Дмитрий Абрамов, Марина Ковалёва

Царь Димитрий

Загадки и тайны Смутного времени

* * *

© Д. Абрамов, М. Ковалёва, 2023

© ООО «Издательство „Родина“», 2023

Преуведомление

Многоуважаемый читатель, эта книга не повесть и тем более, не роман. Это – вариант историко-художественного изложения событий, происходивших в России с 1591 по 1606 годы. Последнее время об этом периоде нашей истории писались статьи и монографии, ставились пьесы и художественные фильмы. Но всё ли прояснилось окончательно; сняты ли все вопросы о Смуте и предшествовавшем ей периоде?

Трудно, почти невозможно отказаться от стереотипов, особенно если они прописаны пером выдающихся учёных-историков. Но есть множество причин объективного и субъективного характера, по которым на протяжении трёх столетий невозможно было описать день 14 мая 1591 года, не упомянув при этом обвинённого в «убийстве» главного дьяка города Углича Михаила Битяговского и «заказчика» убийства главу Боярской думы Бориса Годунова. Династии, пришедшие к власти после этих событий, и тем более после убийства в Москве 17 мая 1606 года человека, который уже почти год был венчан на царство, не нуждались в истинном освещении событий. Да и многое в истории нашего Отечества было бы понятно, если бы историки не списывали приглашение на царство в Москву польского королевича Владислава на продажность Семибоярщины.

Авторы этой книги не претендуют выдвинуть её на роль «истины в последней инстанции». Волею случая, который в той или иной степени присутствует в судьбе каждого исследователя, нами были тщательно изучены труды по истории Смутного времени графа Сергея Дмитриевича Шереметева. О нём и его научном методе подробно изложено в «Посвящении». Здесь же авторы стремятся обратить внимание читателя на следующие обстоятельства:

– Шереметев имел возможность использовать материалы архивов, как государственных, так и частных;

– обширная переписка графа, по счастью, во многом сохранившаяся, позволяет выявлять круг его адресатов, среди которых были и профессиональные историки, в разной степени, направлявшие его исследования.

В заключении, многоуважаемый читатель, хотелось бы обратить Ваше внимание на то, что в художественном тексте книги почти нет вымышленных имён и персонажей. В подавляющем большинстве своём все они принадлежат персонам, выявленным графом С. Д. Шереметевым в ходе его многолетних архивных поисков. Да и канва повествования принадлежит его перу.

Так к какому же жанру принадлежит книга? Скорее всего, жанр этот – ЭССЕ. В текст книги введены разговоры графа с некоей собеседницей. Но и в данном случае в уста Сергея Дмитриевича вложены были только его слова, взятые из писем. Авторам показалось важным для осмысления происходящих событий внести в текст книги его научное обоснование и объяснение.

Предисловие и посвящение

Граф Сергей Дмитриевич Шереметев (1844–1918.) по праву своего рождения занимал высокое положение в обществе и достиг значимых постов. В 1884 году он выходит в отставку в чине генерал-майора и переходит на гражданскую службу действительным статским советником. Дальнейшая его жизнь, вся без остатка, была посвящена любимому делу: охране памятников истории и культуры; их изучению и популяризации; служению тем идеалам, которые он находил главнейшими.

В 1885 году московское дворянство избирает его на два срока своим предводителем. В 1900 году Сергей Дмитриевич становится председателем Археографической комиссии. Опыт отбора материалов и подготовки их к публикации граф приобрёл, работая ещё в Обществе любителей древней письменности, членом которого он состоял с 1888 года. Общество ставило своей целью издания «памятников древней письменности и культуры» и тем самым способствовало введению в научный оборот малоизвестных текстов.

Работал граф и в Обществе ревнителей русского исторического просвещения, членами которого были многие известные ученые-историки того времени.

Надо сказать, что интерес к истории у графа Шереметева появился еще в детстве, чему немало способствовал его учитель – Михаил Петрович Мосягин. Под его руководством был составлен список книг для чтения по истории, и этой привычке – читать исторические исследования – граф оставался верен всю жизнь. Когда же интерес его сосредоточился на Смутном времени, то самым внимательнейшим образом им вновь были перечитаны труды историков по этой проблематике. К тому времени историография Смуты была представлена именами таких исследователей, как: Карамзин, Соловьев, Ключевский, Бестужев-Рюмин, Костомаров, Иловайский, Иконников, Платонов…

Для того, чтобы глубже проникнуть в научный метод исследователя С. Д. Шереметева, постараемся обратить внимание на различия в понимания явлений Смуты у предшественников и современников графа.

Первые профессиональные русские историки – В. Н. Татищев и М. М. Щербатов при описании событий Смуты следовали летописной традиции и летописным свидетельствам (Скрынников Р. Г. Социально-политическая борьба в русском государстве в начале XVII века. Л. 1985. С.3.). Татищев, в основном, цитировал произведения XVII века, созданные «в пику» Годунову его противниками, близкими к Романовым. Его работа представляет собой полноценную компиляцию. На этом фоне исследование М. М. Щербатова – значительный шаг вперед. Несмотря на то, что работа Щербатова носит характерное название: «Летопись о многих мятежах и о разорении Московского государства от внутренних и внешних неприятелей и от многих тогдашних времен многих случаев, по преставлении царя Ивана Васильевича… собрано из древних тех времен писаниий» (Спб., 1771.), автор сделал попытку указать причины социальных катаклизмов конца XVI века. Исследование Щербатова выходит на новый уровень понимания Смуты (у Татищева это лишь «безумная распря знатных шляхетских родов»), для него это «буйство народное», причиной которого прямо называется политика закрепощения времен Бориса Годунова. Эту же мысль высказал в свое время и Татищев, но у него она не получила дальнейшего развития и «потерялась» среди борьбы за власть и влияния на слабовольного царя. Щербатов также более критично подошел к анализу летописных свидетельств. Однако летописные данные по-прежнему оставались главным источником не только фактов, но и оценок. Преобладание летописной традиции не может, тем не менее, помешать считать эти два подхода первым научным опытом исследования эпохи.

Н. М. Карамзин в своем исследовании Смуты в рамках «Истории государства Российского» не видел сколько-нибудь закономерных причин в выступлении народа и казачества, однако, в качестве причины событий отмечал болезнь («разврат») общества в целом «от черни до вельможного сана» (Карамзин Н. М. история государства Российского, т. 12 Спб. 1843, С.15.). Щербатов разумел под причинами Смуты сугубо экономические аспекты (аграрную политику правительства, не принятую ни дворянством, ни крестьянством, ни боярством). У Карамзина же на первый план выходило «худое происхождение» Годунова, помешавшее ему стать подлинным царем в глазах народа, узурпаторский характер его власти, а также и внешний фактор – стремление соседей Московии к ее ослаблению всеми возможными средствами. Вмешательство внешних врагов Карамзин считал главной причиной Смуты.

Абсолютно новую трактовку событий Смутного времени предложил С. М. Соловьев. Отбросив «экономические посылки» народных волнений, поставленные на первый план Татищевым и Щербатовым, автор принципиально отошел также и от Карамзинского подхода к изучению этого явления. Господство внешнего фактора он заменил тезисом о плохом состоянии общественной нравственности накануне событий Смуты и о поврежденных нравах – главной её причины. Годунов, сам человек болезненно подозрительный, мелкодушный и боязливый, уже олицетворял, по мнению Соловьева, возможность начала социальных катаклизмов. Подобная же болезнь «прикинулась и развилась во всем общественном теле, потому что тело это заключало в себе множество дурных соков. Борьба между князьями за волости сменилась борьбою государей московских… Борьба эта достигла до ужасных размеров в царствование Грозного. Водворилась страшная привычка не уважать жизни, чести, имущества ближнего, сокрушение прав слабого перед сильным…» (Соловьев С. М. Об истории Древней России. М. 1997. С. 280–281.).

Кроме того, развитие конфликтов в московском обществе изучаемого периода благоприятствовало еще одно, указанное автором обстоятельство – стремительное становление и развитие со второй половины XVI века казачьего сословия. Казак виделся Соловьевым как «беглец… из общества», который не мог «согласить своих интересов с интересами государства» (Там же. С. 282.), постоянно действуя вопреки этим интересам. Казак здесь – некий социально-психологический тип. Обладатели «казацкого характера», недовольные своим состоянием примкнули к вступившим в пределы страны «украинцам». Смута, считает автор, была выгодна людям такого рода с их «противуобщественным» бытом. Потому Смута у Соловьева может быть рассмотрена как борьба двух начал – общественного и антиобщественного, борьба земских людей – собственников, заинтересованных в стабильности, с «казаками» – людьми безземельными и «бродящими», стремящимися к жизни за счет общества. Подвергнув резкой критике теорию о закрепощении, как причине Смуты, Соловьев отмечал локальность крестьянских бунтов, нежелание крестьян самостоятельно противостоять деструктивной силе казачества, и, в то же время, нежелание большинства принимать ценностей казацкого быта…

Если рассмотреть концепцию Смуты этого автора в свете его общей теории русской истории, которая легла в основу «государственно-юридической школы», то Смутное время – один из рецидивов пережитков родового строя, когда каждый человек по-прежнему ощущал себя не членом общества, а «особе», в то время, как внешне процесс государственного строительства казался завершенным. Последние события Смуты стали первым этапом процесса формирования подлинного государственного общества, который завершил уже Петр I.

Для русского общества и народа последствия Смуты занимают центральное место в трудах двух крупнейших последователей Соловьева – В. О. Ключевского и С.Ф, Платонова.

Ключевский в своем «Курсе русской истории» применил новые подходы к событиям Смутного времени, предложив сместить акценты в сторону изменения характера взаимодействия государственных институтов (прежде всего, царской власти) и обществом нового типа, нарождающимся в России. Автор видел своей задачей «обзор событий Смутного времени в их последовательном развитии и внутренней связи» (Ключевский В. О. Курс русской истории. М. 1904. С. 285.). Так была создана стройная концепция «постепенного вхождения в Смуту всех слоев тогдашнего московского общества».

Исследование Ключевского опирается на исторические источники и документы – от приговора Земского Собора 1598 года до крестоцеловальной записи 1606 года. Далее автор рассматривает и цитирует договор 4 февраля 1610 года. Главным объектом его исследования становится развитие политических институтов на фоне эволюции русской политической мысли.

Деятельность боярства в первые годы после смерти Федора Ивановича заложила, по мнению Ключевского, фундамент будущих потрясений. Главным же толчком к общественно-политическому кризису стало насильственное пресечение правящей династии и узурпация трона, с одной стороны, а с другой – обнаружившаяся со временем полная неготовность тогдашнего московского общества к новым политическим реалиям. Обстоятельства вытесняли представление о царе, как о хозяине всей земли, о поголовном «холопском» статусе всего населения страны, устанавливая почву для нового понимания ситуации. Приходило осознание того, что не может быть государства без народа; взамен старому стереотипу, что государство может быть без народа, но не без царя.

Одновременно с этим фактором, Ключевский отмечает и другие, подготовившие почву для социального взрыва. Это – тяжелое экономическое положение после царствования Грозного, политические устремления боярской верхушки, несправедливое распределение государственных повинностей, порождавшее социальную рознь. К ним также относится плохое состояние «общественное нравственности», прямым олицетворением которой был в глазах современников образ действий самих верховных правителей, начиная с Ивана IV.

Ключевский, как человек своего времени (времени конституционных мечтаний интеллигенции), особое внимание уделял метаморфозам политического сознания людей эпохи. Во-первых, одной из причин Смуты он видел отсутствие у «выбранного царя» – Годунова – желание дать какую-либо «запись», ограничивающую его власть. Во-вторых, итогом событий рубежа XVI–XVII веков является не только появление новой династии, но также и изменения в мировоззрении – формирование представлений об обществе, как о неотъемлемой составляющей государства, прекращение отождествления государства и персоны царя. Политическими последствиями Смуты автор считает расстройство системы местничества и, как следствие этого, изменение структуры общества в целом (усиление роли среднего и мелкого боярства и дворянства, упадок боярства, как политической силы), возрастание (на определенное время, для поддержания авторитета новой династии) роли Земских соборов.

Еще более полно раскрыл сложный внутренний кризис второй половины XVI века, вылившийся позднее в Смуту, С. Ф. Платонов. В отличии от Ключевского, который считал началом Смуты 1605 год, Платонов вёл ёе отсчет со смерти царя Федора, и, в отличие от своих предшественников, особое внимание обратил не на канву событий, а на борьбу родовых группировок при дворе. Потому он и предложил исследование на уровне персоналий и их личные взаимоотношения на фоне различия политических интересов.

Исследование причин Смуты привело автора к мысли о том, что «Смута имела корни в московской жизни, а не была сюрпризом», подготовленным московскому государству «польскими кознями и папской интригой». (Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве. – м.1995, с. 82.). В государстве время переживаемого тяжелого перелома – это конфликт между властью и землевладельческой аристократией, с одной стороны, и конфликт между землевладельческим классом и крестьянством – с другой. Эту проблему поставят во главу угла в советской историографии исследователи: Греков, Корецкий, Маковский, Скрынников, Зимин и др.

Платонов впервые отмечает, как важнейшую черту эпохи, запустение центральных областей вследствие земельной политики «опричных времен»; говорит об особом развитии «украинного» казачества в рассматриваемую эпоху и об особой, скорее отрицательной, его роли в ходе Смуты.

Такие черты времени, плюс династический кризис, стали фундаментальными причинами начала социальных катаклизмов. «Сильное правительство, – пишет Платонов, – могло бы господствовать над положением дел… но лишь только в Москве сменил Грозного царя слабый и больной царь Федор, болезненные процессы в общественном организме стали выходить наружу». (Там же, с.122.)

В целом, Платонов продолжает традиции изучения Смутного времени, заложенные Ключевским. Это касается и общей концепции Смуты, и анализа ее итогов, в качестве которых он называет качественное изменение общественного сознания, отход от традиционного понимания характера царской власти и роли народа в государстве, политическое «поражение» как старой боярской аристократии, так и казачества.

Рассмотренные выше две концепции Смутного времени оказали огромное воздействие на современников. Труд Платонова вызвал ряд положительных отзывов в научных изданиях. В процессе работы автор учитывал мнение и переписывался с другими исследователями, в том числе и с графом Шереметевым. (Платонов С. Ф. Письма С. Ф. Платонова графу С. Д. Шереметеву о Смутном времени. Архив русской истории, 1993, № 3, с. 177–186.)

Рецензенты отмечали, что Платонов не был сторонником внешнеполитического характера самозванческой интриги, как, например, Д. И. Иловайский, и на первый план выдвигал внешнеполитические проблемы, ставшие почвой для социального конфликта. Однако, некоторые историки (среди них на первом месте следует отметить В. С. Иконникова) справедливо замечали отсутствие необходимых для такого полного исследования характеристик основных действующих лиц Смутного времени.

Эту задачу взял на себя и успешно решал граф Сергей Дмитриевич Шереметев. Его работы представляют собой разработку отдельных сюжетов, казавшихся автору ключевыми для той эпохи. Но этим сюжетам присуще то, что, в конечном счете, не хватает практически всем исследователями – психологических портретов деятелей времени и психологической характеристики их поступков. Подробно о работах графа Шереметева о Смутном времени будет рассказано ниже.

В работе Н. И. Костомарова «Смутное время Московского государства» приводится широкий источниковедческий материал, на основании которого автор приходит к выводу, что причину «московской трагедии» следует искать за границей – в Польше и Риме. Там специально был создан Отрепьев с «легендой» достоверно убитого Димитрия, и сам самозванец прекрасно знал, какая у него роль в этом «действе». Внутреннее развитие России, по мнению Костомарова, «вообще идущее чрезвычайно последовательно, но его разумный ход будто перескакивает через Смутное время…», то есть эпоха катаклизмов вовсе не была подготовлена событиями предыдущих десятилетий, а была принесена извне. (Костомаров Н. И. Смутное время Московского государства в начале XVII века: исторические монографии и исследования, кн. П, СПб. 1904.).

С таким взглядом полностью согласен и Д. И. Иловайский. В своей работе «Смутное время московского государства» он прямо называет виновниками кризиса поляков и иезуитов. Смута в его представлении – «адский замысел против Московского государства» (Иловайский Д. И. Смутное время Московского государства. М. 1894, с. 3.). Самозванство он представляет как главную черту времени, а «заводчики» ее в России – Мнишки, Вишневецкие и Сапеги. «Идея самозванства витала в воздухе – как внутри Московии, так и за ее пределами».

Другое кардинальное отличие концепции Костомарова – это утверждение, что Смута ничему не научила русское общество. «Чаще всего в истории за потрясениями такого рода следовали важные изменения в политическом, общественном и нравственном строе той страны, которая их испытала. Наша смутная эпоха ничего не изменила, не внесла в государственный механизм, в строй понятий, в быт общественной жизни, в нравы и стремления… Таким образом, рассмотрев разные стороны русской жизни, мы приходим к заключению, что смутная эпоха не произвела коренного переворота во внутреннем мире исторической жизни русского народа и русской земли…» (Костомаров Н. И. Указ. соч. С. 779.). Тезис этот довольно спорный, однако же внешние влияния (им уделял и особое внимание и С. Д. Шереметев) в эпоху Смуты интересовали многих исследователей, и точка зрения на нее, как на привнесенную извне, нашла признание у некоторых исследователей, кроме названных (в частности, у И. С. Беляева).

Ближе всех к пониманию и изучению событий Смутного времени позиций, близких С. Д. Шереметеву, стоял К. Н. Бестужев-Рюмин, автор «Русской истории». Одна из глав этой работы была посвящена проблемам рассматриваемой эпохи (Бестужев-Рюмин Н. К. Русская история, гл.10 «Обзор событий от смерти царя Ивана Васильевича до избрания на престол Михаила Федоровича Романова» Журнал Министерства народного просвещения, 1887, №№ 7,8.). Исходя из представлений о закономерности кризиса конца XVI – начала XVII вв. автор пишет: «…в беглецах в пограничную Северскую землю и в казаках разных наименований… было уже готовое войско… Новый порядок только еще создавался в русской земле, еще не примирились с ним окончательно те, кто не успел забыть старого… боярство ожило в своих надеждах ввиду возможного пресечения династии… В старых вечевых городах… ожили старые предания… Правительство Годунова было непрочно, выбор Годуновых на царство хотя и свершился в самых торжественных формах, но в полную искренность выбора едва ли многие верили…» (там же, с. 94.). Наряду с внешними факторами (благодаря особым отношениям с Польшей, Швецией и Австрией) была создана взрывоопасная ситуация, «…но для успеха всех этих разнообразных стремлений… необходимо найти общее знамя. Таким знаменем мог стать только представитель старой династии…» (там же, с. 95.).

Бестужев-Рюмин выдвигал на передний план две основные, на его взгляд (а также и на взгляд С. Д. Шереметева), проблемы в исследовании эпохи – события 1591 года в Угличе, а также связанный с нею вопрос о происхождении и личности Димитрия (самозванца?).

Особым «мотивом» в историографии Смутного времени является переписка исследователей-единомышленников. Например, граф С. Д. Шереметев в процессе работы обращался за помощью в архивных розысках к Н. К. Никольскому – одному из крупнейших исследователей истории монастырей, в том числе и Севера России, автору книги «Кирилло-Белозерский монастырь и его устройство во второй четверти XVII века». Это был запрос о дьяках Огурцове и Истомине. Ответ на этот запрос должен был заложить фундамент под новую гипотезу (Никольский Н. К. Письмо Н. К. Никольского графу С. Д. Шереметеву о дьяках Кирилло-Белозерского монастыря Огурцове и Истомине 8 июля 1893 года. Архив русской истории, 1995, вып. 6. Cc.170–180.). Еще одним корреспондентом графа Шереметева был И. С. Беляев, который занимался архивными поисками документов Смуты, особенно по Угличу. Беляев разделял сомнения графа в правоте официальной версии о судьбе царевича Димитрия. (Беляев И. Д. К вопросу о смерти царевича Димитрия. Русская старина, 1913, № 4.). Огромный интерес вызывает и переписка С. Д. Шереметева с Н. К. Бестужевым-Рюминым (Н. К. Бестужев-Рюмин Письма Н. К. Бестужева-Рюмина С. Д. Шереметеву о Смутном времени. – СПб., 1898.).

«Письма…» были написаны в период с 1892 по 1896 год, в самый разгар подготовки С. Д. Шереметевым своего труда по угличским событиям и позволяют нам определить ход и динамику процесса исследования. В конце концов, Бестужев-Рюмин принимает концепцию графа, однако в переписке предлагает ему ряд своих вопросов, в том числе и о роли патриарха Филарета в Тушине.

Ответам на них посвящено «Угличское событие», написанное с благословения Бестужева-Рюмина, отмечавшего, что «путь, выбранный Вами, самый надежный. Если до сих пор Смутное время оставалось книгой за семью печатями, то причиной было отсутствие детальной разработки; в такой разработке на первом плане стоят взаимные отношения деятелей, разумеется, на общих основаниях условий времени…» (Н. К. Бестужев-Рюмин. Письма Бестужева-Рюмина С. Д. Шереметеву о Смутном времени. – СПб., 1898. С. 8.). Этот методологический посыл был в полной мере реализован графом в своих трудах…

С. Д. Шереметев, современник расцвета «государственно-юридической школы», по своим методологическим взглядам и манере исследования был близок к М. П. Погодину. Его исследования отличали психологизм, личностный подход к описанию исторического процесса, основным объектом его разработки становились судьбы людей на арене исторических событий. Отсюда и проблематика его работ о Смутном времени, где нет целенаправленного стремления рассмотреть социальные процессы, политическую борьбу. Правда попытка такого рода, естественно, просматривается, но она не является главной в исследовании). Здесь нет и оценки глобальных сдвигов в общественном сознании и в истории государственных институтов (как у Ключевского, Платонова), а есть стремление разобраться в психологии поступков героев Смутного времени.

Несомненно, самым масштабным трудом графа Шереметева стало, так и не увидевшее свет «Угличское событие» (РГАДА, ф.1287, дд. 4410–4424.) в двадцати четырех томах. Здесь автор на архивных материалах, краеведческих и биографических данных о представителях крупнейшей поместной дворянской аристократии – Романовых, Шуйских, Мстиславских и их многочисленных родственников, а также на глубоком исследовании событийной канвы Смутного времени в центре и на окраинах государства, приходит к обоснованию новой гипотезы о судьбе царевича Димитрия в 1591 году.

