду или наказание за гробом.

67

Это — понимание Смита, который в своем «Весе Deus» пытается показать, что первоначальное христианское движение было протестом против многобожия, «крестовым походом на защиту единобожия».

68

Тем более, что вера в Таммуза, Озириса, Аттиса и т. д. вовсе не предполагала у верующих представления о реальном, историческом Аттисе, Таммузе и т. д., наоборот.

69

Вейс называет «неясностью, которой нельзя было бы ожидать от философа», то обстоятельство, что я говорю о вере дохристианской мессианской общины в Иисуса (40). Почему же? Я тщетно ломал над этим голову. Уже не думал ли Вейс тем упреком опозорить в глазах читателей также «философа» Древса, а вместе с тем «научно уничтожить» его и как «историка»? Судя по всему прежнему повелению Вейса, в это можно было поверить, хотя я сомневаюсь, чтобы он прочел хоть строчку из моих философских произведений. Подобный способ борьбы стоит на той же самой этической высоте, как и упрек в «бессовестности», который он бросает по моему адресу за то, что, будто бы, я вывожу в качестве союзника всякого, кто приходит к таким же радикальным результатам, не обращая внимания на то, каков его метод или каковы его частности (52). Как будто основным принципом научного исследования является оставлять без внимания взгляды ученого, если у него неладно в частностях или же не согласны с его общим выводом!

70

Раввину Г. Клейну хотелось бы преступление Иисуса видеть в том, что последний, мол, произнес «Ани ве-гу», в котором «он (Клейн) находит сокровенное имя божие» — «Шем гаммефораш», каковое, по иудейскому преданию, в мессианское время бог откроет всем и которое таит в себе глубочайшую тайну религии, «unio mystica», требование единения с богом. При этом Клейн ссылается на свидетельство Иоанна, 10, 30, монистические умозрения которого отнюдь не носят иудейского характера и, по общему признанию, совершенно не имеют исторического характера. Если Иисус, по свидетельству Марка, 14, 61. на вопрос первосвященника христос ли он, сын божий, — отвечает: «я», то Клейн говорит: по всей вероятности (!), этот ответ, в еврейском тексте читался так: «Ани ве-гу», чем только, по его мнению, и можно объяснить разрыванием одежды первосвященником. И вот, на основании этой сети шатких предположений и воздушных (легкомысленных) построений, Клейн пишет: «Если что-нибудь может подтверждать историчность факта осуждения Иисуса на распятие, так это разговор Иисуса с первосвященником, если только он правильно понят». Возможно. Но кто поручится нам за то, что сей ученый раввин со своим «Ани ве-гу» действительно дал нам ключ к пониманию странного осуждения Иисуса?

71

«Минеями» (minim) во втором веке нашей эры иудеи называли своих сектантов-гностиков, разновидностью которых и были ранние христиане. Само слово употребляется в талмуде и введено равви Самуилом малым. Прим. ред.

72

Как в сборнике речений читаем: «Иисус говорит» и т. д., точно так и у пророков речи Яхве-господа начинаются словами: «Слово господа (Яхве)», «Так говорит господь» и т. д. Мы уже видим выше, что Иисус, возможно, было только другим именем для Яхве.

73

Так, в первом послании Климента, 46, 8, читаем следующее слово Иисуса: «Горе тому человеку! Лучше было бы этому человеку не родиться» (Матф., 26, 24). но оно не приписано Иисусу, равно как и гимн любви, который ближе всего подходит к первому посланию к коринф., 13, 1 сл., и который не приписывается Павлу. Правда, в первом посл. Климента, 13, 1, читаем следующее: «Вспомним прежде всего то слово господа Иисуса, которое он сказал, поучая кротости и смирению. Ибо он сказал: будьте милостивы, ибо и вы найдете милость. Прощайте, чтобы самим найти прощение. Как вы делаете, так и вам будут делать. Как вы кротки, так и к вам будут кротки. Какою мерою вы мерите, такою и вам будут мерить». Этою заповедью и этими предписаниями мы укрепляемся в смирении, дабы ходить в послушании его священному слову». Дальше же читаем: «Ибо священное слово говорит: На кого я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего пред словом моим». В «Учении Апостолов» развивается учение о двух путях, которое приводится также в послании Варнавы (18. 1 сл.), и мы слышим слова Нагорной проповеди, отнюдь не считая автором их Иисуса и отнюдь не ручаясь, что мы не имеем здесь только дело с обычными иудейскими изречениями, на что указывает также приведение 12 заповедей Моисея.