В этом контексте очень важна одна из магистральных работ Шереметева «От Углича к морю Студеному». Здесь автор прослеживает связи Углича с северными областями Московского государства – Беломорьем, побережьем Северной Двины, Вологодской землёй (Шереметев С. Д. От Углича к морю Студеному. Старина и новизна, кн.7, Спб. 1904, с. 200.).

Через судьбы и родственные связи двух непосредственных современников событий в Угличе – Ивана Пашина и Василия Буторина, посадских людей, чьи фамилии упоминаются в «Следственном деле…». Автор прослеживает их перемещение на север страны после достопамятных событий 1591 года. Далее исследователь также обращается к непосредственной политической связи Углича с Антониево-Сийским монастырем и прилегающими к нему владениями… «Сложное и загадочное Угличское событие… побуждает искать других путей, других „беспристрастных“ показаний, вопрошая даже землю, ради некоторого частного освещения отдельных событий Смутного времени. Такая детальная разработка признана покойным профессором Бестужевым-Рюминым», как объективное исследование (Шереметев С. Д. От Углича к морю Студеному. Старина и новизна, кн.7, Спб. 1904. С.200.). Эта фраза, по нашему мнению, является квинтэссенцией методологии Шереметева – историка.

Опубликованная двумя годами ранее работа «Царевна Феодосия Федоровна» – наполненное разнообразным исследовательским материалом (прежде всего – дипломатическим) – попытка автора проанализировать расстановку политических сил от смерти Грозного и до событий, непосредственно предшествовавших 1591 г. (опала Шуйских, деятельность Андрея Щелкалова и Федора Романова). Особое внимание автор уделяет внешнеполитическим связям московской аристократии, а также впервые акцентирует внимание на исследовании «женских влияний» на политику московского двора, в частности, на ролях Ирины Годуновой и Марии Скуратовой – жены царского шурина (Шереметев С. Д. Царевна Феодосия Федоровна. – СПб.,1902.).

Генетически близка к этой работе – «Ближняя дума царя Федора Иоанновича». Это еще одна попытка на основе биографического подхода рассмотреть политическую ситуацию накануне 1584 года (смерти царя Ивана Грозного), определить, почему верх одержали именно Годуновы и Романовы, а Нагие и Бельские оказались не у дел и были удалены из Москвы. Рассматривая истории родственных связей между членами Ближней Думы, Шереметев делает вполне обоснованные выводы о формировании родовых группировок при дворе, уже ко времени смерти Грозного, готовых вступить, в случае необходимости, в борьбу за власть. (Шереметев С. Д. Ближняя Дума царя Федора Иоанновича. – СПб., 1910.). Примыкает к этой группе и исследование «По поводу родословия Нагих».

Психологизм и личностный подход Шереметева – историка ярко проявляется в еще одной группе трудов, куда можно отнести «Василия Ивановича Шуйского», «Тушинцев» и «Расстригу». Последняя работа так и не увидела свет, видимо, из-за слишком смелых идей.

«Расстрига» (неопубликованная работа, РГАДА, ф. 1287, д. 4449.) полностью посвящен попыткам автора исследовать психологический облик одного из главных творцов Смуты, человека, по мнению автора, безусловно, неординарного и смелого. Задвинув на периферию исследования внешнюю канву событий, автор по-новому пишет исторический портрет человека, царствовавшего в Москве в 1605–1606 гг. и окружавших его людей, прежде всего Филарета, Андрея Щелкалова, Афанасия Нагого, Марии Нагой, Марины Мнишек и др.

Большинство работ графа, посвященных Смутному времени, стали составными частями его глобального труда «Угличское событие». Работа еще до своего выхода ожидалась с огромным интересом в обществе и среди историков-профессионалов, так как от нее ждали и нового комплекса материалов, и нового истолкования уже известных событий и фактов. Этот труд – логическое завершение десятилетних изысканий и еще одна попытка «заполнения белых пятен русской истории» – именно в этом Шереметев видел основную задачу профессионалов. (Шереметев С. Д. О задачах русского историка. РГАДА, ф. 1287, оп.1, д. 3240.).

Граф уделял большое внимание и сюжетам Семибоярщины (в работе 1906 года «Заметки по поводу Семибоярщины» автор тщательно разбирает ее состав и судьбу ее членов и опровергает стремление историков навесить на них ярлыки изменников). Часть работы он посвящает также личности Расстриги. Одной из задач историка он называл «оправдание личности Расстриги и установление его подлинности, так как под наслоением клевет, подтасовок, подлогов скрывается тайна, освещающая весь последующий ход истории». К примеру, Шереметев считал, что личность Петра I получила бы совсем иное толкование, а переход из истории средневековой Руси в Новую историю России не был бы столь резким, если бы благоприятные обстоятельства оставили на троне «законного государя» (РГАДА, ф. 1287, оп.1, д.70, л.161.).

Фигура Расстриги выбрана не случайно – это еще одно «белое пятно» русской истории. Сомнение по поводу происхождения этой личности выражали многие историки, начиная с Миллера и Карамзина – до Погодина и Костомарова (который особо отмечал слишком слабую изученность темы и недостаток материалов для того, чтобы делать окончательные выводы и склонялся к той или иной точке зрения).

Своими изысканиями по истории Смуты Шереметев привлек к себе внимание исторического сообщества. Ходом его разработок интересовались В. О. Ключевский (особенно отмечавший новизну методологического подхода графа к исследованию) и С. Ф. Платонов, лично знакомые с графом, а также авторы крупных исследований о Смуте – В. С. Иконников и К. Н. Бестужев-Рюмин – крупнейшие историки конца XIX века.

Смуте посвящено около десяти работ Шереметева. Все они, как отмечалось выше, закладывали фундамент для воплощения одной цели – создания глобального труда о судьбе «убиенного царевича». Непосредственно по 1591 году им было опубликовано «По поводу родословия Нагих» и «От Углича к морю Студеному». Напомним, что два же основных его труда – «Расстрига» и «Угличское событие» так и не увидели свет при жизни автора.

Разрабатывая собственный метод исторического исследования, Шереметев многое почерпнул у своего современника – М. П. Погодина, прежде всего, стремление объяснить исторические события влиянием субъективных причин. Если реформы Петра I Погодин объясняет как следствие династического кризиса начала XVII века, то для Шереметева практически вся предыстория Смутного времени находится в зависимости от родственных, семейственных и дружественных связей.

Тот и другой придерживались мнения, что история – «целый курс психологии в лицах», в котором первостепенное значение отдельные сильные личности, получившие право называться историческими. Исходя из этого, граф очерчивает круг людей, которые сыграли подлинно важную роль в таинственной судьбе царевича Димитрия. С этих же позиций он рассматривает и состав Ближней Думы при Федоре Иоанновиче, рассуждая о каждом из её членов, исследуя их деятельность в соответствии с положением при дворе, в обществе и в глазах Ивана IV.

Шереметев-историк считал необходимым изучение родственных связей, благодаря которым удалось бы определить круг персон из «угличской обстановки» царевича и тех моментов в ее развитии, которые привели к катаклизмам в Русской государстве рубежа веков.

Смутным временем Шереметев занимался не одно десятилетие, изучая различные аспекты этого периода истории. Однако в главной теме исследования точка поставлена так и не была. Старший сын графа в своем дневнике приводит свидетельства об огромном интересе историков, занимавшихся этой проблемой к исследованиям отца, к тем архивным материалам (в том числе и польским), которыми он обладал. Бестужев-Рюмин высказал мысль, что если бы Карамзин, Костомаров или Соловьев обладали бы этими материалами, то вся история 1591 года предстала бы в другом свете. (Шереметевы в судьбе России. Сост. А. Алексеева, М. Ковалева. М. 2001. С. 250.).

Так в чем же ценность трудов С. Д. Шереметева? На наш взгляд, актуальность его исторических «штудий» может состоять в том, что написанные более, чем сто лет назад, они не затерялись среди трудов отечественных и зарубежных историков, а наполнили новым содержанием важнейшую страницу истории России, которая именуется «эпохой первой русской Смуты».

2018 год – год столетия со дня кончины графа Сергея Дмитриевича Шереметева. Этот прозорливый и талантливый исследователь достоин того, чтобы память о нём и его трудах сохранилась в памяти благодарных потомков, грядущих поколений россиян, любящих и изучающих историю своего Отечества.

Глава 1

Скрещенье судеб

(1591–1598 гг.)

Король и шут – Различные портреты.

Два образа – лицо лихой поры.

Россию, преступившую заветы,

Тогда терзали «тати» и «воры».

Два образа – один открыт и грозен,

Другой же – шут, но ухищрит врага.

Один красив – трагично благороден.

Другой с ним схож, но первому – слуга.

Один – с венцом, и в воинском доспехе,

Со взором рыцаря, с печалью на челе.

Другой – казак в епанче, «для потехи»

Навесил саблю, сам «навеселе».

Но их двоих судьба соединила,

Опутав Смутой, явью замутив.

В России помнят; Смута ворожила,

Царя вором лукаво подменив.

Дементий Климентьев, 2017

Долгая прелюдия русского перегрева (1591–1601 годы)

В полдень мая в 14-й день 7099 года от Сотворения миру (1591 год по Рождеству Христову) дородный и широкоплечий в тёмно-вишнёвом кафтане, подпоясанном кушаком, старший дьяк государевой Дьячей избы города Углича Михаил Битяговский степенной походкой, многоопытного служилого человека вышел на высокое крыльцо своего дома. Оборатясь в сторону золотых крестов кремлёвского Спасского собора, наложил три раза крестное знамение на себя и тяжело вздохнул. Покачав головой и расправив усы, стал спускаться вниз, и, поскрипывая ступенями крыльца, прошёл на конюшню. На дворе сиял тёплый, яркий, майский день. В прохладной полутьме, пропахшей конским потом, навозом и сеном конюшни, негромко фыркали лошади, и слышен был храп спящего человека.

– Филиппка, иде ж ты? А ну ка, подь суды! – повелительно, но негромко позвал дьяк, обращаясь к своему холопу-конюху.

Храп прервался. Где-то в глубине тёмного помещения невысокий человек вскочил со своего ложа и бегом направился к выходу.

– Зде ся, аз господине, – покорно отвечал конюх, появившись в просвете воротного проёма и стряхивая клоки сена со своей вихрастой головы. Заискивающе, виноватыми, заспанными мутновато-синими глазами вперился в Битяговского.

– Всё спишь днём. Плетей бы табе! Благо, што лошадушек блюдёшь и холишь, а то бы задал, – без угрозы в голосе, и даже почти по-доброму произнёс дьяк.

Виноват, господине, устал аз. Всю то ноченьку не спал, за лошадками доглядывал и буланому нашему копыта стриг и опиливал. Припадать стал буланый на правую переднюю, – оправдывался конюх.

– Это ты Филиппка, молодец, своё дело знашь, но сиречь о другом, важном деле побаим с тобою, – переходя на шёпот, промолвил Битяговский. – Что вчерась я тобе наказывал, сполнил? Возок-то двухосный, крытый льняной материей, готов ли? – уже серьёзно и тихо спросил дьяк.

– Готов, господине, и две лавки в возке том устроил, и сена настелил. И припасу съестного две сумы с караваями, да с соленьями, да с другой снедью, да два горшка с кашею утресь принёс с поварни и всё уложил дальнего пути для. Всё как велено исделал, – отвечал, полушёпотом холоп, кланяясь.

– Ладно, Филиппе. Поидем ка, дозрим возок, – одобрительно молвил дьяк.

Они вышли на свет и молча прошли на задний двор за конюшню. Пыхтя, поднявшись и влезая внутрь, дьяк внимательно осмотрел крытый возок. Там действительно устроены были две прочных невысоких лавки, лежал ворох свежего пахучего сена, а в задней части возка стояли две сумы и два глиняных горшка, закрытые крышками и присыпанные сеном. Проверив всё, дьяк спустился с возка и, ухватив за ободы колёс, обеими дланями, покачал их.

– Всё проверил, господине. И ступицы жиром добре смазал, и шкворни новые забил, и оглобли осмотрел, и упряжь конскую самую лутчую подобрал. А возок-то добрый, лёгкий, двуосный. С тройкой кóней и сто вёрст пробегит не заметишь, – приговаривал Филипп, видя, что господин всерьёз проверяет порученное дело. Бывало за ним такое нечасто, ибо доверял своему конюху.

– Добре, добре, Филиппка. А пять сотен вёрст пробегит энтот возок? – спросил дьяк.

– И тысячу вёрст пройдет, господине, – отмолвил холоп, – крепкий возок.

– Твои слова, да ко Господу. Таперь ко запрягай в енти оглобли нашего лутшаго вороного, да пристяжными молодых жеребцов к яму – серого, да гнедого с белыми бабками, – велел Битяговский.

– Для какого ж важного дела, государь мой, таких добрых кóней велишь впрягать? – с удивлением спросил конюх.

– Ты, Филиппе, исполняй, како табе велено, да не спрашивай. Запряжёшь, доведи мне, – велел дьяк и ушёл в дом.

Через четверть часа конюх уже исполнил веление господина, доложил ему и в ожидании ждал возле возка. Дьяк пришёл быстро. Внимательно осмотрел упряжку, а затем молвил:

– Нынче же, Филиппка, возьми с собой на поварне мёду для сугрева, скажи там, что де я велел. Следом доставь энтот возок на нашу лесную заимку, што близ лесной дороги на Большое Село. Как доберёшься до заимки, затаись и жди. Приидут на заимку нужные людишки посацкие – Ивашка Пашин и Васька Буторин, ты ж знаешь сих.

Конюх утвердительно махнул головой. А Битяговский продолжал:

– Они ж тобе всё поведают. С ими ж пожди исчо, приидут туды ж и людишки от Афонасия Нагого. Ино Ивашка да Васька опознают сих, и договорятся с ими, отдашь им возок и лошадушек. Но, еже ли что заметишь по дороге недоброе, возвращайся назад и доведи мне. Да, гляди ж, час – другой прибежит с кремлёвской конюшни от Нагих – Васька Недорез со товарищи, дак выведи ему восемь добрых лошадей. Пусть ведёт с собою…

– Исполню, как велишь, господине, – тихо отвечал холоп.

– Вот табе кошель с серебром. Ежели какая беда случитца со мною во Угличе, будет энто в награду табе, мой верный слуга, – негромко произнёс дьяк и вложил в руки холопа тугой кожаный мешочек с серебряными монетами.

– Благодарствую, государь мой, – с поклоном молвил холоп.

– А как заберёт Васька лошадей, не медли, Филиппе, езжай ко, не откладывая. Благослови тя Господи, – произнёс дьяк, крестя своего слугу.

Через полчаса, на двор к Битяговскому приехали верхом два человека. Один из них – крепкий, широкоплечий, голубоглазый, с чубом пшеничных волос, назвался Василием Недорезовым. Филипп вывел им восемь лошадей и те увели их с собой в поводу.

А следом крытый возок выехал со двора Битяговского и направился по дороге на северо-восток от Углича.

* * *

Посол королевского двора ея величества Елизаветы – королевы Англии Джером Горсей мая 15 дня того же года находился в Ярославле по делам Ост-Индской торговой кампании. Послан он был туда самим государем Всея Росии Феодором Иоанновичем и Боярской думой. В Ярославле тоже было неспокойно, люди из черни собиралась в кучи и что-то громко обсуждали, потрясая дрекольем. Уже в полдень на посольский двор с тревожною вестью прискакал гонец, извещавший, что во Угличе гремит колокольный сполох и всё простонародье взялось за оружие, да избивает государевых людей. Смутная тревога овладела душами обитателей аглицкого подворья в Ярославле. Ещё не свечерело, как Горсей приказал своим слугам, немедля закрыть ворота двора на крепкие засовы и замки, вооружиться холодным оружием, зарядить мушкеты и пистолеты. Ночь настала тревожная и беспокойная, ибо в городе вспыхнули пожары. Хмельная чернь поджигала дворы и лавки ненавистных купцов и государевых чиновных людей. Сполохи огня и зарево метались по городу и их вспышки гасли в окрестных далях. Резко пахло гарью и дымом. Никто на подворье не сомкнул глаз. Джером приказал слугам стрелять за частокол без предупреждения в каждого, кто появится с факелом, с охапкой сена или хвороста.

О событиях той страшной, мятежной и таинственной ночи Горсей написал спустя несколько лет уже у себя на родине:

«Царь и совет отослали меня на время в Ярославль… Ночью я поручил свою душу Богу, думая, что час мой пробил. Кто-то застучал в мои ворота в полночь. Вооружившись пистолетами и другим оружием… я и мои 15 слуг подошли к воротам… „Добрый друг мой, благородный Джером, мне нужно говорить с тобой“. Я увидел Афанасия Нагого… „Царевич Дмитрий мёртв, дьяки зарезали его около 6 часов, один из слуг признался на пытке, что его послал Борис, царица отравлена и при смерти, у неё вылезают волосы, ногти, слезает кожа. Именем Христа заклинаю тебя; помоги мне, дай какое-нибудь средство. Увы! У меня нет ничего действенного“. Я не отважился открыть ворота, вбежал в дом, схватил банку с чистым прованским маслом и коробочку венецианского порошка… Я отдал всё через забор и он ускакал прочь».

Ко всему прочему Горсей передал Афанасию Нагому ещё и полновесный мешочек с золотыми и серебряными монетами. Правда, по определённым причинам, связанным с этикетом и секретами дипломатического характера Горсей о том не упомянул. Это было последнее официальное свидетельство об Афанасии Нагом – старшем дяде царевича Димитрия по материнской линии. Афанасий навсегда исчез с политической арены Московского государства. Однако существует очень большая вероятность того, что он бежал на север и, благодаря преклонному возрасту своему, принял монашеский постриг в одном из монастырей Беломорья.

* * *

Cобытия прошлых лет

В 1586 году от Рождества Христова умер давний враг России Польско-Литовский король Стефан Баторий. В польско-литовском сейме[1] воцарилась смута, так как католическое духовенство, шляхта и магнаты не смогли сразу договориться о достойном претенденте на трон. В Речи Посполитой началось междукоролевье. В 1587 году в сейме сторонниками сильной русско-литовской партии был поднят вопрос о государственной унии Речи Посполитой с Россией. Малолетний царевич Димитрий Иоаннович был выдвинут претендентом на польско-литовский престол[2]. Но древний род князей Шуйских, даже более знатный, чем род московских князей из династии князя Даниила Московского, также предложил своего кандидата в короли Речи Посполитой. Уверенно и смело повели себя князья Шуйские тогда на Москве. Не в первый раз Шуйские возглавили княжеско-боярскую оппозицию верховной власти в России. Но хорошо помнили бояре и княжата кровавые годы царской опричнины и страшно боялись её повторения.

«Привела ли опричнина к серьёзным изменениям в социально-политической жизни Московского государства? Нет. Система чрезвычайных мер, вызванных противоборством царя и высших родов титулованной аристократии, разожжённая нуждами войны, она проводилась в жизнь непродуманно, драконовскими способами. Большой кровью приправленная, на ходу перекраиваемая, опричная реформа была попыткой переделать многое; отступив от первоначальных своих замыслов сначала в 1570-м, затем в 1571-м, а окончательно в 1572 году, Иван Васильевич кое-что сохранил за собой; это „кое-что“ продержалось до середины 1580-х. И даже укрепление единодержавия и самовластия царского, достигнутое в результате опричнины, не столь уж очевидны. Личная власть Ивана Грозного – да, укрепилась несомненно, если сравнивать с 40 – 50-ми годами. Но увеличилось ли поле власти для его преемников на русском престоле? Прямых доказательств этому не видно» – пишет по этому поводу историк Д. М. Володихин[3].

Вероятно потому, и «почил в Бозе» первый русский царь Иоанн IV, прозванный Грозным, «не своею смертию» на пятьдесят четвёртом году жизни. «18 марта 1584 года царь Иван IV Грозный умер. В свои неполные 54 года этот человек, несомненно одаренный, жестокий и маниакально подозрительный, выглядел глубоким стариком, развалиной. Сказались долгие годы борьбы, страха, расправ и покаяний, пьяных оргий. Ночные страхи и кошмары, болезни и переживания довели его до крайности – все тело распухло, глаза слезились, руки тряслись. Люди, окружавшие трон, трепетали перед ним, но плели интриги; поговаривали, что они-то, и помогли ему уйти в мир иной – подложили в пищу отраву», – утверждают историки А. Н. Сахаров и В. И. Буганов[4].

Однако то, что пятидесятилетний царь «выглядел глубоким стариком, развалиной», ни коим образом не является следствием, того, что «сказались долгие годы борьбы, страха, расправ и покаяний, пьяных оргий». Уважаемые авторы, вероятно, без умысла, но передёргивают логику событий, связанных со смертью первого русского царя. А логический ход событий свидетельствует, что «все тело царя распухло, глаза слезились, руки тряслись», вероятно, потому, что он был отравлен. И действительно одно из последних вскрытий гробницы Иоанна Грозного и взятие пробы состава костной ткани подтверждает, что царь был отравлен медленно действующим ядом – вероятно мышьяком или ядом, составленным на его основе. Такой же участи удостоился и его сын Иоанн Иоаннович, смерть которого впоследствии большинство отечественных и зарубежных историков трактовало, как сыноубийство в приступе ярости.

Смиренный и богомольный царь Феодор Иоаннович временно устраивал могучую боярско-княжескую элиту, ибо старался примирить овец с волками и шёл на уступки знатным родам. Но не иначе, как с 1587 года в Москве зрел заговор, возглавляемый князьями Шуйскими, Голицыными, Мстиславскими, Куракиными и иже с ними. Заговор был направлен на устранение нового претендента на престол – отрока-царевича Димитрия Иоаннович и его окружения. Жестокая борьба за власть развернулась и близ царского престола.

Глава московского правительства хитрый и осторожный Борис Годунов, пользуясь поддержкой царя Фёдора, решительно расправился со своими соперниками – Шуйскими. Большинство из них оказалось в ссылке. Один из лидеров заговора – самый выдающийся, руководитель героической обороны Пскова 1581 года от войск Стефана Батория, князь И. П. Шуйский в той ссылке был умерщвлен. Сторонника Шуйских, митрополита Дионисия, свели с митрополичьей кафедры. Его место занял Иов, ставленник Годунова. Однако, опасность царевичу, жившему с матерью Марией Нагой и всем её небольшим двором в удельном Угличе, не убавилась. На свободе у кормила государственного правления оставались многочисленные, неявные и тайные сторонники или единомышленники Шуйских – представители боярско-княжеской элиты.