74

«Занятия при жертвоприношении рассматриваются не как работа, т. е. не как нарушение субботы».

75

Софизм основан на неправильном переводе соответственного места еврейской библии. См. «Рев. и Церковь», № 9 за 1920 г., ст. Кристина «Два господа».

76

Мы уже видели, что историю о богатом юноше Шмидель отнес к одному из «столпов подлинно научной жизни Иисуса», если в ней находится со стороны Иисуса отказ от именования его «благим». Но как показал в своем «Бесе Deus» Смит, здесь мы имеем дело вообще только с притчей. Богатый юноша является символом иудейства, которое должно отказаться от своего имущества, своих преимуществ и предубеждений и поделиться ими с язычниками, а оно «отходит с печалью», потому что не может решиться на это. Характерно, — как показал Смит, — слова: «юноша отошел с печалью» (Матф., 19, 22) подражают словам Исайи, 57, 17, где, по греч. переводу, об Израиле читаем: «но он огорчился и пошел с печалью по своему пути». Не представляет ли, быть может, вся эта история простой парафразы (пересказа) этих слов Исайи? Однако, немного выше и Лютер переводит так: «Я гневался на порок его скупости».

77

Сборник иудаистских проповедей.

78

Иисус отнюдь не открыл альтруизм для этики. Греческие моралисты задолго до Иисуса требовали альтруистического поведения. Если этика Иисуса кажется просто альтруистической, то, не говоря уже о теологических внушениях, это зависит от того, что альтруистические требования у Иисуса, может быть, выступают безусловнее и резче, чем у греков, потому что научные способности, а тем самым и научные требования к новой этике у евреев и у самого Иисуса были меньше, чем у греков и их величайших мыслителей ((Schneider, назв. соч., 476). И если, — прибавили бы мы, — религиозное образование и церковь делают все, чтобы удержать у народа этот ложный взгляд на этику Иисуса, то они рассчитывают не только на темноту масс, но и на то, что только очень немногие узнают что-нибудь о греческой или даже индийской философии и религии.

79

Робертсон, назв. соч. «Мне совершенно непонятно, как при наличии этих явных фактов еврейский раввин (!), вроде Клейна, может утверждать, что «религиозно-исторические исследования до сих пор еще не делали попытки привести параллелей в этой единственной (!) в своем роде молитве. Это — самое личное, что только мы имеем от Иисуса».

80

Также и та «своеобразная пророческая личность», которая, по Штейделю, скрывается в евангелиях за некоторыми характерными группами речей, во всяком случае, может быть, не была никакой творческий личностью, так как она орудовала только уже наличным материалом. Впрочем, мне кажется весьма сомнительным, нужно ли вводить подобную личность, как посредствующую между данной иудейской сентенциозной мудростью и первоевангелистами. Ни в коем случае это допущение существования подобной личности не может, как это подчеркивает и Шнейдель. превращаться в довод за существование исторического Иисуса.

81

При чтении Матфея, 5, 45, припомните себе также слова Сенеки: «Если ты хочешь соревновать с богами, то давай и неблагодарным; ибо и для нечестивых восходит солнце, и для пиратов открыто море, благоприятный (попутный) ветер дует не только для хороших, и дождь падает также на поля нечестивых. Если ты хочешь расположить богов в свою пользу, будь добр: достаточно их почитает тот, кто подражает им». Что Сенека не списал это с евангелий, думается, не будет утверждать ни один теолог.

82

Впрочем, также и в первом посл. Климента читаем следующее: «Вышел сеятель и бросил на землю все семена. Они падают на почву сухую и голую, истлевают, а затем, после истления, благодаря особой заботе господа воскресают (прорастают) и из одного делается много, и приносят плоды» (назв. соч., 24, 5). Смотрите, в какой разнообразной форме могла рассказываться одна и та же притча. Какая же форма ее происходит от Иисуса?