Тем временем на польско-литовский престол был избран враг православия и России Сигизмунд – принц крови королевского дома Швеции. Однако, прорусская партия Белой и Малой Руси, противившаяся избранию Сигизмунда, явно оказалась сильной. Литовско-русская шляхта Великой Литвы и Волыни стала оппозицией новому королю. Никакие уговоры, обращённые к прорусской партии в сейме, де «царевич ещё млад», не помогли противникам государственной унии с Россией. Взоры многих видных политических деятелей, предводителей шляхетства, военачальников, магнатов в Литве, в Киеве, в среде Запорожского казачества, среди представителей греческого духовенства, бежавших от османского ига в Речь Посполитую, были обращены на маленького царевича Димитрия.

А между тем в 1590 году обострились отношения английской короны с правительством царя Фёдора. Это заставило царя и Годунова вести активные переговоры с Литвой. Правительства Великого княжества Литовского и России обменялись верительными грамотами. Какие-то тайные переговоры в Вильно вёл от имени царя Фёдора царский гонец Андрей Иванов. В марте 1591 года в Литву отъехало посольство во главе с боярином Михаилом Глебовичем Салтыковым (Кривым). О чём вело переговоры это посольство можно только догадываться. Одно ясно: в Великой Литве хотели достойного преемника на престол Речи Посполитой. Не исключено, что разговор шёл лишь о преемнике на стол Великих князей Литовских! Многие литовские князья чаяли видеть независимым от Польши православное Великое княжество Литовско-Русское, во главе с православным государем.

Вскоре из Нижегородской ссылки возвращён был князь Богдан Яковлевич Бельский. Был в своё время этот Бельский любимцем Ивана Грозного, истовым опричником. В год смерти Грозного царя (1583) недовольный тем, что ему было отказано быть в свите при царе Федоре, он явился в Кремль во главе своих вооруженных холопов и сторонников с требованием привести к власти младшего сына покойного царя – малолетнего царевича Дмитрия, рожденного от Марии Нагой. Боярская дума не пошла ему на встречу и подняла против Бельского столичные низы. В столице ударили в набат – москвичи, дети боярские из южных уездов, приехавшие на службу, со всех сторон бросились к Кремлю. По словам летописца тогда: «Весь народ восколебался». Восставшие собирались «выбить ворота (в Кремле) вон». Из Фроловских (Спасских) ворот выехали бояре и дьяки. Их встретили криками: «Выдайте нам Богдана Бельского! Он хочет извести царский корень и боярские роды». Бельский, видя безвыходность своего положения, велел своими людям сложить оружие. Вот тогда он был взят под стражу и сослан в Нижний Новгород.

* * *

В мае 190… года набережная Фонтанки, ярко освещенная газовыми фонарями, была заполнена отъезжающими каретами. В Фонтанном доме графа Сергея Дмитриевича Шереметева собирались любители и знатоки истории с тем, чтобы обсудить его очередную исследовательскую работу. До слуха прохожих доносились обрывки разговоров участников обсуждения, усаживающихся в кареты:

– Наскоки дилетанта на русскую историю…

– Что-то новое в изучении Смуты…

– Ему позволено из истории сделать приключенческий роман…

– Метод исследования интересный…

– Но ведь документы-то подлинные…

– Ересью попахивает…

Виновник этих разговоров – широкоплечий, дородный мужчина лет шестидесяти, с высоким благородным лбом и седой бородкой, провожая гостей, стоял в вестибюле дома, пожимая руки уходившим. Вот, кажется, и все разъехались… Но нет, в той части вестибюля, которая тонула в полумраке, стояла женщина, будто терпеливо дожидаясь, когда у хозяина дома появится возможность обратить на неё внимание.

– Простите меня, Ваше сиятельство, но я решилась побеспокоить Вас… – вежливо и с просьбой в голосе промолвила дама.

– Слушаю Вас, сударыня…

– Я с огромным интересом выслушала Ваш доклад. Скажу больше, я полностью разделяю Ваш взгляд на события, но хотелось бы уточнить детали, – заинтересованно произнесла женщина.

– Что ж, пройдемте в кабинет, там будет удобнее вести мотивированный разговор, – ответил Шереметев, указуя движением руки на лестницу, ведущую на второй этаж.

Собеседники двинулись наверх, обсуждая что-то по пути. Уже в кабинете граф предложил собеседнице кресло и сел сам за свой письменный стол.

– Скажите, граф, что Вы имели ввиду, говоря о значении личных влияний на события? – неторопливо и явно обдумывая свой вопрос, произнесла дама.

– Да, вопреки известной теории, все зависит от «человеческих связей». Представьте, 1580 год. Одновременно происходит женитьба царевича Феодора на Ирине Годуновой и Ивана IV на Марии Нагой. На свадьбе разгорается местнический спор, перерастающий в свару – Годуновых и Нагих. Эти яростные противоречия помешают сближению двух родов, сыгравших столь заметную роль в последующих событиях, – неожиданно открыто и сразу переходя к теме, отвечал Шереметев.

– Граф, хотя я и не первый год интересуюсь историей, все-таки мало знаю о роде Нагих. Мне кажется он довольно «бледным» на фоне Шуйских, Бельских, Романовых, – высказалась собеседница.

– В этом Вы не правы… Самый старший брат царицы Марии – Афанасий, кстати вместе с Никитой Романовым вел переговоры с польским послом Зборажским в 1581 году, а в это же время в Польше находилось наше посольство в лице князя Дмитрия Елецкого и Романа Олферьева, который был свойственником Нагих, – подметил Сергей Дмитриевич.

– Значит, Нагие всегда были в милости?

– Ни в коей мере! Достаточно вспомнить ссору Ивана IV со старшим сыном. Годунов вступился тогда за царевича. Ему тоже «досталось» от царя так, что пришлось обращаться к врачу. В это время Афанасий и Федор Нагие распространяли слухи, что раны Годунова слишком опасны. Дошло до царя. Он уличил Нагих в обмане. Федор понес наказание, – подчеркнул Шереметев.

– Граф, еще вопрос… Когда же все-таки завязался первый узелок загадочного дела? – с ещё большим интересом спросила дама.

– В 1583 году, когда всплыл вопрос о наследстве Стефана Батория, сложный и жгучий вопрос, уже не раз служивший яблоком раздора между сеймами Польским и Литовским… Наличие в Литве и на Волыни партий, желавших русского царевича, побуждает с особым вниманием следить за сношением Литвы и Московского государства, – абсолютно уверенно констатировал граф.

– А какое значение в данном вопросе сыграла смерть Ивана Грозного? – спросила дама.

– О, она возбудила надежды, приблизила события, ускоряющие развязку… В это время нельзя не усмотреть, как постепенно завязывались отношения и закреплялась связь между единомышленниками с обеих сторон русско-литовского рубежа… Сколько было случаев вести подпольную борьбу, сближаться и подготовлять назревающие события… И все эти столкновения различных интересов и партий, различных семейных и политических групп, постепенно подготовляли двойственную игру, плодом которой явилось появление загадочной личности, смутившей современников и потомков, – с улыбкой и вдохновением в глазах разъяснил Сергей Дмитриевич.

– Граф, то, что Вы говорите – поразительно… Позвольте мне иногда досаждать Вам своим обществом и вопросами? – попросила дама.

– Буду рад, сударыня…

* * *

Холодный и дождливый майский день 1591 года по Р. Х. лишь изредка озарялся проблесками солнца, разрывами небесной голубизны, затянутой темно-синими и серыми лоскутами тяжёлых облаков. Северо-западный ветер гнал нахмуренные облака куда-то на юго-восток. Казалось, что вот-вот и пойдёт снег. А в настоятельских рубленых покоях Сергиевой обители было почти по-зимнему хорошо натоплено, а потому уютно и спокойно. Ярко горели свечи в поставцах и лампады, озаряя большое и свободное помещение. Изразцы печей излучали тепло.

В большой трапезной палате шёл негромкий, но явно тревожный разговор четырёх монахов. Двери были плотно затворены, и их никто не слышал. Двое сидели у большого трапезного стола. Один из них – дородный, седовласый и широкий в плечах, восседал во главе стола на малом возвышении с посохом в деснице. То был сам наместник обители Киприан. Второй, круглолицый, деловой и молодцеватый, сидевший одесную игумена на скамье, был монастырский келарь – отец Евстафий. За спиной келаря, почтительно склонив голову с пером, заложенным за ухо, стоял худой монастырский ключник и писарь – Авраамий. Вострый, долгий нос, высокий лоб, частично спрятанный под монашеским клобуком, твердо сложенные уста, а главное живые, серые глаза ключника свидетельствовали о его уме, сообразительности, настойчивости и предприимчивости. Четвёртый из присутствующих, худой монашек невысокого роста, с выразительными голубыми глазами и налётом детской наивности на малом личике, торопливо рассказывал, отвечал на вопросы отца-игумена, а порой и отца-келаря, коему по повелительному взгляду настоятеля также разрешено было опрашивать худого монашка. Этого инока звали Христофором.

– Яко же вдовая-то царица Мария не досмотрела? – покачивая лобастой породистой главой, с удивлением спросил отец-наместник.

– По полудню того злосчастного дни государыня-царица со братьями своими Андреем, да Григорием Нагими трапезовать сели. А сыночка – царевича Димитрия пусти погулять и ся потешить с четырмя сверстниками ево, – вкрадчиво, негромким, неровным, но певучим голоском ответствовал Христофор. – Играша ся отроки те на малом заднем дворике – в уголку, межу палатою дворцовою и стеною кремлёвскою. А за ими-т мамка Василиса Волохова приглядываша, да две другие няньки. Обед-то токо и начнися, как во дворе кто-то громко возопие: «Погибе! Погибе!».

Вдова-царица побеги вниз. Тамо и обретша сына, в крови лежаща. Сына единственна и уже мертва суща. От горя обезумевши, кинула ся она избивати мамку-Василису. Де не уберегла царского сына, де казнить велит Василису. Баяли, де била ея поленом по главе, приговариваша: «Казню тя и сына твово Осипа, что зарезал, сына мово Димитрия!» Избив мамку, в сердцах повеле звонити в колоколы, да сзывать народ. Набатом тем и подня ся весь град Углич!

– А что ж братья-то царицыны Нагие? – вопрошая взглядом разрешения спросить наместника, проронил отец-келарь.

Отец Киприан, с тихой молитвой на устах, накладывая крестное знамение, одобрительно кивнул седой головой, покрытой лёгкой камилавкой.

– Как началси тот сполох, братья вдовы-царицы Андрей, да Григорий вниз сошли. А третий-то брат царицын Михаил Нагой «прискочил на государев двор пьян на коне». Зело пиян, – сказывал инок. – Притече тысячи народу на государев двор да все с дрекольем, да с кистени, да с цепы, да с секиры. А след прибеги верхи дьяк углицкий Михаил Битяговский. А народ-то оружьем потрясаша, вопие во всё горло: «Избием Волоховых! В распыл их!»

– И што же дьяк – государев чиновный человек, да не призвал к порядку?! – с долей негодования изрёк наместник.

Инок послушно склонил голову и отвечал, что дьяк не зная, что створилося, по первой взбежал в верхние покои царских палат. Ибо подумал, что взмястилась углицкая чернь, и угрожает побить Нагих и взять царицу и царевича в залог. А «чаял того, что царевич вверху». Не нашед царевича и матери ево, бросился в кремлёвский Спасов храм. Да пробег мимо толпы и покойного отрока, не узнав о смерти ево. Да взбеги он на колокольню. Там стал ломится в звонницу и требовал, чтоб «престали звонити в колоколы». Но звонарь «ся запер и в колокольню его не пустил».

– А што ж люд углицкий, не унялся таки? – вновь спросил отец-келарь.

Христофор отвечал, что как толико дьяк Битяговский явился пред народом и узнал, что за беда приключилася, то поначалу прикрикнул на толпу, а затем принялся уговаривать Михайлу Нагого, «чтобы он Михайла, унел шум и дурна которого не зделал».

Из рассказа Христофора следовало, что появление Битяговского в тот час спасло Волоховых. Как потом показали служители Дьячей избы, Никита Качалов вступился за Осипа Волохова, «учал говорить, чтоб его шурина не убили». Тот вступился за шурина, когда на государевом дворе ещё распоряжался Битяговский. Но негодующий народ в страстях, а возможно и при подговорах Нагих убил Качалова. По привычке молодой Качалов уповал на помощь авторитетного и сильного дьяка, что приходился ему дядей. Осип же Волохов воспользовался минутой, когда разъярённая толпа убивала Никиту. Он сбежал, как иуда, оставил заступника своего и укрылся на подворье Битяговских.

– Дозволь, отче, испросити, инока? – вкрадчиво, но неожиданно, для наместника и келаря вдруг произнёс ключник Авраамий.

Отец-наместник, одобрительно кивнув, огладил бороду и внимательно посмотрел на ключника.

– Отчего глаголеши, Христофоре, де Нагие подбивали народ к убийству Волоховых и Качалова? – задумчиво спросил Авраамий.

Христофор немного поразмыслил, помолчал и стал осторожно, подбирая слова, рассказывать о том, что отношения государева дьяка с братьями вдовой царицы были испорчены уже с первых дней приезда во Углич. (Хозяева Угличского удела, «подаренного» царём-государем Всея Росии Феодором Иоанновичем вдове-царице Марии и её сыну-наследнику, изначально утратили право распоряжаться доходами со своего княжества и получали деньги «на обиход» из царской казны. Уж три десятилетия, а то и боле миновало, с тех пор, как позабыли в Русском государстве про уделы!

Назначенное Боярскою Думой и царём содержание казалось вдове-царице, и особенно её братьям мизерным, недостойным последней жены и наследника – сына государя Иоанна Васильевича Грозного. Зависимость от государева дьяка была для них унизительна. Дядя царевича, Михаил Нагой, постоянно «прашивал сверх государева указу денег ис казны». Битяговский же «ему отказывал». То и послужило причиною постоянных ссор и брани. А последняя стычка меж государевым дьяком и дядей царевича произошла утром 15 апреля.

Сначала с помощью Качалова, Битяговский и прискакавшие за ним слуги, помешали расправе с Волоховым. Избитая в кровь, но оставленная живой Василиса Волохова видела, как царица указала на Битяговских и «молвила миру: то де душегубцы царевича». Пьяный Михаил Нагой взялся выяснять отношения с дьяком. Тут на помощь Битяговским пришли их родственники и холопы. Однако угличане надавили на них. Дьяк и его люди вырвались из Кремля и заперлись в Дьячей избе. Но народ словно осатанел. Секирами толпа низвергла двери, расправилась с укрывшимися людьми и разгромила палаты. Следом смутьяны ринулись на подворье Битяговских. Дом и хозяйство дьяка были разграблены. Добрались до погребов. «Питие из погреба в бочках выпив, и бочки кололи». Жену убиенного дьяка, «ободрав, нагу и простоволосу поволокли с детишками в Кремль на государев двор». Туда же привели Осипа Волохова, найденного в доме Битяговских. Близ храма прибили и какую-то «юродивую жёнку», которая якобы указала убийцам, где царевич. Но на самом-то деле эта юродивая, верно, видала убийц, и то как убивали, потому ей и закрыли рот.

– А что ж священство углицкое? – с придыханием спросил отец-келарь.

– В тот день слышал аз грешный, что в Спасском храме в Углицком кремле литургию служили старцы из Кириллова-Белозерского монастыря. Уж по какому делу пришли оне во Углич, того не ведаю. Ведаю токмо, что утресь на литургии той был и царевич Димитрий. А страцы кирилловския причасти и благословиша царственного отрока. Како же сослужиша обедню, так старцев тех и след простыл, ушли восвояси.

Углицкий же архимандрит владыко Феодорит и отец-игумен Савватий служиша обедню в монастырском храме. В тоей обители предградной и аз грешный обреталси, и на литургии в час тот в молитве пребывал. Како заслышала братия набат, то довела до владыки, – рассказывал инок.

По словам Христофора архимандрит и игумен сразу отправили в город своих слуг. Те, возвратились вскоре и доложили, что «слышели от посацких людей и от посошных, что будто се царевича Дмитрея убили, а тового не ведомо, хто ево убил». Обедню тем временем уже сослужили. Вслед за слугами в монастырь прибежал кутейщик и именем царицы велел старцам ехать в Кремль. Те велели заложить возок и скоро отбыли. Как раз в разгар общего смятения и явились на государевом дворе владыка углицкий и отец-игумен.

– За ними прибег туда и аз грешный, – молвил Христофор и замолчал.

– Не молчи, молви далее, – с нетерпением произнёс отец-наместник.

Христофор помедлил, словно раздумывая, что сказать, а затем снова продолжал. По его словам царица Мария и покойный царевич были уже в храме. Игумен же Савватий вошёл в Спасов храм, а владыко Феодорит стал увещевать народ. Марию Нагую игумен застал во храме возле сына: «ажно царевич лежит во Спасе зарезан, и царица сказала: зарезали-де царевича Микита Качалов, да Михайлов сын Битяговского Данило, да Осип Волохов». Появление монашества и священства на соборной площади Кремля временно приостановило самосуд. Разнузданная, хмельная толпа уже измывалась над дьячихой и собиралась убить ея. Но старцы «ухватили» Битяговскую с дочерьми и «отняли их и убити не дали». По словам инока, старцы и он сам видели в храме Осипа Волохова. Тот стоял неподалёку от покойного царевича «за столпом», весь израненный. Мать же его Василиса умоляла вдову-царицу «дати ей сыск праведной». Вдова-царица пыталась защитить Осипа, но не смогла. Едва старцы покинули храм, чернь схватила Волохова и вывела из храма на расправу.

Завершая тот трагический рассказ, Христофор добавил, что в тот кровавый день в Угличе погибло 15 человек. Покойников остервенелые убийцы бросили в ров у кремлёвской стены, где собаки слизывали с них остывающую кровь. К вечеру на третий день в город вступили правительственные войска. Похмелье прошло, и осквернившие себя кровью невинно убиенных, теперь поняли, что им придётся держать ответ за убийство первого в городе царского мужа, представлявшего в Угличе особу государя Всея Росии Феодора Иоанновича.

Драма, разыгравшаяся в Угличе 15 мая 1591 года от рождества Христова, стала угловым камнем («камнем, положенным во главу угла») определившим трагические события последующей четверти века, первой в России Гражданской войны, и всего, грядущего вслед тем событиям, столетия. В этой драме, словно в капле воды, вспыхнул и отразился грядущий водопад низвержения Российского государства с высот его былого величия, в коем оно пребывало в XVI веке.

* * *

В те дни второй половины мая 1591 года небольшой крытый возок, запряженный тройкой коней, спешно проехал по Сулоцкой дороге на Ярославль. Возок сопровождали восемь доспешных, вооружённых слуг. Правда, поверх кольчуг на них были вздеты кафтаны. Но за поясами были пистолеты и ногайские ножи в ножнах, и коней погоняли они добрыми плетьми.

Минуя Ярославль, эскорт тронулся на север в сторону Вологды мимо монастыря св. Павла Обнорского. В том монастыре лишь переночевали и поспешили далее. Вологду объехали стороной. А за Вологдой перед путешественниками открылось полноводное, вытянутое вдоль дороги Кубенское озеро. Мимо озера направили они свой путь западнее – в сторону Кириллова монастыря. В Кириллов монастырь прискакали к вечерней службе. Как только возок и охрана подъехали к монастырским воротам, те без вопросов и без разговоров были открыты сторожей, как будто в монастыре давно ожидали приезжих. В вечерних сумерках из возка вышло двое слуг, один из которых нёс на руках спящего отрока лет семи. Для отрока и трёх его ближних слуг была приготовлена в монастыре особая настоятельская келья, где хорошо была натоплена печь, и накрыт небольшой, но обильный по монастырским меркам стол, где хватало всякой снеди, кроме мяса, крепкого мёда и вина. Для вооружённых слуг, сопровождавших отрока была истоплена баня и также приготовлена добрая трапеза с пивом. Два дня высокородный отрок и его охрана пребывали в Кирилловом монастыре, ходили на службы, исповедовались, причащались. Три старца несколько раз подолгу беседовали со отроком, расспрашивали его о чём-то, наставляли. На третий день поутру старцы благословили приезжих и отпустили их в дальний путь. А путь этого эскорта лежал далее на север на Белое озеро.

Пришёл июнь, потеплело. Охрана ночевала у костров близ возка, в котором спал высокородный отрок. В Белозерск не заезжали, а в объезд холодного и синего Бело-озера пошли на Каргополь. Днём огромная озёрная чаша искрилась под лучами солнца мириадами световых потоков и слепила глаза. Где-то вдали рыбацкие челны, а то и торговые дощаники[5] под парусом бороздили бескрайний водный простор. Отрок, вылезая на передок, не отрываясь, смотрел на водную гладь, и что-то выспрашивал у слуг. Всё вызывало у мальчика восхищение. Но слуги, которых звали Юрьем Огурцом и Власием Меншиковым плохо знавшие эти места, отвечали неохотно, хотя и с уважением. Лишь Васька Недорез, который не раз бывал здесь и ехал всё время близ возка поддерживал разговор с мальчиком.

– Чем же рыбаки здесь рыбу ловят? – спрашивает отрок.

– Како и во Угличе на Волге, государь мой, – сетями, – отвечает Василий, – толико на Волге-реке сети с берега заводят, а туто ка – на езере с лодок, да с лодей, с кормы забрасывают и за собой на вёслах, аль на парусах тащат.

– Дивно сие! – восклицает мальчик.

– И не такое диво есть! Иной рыбак большую рыбу – белорыбицу в Бело-езере, да на езере-Лача, или на Онеге-реке, а то и на Мезене или Печоре, у берегов Студёного моря[6] острогой биет, – поддакивал Васька.

– Это како, острогой?

– Острога – копие такое, сажени в две, но с крюками у рожна, чтоб рыбу зацепить. А у основания древка – кольцо в коем вервь закреплена. Коль далёко, аль глубоко острогой ткнёшь, не утонет, обратно можно затянуть, а рыбу в лодку вытащить, ежели насунешь. Охота та рыбная с острогой «лучением» зовётся – рассказывает Недорез.

– Отчего ж лучением? Вот диво-то! Поглядеть бы! – продолжает восхищаться мальчик.

– Позришь исчо, мой государь, – подзадоривает слуга.

Каргополь-город тоже обошли стороной, а направились вдоль берегов Онеги-реки на Двину-реку – на Сийский-Антониев монастырь. Дремучие северные леса с вековыми, высоченными и толстенными стволами елей и лиственниц приняли путешественников в свои объятия. Дикое зверьё, волки и медведи, да и лихие люди – ушкуйники или тати могли поджидать здесь одиноких путников. Северные монастыри давно уже укрывали сотни опальных из среды бояр, князей, их сродников и слуг. Каждый монастырь в лице своего основателя привлекал к себе тех или других членов известного рода. Нередко между ними были в чернецах родственники и друзья. Монастыри имели свои отдалённые владения на Севере, свои промыслы, рыбные ловли, солеварни; тяготение всей хозяйственной деятельности склонялось к Северу, к земле Двинской, к Студёному («Дышащему») морю. Оттуда приходили дощаники с их товарами, с рыбой и солью. Туда каждый из богатых монастырей направлял свою деятельность хозяйственную и торговую. В распоряжении обителей были тысячи «трудников», «чернецов» и «бельцов», опытных в деле, привычных к плаванию и к путешествиям, хорошо изучивших глухие и отдалённые северные края. Там у берегов Беломорья этот «работный люд» сталкивался и тесно общался с иноземцами разных национальностей – датчанами, англичанами, немцами, голландцами, занимавшимися торговлей, скупкой пушнины и прочей коммерцией, среди которых было немало авантюристов, стремившихся обогатиться в России любыми способами. Здесь часто появлялись и ходили в употреблении обесценившиеся деньги с малым содержанием серебра и фальшивая монета. На Севере ощущалось и постоянное присутствие правительственных соглядатаев. Они действовали в целях ограждения российских интересов, наблюдали за вооружёнными силами, укреплением обороноспособности отдалённого северного региона. Они вели постоянный «дозор» за действиями шведов и датчан в Лапландии, пристально и неуклонно следили за немцами, англичанами, голландцами, и их агентами, сновавшими вдоль берегов Дышащего моря в поисках прохода к устью Оби и далее – в глубь Сибири. Потому охрана эскорта держалась на стороже.

* * *

События прошлых лет

В январе 1590 года (за полтора года до кровавых дней в Угличе) русские войска вступили в Водскую пятину (волость) – землю, издревле принадлежавшую Новгороду Великому. Россия нанесла неожиданный удар Швеции. Это был ответ шведам, захватившим Водскую волость – западную часть Новгородской земли у берегов Финского залива на исходе Ливонской войны (1558–1583 гг.), проигранной Россией. Тогда – в мае 1583 года Россия, вырвалась из ливонского капкана, заключила со Швецией на реке Плюссе только перемирие на три года. Прекращение боевых действий было куплено оставлением русских городов-крепостей: Копорья, Яма, Ивангорода. Россия потеряла тогда единственный выход к Балтийскому морю на побережье Финского залива. Правительство России во главе с боярином Борисом Годуновым – шурином самого царя Феодора приняло решение о начале войны со Швецией, зная о том, что Речь Посполитая не вступит в эту войну. Последняя уже увязла в войне с Османской империей и Крымским ханством. Русское командование использовало для вторжения все имеющиеся в его распоряжении силы. Кроткий царь Феодор Иоаннович лично повёл в поход свои полки.

Уже в январе 1590 года русские войска почти без боя взяли Ям, осадили Копорье и вышли к Нарве. Близ Нарвы воевода князь Дмитрий Хворостинин разгромил в полевых схватках шведские отряды, выступившие против него. Руководство осадой Нарвы было поручено царём Борису Годунову. К сожалению, этому видному политику и дипломату не хватало военного опыта. Годунов приказал сосредоточить огонь всей русской артиллерии на пряслах крепостных стен города, чтобы пробить в них бреши. «А по башням и по отводным боем бити не давал». Бреши удалось пробить в нескольких местах. но крепостная артиллерия шведов, расположенная на нескольких ярусах башен подавлена не была. Царские воеводы повели войска на приступ 19 февраля. Располагая значительным перевесом, русские атаковали крепость сразу в семи пунктах. Колонна, направленная в главный пролом, насчитывала более 5 тысяч воинов. Среди атакующих было около тысячи казаков, и двух тысяч стрельцов. Однако благодаря фланговым ударам башенной артиллерии шведам удалось отразить натиск. Правда, в ходе тяжёлого рукопашного боя в проломе обе стороны понесли большой урон. Нарвский гарнизон был обескровлен, шведское командование утратило веру в благополучный для него исход схватки. Русские воеводы уже готовились ввести в бой свежие силы, но шведы запросили мира. Казалось, что если русские поведут себя решительнее, то Нарва поднимет белый флаг. Но Борис Годунов предпочёл не рисковать и повёл затяжные переговоры, пытаясь склонить шведов к полной сдаче «Ругодива»[7]. Шведы затягивали переговоры. Это было им на руку, ибо зима заканчивалась, и лёд на реке Нарове стал подламываться, появились полыньи. Река могла разделить силы русских войск, располагавшихся по обоим берегам. Осторожность, воспитавшая в лице Годунова хорошего дипломата, не оправдала себя в дни войны.

По условиям перемирия, заключённого под стенами Нарвы шведы вернули России Водскую пятину с крепостями Ям, Копорье и Ивангород. Россия вновь обрела побережье Балтики между устьями рек Наровы и Невы. Однако овладеть портом Нарвы и восстановить «нарвское мореплавание» русским не удалось. Шведский король Юган III готовился к реваншу. Склонить к союзу Речь Посполитую ему не удалось. Тогда взгляд его обратился на Крымское ханство. В Бахчисарае пошли навстречу Стокгольму. Швеция провела самую крупную со времён Ливонской войны мобилизацию и к весне 1591 года сосредоточила на русской границе 18-тысячное войско.

Крым, пользуясь поддержкой Османской империи, собрал к началу июня для похода на Москву до 100 тысяч конницы и пехоты. Во главе с ханом Казы-Гиреем к русским границам устремились конные отряды ногайских татар, отряды янычар с пушками, пришедшие из турецких крепостей Северного Причерноморья – Очакова и Белгорода-на-Днестре. Это очень крупное и хорошо организованное войско, равное по численности войску хана Мамая (до 120 тысяч), двинулось в Русскую землю, и в середине июня переправилось через реку Оскол.

* * *

К середине июня того же 1591 года таинственный возок c высокородным отроком и его охрана прибыли на Двину-реку в Сийский-Антониев монастырь. В Писцовых книгах по Архангельску под 1622 годом значится, что «Монастырь Сийский на острову, на Михайлове на озере». Правда, как пишет путешественник XVIII века: «Строение монастырское всё каменное и стоит на прекрасном, отовсюду наподобие полуострова окружённом месте по край озера, Михайловским прозываемаго, из коего небольшая речка Сия выходит и соединяется с Двиною». Так или иначе, но ясно одно – Сийский монастырь являлся в те времена островной каменной крепостью, вероятно, почти неприступной. Близ монастыря среди лесов располагались пашни, которые распахивали послушники монастырские – возросшие в монастыре сироты и «детёныши». Но власти монастырские зорким хозяйским оком охватывали свои владения аж до Студёного моря. А там уже лесная глушь сменялась обширным «окном» на морскую даль. В Двине-реке и на взморье послушники монастырские били острогой белорыбицу.

В монастыре остановились на целую неделю. И не удивительно, что и здесь всё было готово к приезду, казалось, нежданных гостей. Первые два дня путешественники отдыхали и молились. На шестой день их пребывания в Антониевом-Сийском монастыре туда прибыли старцы и святители, в лице коих монашеская братия и послушники узнали известных в северных землях молитвенников и подвижников: Трифона Вятского, Замятню Отрепьева и даже двух митрополитов – Крутицкого Пафнутия и Ростовского Варлаама (Рогова). На следующий день после литургии настоятель монастыря Питирим и все означенные иерархи собрались на тайный совет, куда пригласили Ваську Недорезова и находившегося в монастыре скрытно Петра Афанасьевича Нагого. Совет состоялся в монастырской трапезной. О том, что решено было на том совете, стало известно лишь несколько лет спустя очень немногому кругу лиц.

* * *

Тем же летом – во второй половине июня 1591 года русские воеводы, получив сведения о численности крымско-турецкого войска, перешедшего реку Упу, на военном совете решили отказаться от намерения остановить врага на рубежах Оки – «на берегу». Важнейшие города-крепости южнее Оки и на Оке: Тула, Серпухов, Зарайск, Калуга, Кашира, Коломна, Рязань, Мещерский городок (Касимов) приготовились к серьёзной обороне и осаде. Слишком велика была сила крымских ратей, направлявшихся к последнему – окскому рубежу перед Москвой несколькими колоннами по фронту более чем в сотню вёрст. Крымцы переходили Оку веером от Серпухова до устья реки Лопасни. Возможность маневрировать и перебрасывать силы вдоль «берега» у русских воевод не было. Русские полки были отведены от окского рубежа и сведены к столице. Форсировав Оку, татарские рати вновь сошлись и собрались 1–2 июля в единый кулак на южном направлении – на Серпуховской дороге.

Ранним солнечным, горячим утром 4 июля 1591 года их сводная рать подошла к столице и заняла крупное село Котлы. Татары вышли в широкую пойменно-луговую излучину реки Москвы – в Замоскворечье в ту пору ещё необжитую и малозастроенную. Здесь можно было свободно развернуть конницу и маневрировать конными соединениями. Основная часть русского войска была сведена туда же – в северную часть излучины реки. Все москвичи, русские полки и городские укрепления были полностью готовы к отражению врага.

Русские войска заняли оборонительную позицию. Они сосредоточились в подвижном укреплении – «гуляй-городе», составленном из сцепленных между собой телег, возов, и легких, переносных щитов, сшитых из тонких брёвен и толстых досок. Этот укреплённый лагерь практически перекрыл Серпуховскую дорогу и одновременно фланкировал подходы к строящемуся Скородому[8] Москвы со стороны Замоскворечья. Позиция сия была подобна той, каковую устроили перед битвой на реке Лопасне в 1572 году.

Уже с утра русские стрелки и пушкари держали наготове луки со стрелами, самострелы, заряженные затинные пищали[9], пушки, и тлеющие фитили. Конные дворянские и стрелецкие сотни, также находились в седлах и в полной готовности к соступу вне линии укреплений. Духовенство и монахи вынесли и подняли на высокое место в «гуляй-городе» большой образ Донской Богоматери, чтоб видно было всем служилым людям.

Казы-Гирей понимал, что русские намерены серьёзно обороняться и в то же время могут маневрировать, совершая конные и пешие вылазки из «гуляй-города». Момент неожиданности, на который чаще всего, рассчитывали татарские и турецкие мурзы и военачальники, был изначально утрачен. Ни единого намёка на панику в русском стане также не просматривалось. Хан узрел перед собой на правом плече монолитную, каменную крепость Данилова монастыря с башнями и многочисленными пушками, а на левом плече большой укреплённый лагерь с десятками тысяч воинов-стрелков и всадников, готовых принять бой. На дальней периферии левого и правого флангов татарского войска была полноводная река-Москва. Где тут развернуть конные орды, где начать прорыв, чтоб ударить в плечо или в спину противнику?

Тогда осторожный Казы-Гирей предпринял разведку боем. К «государеву обозу» он направил сыновей с отрядами вассалов. Сам же «на прямое дело не пошёл и полков своих не объявил». Сотни татарских всадников пришпорили коней и пустили их в сторону русского укреплённого лагеря. Загремели орудийные и пищальные залпы, тысячи лучников с обеих сторон пустили рои стрел, засвистели пули, картечь, ядра. «Гуляй-город» окутался клубами порохового дыма. Перед ним кувыркаясь в пыли и дыму, слетали на землю, десятки верховых сбитых с коней свинцовым дождём и стрелами. Кони вставали на дыбы, ржали, закусывали удила и несли всадников в разные стороны, падали, заваливаясь на бок, припадая на передние ноги. После двух залпов татары стали осаживать и поворачивать коней. Встречь ворогу царские воеводы «высылают» из «гуляй-города» конные сотни, чтобы «травиться» с татарами.

И вот русские служилые люди – дворяне, да дети боярские[10], выпрастывают сабли из ножен, крутят булавами, шестопёрами, топориками, клевцами. Готовы к бою и пищали-ручницы, и луки вытянуты из саадаков, и стрелы из колчанов. Горячат, шпорят, «пущают» коней в сторону татар без всякого строя. Кони, переступая с ноги на ногу, ржут, срываются с места в галоп. Только пыль из-под копыт… Тут уж престало время удальцам показать, кто во что горазд. Лихой свист, гиканье, конский топот будят сонные луга Замоскворечья у Серпуховской дороги.

Многие татарские всадники, учуяв богатырский, искромётный, разбойничий вызов русских удальцов, принимают его. Выхватывают кривые сабли, дамасские клинки, гурды, ятаганы, опускают пики, вытягивают арканы с петлями, натягивают тетивы луков, прикладывают стрелы. Такая схватка им тоже по душе.

А впереди и во главе дворянских сотен на широкогрудом гнедом жеребце русоволосый, бородатый боярин в островерхом позлащённом шеломе, облитый чешуйчатым доспехом, с зерцалом на груди. В деснице его острая сабля, в ошеей руке ногайская плеть. Огрев коня и подняв его на дыбы, он зычно призывает молодцов соступиться с ворогом в сабельной сече. В смелых синих глазах пылает бранный огонь. Это – Фёдор Никитич Романов-Юрьев – двоюродный братец самого государя Феодора Иоанновича. Первым бросается он в схватку и рубится с ворогом с плеча. Ссекает и валит одного татарского вершника за другим.

Э-Эх! Распрямись спина, раззудись плечо, размахнись рука!.. Единоборство! Кто помешает удальцам сбить, свалить один-другого с коня, снести вражью голову с плеч, рассечь, развалить супротивника до седельной луки?!

Соступились, схлестнулись! Сотни верховых закрутились в придорожных лугах, рощицах, лощинах. Бой дробится на сотни быстротечных, кровавых схваток. Кони встают на дыбы, храпят… Сабельным звоном, скепаньем металла, криками и стонами раненых, побитых, поверженных огласились окрестности.

Но трубят горны, гремят барабаны – то воеводы сзывают своих вершников под стяги и знамёна к укреплённому лагерю. Русские выходят из схватки, отрываются от татар, увлекают их за собой. А тут в бой опять вступают русские стрелки и пушки. Но теперь они бьют прицельно, по группам татар или отдельным верховым. Теряя людей и лошадей, татары вновь поворачивают коней вспять. Но русская конница вновь бросается им вслед и сабельная сеча здесь и там закипает с прежней силой…

Тот день 4 июля с раннего утра и за полдень пробежал конским намётом в ожесточённых стычках. Перевеса не было ни на той, ни на другой стороне. Татары предпринимали один напуск за другим, русские удачно отбивались. Потери со стороны татар были всё же значительнее. Казы-Гирей так и не рискнул ввести в бой янычар и свои основные силы. Турецкие пушки также не удалось подвести к месту схватки и применить против русских.

А тут, спустя часа два по полудню, потянуло, а следом подул сильный ветер с северо-востока. Небо затянуло синими тучами, стал накрапывать мелкий дождь. Казалось вот-вот и пойдёт ливень. Но ветер не унимался. Вдруг грозою рассекло небосвод и загрохотало. Молоньи одна за другой стали бить с небес на землю, словно небесные пушки открыли огонь. Одна из молний ударила в неприятельский стан, убила крымского татарина и зажгла арбу. Татары и ногайцы в ужасе разбежались в разные стороны от того места. Натиск крымцев на русский «гуляй город» ослабел. Стрелы, пули, дроб (картечь) и ядра всё реже свистели в воздухе. Слух об ударе молоньи докатился до Казы-Гирея. Тот огладил бороду, прочёл молитву и велел немедля прекратить напуски на русский лагерь. А тучи разогнало ветром и опять на небе засияло тёплое, июльское солнце. Вечером хан отступил к Коломенскому. Не изгладились в памяти крымцев воспоминания о кровавой сече под Москвой на реке Лопасне, что оставила о себе незажившую зарубку девятнадцать лет назад (в 1572 году).

У Коломенского крымцы разбили лагерь по обе стороны Москвы-реки. Царские воеводы «стояли в обозе готовы, а из обозу в то время вон не выходили». Едва ли у них были основания покидать укреплённый лагерь посреди ночи. Пушкари и стрелки держали фитили наготове, а русские пушки и пищали были заряжены. Также не спали дозорные и пушкари на стенах и башнях Данилова и Симонова монастырей.

* * *

Имени того мужичка, что жил в одной из юго-восточных подмосковных слободок (толи в Даниловской, толи в Симоновой, а может и в селе Лучинском), к сожалению, не запечатлел ни один летописец, не один известный автор того времени. Однако ж мужичок тот приложил руку к ликвидации последней крымской угрозы, нависшей тогда над столицей России. Имя его кое-кому стало известно. Звали этого мужика Генашкой. О том, что «соделолось» с ним Генашка поведал сам одному малоизвестному автору.

Жарким выдался летний день 4 июля 1592 года. Чем уж был занят в тот день этот малоизвестный герой, мы не знаем. Может быть он на своих лошадках возил сено с покоса на двор (война то войной, а зимой скот кормить чем-то надоти), может быть доставлял к укреплённому лагерю зелье (порох), провиант, брёвна, а, вероятно, трудились целый день он и его лошадки на «посохе»[11] возле «гуляй-города» или на укреплениях Данилова монастыря.

Случилось это вечером июля в четвёртый день, когда крымские ратные люди откатились к Коломенскому. Хотели, верно, «пособрать силы» и на следующий день ещё раз попробовать пробиться к Москве на восход или на полдень от Серпуховской дороги. Тем вечером Генашка распряг лошадей, и оставил свою телегу где-то у берега реки. Татары отошли верст на шесть-семь и опасность временно отступила… Сняв шапку, кушак, скинув рубаху, лапти и онучи, оставив на себе лишь нижние порты, повёл он своих лошадок купаться, покряхтывая, расправляя и почесывая усталую спину и плечи. Мухи, оводы и слепни всё ещё кружились, жужжали и жалили. Вскоре к ним добавились комары. После жаркого, солнечного дня и напряжённой работы разгорячённое тело гудело и поламывало. Устали и лошади. И Генашке и лошадкам сильно хотелось пить и окунуться в прохладную воду. Ступая босыми ногами по песку, вёл он лошадей в поводу за собой. Подошёл к воде. Нагнулся, опустил натруженные, большие пригоршни рук в реку, зачерпнул и с удовольствием плеснул себе в лицо. После дневной жары вода казалась чудодейственной и живительной. Мужичок завёл лошадей по грудь, стал мыть их щёткой, расчёсывать им гривы и хвосты. Лошади купались, фыркали и ржали. Генашка помылся сам, отираясь сочной прибрежной травой и песком. Солнышко тем временем укатилось за дальние Воробьёвы горы. Накупавшись вдосталь, Генашка вывел лошадей из воды, отёр их попоной, следом вытерся сам влажной от пота рубахой. Постоял, покряхтел, переступая с ноги на ногу, и понял, что стало свежо. Пристяжная кобыла подрагивала кожей и мышцами груди от речной прохлады. Лошади трясли гривами и хвостами, сея вокруг мелкие брызги. Генашка наломал и собрал сухие сучья у прибрежных кустов ивняка. Развёл костерок, стал сушить «одёжу» и греться сам. Рядом с костром пофыркивая после купания, стояли и грелись лошади. Мужик подбросил в костёр, присел на один край попоны, а другим краем прикрыл плечи и спину. Обнял колени и, гладя на огонь, задумался. Вероятно, от усталости на какое-то время забылся он некрепким сном.

Совсем стемнело. Млечный путь прочертился и высветился своим причудливым и величественным звёздным узором на небосводе. Полночь миновала. Взошла полная, ясная, бело-серебристая Луна, проложившая своим отражением дорожку поперёк реки и тускло засиявшая на золотых куполах Свято-Даниловой обители. И казалось, ночная благодать и тишина покрыли округу, будто и не было горячего, кровавого боевого дня под Москвой в Замоскворечье. Мирно поблескивая огнями, дымили костры на стенах, на башнях монастыря и в «гуляй-городе». Лошади неторопливо пощипывали и медленно жевали листву у ближнего к костру ивняка. Да и костёр догорал.

Тут толи какой-то большой слепень ужалил коня, толи крупная рыба-лещ, играючи в лунном сиянье под водой, всплыла на плёсе и ударила сильным хвостом по воде, толи в прибрежном ивняке зашуршала мышковавшая лиса, только коренной конь, измученный дневной работой, задёрганный, напуганный грохотом дневного боя, словно очнулся от дрёмы и громко заржал. Вздыбился, скакнул в сторону. Пристяжная тоже шарахнулась от костра и захрапела. Это ещё более напугало коренного, и конь, сорвавшись с привязи у прибрежной ракиты, понёсся рысью по берегу в сторону Данилова монастыря.

– Тпр-ру, Гнедко! Стой, твою мать! – проснувшись, с испугу вскричал, а затем и заорал Генашка.

Увидев, что коренной словно очумелый унёсся куда-то в темноту, Генашка вскочил на ноги и в одних подштаниках, обронив попону, побежал по берегу вслед за своим Гнедко.

– Конь мой! Конь!..Коня переймитя! – орал он во всю глотку, подбегая к Свято-Даниловой обители.