83

Как охотно верующие в Иисуса смешивают обе эти, совершенно различные вещи, — доказывается, между прочим, тем обстоятельством, что в борьбе вокруг «Мифа о Христе» вывели на сцену также достопочтенного Ганса Тома (Hans Thoma) и заставили его высказаться по вопросу об Иисусе. Взгляд Тома, как человека и художника, на Иисуса, конечно, очень интересен, а его заявление, со стороны искренности, глубины и ясности мыслей, подобно башне превышает все, что было высказано на эту тему теологами-специалистами. Однако, если это суждение почтенного мастера Тома, — каковое, ведь, само по себе является только чисто личным его признанием, — противники выдвигают против отрицающих историчность Иисуса, то это — подтасовка вопроса, которая делает больше чести сердцам верующих в Иисуса, чем их мозгам.

84

Как известно, фантазировали также насчет вознесения на небо Исайи, равно как рассказывали о вознесении туда же Моисея, Ильи, Эноха и т. д., — признак того, что на рубеже нашей эры образ пророка уже облекся в сверхчеловеческие черты.

85

70 переводят слово «re’ems» чрез «monokeros», каковое Лютер передает чрез слово «единорог»; на самом деле, на наших небесных глобусах на месте «Диких быков» изображается «Единорог», — то замечательное чудесное животное, о котором сообщает небылицы Ктезий (ок. 400 г. до Р. X.). Согласно Эбергардту Шрадеру, это покоится на недоразумении: грек, будто бы, в изображении из развалин Персеполя буйвола с одним рогом на лбу увидел особое существо, между тем как в действительности этот один рог объясняется неспособностью тех народов (персов) в рисунках выдерживать перспективу. Что же касается астрального понимания псалма, то Лютер совершенно правильно слово «monokeros» перевел чрез «единорог», и затирают собственный смысл места, если, вроде Гункеля и ему подобных, на основании ложно применяемой филологической учености, смеются над буйволовой природой «единорога». Гункель мог бы отсюда видеть, что для более глубокого понимания ветхого завета, быть может, требуется нечто большее, чем простое знание еврейского языка.

Content

Древс Артур Миф о Христе. Том II

Предисловие. Мифологическая школа

Внехристианские свидетельства.

Иудейские свидетельства.

Филон и Юст из Тибериады.

Иосиф.

Талмуд.

Римские свидетельства.

Плиний и Светоний.

Тацит.

Доказательность отрывка из Тацита.

Вопрос о подлинности 15, 44 «Анналов». Позиция законников в вопросе о подлинности.

Аргументы в пользу подлинности.

Аргументы против подлинности.

Lucus a non lucendo (Методологически неправильно).

Свидетельство Павла.

1. Вопрос о подлинности Павловых посланий.

2. Метод при изъяснении Павловых посланий.

3. Доводы в пользу историчности Иисуса у Павла.

3.1. Наивные доводы.

3.2. Явления воскресшего.

3.3. Рассказ о тайной вечере.

3.4. «Братья» господни.

3.5. «Словеса господни».

4. Павел — не свидетель в пользу историчности Иисуса.

5. Еще раз вопрос о подлинности.

5.1. Доводы чувств за подлинность.

5.2. Доводы за подлинность из обстоятельств времени.

5.3. Подложность Павловых посланий.

Свидетельство евангелий.

1. Евангельские источники.

2. Свидетельство традиции.

3. Методологические принципы теологической историографии.

4. Хронология евангелия Марка.

5. «Своеобразие» и «невозможность измыслить» образ евангельского Иисуса.

6. «Столпы» Шмиделя.

7. Метод «Мифа о Христе».

7.1. Литературный характер евангелий.

7.2. Мифический характер евангелий.

8. Мифико-символическое объяснение евангелий,

а) Страдания мессии.

б) Характер и чудеса мессии.

Дополнение.

в) Иоанн креститель и крещение Иисуса.

г) Имя мессии.

д) Евангельская топография.

е) Евангельская хронология.

ж) Дохристианский Иисус.

з) Превращение мифического Иисуса в исторического.

и) Иисус, фарисеи и книжники.

к) Дальнейшая переработка пророческих и исторических мест.

9. Слова господни.

а) Передача слов.

б) Словопрения с фарисеями.

в) Изречения Иисуса о слабых и кротких.

г) Вера Иисуса в «бога-отца».

д) Любовь к ближнему и любовь к врагу.

е) Нагорная проповедь.

ж) Этика Иисуса.

з) Дальнейшие параллельные места.

и) Стилистическая критика речений Иисуса.

10. Притчи Иисуса.

11. Общий вывод.

12. Сильная личность.

13. Приложение.

1