Бодрствующая сторожа на стенах и в башнях, услышала шум, конский топот и крики у самой воды. Боясь, что татары могут прорваться ночью к Москве вдоль берегов реки, пушкари приложили фитили к казённой части заряженных орудий и дважды для острастки выпалили южнее вдоль берега. Сторожа, что стояла, на стенах в юго-западном секторе монастыря, тоже не дремала, и дала три залпа из орудий в сторону татар. Но не спали пушкари и стрелки «гуляй-города». Там решили поостеречься и на всяк случай выпалили из шести орудий. За ними и стрелки-пищальники не утерпели, да пальнули чуть ли не все разом в темноту «по ворогу», коего и не видел никто. Дворяне и дети боярские с боевыми холопами своими и стрельцы проснулись, поднялись на ноги, забегали и стали спешно готовиться к схватке. Шум поднялся в «гуляй-городе». В Даниловом для острастки шарахнули из орудий ещё десяток раз. Не спали и в Симоновом монастыре за Москвою-рекой. И десятки орудийных залпов башенных орудий огласили левобережье. Самая высокая и мощная башня «Дуло» осветилась вспышками и прорисовалась над береговым скатом. А на валах и в новых башнях Скородома, со стороны Замоскворечья, решили не остаться в стороне и пальнули разом из сорока стволов. А ещё через две-три минуты одно за другим ударили до пятидесяти орудий Белогородских укреплений[12] близ Москвы-реки (ударили, правда, холостыми зарядами, более для острастки, для бодрости духа). Грохот поднялся по всей округе на двадцать вёрст такой, что проснулась вся Москва и все подумали, будто новый бой с татарами зачался. А следом загудело на колокольнях и звонницах храмов и монастырей на юге Москвы – били «в колоколы», как на сполохе.

Зарницы орудийных вспышек заполыхали по всей Москворецкой излучине чуть ни от Воробъёвых гор до Симонова монастыря. Будто вновь молоньями озарило округу. Волны грохота покатились по низинам и по руслу реки Москвы, докатились до гатей и до Коломенского. Проснулись и заволновались крымские ратные люди под Коломенским селом. Страшная память о ночном нападении русских, как оно случилось в 1572 году, погнала татар и турок прочь из лагеря. Побежали в панике, оставляя всё, кроме оружия и коней. Коней-то и тех, мало кто заседлал. Прекратить этот хаос хану не удалось. Ратные крымцы с турками и ногайцами в полном беспорядке устремились из Коломенского к Оке по Коломенской дороге…

А Генашка всё бегал в то утро по берегу, всё звал и искал «свово гнедого».

Царские воеводы могли уже в ночь на 5 июля на приокских бродах ударить по бежавшему недругу. Но крымцы и их союзники бежали столь быстро, что даже русская конная сторожа и несколько «дворянских голов»[13] с несколькими сотнями своих служилых людей с трудом догнали последние татарские разъезды. В скоротечных ночных и утренних стычках побили русские несколько тысяч ратных крымцев, ногайцев и турок. До тысячи их взяли в полон. А сколько ворога потонуло на бродах Оки! Река приняла и возок, в котором Казы-Гирей укатил из своей ставки. Пути отступления орды были усеяны брошенным добром и «рухлядью», награбленными в Русских землях.

Хан вернулся в Бахчисарай в конце июля ночью на арбе с подвязанной рукой. Он не участвовал в стычках с русскими, а получил рану то ли во время ночной суматохи под Коломенским, то ли во время поспешного бегства. Победа русских была полной. Так бесславно закончилось последнее татарское нашествие на Москву. Более уже никогда ни одна татарская рать не только не приближалась к столице России так близко, но даже и не осаждала российских крепостей «у берега» Оки.

* * *

В небольшой келье братского корпуса Троицкой обители, где жил и молился ключник, июльским вечером 1591 года сидели на скамьях за небольшим столом друг напротив друга два монаха. Одним из них был сам Авраамий, другим – Христофор, побывавший очередной раз в Угличе, потом в Москве, и возвратившийся вечером из столицы.

– Баешь, Христофоре, де Дума Боярская поставила князя Шуйского вести суд[14] во Угличе? – переспросил Авраамий.

– Да, брате, князя Василия Шуйского. А для надзору за судом и обыском сим святейший патриарх поставил владыку (митрополита) Гелвасия. Да и Дума приставила окольничего Клешнина с думным дьяком Вылузгиным.

– Как же такое Борис-то Годунов стерпел и позволил? Ведь зело нелюб ему князь Василей?

– То, брате, Годунову угодно, чтобы всякое подозрение с себя снять. Мыслю, что с лёгкой руки Нагих бает народ, де убит царевич от Годуновых…

Авраамий с пониманием утвердительно покачал головой, затем вздохнул, встал из-за стола. Подошёл к небольшому ларю, что стоял в углу кельи, поднял крышку. Достал из ларя оплетённую керамическую бутыль в четверть ведра, и три небольших глубоких чаши. Поставил всё это на стол, взял с полки две глиняных кружки. В одной чаше были сухарики, в другой – орешки и сушёные яблоки, в третьей – чернослив и изюм. Ключник перехватил бутыль за горлышко, опрокинул и налил по кружкам. Монах, сидевший за столом, потянул носом и почувствовал запах благородного красного вина.

– Вкуси, брате, Христофоре, фряжского вина, сухариков, орехов, да сушёных яблок, чёрной сливы, ягоды винной. Зело сладка сухая ягода сия, да и вино доброе. Се всё из Таврии, с рынка, что в Кафе, купцами московскими сюда привезено. Война войной, а торговля тут, как тут. Не успела война окончиться, а купцы наши уже в Крым сходили вместе с посольством. Полон выкупать надо ти и прочее. А я у тех купцов и купил сию снедь. Не побрезгуй, испей, да откушай во славу Христову.

– Благодарствую ти, брате Авраамие. Благослови трапезу, – отвечал, вставая, кланяясь и крестясь, Христофор.

Авраамий, сотворив крестное знамение, прочел молитву «Отче наш», следом благословил стол со снедью и вином. Христофор тихо вторил ему. Затем они легонько сдвинули кружки и понемногу пригубили вина.

– Поведай, Христофоре, отчего и како Нагие Годунова оговорили, – негромко попросил ключник.

– Нагие давно на Годунова напраслину наводяше. Боятси оне, что отстранит их от власти, коли, не приведи Бог, занедужит государь наш Феодор Иоаннович, або, что ещё хуже случится. Государь то во всём на Бориску Годунова полагается. Правда, не раз гонял его и бивал посохом своим за провинности и недогляды. Да и то, как спускать промахи в делах государственных, хоть бы и шурину свому? – рассказывал монашек, понемногу осушая, налитое в кружку.

– Что верно, то верно, – соглашался Авраамий, помалу отпивая вина.

Собеседники немного помолчали, и Христофор, то похваливая вино, чернослив, изюм и орешки, то собираясь с мыслями и вспоминая подробности, рассказывал, что баяли знающие люди, де гибель царевича толкнула Нагих на заговор. Угличские вотчинники намеревались нанести удар Годунову. Баяли, де во главе заговорщиков и встал Афанасий Нагой, заправлявший делами в Ярославле. Гонцы и братья вдовой царицы Марии прискакали к Афанасию 15 мая поздним вечером. Глубокой ночью сполошный звон колоколов поднял на ноги посадский люд Ярославля. Нагие объявили народу, что младший сын покойного царя Иоанна Грозного зарезан подосланными убивцами. Кое-где начались пожары. Поджигали дворы явных сторонников Годунова. Однако учинить бунт в Ярославле не удалось. Нагие перебрались в столицу. Тут в конце мая и в Москве случились пожары. Тысячи москвичей остались без крова. Недовольство зрело среди московского народа. Нагие пустили слухи, что Годуновы виновны и в убийстве царевича и в поджоге столицы. Слухи эти быстро разошлись по всей России и проникли за рубежи.

– А что же государевы чиновные люди не помешали тому? – с негодованием спросил слегка захмелевший Авраамий.

– Государевы-то люди те делы спешно расследовали и о пожарах справлялись, – отвечал монашек.

По словам Христофора уже в конце мая боярский суд произвёл допрос десятков боярских холопов, на кого пало подозрение в поджогах. Били кнутом, поднимали на дыбе, огнём пытали. Нашли смутьянов. Московский банщик Лёвка с другими ворами на допросе под пыткой показали, что подкуплены были Офонасием Нагим. «Де прислал к ним Офонасей Нагой людей своих – Иванка Михайлова со товарищи, велел им накупать (подкупать – Д. А.) многих зажигальщиков, а зажигати им велел московский посад во многих местах… и по иным по многим городам Офонасей Нагой разослал людей своих, а велел им зажигальщиков накупать городы и посады зажигать».

– Да где тот Афонасий? Давно уж, как в воду канул! Лгут годуновские приспешники, – произнёс ключник.

Христофор молча согласно кивнул головой.

– А с этими татями что ж, с углицкими? Нешто Годунов и Дума спустили сим? – произнёс и поинтересовался ключник.

– Как же спустили! Июня второго дни в Кремле съехали ся на собор высшие духовные чины. Дьяк Щелкалов и огласи им полный список «угличского обыска». Во всех делех, касаемых царской семьи, в углическом деле святая Церьковь наша – высший судия. Сам святейший патриарх Иов черту подвёл, – без интереса отвечал монашек.

– Немного наслышан аз о том обыске. Да не всё из слышанного уразумел, – произнёс в раздумье Авраамий. – Поведай мне, брате, всё сполна, что ведаеши.

Христофор, сделал глоток вина, причмокнул и взялся в подробностях излагать суть дела. Авраамий молча в глубоком внимании слушал. Монах рассказывал, как устами патриарха Иова Церковная иерархия – «отцы и священство» выразили полное согласие с выводами следствия о нечаянной смерти царевича, уточнив, что «царевичю Дмитрию смерть учинилась Божиим судом». Уделено было внимание и «измене» Нагих, которые вкупе с угличскими мужиками побили напрасно государевых приказных людей, стоявших «за правду».

На основании патриаршего приговора царь Феодор Иоаннович приказал схватить и поковать Нагих и угличан, «которые в деле объявились», и доставить их в Москву. Василий Шуйский и его люди предоставили собору отчёт, и с тем закрыли следствие. По приказу государя Феодора Иоанновича вдовая царица Мария была пострижена в монахини и отослали ея «в место пусто» – на Белозеро. Её братьев (кроме пропавшего без вести Афанасия) в железах заточили в тюрьму. Многих их холопов предали казни чрез повешенье. Сотни угличан, что повинны были в убийствах безвинных, сослали в Сибирь. Казнили и большой сполошный колокол Углича. Урезали «ухо» колокольное и в таком виде отослали в след угличским бунтарям и убивцам.

– Не оставляет меня, брате, мысль о покойном царевиче. Ужели в смерти его не повинен никто? – вновь задумчиво спросил ключник.

– Что молвити зде? Время откроет тайну сию. Но, верно скажу, Авраамие, ежели и попустил Господь царскому дитю, то за грехи наша тяжкую немочь. Слыхивал ты про болесть, что в народе прозывают «чёрным недугом», иль другое – «падучей», да ещё – «немочью падучею»? – отвечая, спросил Христофор.

– Про болесть эту наслышан. Сам знаешь брат, как наши старцы таких болящих отчитывают, да потом и причащают. Но то временное исцеление, потому как внове немочь эта к человеку возвращается. Ибо так нечистый дух человека погубить стремится. Только молитва праведника и спасает. Но молви далее, брате, – отвечал Авраамий.

Помолчав и, словно опустив покров мистической таинственности, Христофор стал вещать, де велел писать Шуйский в деле, что близкие к угличскому двору люди говаривали, как и «прежде тово на царевиче была ж та болезнь по месяцем безпрепрестанно». Да прописали подъячии по наказу князя Василия Шуйского, де сильный приступ болезни случился у Димитрия примерно за месяц до его кончины. Де, перед «Великим днём»[15] царевич в приступе болезни был. Де последний приступ падучей немощи бил царевича Димитрия несколько дён. Случился он во вторник, и лишь на третий день – в пятницу ему «маленько стало полехче». Вдовая царица взяла его к обедне, да причастила. Потом отпустила во двор погулять. В субботу Димитрий во второй раз вышел на прогулку, и тут у него внезапно случился приступ. Кормилица спала, а царицы то рядом не было! А дитя бросило оземь и «било его долго». Испугались няньки, а нечистый тут и совершил своё… Де напоролся отрок «горлом на сваю». Ведь он со сверстниками «играл через черту ножом». А нож-свая уже в земле торчал.

– Ох, что-то намудрил князь Шуйский в обыске сем! Николи ж не слыхивал я, что немощен так последний сынок царя Иоанна Васильевича, – тихо и задумчиво молвил Авраамий.

– Еже ли тако и было все, то прия и понесе сын царский грехи народа русского и родителей своих. Но так ли сталося?! – перекрестившись молвил Христофор.

Наступило непродолжительное молчание. Оба монаха внимательно посмотрели в глаза друг другу и выпили вина.

– А почему молвил ты, Христофоре, странные таковы словеса, де «ежели и попустил Господь царскому дитю»? – неожиданно задал вопрос ключник.

– Се есть совсем странное дело и не уразумею того, брате, – перейдя на шёпот, сказал Христофор.

Тут и поведал монах ключнику, де мало кто видел, как перенесли тело убиенного царевича в Спасский собор. Так уж скоро, что и не видал никто почти. А собор то закрыли сразу. Приставленные к обыску сему Думой окольничий Андрей Клешнин с думным дьяком Вылузгиным вошли в собор, как только зачалось дело по обыску. Клешнин то, как открыли ему покойного, «затрепетал, оцепенев, да долго стоял неподвижно, оглядывая отрока…». Близок был тот окольничий с Нагими и хорошо знал царевича. А думный дьяк Вылузгин никогда же отрока царственного не видал. Потому странным показалось Вылузгину всё, что сотворилось с Клешниным. Только всё время пока длился обыск, не проронил Клешнин не единого слова. А как возвратились судьи в Москву, удалился окольничий в Пафнутьев-Боровский монастырь и стал послушником и молчальником.

– Кого ж увидал в соборе Клешнин? Нешто совершён подлог? – краснея ланитами, шёпотом спросил Авраамий.

– Не ведаю того, брате – сипя голоском, и накладывая на себя крестное знамение, отвечал Христофор. – Но знаю ещё одно. То духовник мой – старец Косьма открыл мне днесь. Де, как узнал он об углическом деле, то встал на неусыпную молитву в пещере своей, пока не откроет ему Господь, тайну свершившегося. И по неусыпной молитве той открыл ему Бог, что жив пока царевич, но грядет Великая Смута в Московском царстве. Великой кровию пройдет она по России.

– Господи, помилуй нас грешных, – тихо молвил Авраамий. – Ужели жив царственный отрок Димитрий. А кого ж убили тогда? Чье тело обретено в Спасском соборе? – спросил ключник.

– Есть несколько таковых углицких, что тайно сказывают, де на посаде во Угличе двор посацких людей Турениных. Вдовой жёнки Ефросиньи Турениной сынок Истома, приведён был к царевичу и дружен с им. Тогда маия 15-го дня играли оне – Истома и другие отроки на заднем дворе с царевичем. Де уведомили Нагих вовремя, те и успели Димитрия увести за четверть часа до того, как тати пришли. Вместе с Нагими и с Димитрием с заднего двора ушли и две мамки. А кормилица-то Василиса Волохова, спала рядом на заднем крыльце и не ведала того. А отроки ж ещё в тычку играша ся. Пришедше же на задней двор один из душегубцев разбуди Василису и спроси у нея, где мол царевич. Та, старая, да подслеповатая и указала на Истому Туренина. Был похож Истома на Димитрия поболе других. Тогда и сотворилось зло…

– Господи, чему верить то, брате-Христофоре? – спросил Авраамий.

– Мыслю аз, скорее последнее верно, – закончил Христофор и надолго замолчал.

– Странное и страшное глаголеши, брат мой, – в раздумье произнёс Авраамий. – Но сужу тако, что если кто и имел злой умысел на смерть царевича, то не сам Годунов. Есть и другие, кто хотел бы той смерти. А кто? Пока не скажу. Не буду гневить Господа своими словесы́. Время покажет. Расскажи ка мне лутче, что о Годунове на Москве бают после того как отбились от крымской рати. Ведь он полками заправлял и был первым воеводой.

– Уж не знаю, какой воевода из Годунова, только служилые люди бают, де он «во бранех же неискусен бысть», «оруженосию не искусен». Только слава вся, яко по беде крымских ратей досталáся ему. На пиру в Грановитой палате царь Феодор Иоаннович снял с собя золотую гривну (цепь) и надел на выю свому шурину. Получил подарки Годунов – шубу с царского плеча, да золотой кубок, что ещё на поле Куликовом в шатре царя Мамая обрели. Да северными землями государь его наделил, – с неохотой и усталостью отмолвил монах.

– Да, возвысил государь наш шурина своего. Хоть и побивает иногда посохом, но доверяет ему. А всё потому, что любит он царицу-государыню Ирину. Не в пример отцу его – Грозному царю, что по очереди семерых жён имел, а любил ли? А душа сына его – царя нашего Феодора открыта, широка и любит он народ свой, – сказал Авраамий.

– Мыслю, брате, покойный царь Иоанн Васильевич любил только первую супругу свою – Анастасию. А она – родная сестра покойных бояр Никиты да Данилы Романовых Юрьевых. А сыновья Никиты – племянники покойной царицы Анастасии – Фёдор, Александр, Михаил, Иван, да Василий Никитичи Романовы, – двоюродные братья государя Феодора Иоанновича. Они-то сейчас и в Думе заправляют и пока в крепкой дружбе с Годуновыми. И случись что с государем, при неимении наследника, они – первые восприемники царской власти и престола, а особо – старший Фёдор Никитич Романов, – вдруг с оживлением изрёк слегка захмелевший Христофор.

– То-то и оно! Уж Годунов здесь и при всех своих заслугах и чинах не при делах останéтся. Ох и правда, быть смуте, – проронил Авраамий.

– Потому-то всё греческое и иное православное священство со своими иерархами на Москве, в Литве, и даже в Цареграде покою не знает. Всё выспрашивают греки, что да как случися с царевичем Димитрием во Угличе – задумчиво промолвил Христофор.

– Всё корнями своими уходит в избрание нашего патриарха Московского Иова. А там главнейшим человеком, кто за все тайныя нити дёргал, да всем управлял – первый дьяк Андрей Щелкалов, – добавил от себя Авраамий.

* * *

Февральским вечером 190…не столь важно, какого года, извозчик остановил санный возок на Сухаревской площади близ подъезда здания известного как Странноприимный дом. Из возка вышел одетый в тёплое пальто с каракулевым воротником, в шапке типа «пирожок» солидный и широкоплечий господин, который расплатился с извозчиком и направился к подъезду указанного здания. На площади было уже по вечернему тихо. Разошлись торговцы и покупатели, что здесь днем шумели, предлагали товар, выбирали, приценивались. Разбрелись с окончанием Всенощной прихожане церкви Троицы в Листах. Быстро темнело, и лишь окна Странноприимного дома графа Н. П. Шереметева ярко светились: больные, и обитатели богадельни готовились к ужину и вечернему обходу врачей. Любой, проходящий мимо знал, что в правом крыле дома, выстроенного на рубеже XVIII–XIX веков, находится больница, в левом – богадельня, ну, а центральная часть – Храм Живоначальной Троицы – домовый храм Странноприимного дома. Многие москвичи помнили и то, что Дом этот начал строиться в 1792 году, еще при жизни известной крепостной актрисы Шереметевых – Прасковьи Ивановны Ковалевой-Жемчуговой, которая всячески поддерживала графа Николая Петровича в его желании организовать подобное благотворительное учреждение. А ставши графиней Шереметевой настояла Прасковья на том, чтобы в организацию жизни и деятельности Дома был внесен отдельный пункт – «невестинские жребии» для бесприданниц. До открытия Дома в 1810 году не дожили ни граф, ни графиня, но Странноприимный дом стал «семейным» делом Шереметевых, и возглавлял его отныне старший в роду. С 1860-х годов этим человеком стал граф Сергей Дмитриевич Шереметев. В этот зимний вечер у него здесь была назначена встреча.

Широкоплечий господин вошёл в вестибюль Странноприимного дома, внеся с собой свежесть морозного вечера и уличный холод. Пожилой швейцар в бакенбардах, раскрывший двери перед ним склонился, приветствуя его. Сергей Дмитриевич, а это был он, с улыбкой отвечал швейцару, как доброму старому знакомому и, сняв шапку, обнажив при этом высокий благородный лоб, а затем, сняв и пальто, передал их на руки швейцару. Подойдя к зеркалу, Сергей Дмитриевич небольшой расчёской аккуратно поправил свою седую клинообразную бородку и усы, подтянул галстук и осмотрел себя. Встречать графа вышел старший доктор Шереметевской больницы (так в Москве стали называть больничное отделение Странноприимного дома). То был высокий, худощавый человек в белом халате, наброшенном поверх жилетки. Он провел графа в свой кабинет, на дверях которого красовалась табличка: «Д-р С. М. Клейнер». Предложив графу удобное кожаное кресло, старший доктор начал разговор:

– Ваше сиятельство, не угодно ли пройти в «докторский флигель». Жена будет очень рада видеть Вас, поужинаем…

– Благодарю Вас, Сергей Михайлович, но лучше останемся здесь, не будем беспокоить Ваше семейство, я задержу Вас ненадолго, только задам несколько вопросов…

– Готов ответить на любой из них… Да ведь есть и письменный отчет по больнице…

– Ваш отчет, доктор, я внимательно читал. Вопросов по нему и претензий к Вам у меня нет. Мне нужны Ваши профессиональные знания.

– Сергей Дмитриевич, не заболели ли Вы, сохрани Бог! Может быть – консилиум…

– Экий Вы беспокойный, доктор, речь пойдет не обо мне… А скажите-ка: может ли 7-летний ребенок, больной эпилепсией, быть мальчиком блестящим, многообещающим, и, к тому же, физически сильным?

– Это о каком же ребенке идет речь? А, понимаю, понимаю… Это герой Ваш, царевич Димитрий! Так я скажу Вам, граф, что всегда удивлялся, когда читал о самоубийстве маленького эпилептика. Это исключено! Семилетний ребенок не может биться с такой силой.

– Но уважаемый Сергей Михайлович, припадки у мальчика повторялись довольно часто, если верить написанному в следственном деле, – с сомнением в голосе произнёс Шереметев. – Знаете, доктор, столько времени эта «болезнь» царевича вводила в заблуждение историков. Особенно после публикации Следственного дела, в котором было зафиксировано, что царевич «ел руки» у дочери Андрея Нагого, – вздохнув, произнёс Шереметев.

– Увольте, ваше сиятельство, что это за припадок, выражающийся в потугах кусать чужие руки? Как врач, я полностью отвергаю такую возможность!

– Доктор, не надо забывать то обстоятельство, что царевич был сыном царя Иоанна. Почему бы ему в гневе и не кусаться, как это бывает у мальчишек во время драки? Запальчивым был Расстрига!

– Граф, с медицинской точки зрения лица, у которых повторяются припадки, ненормальны и в физическом, и в психическом отношении. Выражение лица их делается тупым, умственные способности и память слабеют, характер делается мрачным, беспокойным и раздражительным, – стал уверять доктор.

– Значит, скорее всего, никакой эпилепсии и не было…? – с надеждой спросил Шереметев, – тогда ещё вопрос, доктор. Если ребенка «бьет» жестокий эпилептический припадок, могут ли удержаться в его руке какие-нибудь, зажатые там предметы?

– Ни в коем случае! Пальцы во время припадка разгибаются!

– Значит и орехи подложили позднее… – слегка кивая головой, с пониманием сделал вывод Сергей Дмитриевич.

– Ваше сиятельство, Вы говорите загадками… – улыбаясь, промолвил доктор.

– Простите меня, Сергей Михайлович… Вспомнилось, что, когда в Москву, по приказанию Шуйского из Углича привезли тело якобы убиенного царевича и поставили в Архангельском соборе открытым, все увидели, что в кулачке у ребенка зажаты орехи.

– Сергей Дмитриевич, позвольте спросить, ведь дело было днем, когда же смогли подложить, подменить? – заинтересовался доктор.

– А кто сказал про день? Все могло произойти на заре, а когда подняли крик, ребенок, похожий на царевича, уже лежал на дворе.

– А игра в «тычок»? – вновь спросил доктор.

– Играл-то настоящий царевич, для этого игра и была придумана: нужны были свидетели-дети.

– Так, если убит не царевич, то кто же тогда причислен к лику Святых?

– Православная церковь учит, что «младенец свят по неложному обещанию», кто бы он ни был. А показная сторона святости царевича – это политическая демонстрация, в которую мало кто поверил! Ведь все вокруг знали, как долго искали в Угличе его могилу, всеми, очевидно, забытую. Разве могло такое быть с местом погребения настоящего царевича?! – подвёл итог Шереметев.

– Ох, Ваше сиятельство, разговор с Вами настолько интересен, что забываешь о времени! – оживился доктор. – Но, позвольте, вопрос… Ведь я, как и большинство других россиян, основные сведения о Смутном времени почерпнул из пушкинского «Бориса Годунова»… Кем был на самом деле Пимен, тот, кто первым произнес фамилию Отрепьева?

– Отвечу кратко: то – бывший боярин, князь Петр Иванович Татев. Он стал монахом, вернувшись из литовского плена. После гибели Расстриги его судили и, скорее всего, сослали на Енисей. Однако, время позднее, Вас ждет семья, да и мне пора, – произнёс, поднимаясь из кресла Шереметев.

* * *

События прошлых лет

Церковный вопрос занимал особое место в правительстве царя Фёдора Ивановича. Митрополита Дионисия – сторонника бояр Шуйских – свели с митрополичьей кафедры, его место занял Иов, ставленник Годунова. Тут царь и правительство вплотную занялись решением проблемы, которую замышляли решить ещё со времени венчания на царство Ивана IV. Избрание патриарха Русской Церкви было необходимым и очень важным общественно-политическим и церковным событием. Венчание царским венцом и наречение титулом царя считалось неполноценным в глазах иных иерархов и государей, если это таинство совершал митрополит. По традициям Ромейской империи кесаря-автократора должен был венчать сам патриарх Константинопольский. Кроме того, сан митрополита не соответствовал сложившимся представлениям о достоинстве, которое имело Москва – Третий Рим. По традиции считалось, что Вселенскую Христианскую Церковь до раскола XI века возглавляли пять Вселенских патриархов: Иерусалимский, Антиохийский, Александрийский, Константинопольский и Римский. Но поскольку, по представлениям ортодоксальных христиан, Римские патриархи (папы) впали в ересь латинства в IX–XI веках, то место римского патриарха оставалось по сути вакантным. И потому следовало Поместным собором Русской Церкви избрать патриарха Третьего Рима (вместо падших патриархов Рима первого). В Москву с этой целью был приглашён и приехал патриарх (Нового Рима) Константинопольский Иеремия. Поместный собор Русской Церкви, царь Фёдор и Борис Годунов добились от него согласия рукоположить в патриархи Московского митрополита Иова. Немало усилий приложил к этому ведущий русский дипломат и канцлер Андрей Щелкалов. Иов был рукоположен в сан патриарха Московского в 1589 году.

У царя Фёдора, несмотря на зрелый возраст, не было наследника. Все восточные иерархи давно и усердно молились о чадородии царицы Ирины. Патриарх Иеремия осенял ея большим крестом со словами: «Радуйся, благоверная и боголюбезная в царицах Ирина Востока, Запада и всея Руси, украшение северных стран и утверждение веры православной. Господь Всемогущий, иссекший в утоление жажды воду из камени, да дарует тебе благословенный плод чрева с излиянием своей благодати».

Она же пред всем освященным собором произнесла со слезами знаменательные слова: «О великий Господин, святейший Иеремия Вселенский отец отцов, и ты святейший Иов, патриарх Московский и всея Руси, и вы все, преосвященные митрополиты, архиепископы и освященный собор, Бога всемогущего блаженные служители, сподобившиеся большой милости и благодати у Господа и его Пречистой Матери и всех святых, от века угодивших Богу,… молю вас и заклинаю, из глубины души моей и со стенанием сокрушенного сердца – всеми силами усердно молите Господа за великого государя и за меня меньшую из дочерей ваших, дабы благоприятно внял молитву вашу и даровал нам чадородие и благословенного наследника сего великого царства Владимирского и Московского и всея России».

Всё это происходило в 1588 году, вскоре после разгрома Шуйских и удаления митрополита Дионисия. Тогда же остался в России архиепископ Арсений Елассонский, «что из славной земли Греческой, где мудрецов слава и витий украшение, у подошвы Олимпа западного». Именно Арсений поддерживал непрерывную связь России с православным Востоком.

В начале 1590 года Александрийским патриархом стал Мелетий Пигас. Всё дело о новом Московском патриаршестве было передано перед тем его рассмотрению. Своим ясным умом патриарх Мелетий понимал, кому и для чего было нужно Московское патриаршество. Он не был искренен в своих чувствах и не до конца разделял чаяния русских политиков и иерархов Русской Церкви в этом вопросе. С ним солидарны были сопровождавшие в Россию патриарха Иеремию его племянник протоканонарх Димитрий, афинские иерархи Георгий Логофет и Николай Аристотель. Все эти лица, проживавшие в Москве вместе с приезжим патриархом на подворье Рязанского епископа, вели непосредственные сношения с Борисом Годуновым и отдельно с главным дьяком Андреем Щелкаловым. В мае 1590 года в Москву через Смоленск из города Тырнова приехали митрополит Дионисий Палеолог, архиепископ Гревенский Болгарской земли Каллистрат, келарь Иерусалимской Лавры Саввы Освященного Дамаскин, игумен Иерусалимского Архангельского монастыря Кирилл, да из Сербии игумен Благовещенского монастыря Логгин. Все они представляли делегацию Константинопольского патриарха и всего Вселенского собора. Они привезли утверждённую соборную грамоту о достоинстве патриарха Московского, в которой Вселенские восточные патриархи (Константинопольский, Александрийский, Антиохийский) признавали сан патриарха Московского и Всея Руси Вселенским на началах равноправия с ними. Тем самым были восстановлены статус и место пятого Вселенского патриарха Вселенской Христианской Церкви, а авторитет Русской Православной Церкви значительно возрос. Это было делом рук Мелетия Пигаса. Грамоту Патриарху Московскому Иову с письмом от патриарха Мелетия вручал митрополит Тырновский Дионисий Палеолог. Одновременно с Дионисием Палеологом в Москву надолго приехали старцы монастырей Святой горы Афона: Неофит и Иоким (из св. Пантелеймонова монастыря), Григорий (из Хиландара), Софроний (из Ватопеда), монахи с Метеоры и ряд других духовных подвижников. Все эти греческие, сербские и болгарские иерархи и духовные лица, пребывавшие в Москве в 1590–1592 годах внимательно следили за политическими событиями, происходящими в столице России, а также за всеми последствиями невыясненного Углицкого дела. Все они посещали Троице-Сергиеву Лавру, где поклонялись праху своего знаменитого земляка Максима Грека. А некоторые из них, не без приглашения, наведывались в Кириллов-Белозерский монастырь. И в этом также чувствовалась рука Андрея Щелкалова.

Не мог мудрый Мелетий не удовлетворить желания царя Фёдора и русского духовенства относительно патриаршества, ради необходимости сохранить с Россией добрые связи.

«Восточная Церковь и четыре Патриархаты Православныя не имеют другого покровителя, кроме твоей царственности, – писал патриарх Мелетий царю Фёдору. – Ты для них как бы второй Великий Константин!».

* * *

Весной 190… неважно какого года в Москве состоялось заседание правления Общества ревнителей русского исторического просвещения. Когда оно подходило к концу, были заслушаны отчеты о деятельности народных библиотек; рассмотрены исторические исследования, представленные на премию; обсуждены проблемы преподавания истории. Разговор незаметно свернул на тему, интересную для всех присутствующих: какой исторический источник можно считать достоверным…

– Скажите, граф, какого критерия подлинности придерживаетесь Вы в своих исследованиях? – обратился к С. Д. Шереметеву один из представителей Общества.

– О, этот вопрос самый сложный, – отвечал Шереметев. – Я стараюсь собрать как можно больше разнообразных данных, связанных с проблемой, потом приходит осмысление… Обратимся к эпохе Смуты… Как я был удивлен, когда прочитал грамоту тушинского вора защитникам Смоленска, написанную им в 1608 году. Там значилось: «Изменник, богоотступник и попратель веры Христовой Василий Шуйский нас называет Богоотступником, будто я Гришка Отрепьев». О чем говорит этот документ? О том, что тушинский вор, выдающий себя за спасшегося Димитрия I, не отождествлял его имя с именем Отрепьева!

– Но ведь это документ подлинный, а содержание его можно трактовать по-разному… А встречались ли Вам, граф, откровенные подделки? – поинтересовался другой член Общества ревнителей.

– О, и не однажды… Этим ремеслом овладеть не сложно, а все, что было предъявлено Шуйским и его «приятелями» после 17 мая 1606 года, очень подозрительно, ибо тогдашняя его цель – обнародование «безумных» распоряжений и замыслов Расстриги. Хотя, на самом деле эти документы никак не соотносятся с его действительным обликом, с его умом и здравым смыслом, с его откровенным признанием, что он призван «не для праздности». Достаточно открыть Собрание Государственных грамот и договоров, чтобы убедиться в этом… И еще хочу заметить, что Петр I изучал царствование Расстриги и документы, подписанные им, и находил в его приемах много такого, чему он, едва ли случайно, подражал…  – отвечал граф.

– Но, граф, ведь есть и о Смутном времени источники, почитаемые всеми за основные. Например, «Сказание» Авраамия Палицына… – возразил ещё один представитель Общества.

– Да, в подлинности «Сказания» сомневаться не приходится… – казалось, согласился Шереметев. – Но ведь источник – это, прежде всего, его автор, взгляды и настроения которого он, источник, и отражает. А каких взглядов на самозванчество придерживался Авраамий Палицын, сказать трудно. В его бурной биографии есть и бегство из-под Смоленска, когда он покинул русской посольство, и ссылка в Соловецкий монастырь, куда его отправил царь Михаил… Он не внушал доверия целому ряду своих современников, так почему же мы должны безоговорочно доверять его «Сказанию»?

– Граф, Вы внимательно изучали Следственное дело. Всем ли показаниям, по-вашему, можно доверять? – был задан следующий вопрос.

– Я бы не стал ставить вопрос таким образом. У каждого, кто ставил свою подпись под опросным листом, были собственные соображения и резоны. Взять, например, настоятелей Углицких монастырей – Воскресенского – архимандрита Феодорита. Его показания отличаются сдержанностью и осторожностью. Игумен Алексеевского монастыря – Савватий дает самые определённые и подробные показания. Игумен Покровского монастыря – Давид во всем вторит ему. Но вот что удивительно для меня, так это то, что нет показаний игуменьи Богоявленского женского монастыря – Анастасии, а ведь она должна была быть ближе всех к царице Марии Нагой.

– Граф, ведь священство, по определению, не может взять на себя грех клятвопреступления. Значит, все, что они говорят должно быть правдой! – возразил один из членов Общества.

– Да, но вокруг каждого из них наматывается клубок совпадений. Возьмем настоятеля Спасского собора протоиерея Степана, который, кстати, был духовником Григория Нагого. Он – высший представитель угличского духовенства и особенно почитался митрополитом Ростовским Варлаамом Роговым. В своих показаниях он раскрывает интересную ситуацию: он был послан Михаилом Нагим на подворье к Михаилу Битяговскому с тем, чтобы найти там и принести «палицу железную». Странная депутация за «палицей». Не производился ли таким образом осмотр двора Битяговского и его лошадей? А настоятель Царя-Константиновского храма священник Богдан подробно рассказывает и о гибели Битяговского, – пояснил граф.

– Граф, но мы говорим только о письменных источниках, но ведь бывают и другие! – возразил член Общества, первым начавший дискуссию.

– Конечно, например, устные. Я слышал от угличских старожилов, что от дворца к реке есть подземный ход, и он идет под Волгой. Для большей ясности необходим план Кремля Угличского и расчет расстояний…

* * *

Подслушанный разговор

Наезженная дорога вела через густой лес. В конце июля 190… года, лёгкий возок, запряжённый парой лошадей, катил в Тотьму – маленький город, по меркам начала XX века – крошечный, затерявшийся на просторах Вологодской земли. В пролётке кроме кучера сидели двое – солидный мужчина лет шестидесяти с клинообразной седой бородкой и усами, в дорогом светлом костюме и в светлой шляпе и дама лет сорока, не раз бывавшая в этих местах. Сведущую даму, в Тотьму тянула тайная связь этого города со Смутным временем. Знала она и то, что в этом городке родилась поговорка – «тотмичи – Расстригины затейщики…». Но объяснить её интерес до конца мог лишь человек, раскрывший в своих изысканиях его смысл – граф Сергей Дмитриевич Шереметев. Это он сидел рядом с дамой в пролётке и между ними шёл оживлённый разговор.

– Интересуясь не один год Смутным временем, я прочитала множество ваших работ по этой теме, опубликованных и неопубликованных, последних было гораздо больше. Вы, граф считаете себя дилетантом, но, всегда повторяете слова Писания: «Что скрыто от великих, то открыто малым сим…». Согласна, но вы знакомили со своими трудами профессиональных историков, хотя мало кто из них серьезно вникал в ваши исследования. Однако мне кажется, что глубже и шире, чем граф Шереметев, Смутное время не изучал никто, – восторженно излагала дама.

Тут возок слегка подбросило на кочке, и она на несколько секунд замолчала. Вековые деревья неторопливо проплывали мимо собеседников. Ямщик, погоняя лошадушек вожжами, не повернув головы, вероятно, даже и не прислушиваясь к разговору, что-то мурлыкал себе под нос. Шла вторая половина дня и солнечные блики золотили лишь верхушки елей справа от дороги.

– Знаете, сударыня, занимаясь самыми разными аспектами этого периода, я зачастую не раскрывался полностью, ограничивался лишь намеками, рассчитывая, не раз возвращаться к тем или иным своим наброскам, – промолвил Сергей Дмитриевич, слегка поправляя светлую шляпу на голове.

– Чтобы разгадать один из ребусов, граф, я специально пригласила вас ехать в Тотьму. Ваше сиятельство, почему же все-таки Тотьма? – с интересом спросила собеседница.

– А Вы внимательно читали следственное дело по Угличу? Там слишком много фамилий тотемских выходцев. Вряд ли это было случайностью… Например – Огурцов – фамилия тотемская. Она встречается и в писцовых книгах, и в купчих… – отвечал Сергей Дмитриевич.

– Огурцов – это тот самый «вдовый поп Федор Огурец», который «бухнул в колокол соборный», то есть первым ударил в набат в Угличе майским днем 1591 года? – вновь спросила дама.

– Да. А вот и его показания из Следственного дела: «Как царевича не стало, а он в те поры был дома… и как он, Огурец, прибежал к церкви, к Спасу, к нему навстречу бежит стряпчий кормового двора Суббота Протопопов, велел ему у Спаса в колокол звонити, да ударил его в шею… а сказал, что ему велела звонить царица Марья…» Какая предусмотрительность со стороны женщины только что потерявшей сына! – с лёгкой иронией подметил граф.

– Невероятно! Убийственная логика, – восхитилась собеседница. – Судя по всему, царица Мария была женщиной с сильным характером, проявления которого иной раз бывали, мягко говоря, неуместными. В одной из Ваших работ я прочитала, что она, услышав истошные крики и выбежав из терема, схватила полено и начала лупить Василису Волохову, вместо того, чтобы броситься к ребенку!

– О, этот майский день в Угличе таит много загадок… Взять хотя бы слова, которыми говорят свидетели о происшествии: кормилица сказала – «не уберегла»; тот самый Огурец – «не стало»; только Андрей Нагой прямо заявляет – «убили», – констатировал Сергей Дмитриевич.

– Граф, и все-таки, зачем надо было отправлять Огурца на колокольню? – после минутного раздумья задала вопрос дама.

– Ведь это же очевидно! Отвлечь от площади, где лежал убитый. Кстати, 15 мая много детей погибло в общей свалке и кровопролитии. Это «избиение младенцев» скрывает след ребенка, на которого указывали, как на погибшего царевича… – промолвил Сергей Дмитриевич и перекрестился.

– Боже мой! Какая страшная беда случилась в Угличе! – также крестясь, промолвила дама. – А что еще можно «выудить» из Писцовых книг? Что может дать этот источник, только фамилию и род занятий?

– Позволю себе напомнить Вам… Род занятий дает богатую пищу для размышлений. Вот, жители Тотьмы – Меншиковы из поколения в поколение были «сытниками». Что это значит? А то, что заготовленные в северных областях съестные припасы они отправляли в крупные города, в том числе и в Москву. А это, в свою очередь, означает, что путь от Архангельска до Москвы был им хорошо знаком! Разве это не наводит на размышления? – заметил Сергей Дмитриевич.

Тем временем пролётка выехала на развилку двух дорог. Кучер остановил на минуту-другую лошадей, как бы вспоминая в какую сторону ехать…

– Что, братец, дороги не помнишь? – спросил граф.

– Не упомню, простите, барин, – отвечал мужик.

– Бери правее! – велел Сергей Дмитриевич.

Кучер тронул лошадей вожжами, и пролётка снова покатилась по наезженной лесной дороге…

* * *

После совета в Сийском монастыре летом 1591 года старцы и священство решили отправить таинственного высокородного отрока и лишь троих человек из его окружения уже не посуху, а речным путём на берег Студёного моря в малоизвестную, но хорошо укрытую и укреплённую Чирцову пустынь. Пустынь та угнездилась на берегу Мезенского залива близ устья реки Мезени.

Сийский монастырь выделил для путешественников самый лучший дощаник с парусом и предоставил для сопровождения и управления ладьёй шесть человек из монахов и трудников – людей опытных и хорошо знавших речное и морское хождение. На восьмой день, пребывания в монастыре, когда ладья была уже хорошо просмолена и нагружена разным припасом и тёплой одеждой, путешественники тронулись на вёслах вниз по реке Двине. Утром, на второй день хода, дощаник с отроком и его людьми прошёл Волочёк, а к вечеру следующего дня был уже на Усть-Пинеге. Здесь монахи-мореходы завели ладью в реку Пинегу, и пошли по ней до реки Кулой. По Пинеге и по Кулою шли они на вёслах семь дней до Мезенского залива Белого моря. Затем мореходы вывели ладью уже под парусом на воды Лукоморья[16] и привели её к устью реки Мезень, где стояла Чирцова пустынь. Близ Чирцовой пустыни Вася Недорезов на время распрощался со отроком и его спутниками. Уже в Чирцовой пустыни, пропали, не простившись, словно испарились, слуги Юрий Петров Огурец и Власий Меншиков, сопровождавшие отрока вместе с Недорезовым от самого Углича. Так высокородный отрок оказался на берегу Белого моря, где ему предстояло расти и учиться несколько лет под бдительным присмотром монахов и старцев.

Но с приходом осени Вася Недорезов объявился в пустыни, и упросил монахов показать отроку, как бьют рыбу острогой. Монахи дали добро, разрешив отпустить мальчика с Васькой, с одним из старцев, и двумя трудниками. Однажды вечером отрока привезли на берег Кулоя к одной из тихих заводей и показали, как идёт «лучение».

Охота с острогой начинается осенью, когда обычными способами рыба ловится плохо, а то и вовсе не даёт себя поймать. Водоросли, буйно растущие летом на дне реки или водоема, уже полностью ложатся на дно осенью, и вода становиться исключительно чистой и прозрачной. С давних пор занимались «лучением», как рыбаки, так и охотники, которым короткие осенние дни не позволяли вволю бродить по лугам и болотам. «Лучение рыбы» – старый способ охоты, связанный с ловкостью, умением и рачительностью охотника. Три непременных условия для успешной охоты с острогой это – тёмный безлунный вечер или ночь, чистая прозрачная вода, что чаще всего встречается на озерах, старицах, затонах или заводях рек со стоячей или медленно протекающей водой, и совершенно тихая погода. Время идеально соответствующее всем этим условиям на Севере – сентябрь – начало октября месяца. Лодка должна быть с глубокой осадкой, но легка, вертлява, и хорошо послушна веслу. Главным орудием в этой охоте является острога, а вернее даже две.

Рожон (наконечник) остроги ковался из доброго метала, имел от пяти до семи зубьев с жалами на концах, как у рыболовных крючков. Насаживался он на деревянное сухое и легкое древко – обычно березовое. На другом конце древка остроги крепилось металлическое кольцо, куда продевалась крепкая бечева, что привязывалась к лодке. Как правило на охоту, брали две остроги. Одна острога имела длину около двух саженей, другая – и того более. На корме лодки устанавливали железную решетку, где разводили костер, предварительно нарубив тонких сухих лучин (отсюда и название охоты – «лучение»). Что же увидел тогда высокородный отрок?

Октябрь, первые заморозки, черная как смоль ночь, а на ночной реке полыхал и двигался огонь. На воде слышны были еле уловимые всплески весел. Впереди на носу лодки в напряженной позе застыл «боец» (так называли охотника, орудующего острогой) – коим был Вася Недорезов. В одной руке древко остроги, а другой он еле уловимым движением руки указывал кормчему-труднику, куда вести лодку. Вдруг предупредительный жест, лодка замерла и после резкого, молниеносного удара острогой под воду Вася с усилием поднимает пронзенную и трепыхающуюся рыбину. Через миг опять тишина, и лишь челн беззвучно скользит по глади воды, озаряя немногое пространство воды вокруг себя ореолом огня и света. В ту ночь Вася добыл двух сомов, трёх больших стерлядей и одну царь-рыбу.

Отрок пришёл в восторг и долго упрашивал Васю Недорезова и трудников дать ему острогу и попробовать поохотиться. Однако Васька, строго охранявший отрока от всяких напастей и запальчивости, уговорил его не делать того, ибо крупная рыба могла сдернуть отрока с лодки и утащить его за собой на глубину.

– Не пришли исчо твои лета охотиться на большую рыбу, государь мой! Но как возрастеши, дак сам привезу тебя на озеро, научу тобя тоей хитрости и поохотимся с тобою, – убеждал Васька отрока.

После уговоров тот согласился.

* * *

Тем же летом поражение татар под Москвой обрекло на неудачу наступление шведов на Новгород и Псков. Многочисленная армия шведского фельдмаршала Флеминга подступила к стенам крепости Гдова в Псковской земле. Несмотря на ожесточённый артиллерийский обстрел, защитники устояли и отбили приступ. Отдельные шведские отряды вышли и к Новгороду. Они подвергли страшному разорению все окрестности города и порубежные уезды. Этим и ограничились успехи королевских войск. Столкновения на русско-шведской границе продолжались ещё в течение года. Затем военные действия уступили место мирным переговорам.

Восточная и южная политика России также отмечены были немалыми успехами. Отразив нападение татар, Россия приступила к укреплению безопасности южных рубежей. Ещё до прихода Казы-Гирея были выстроены пограничные крепости – Воронеж в 1585 и Ливны в 1586 годах. Сразу после разгрома крымских татар под Москвой была отстроена новая Елецкая крепость, законченная постройкой в 1592 году. Затем к 1596 году отстроили новые крепости в Белгороде, Осколе и Курске. Оборонительная, пограничная линия – «порубежная черта» была частично отодвинута на 200–300 вёрст от Тулы – Зарайска на юг – в «Дикое поле». Вследствие этого очередная волна переселенцев из коренных уездов и волостей России хлынула на необжитые просторы и чернозёмы южной лесостепи и степи. Вслед за казаками и сторожевыми отрядами, вслед за потоками служилых людей – дворян и детей боярских, получавших на новых землях поместья, в «Дикое поле» шли плотники, мастеровые, крестьяне-землепашцы, заселяя новые города-крепости, образуя посёлки и сёла. Уходили с насиженных мест легко. Шли всеми правдами и неправдами, законно, полузаконно и незаконно. Их движение действительно скорее напоминало волну, развёрнутую по всему фронту наступления на юг и юго-восток.

В конце 1580-х – в 1590-е годы Российское государство смогло выделить более крупные силы для колонизации и освоения Сибири. Знаменитый поход Ермака послужил лишь толчком для широкого продвижения русских в Сибирь. Стрелецкие отряды, посланные за Урал в 1584–1585 годах, не смогли закрепиться там. Между тем сибирский хан Кучум потерпел поражение от одного из своих соперников Сеид-хана. Последний овладел столицей ханства – Кашлыком (Искером). В 1587 году русские выстроили неподалёку от Кашлыка город-крепость Тобольск. В столкновении с татарами русские войска взяли в плен Сеид-хана. Старая татарская столица запустела. Следом, в 1590-е годы русские воеводы возвели на Оби множество острожков. В далёких таёжных местах на перекрестках речных и сухопутных путей поднялись укреплённые городки: Берёзов, Обдорск, Нарым, Тара. Перед русскими первопроходцами – промышленными людьми, казаками, крестьянами открылись пути в глубины неведомой, необъятной, сказочно-богатой Северной Азии – «земли Сибирской». Их движение на восток напоминало скорее бурное течение весенних ручьёв и речек ибо, зачастую, они уходили в Сибирь тайно, малоизвестными дорогами и тропами. Там – в Сибири рассеивались они по всему её необъятному лику, колонизируя и преображая этот лик.

* * *

После углицких событий миновал год. День поминовения по царевичу 15 мая 1592 года прошёл в Угличе совершенно незаметно. Ни сам государь Феодор Иоаннович, ни кто из его ближайшего окружения на том поминании не присутствовал. Не было там никого из родни царевича Димитрия и по материнской линии. От царя Феодора, известного своей набожностью, искренней любовью к младшему единокровному брату, не поступило ни одного заупокойного вклада на помин души отрока Димитрия. В то же время крупные вклады были сделаны на помин души убиенных Битяговских. В том же 1592 году произошло открытие мощей св. Романа Углицкого и это событие также оттенило память о кровавом событии 15 мая 1591 года, переключило на себя внимание многих.

Не исключено и то, что углицкое дело в замыслах царя и правящей элиты на некоторое время отступило на второй план. Дело в том, что через год после событий в Угличе у царя Феодора Иоанновича родилась дочь, которую нарекли Феодосьей. Она стала возможной преемницей власти угасающей династии московских Даниловичей. Однако традиция преемственности, наследования власти и престола, обычаи России, не позволяли ей в будущем, при обретении совершеннолетия, царствовать самостоятельно. Едва Феодосье исполнился год, как московские власти озаботились созданием условий, которые позволили бы царевне стать в будущем царицей.

* * *

Солнечным летним июньским днём 1593 года по Рождеству Христову в одной из небольших сводчатых палат царского дворца в Кремле собрались шестеро мужей, сидевших за большим столом. Судя по одеяниям, манерам и высказываниям это были самые именитые и влиятельные персоны Московского государства. На столе, крытом тёмно-синей скатертью дорогого венецианского бархата, стояло несколько серебряных кубков. Посреди них располагался большой серебряный кувшин, налитый красным вином. Солнечный луч, пробиваясь сквозь узкие, высокие оконца, закрытые рамами с цветными стёклами, играл на серебре кубков и драгоценных камнях, слегка слепил глаза. Неярко горела лампада пред образами в красном углу.

Во главе стола на возвышении восседал довольно пожилой муж с седеющими висками и бородой, с мягкими чертами лица и приятными голубыми глазами. На голове его красовалась небольшая, лёгкая шапочка, напоминающая монашеский клобук. Но тяжёлая золотая цепь с наперстным золотым крестом, изящный посох в деснице и лёгкая соболья накидка, наброшенная поверх дорогого кафтана, почтительное отношение к нему всех присутствующих свидетельствовали, что это – первая персона государства Российского. Справа от него сидел тёмнорусый человек менее преклонного возраста, с умными, цепкими серыми глазами. Лишь только первые нити седины тускло высвечивали у него на висках. Он носил густые, почти чёрные усы и явно, не в пример другим, брил бороду. Голову его покрывала высокая меховая шапка, боярского покроя. Одет он был не менее богато, но с почтением взирал на председателя стола. Левее председателя сидел средовек[17], с русой ухоженной бородой и усами. Синие внимательные, проницательные глаза, манера вести себя свидетельствовали о природном уме и врождённом благородстве. Манера поведения его выдавала в нём опытного воина и воеводу. Его голова также была увенчана высокой шапкой. Трое других были явно менее влиятельны, чем трое первых. Одеты они были богато, но не выделялись столь значительно. Эти трое также сидели в шапках, несмотря на летнее тепло. Такова была уж древняя традиция, что завелась у русских князей и бояр ещё со времён Золотой Орды. (Там и перед ордынским царём шапку не ломали, а вместе с мурзами, беками и батырами ордынскими в шапках на советах с царём восседали).

– Ныне же пришед срок, помыслити нам, братие, содруги и бояре, како потрудити ся в деле наследования царского стола и власти законным чадом нашим – царевной Феодосией, – спокойно, вкрадчиво, но твёрдо произнёс глава стола.

– Благослови тя Господь, батюшка наш, великий государь, уж немало перемолвили и помыслили о том. Имеем высказать те, государь, замыслы своя, – произнёс сидевший вторым слева от главы стола, худощавый, невысокий человек почтенного возраста.

Это был первый дьяк Московского государства, хранитель государственной печати (по сути – канцлер) Андрей Щелкалов.

– Позволь, государь наш, молвити? – испросил разрешения говорить средовек, сидевший непосредственно слева от председателя стола.

Тот одобрительно склонил голову и воззрел на спросившего.

– По разумению и по обычаю нашему от дедов и прадедов положено и ясно, что царевна без царя царьства не приемлет. Но коли быти царевичу-отроку из древнего царского роду и христьянской веры, то почему бы не приять такового к нам и не обручить с царевной нашею. Тем временем, как войдёт в возраст царевна, и царевичу тут бы возрасти и язык русский узнати, и веру и закон наши прияти, да уразумети. А как возрастёт царевна Феодосия, так венчать царевича на царьство и выдать замуж за него царевну, – с достоинством изложил муж.

– Верно сказываешь, брате Феодоре, – изрёк тот, кого все называли «государь».

– Позволь, государь? Есть, царь наш батюшка, тут разномыслие промежи нас. Християнских царьств и государств много среди полуденных соседей наших, но нету таковых, чтобы православную, апостольскую веру блюли. Потому и спорили мы, государь, куда взоры свои обратити и в какую сторону посылов направити за рубеж, – рассудительно произнёс черноусый, сидевший справа от государя.

– Вели молвити, государь, – с долей нетерпения произнёс, слегка нервничая, первый дьяк. – Потому, государь наш, шурин твой Борис Фёдорович и мыслит так, что не знатностью рода и происхождением избранника руководствоваться надо ти в деле сем. А надо избрати нам отрока из королевского рода – из такого государьства, где сила промышленного люда видна, где торговля и хозяйство налажены, где города у моря с гаванями и причалами стоят, где корабли морские во множестве имеются. Только думается нам, что хоть и приимем мы такового, и обретéм многая, но ещё более потеряем во многом. Ибо не найдем там соузников себе против крымскаго царя и турскаго султана.

– Государь мой, дозволь молвить! Нам к Студёному, да к Полуденному-Варяжскому морям[18], батюшкой твоим, государем Иоанном Васильевичем путь ещё проторён. И на тоем пути у нас два соузника – Англия да Дания. В Дании, государь, живёт отрок – Великий князь Иоганн (герцог Ганс Датский), а в Англии – сродники королевы Елизаветы, то ж отроческаго возраста. А королева дружбы нашей ищет, – привёл своё доказательство усатый и безбородый – царский шурин Борис Годунов.

– Государь наш, вели довести. Разумно было бы нам с Великими князьями Литовскими, иль лядскими королями[19] породниться, ибо татары с турками и нам, и им исконные недруги. Да и твои прародители не раз с Великими князьями Литовскими роднились. Вот и прабабка твоя – Софья Витовтовна родом от литовских князей. Другое опасно здесь – многие порубежные земли спорные межи нами и Литвой. И с той поры, как приняла Литва унию[20], нелегко там стало православным християнам. Зато есть ино государство, с коим не имеем мы сопредельных земель, и государство то – давний недруг Бахчисарая и Истамбула – Римское царьство. Нынешние Римские кесари из древнего немецкаго рода Габсбургов. А войско у них зело многочисленно и обучено добре ратному делу. Есть там и отроки кесарьскаго происхождения, – в противовес Борису Годунову вещал муж, сидевший слева от государя, которого царь называл братом Феодором.

– Позволь, отец и царь наш? – спросил, привстав со скамьи, сидевший крайним справа пожилой, дородный боярин Фёдор Мстиславский. – Ты, Фёдор Никитич, тогда уж бери выше. Чего бы нам гишпанского королевича не избрать и не пригласить? Гишпанские короли – прямые потомки Габсбурговского рода. Только у Римского кесаря ни морского берега, ни гаваней, ни кораблей нет. А у гишпанских королей и войско первейшее, и кораблей не счесть, и владений намного поболе, чем у кесарей, что в Старом, что в Новом свете.

– Это ты поторопился, князь Фёдор! – довольно громко укоротил Мстиславского государев шурин. – Аглицкая королева Елизавета – союзница наша, и с Гишпанским королём к войне готовится. Воевать будут за Полуденные моря и морские торговые пути. И не достоит нам с Англией мир и согласие хоронить. Торговать надо ти с Англией. Аглицкие торговые и промышленные люди давно к нам по Студёному морю путь в город Архангельский проложили.

– Великий государь наш, Феодор Иоаннович! Дозволь и мне, – слуге твому, – слово произнесть, – сказал пятый доселе молчавший, востроносый боярин с жидкой светлой бородёнкой и хитроватыми голубыми глазами. – Прав, государь, слуга царский и конюший твой Борис Годунов. Немочно нам ныне с Англией ругати ся. Но и Дания, как и Англия суть – помощники нам толико в войне со Свейским королевством[21]. Хотя короли у них из достойных родов и семейств. Но может нам о свейском королевиче поразмыслити? Да и до сей поры ведь со свеей мира мы не обрели.

– Бог с тобой князь, Василий Иванович! Захотят ли свеи родниться с нами? С ими, как и с ляхами, да и с литвой бед не оберешси. И волости порубежные не отдадут свеи. А и супротив татар и турок никогда свейские короли нам не помогут. Не прав князь Василий Шуйский, государь! Верно молвил боярин Фёдор Никитич Романов. Оборотити взор свой надо нам всё ж на Римских кесарей. Они родовитее других, да и чин кесарьский выше королевскаго. По чину своему кесари, как и цари Российские, толи ко веры православной не держат ся. Но зато под их державою православные народы обретают ся: тут тебе и сербы, и влахи! Да и посол кесарский Варкочь ныне на Москве пребывает. С им бы и разговор вести, – спокойно и твёрдо произнёс дьяк Щелкалов.

– Твой, государь, первый дьяк Андрей Щелкалов лутче бы о мире со свеями поболе заботился. А то, тово гляди, вновь война зачнётся! – в отместку Щелкалову запальчиво выпалил Василий Шуйский, тряся жидкой бородой.

– По разумению, Великий государь, ежели нам с крымским царём, да с турским султаном воевать и Засечную Черту[22] крепить и на день отодвигать[23], то уж, конечно, тут надо с Римским кесарем роднить ся и дружить, – вновь высказался Годунов.

Страсти в палате то и дело накалялись. А государь Всея России самодержец, молча и со вниманием выслушивал каждого и пока не прерывал никого. Наконец, когда страсти стали сами по себе понемногу утихать, а бояре представили все свои доводы, государь Феодор Иоаннович несильно стукнул посохом по полу и этим прервал прения. Следом негромко, неторопливо, но твердо молвил:

– Выслушал вас сóдруги и бояре. Разумно есть с кесарем Римским нам о престолонаследии разговор вести. Большому же думскому дьяку Андрею Щелкалову велю с посылом кесарским объяснити ся, дабы тот отписал кесарю о заботах наших. Быти по сему.

* * *

Тёплое лето пришло в июне 1593 года на берега Белого Моря. Белые ночи превратились в сияющий солнечными бликами, немеркнущий приполярный день. Одетый в тёплый полушубок поверх сорочки, но без шапки русый, зелёноглазый отрок лет десяти стоит на песчаном берегу Мезенского залива и радуется жизни. У самого берега то там, то сям из песка проступают камни и валуны. Рядом с отроком согбенный старец-монах в длиннополой сряде и в клобуке, присевший на одном из нагретых солнцем камней. Прошла долгая, тёмная и источившая все внутренние силы души, зима. Отрок пытается охватить оком необозримую, сияющую и играющую под солнцем морскую гладь. Простор и приволье! Ласковый ветерок треплет золотистые вихры на голове мальчика и тому кажется, что никогда уже не придёт тёмная холодная, стужа, что всегда отныне будет лето и этот немеркнущий приполярный день. К берегу катит и плещет, не умолкающая летняя прибойная волна. Волны то бьют, то лижут прибрежные камни и валуны. Вдруг спокойная и, казалось, гладкая, как зеркало поверхность залива вскипает на всём протяжении вдоль берега мириадами серебристых блёсток, около них показываются чёрные головы каких-то морских зверей.

– Что сие, дядя? – с удивлением вскрикивает отрок.

– Сие – морской зверь, зовомый серком[24], – отвечает монах.

– Отчего ж серки те за един из глубин вод поднялись? – с непреходящим восхищением спрашивает мальчик.

– Серки, сыне, на сельдей охоту ведут. Они за един собираются, да плывут в море. В море набредают на косяк сельди и гонят его к берегу. А дле берега всплывают из глубин и бьют сельдей на мелководье, – с любовью и заботой в голосе наставляет и объясняет старец.

– Мудрено! Дядя, кто ж обучил серков охоте таковой? – всё спрашивает отрок.

– Сие – премудрость Божия! Токмо един Господь и разумеет, как устроено сие. Но одно явно – Творец наш Небесный не токмо род человеческий, но и морское зверье не оставляет, а наставляет его к жизни устроению. А серко энтот в Белом море для сельдей то же, что и кит в окияне, – рассказывает старец.

Неотвратимо наступает отлив. Вода уходит и обнажает близ берега громадных размеров подводные камни-скалы.

– Что сие, дядя Афанасий? – вновь спрашивает мальчик у старца, указуя на поднимающиеся из воды, обросшие тёмными водорослями глыбы.

– Сие – подводное камение, «лудами» зовомое. Как ходит на море большой взводень, и которые из этих каменьев выступают из-под вод, так в тёмную пору опасны оне для рыбаков и мореходов-трудников.

Рассказывает старец отроку и о том, что почти в двухстах верстах от Мезенского берега там далеко в заливе лежит большой каменный остров «Моржовец». От того берега отстоит остров на 28 вёрст. В окружности остров вёрст до сорока имеет. На том острову текут две реки с пресною водою – Золотуха и Рыбная. В начале ноября у берегов острова показываются льдины, а в ноябре – «торосы». Как становятся «торосы», то прекращается мореходство аж до месяца маия. Однако остров тот – единственное спасение для промышленных людей, унесённых льдинами, ибо льдины к острову тому течением несёт. А восточнее «Моржовца» лежит много песчаных высыхающих мелей, называемых «чайками», ибо много морской птицы кормится и живёт на тех мелях.

И отроку видится сказочный гранитный остров, поднимающийся из глубины вод, залитый потоками света, на котором спасённые люди радуются жизни и молятся Богу.

– Мелеет наше Белое море, государь мой, – продолжает рассказывать старец. – Когда молод был аз грешный, «чайки» те, намного меньше были.

– Отчего мелеет море? – спрашивает отрок, зевая, потирая глаза и крупную родинку у десного глаза на переносье.

– Господу угодно, что бы воды его в другое место ушли, а человекам острова дали, – отвечает монах, и внимательно посмотрев на мальчика, добавляет, – Ты, сыне, очеса то менее три, а то родинку сорвёшь!

Мальчик согласно кивает головой в ответ.

Час проходит за часом, но вечера всё нет, ибо стоит день. Отрок и монах, не замечая времени, всё бродят вдоль берега, обнажившегося из-под воды, и ведут разговор. И тут приходит прилив. Он наступает быстро и стремительно. Мезенский прилив – стихия! Вода катится валом высотою до 7–8 локтей – раза в два выше человеческого роста. Бурлящей водой мгновенно заливает все отмели и низменные берега рек.

Отрок с удивлением взирает на стихию.

– Отчего вода приходит, дядя Афонасий? – спрашивает он.

– Господом так устроено, сыне. Воды морския то приходят, то уходят, то собираются вместе, как воздух в персях человеческих, то разбегаются, егда воздух из персей исходит. Море живёт своею жизнею – словно дышит тако. Потому исчо и «Дышащим» зовётся наше Студёное море.

– Дивно сие, – молвит отрок.

– Идём отсель, сыновец мой! – повелительно молвит старец, и, взяв отрока за руку, ведёт его за собой подальше от берега.

– Давай позрим еще, дядя, – упрашивает отрок.

– Поидем ка к молитве, да к трапезе, государь мой. Пристало время тому. Будем ещё зде с тобою, – уговаривает старец.

Отрок послушно идёт за монахом вслед.

* * *

Прошло три года после углицких событий. В конце июня 1594 года наместник Троице-Сергиевой обители игумен Киприан возвратился из Москвы и вызвал к себе своих доверенных единомышленников и собеседников – отца келаря Евстафия и монастырского ключника Авраамия. В бревенчатых покоях игумена было светло и прохладно, хотя на дворе уже стояла летняя жара. Противоположные оконца палаты были отворены, и лёгкий ветерок освежал монахов. По приглашению Киприана Евстафий и Авраамий уселись на лавку у стены. Сам игумен присел на стул со спинкой.

– Поведать хощу вам, братие. Беда случися в семье государя нашего Феодора Иоанновича. Забрал Господь младенца-дщерь царскую – царевну Феодосью. Нет более наследника и преемника у русского царя.

– Да, велика беда есть государьству Русскому, – запричитал Евстафий.

– А что в Думе то делается, отче? Что мужи думские и бояре бают? – с интересом спросил Авраамий.

– Поведал мне дьяк Тимофеев Ивашка, де сам свидетелем был, де Борис Годунов отстранил от дел первого дьяка и хранителя печати государевой Андрея Щелкалова. «Загрыз его, аки зверь». Не нужон стал Щелкалов Годунову. Егда они кесарского племянника-отрока четырнадцати годов в Россию приглашали, дабы потом оженить его на царевне, да венчать на царствие, то тогда был нужон. Годунов мыслил при племяннице и сестре-царице своё вести. Щелкалов же мыслил, что кесарский вьюноша без его помощи не сможет управить незнакомым царьством. Таперь же и этот ход отпал.

– И куда же Щелкалова определили таперь? – поинтересовался отец Евстафий.

– Да, старостой в приход, какого-нито московского храма, – отвечал отец-настоятель. – есть и другой слух, что Щелкалов-то принял постриг и направился в полунощные земли государьства нашего.

– Уж, не густо, после-то места первого дьяка государева. Кто ж во след ему хранителем государевой печати стал? – подвёл итог и спросил Евстафий.

– Слыхал аз, что на место его пока сел брат евоный Василей Щелкалов, – отвечал Киприан.

– Мыслю, отче, что и Василию недолго на том месте сидеть. И его Годунов проглотит чрез год-другой. А там поставит своего человека, – высказал своё предположение ключник.

– Верно мыслишь, брат Авраамий. Скажу вам, братие, ныне Годуновы осильнели и в союзе с Романовыми укрепили ся у стола царского. Беда их сплотила. А вот как потом делы пойдут? – покачав головой, произнёс наместник.

– Ныне, отче, Бориса Годунова и Романовы уже не остановят, – сотворив крестное знамение тихо, молвил Авраамий. – Годунов нос по ветру держит. За ним служилые люди – дворяне и дети боярские почти сплошь все стоят. Поприжал он землепашцев, да посадский люд податями, да «заповедными летами».

* * *

На исходе лета того же 1594 года в Чирцову пустынь наведался князь Мосальский-Рубец именем Василий. Привёз он весть, что в Сийском-Антониевом монастыре объявился некий новый монах-старец по имени Феодосий. Со слов князя Василия был этот Феодосий, ни кем иным, как принявшим постриг дьяком Андреем Щелкаловым…

Монастырская братия и сам игумен относились к Феодосию с большим почтением, и тот, водворившись в монастыре, жил в особых покоях, имел своих слуг и своего писаря. Феодосий-то и наказал Масальскому-Рубцу привезти высокородного отрока к себе на воспитание. Наказ этот исполнили в начале осени. Князь Василий под охраной своих холопов и Васьки Недорезова старой дорогой по рекам Кулою, Пинеге и Двине перевёз отрока в Сийский монастырь.

Каким же авторитетом пользовался ещё в своей светской жизни «большой российский дьяк» Андрей Щелкалов, если15 мая 1587 года Великий литовский канцлер Лев Сапега доверительно писал Щелкалову:

«От Льва Ив[ановича] Сапеги подканцлернаго в кн[яжестве] Лит[овском] ближняя думы большому дияку Ондрею Яковлевичу Щелкалову, брату моему милому. Писал еси ко мне… а слова и речи мои, все, что есми съ тобою братомъ моимъ любительнымъ, посломъ будучи у государя вашего на Москве говорил въ добро памяти маю и завжды то мое раденье было (и том были мои старания), тые великие государства въ вечное нераздельное соединенье злучились (соединились) и подъ одново государя рукою всегда были… для чего наше хотенье есть тое, есть ли воля Божия до того приступить, абы (если бы) его милость, государь вашъ великий королем Польским и Великим княземъ Литовскимъ от нас обран (выбран) был…».

В письме будущего канцлера Великого княжества Литовского неоднозначно высказана политическая доктрина, которой придерживались многие выдающиеся умы и политики Восточной Европы в XVI–XVII веках. Едва ли, однако, Лев Сапега искренно имел в виду царя Фёдора, когда говорил о едином монархе Восточноевропейского унитарного государства. Он нелицеприятно отзывался перед другими иностранными дипломатами о русском монархе, считая, что «рассудка у него мало, а то и вовсе нет». «Между вельможами раздоры… а государь не таков, чтоб мог этому воспрепятствовать», – писал Сапега. Но, присоединяясь к общему мнению иностранцев, Лев Сапега мог судить только по внешности и, в особенности, сравнивая царя Феодора с его отцом – царём Иоанном Грозным. Историкам же известны и другие отзывы, признающие за царём Феодором такие способности, заметить которые было невозможно Льву Сапеге, а тем более другим иноземным дипломатам. Однако, всё это знал и понимал главный дьяк и ведущий дипломат России Андрей Щелкалов.

«Великий Логофет», – так называл Щелкалова знаменитый Александрийский патриарх Мелетий Пигас. Ещё в 1593 году, перед самой отставкой или таинственным удалением Щелкалова патриарх Мелетий писал ему:

«Мерность наша молится о тебе и благославляет твою светлость и взывает к человеколюбивому Богу. Да сподобить тебя Своего Царства с твоими родичами… как всегда. Ты со всякою богобоязненностью и любовию заботился не только о делах великого царства, но и о всей Церкви Христовой, так вновь заботишься и теперь во время старости, когда приближается воздаяние за труды. Только не уставай трудиться для благочестивейшего царства вашего и для Церкви Христа Спасителя. Ибо здесь в нынешнем веке благочестивейший царь, а там – в будущем Господь Славы вознаградит твои труды. Помни и вспоминай о нас, всегда поминающих тебя в священных службах».

Это письмо, написанное за год до смерти царевны Феодосии, стало завещанием Вселенского патриарха, великому государственному мужу России конца XVI века. Что знал и на что намекал Вселенский патриарх, когда ссылался на «старость» Андрея Щелкалова, но желал ему «не уставать трудиться для благочестивейшего царства»?

Поздней осенью же 1594 года старец Феодосий, несколько человек из его окружения и высокородный отрок переехали из Сийского монастыря в Кириллов-Белозерский. Тогда же слухи о некоем таинственном отроке, воспитываемом в Кирилловом монастыре, через купцов-иностранцев: англичан, голландцев и немцев (из Гамбурга) проникли за рубеж. В России же по приказу Бориса Годунова по северным монастырям прошла перепись, фиксирующая «монастырских детёнышей» – послушников. Не исключено, что слухи эти достигли ушей Годунова и тот проявил беспокойство.

А как стала зима, да как прошли Святки, после совета с кирилловскими старцами санным путём повёз Феодосий отрока в сопровождении охраны и нескольких слуг в Великий Новгород. До Новгорода добрались они только в феврале.

* * *

Властно и по-хозяйски сел по обоим берегам Волхова у самого южного устья реки пред Ильмень-озером господин Великий Новгород. Митрополит Новгородский и церковный владыка Пскова и земель Русского Севера Варлаам принял отрока, старца Феодосия и их свиту на своём подворье в Детинце и выделил им и их слугам отдельные покои для временного житья… На третий день пребывания в Новгороде монах Феодосий повёл отрока и троих человек из сопровождения смотреть древний град. Они оделись потеплее, и пошли пеши.

На Торговой стороне за восточным берегом Волхова раскинулся огромный, шумный торг с множеством рядов и лавок. Чем только не торговали здесь! Всё, что душе угодно, купить можно. А сколь иноземного товара продаётся – глаза разбегаются.

– Отчего так велик торг в городе сем? – спрашивает отрок Феодосия.

– Оттого, государь мой, что люди новгородстии, среди лесов, озёр и рек живут. Земля здесь родит плохо. Потому новгородец всегда промыслом, ремеслом, да торговлею жил. Благо, по рекам и озерам прямой путь в Полуденные моря пролегает. От Новгорода идёшь на север речным путём по Волхову-реке, следом – озеро Ладога. По Ладоге идёшь на запад вдоль берега, следом – Нево-река. По Неве идти два дни на вёслах до Варяжского моря. А под парусом и того быстрее. А за Варяжским морем – Полуденные моря и богатые страны. А ежели из Волхова в Ильмень-озеро идти, то попадёшь во Мсту-реку, а далее на день идти, то – в Ловать-реку придёшь. А к верховьям этих рек идти значит – на Верх – на Вышний Волочек или на Селигер-озеро. А из тех мест начинаются реки, что по Русской земле во все концы расходятся: Волга, Тверца, что в Волгу идёт, Двина Полуденная, а далее – Днепр-река.

– Почему же Новгород стольным градом земли Русской не стал? – с удивлением спрашивает отрок.

– Богат Новгород, но Москве Промыслом Божиим стольное место уготовано! Ибо Новгород Великий ближе к Полуденным землям стоит. А Москва-матушка – в самом сердце Русской земли располагается, – рассказывает монах.

– Что ж, отче, богатый Новгород-Великой без Москвы не мог сам по себе быти? – любопытствует отрок.

– Было таково. Много веков от начала Русской земли было. Но уже поболе века миновало, как прадед твой государь Иоанн III Васильевич, новгородцев укоротил за то, что под Литву захотели. Он новгородское войско побил, и колокол их вечевой в Москву свёз. А господу боярскую наказал, многия из них казни предал.

– Слышал я, отче, что и батюшка мой тож Новгород наказывал. Правда ли сие?

– Правда, государь мой. Было таковое за прегрешения наши, – уже не столь словоохотливо отвечает Феодосий и творит крестное знамение.

– А за что наказывал, за дело ли? – настойчиво продолжает спрашивать отрок.

– То дело государево, дело опришное, сыне мой. Знать была вина за новугородцами, – стараясь уйти от ответа и сменить тему, увещевает монах.

– Буде тогда моя воля, простил бы Новгород и помиловал! – уверенно заявляет мальчик.

– Доброе у тебя сердечко, государь наш, будешь царём русским, запомнит тебя народ православный! – молвит, улыбаясь, один служка из окружения старца.

– Довольно товару набрали, и в другой раз придем сюды. А поидем-ко, братие, на Софийскую сторону, – через какое-то время говорит монах, меняя тему, и ведет своих подопечных через мост на западный берег реки.

Красив, крепок и благоустроен Детинец Новгородский. Высокие башни-стрельницы[25] и зубчатые стены стоят над Волховом рекой по западному берегу и охраняют ядро города.

– Отче, Детинец-то не только из кирпича красного, но из розового и белого сложéн, – отмечает отрок.

– Верно, государь мой! Только белый и розовый то – не кирпич, то – тёсаный камень. Белый – «известняком» зовётся. Из него и известковый раствор производят, чтобы кирпичи и камни меж собою накрепко вязать. Про то особый рассказ. А розовый, то – «ракушечник». Сия порода из мелких ракушек сочленена. Много здесь в Новгородской земле всякого камения на верх земли выходит. А в подошвы стрельниц, прясл[26] сих и храмов многих великие камни – валуны кладут. Зришь ли? – рассказывает Феодосий.

– Зрю, отче. Давно узрел. Таковое камение во множестве на Мезенском берегу видывал. Толико тамо их «лудами» называют – отвечает отрок.

– А кто ж построил сей чудный град каменный? – спрашивает он вдруг.

– Владыка Новгородский святой Василей Калика почал каменный Детинец созиждати. А свершили Детинец «в два лета». И уже 260 лет минуло с того времени. А спустя года два, как свершили Детинец, владыка тот Василей начал возведение каменного острога на Торговой стороне. И тот острог свершили быстро. И Детинец и острог сложили тогда из белого тёсаного камения. Позже уже Детинец кирпичом довершали и поновляли, – пояснял Феодосий.

– Великий и мудрый был сей владыка Василий Калика! – отозвался отрок.

– Да, сыне. Мудрый, прозорливый и хоробрый. Ибо ещё до пострига своего побывал Калика во Святей Земле. Не побоялся турок. Был во Иерусалиме, и в Вифлееме, и в Назарете. Своими стопами обошёл всю Святую Землю, поклоняясь святым местам. И тем снискал мудрость и милость Божию, – рассказывал монах, направляя стопы свои к Софийскому собору и ведя за собой отрока.

Гордость Новгорода Великого – величественный и древний Софийский собор, поставленный ещё в XI веке по Рождеству Христову в северной части Детинца сразу же поразили своими масштабами и богатством каменного убранства отрока и его сопровождение. Феодосий долго водил мальчика внутри собора, показывая ему древние каменные раки (захоронения) князей, княгинь, иерархов новгородских, указывал на чудесные фрески и мозаики. Показал мальчику и могилу святого Василия Калики. Всё это пробудило у отрока немалый интерес к истории Новгорода и Новгородской земли.

После нескольких посещений и рассказов, после нескольких литургий в Софийском соборе Феодосий приступил с мальчиком к чтению и изучению новгородских житий святых и летописей. Первым делом читали про деяния святого Василия Калики. И поразили отрока рассказ и запись летописная о том, что происходило в 6856 году от Сотворения мира (1348 год по Р. Х.). Пришло тогда владыке Василию предложение шведского короля Магнуса Эриксона направить в Новгород своих «философов» для диспута о вере. Владыка с посадником и тысяцким от имени всех новгородцев ответили: «Аще хощеши уведати, коя вера лучши, наша ли или ваша, пошли к Цесарьскому граду к Патриарху, занеже мы прияли от гричь правоверную веру, а с тобою не спираемся про веру». Шведы начали принудительно крестить в латинство ижорян, что жили на реке Неве и захватили град Орехов. Новгородцы собрали войско и разбили шведов в Ижорской земле. Град Орехов после осады был освобожден. А спустя три года (в 1352 году) Калика начал в Орехове возведение новых каменных стрельниц и стен. С той поры стал Орехов неприступным градом-крепостью.

Узнав про это, загорелся отрок желанием, и упросил Феодосия показать ему каменный град Орехов на Ореховом острове у истоков Невы. Как пришла весна, повез Феодосий отрока по Волхову и Ладоге к Орехову. Восхитили мальчика крепкие стены и башни града, стоявшего на каменистом острове среди глубоких речных вод у истока реки из озера. Да и само озеро Ладожское, широкое и полноводное как море, понравилось отроку и напомнило Мезенское лукоморье.

После осмотра Орехова повёз Феодосий отрока зреть русские грады-крепости: Копорье, Ям, Ивангород, что лежали в Вотской пятине близ берегов Варяжского моря. В той пятине путешественники встретили начало лета. Уже в июне со стрельницы крепости Ивангорода, что стоит на высокой круче над рекою Наровой, увидел отрок и неприступный свейский Ругодив (Нарву). Рассказал старец Феодосий, что царёв шурин Борис Годунов, пытался недавно ять Ругодив у свеев, но не вышло у Годунова.

– Славен и велик будет военачальник или государь тот, кто возьмёт сей неприступный град у свеев, – задумчиво вымолвил отрок.

* * *

Тем же летом владыка Трифон Вятский получил письмо из Костромы. Сразу вслед за этим он быстро собрался в дорогу и с небольшим сопровождением направился из Вятки в Москву. Но, не доезжая Костромы, от Галича свернул владыка по дороге на запад, и направился в Борок. Так он вскоре добрался до Иоанно-Предтеченского Железноборского монастыря. Здесь его встречали Иван и Василий Никитичи Романовы и старец-монах Замятня Отрепьев. Романовы да Отрепьевы были соседями, близкими друзьями и даже породнились. Их поместья располагались поблизости друг от друга в Костромской земле.

В одной из сводчатых палат братского корпуса после вечерней службы владыке был представлен молодой человек из рода Отрепьевых по имени Юрий. Прежде чем начать беседу старец внимательно оглядел его. Перед ним стоял среднего роста плечистый и крепкий русоволосый молодец в богатом кафтане. У носа близ десного ока у него было небольшое толи пятно родимое, толи бородавка. Парень вперил на старца зелёные, смелые и нахальные глаза с хитринкой и ждал вопросов.

– Во, как похож! Да, нужен будет таков для дела, – подумал про себя владыка, и задал первый вопрос:

– А скажи, сын мой, сколь годов табе?

– Семь на дцать минуло… Да не в годах дело, владыка! – смело и горделиво отвечал молодец.

– Млад ты ишо, чадо, укороти норов свой, склони выю, да поиди ка сюды, ближе ко мне, – спокойно и вкрадчиво глядя в глаза гордецу, молвил владыка.

Молодой Отрепьев опустил глаза долу и склонил голову. Подступил к старцу на шаг.

– Ведаешь ли, чадо, на какое дело избрал тобя Господь? Не тяжек ли будет ти Крест сей, коли возложишь его на рамены своя? – уже тихо, почти шепча на ухо Отрепьеву, спросил Трифон.

– Ведаю, владыка. Мыслю, что сдюжу, – тоже негромко отвечал присмиревший мóлодец.

* * *

В конце июля 190… возок, запряжённый парой лошадей, катил из Вологды в Тотьму. Наезженная дорога вела через густой лес. Пожилой солидный господин (граф Шереметев) и заинтересованная дама продолжали оживлённый разговор.

– Позволю себе заметить, что не одни Меншиковы этим путем ездили. В царствование Шуйского, некий Мишак Меншиков тесно общался с опальным в то время святителем Трифоном, игуменом Вятским. А ведь именно он совершил обряд пострижения над сыном боярским Юрием Отрепьевым. Вот Вам и связь с нашей загадкой, – вновь начал излагать свои мысли граф Шереметев. – Доводилось ли Вам читать Житие Трифона Вятского? – спросил он неожиданно.

– Не довелось, – отвечала дама.

– Стыдно-с. Ведь еще Василий Осипович Ключевский отмечал ценность житийной литературы, как исторического источника. Так вот, о Трифоне Вятском, цитирую: «Случися ему быть на Верколе; здесь он поклонился гробу Артемия-младенца и отъиде, радуяся…» Вам, извините, конечно, неизвестен этот объект поклонения. Младенец Артемий считался покровителем сирот, его особо чтили Нагие. А святость его, кстати, была признана в 1605 году… Вот какие пути сходятся на Иоанно-Предтеченском монастыре.

– А я бывала в этом, Железноборском монастыре. Удивительное место: лес, лес, лес и вдруг – высоченная колокольня, чем-то, по архитектуре, напоминающая итальянскую башню, – вдруг живо откликнулась собеседница.

– А известно ли Вам, что земли, окружающие монастырь когда-то принадлежали еще одному тотмичу – Феодосию Суморину. А неподалеку – село Домнино, где жила Ксения Ивановна Романова – инокиня Марфа. Там ведь провёл юные годы первый представитель династии Романовых царь Михаил Фёдорович. Из тех же мест и Иван Сусанин. Для живших в округе, этот монастырь – место ближайшего богомолья. А кто эти, жившие рядом? Прежде всего – Лихаревы, к семье которых принадлежал игумен Новгород-Северского монастыря. А в монастыре этом прятались в правление Годунова иноки-беглецы. И вот представьте, в 1599 году царь Борис присылает игумену Железноборского монастыря Иосафу грамоту, в которой упоминается Семен Зворыкин, поселившийся в деревне неподалеку. Появление «годуновского» человека в окрестностях глухого монастыря… Очень подозрительно…

– Да, «причудливо тасуется колода», – отметила дама.

– Интересное, образное сравнение, – подметил граф.

– К, сожалению, не мое… Встретилось где-то, а где вспомнить не могу…

– Если я и жалею о чем-то в своей жизни, так это о том, что мало прочитал хороших книг.

– Это Вы-то мало?! Позвольте не согласиться!

– Мало, сударыня, мало… Но вернемся к столь интересному для нас разговору… Я уже вспоминал Василия Шуйского, а тут еще вспомнилось: он очень интересовался «гостиной сотни торговым человеком» Андреем Окуловым. Тоже, кстати, жителем Тотьмы, – продолжал Шереметев.

– А в следственном деле, кроме Огурца, встречаются тотмичи?

– А как же! У меня и выписка есть: «А Иван Пашин и Василий Буторин, посадские люди, сказали в расспросе … как царевича Димитрия не стало – видите, опять это – „не стало“ – и как побили Михаила Битяговского… того они не ведают… были они в деревне версты с две от посаду…». Тотмич здесь – Иван Пашин, – пояснил граф.

– И о чем же это говорит? – не догадываясь, спросила дама.

– Мне удалось найти челобитную, поданную царю Михаилу Федоровичу от посадских людей города Углича, спустя 34 года после событий 1591 года. В ней угличане жалуются на Ивана Пашина, который «хочет бедных твоих сирот… разорить и погубить до конца и городишко запустошить». Обычное дело – жалоба на притеснения начальников. Но, совершенно неожиданно в ней появляется еще одно действующее лицо – «отец Иванов – Иван, который погубил сирот твоих в прошлом по злому своему умышлению и по совету с дьяком Михаилом Битяговским… нас, сирот твоих, в Сибирь сослано 60 семей», – продолжал Шереметев.

– Это что же выходит? Угличане считали, что волнения в городе, повлекшие за собой высылку, были «организованы» Пашиным и Битяговским? – с удивлением спросила дама.

– Выходит – так… И обратите внимание: об участии в угличских событиях имя Бориса Годунова даже не упоминается.

– Битяговский был убит; а какова судьба Пашина? – заинтригованно спросила дама.

– Мне удалось найти лишь сведения о том, что он отказался от службы при царе Василии Шуйском. «Ушел в литовские таборы». Думается, это неспроста, – отметил граф.

Между тем на лесной дороге сгущались сумерки. Кучер, поеживаясь от наползающей прохлады, нет-нет, стал похлёстывать лошадок кнутом, а граф Шереметев и дама продолжали разговор…

* * *

В Новгород Великий старец Феодосий и отрок возвратились только к исходу лета 1595 года. Здесь вновь приступили к чтению летописей и деяний новгородских святых. Особый интерес вновь возник у отрока к житиям святого князя Феодора Новгородского. Узнал он, что тот юный князь, правивший в Новгороде в лихую годину раздоров и мора, сделал всё, чтобы спасти город от полного вымирания. Он открыл княжеские закрома для голодных и больных, наладил хлебный торг с заморскими купцами, помог со своей дружиной тушить страшный новгородский пожар, вёл справедливый суд, да и много других добрых дел совершил. Только умер князь Феодор совсем молодым на восемнадцатом году жизни, умер внезапно накануне своей свадьбы.

Тогда и сделал запись новгородский монах-летописец: «В лето 6741 (1233 год по Р. Х.) преставися князь Феодоръ, сынъ Ярославль болшии, и положенъ бысть в монастыре у святого Георгия (Юрия). И еще сыи младъ. И хто не пожалуетъ сего? Свадьба же бе пристроена, меды сварены, невеста же приведена бысть, князи позвани быша; и бысть во веселие место плачь и сетование за грехи наша. Но, Господи! Слава Тобе, Небесныи Царю, изволишю ти тако, и покои его съ всеми праведными». Плакал в те дни, молился и удивлялся со всей княжеской семьёю и со всем княжеским двором Великий Новгород сему странному, печальному и небывалому событию. В тот год построили новгородцы над каменной воротной башней в сердце своего града каменный храм в честь мученика Феодора Стратилата и в память о молодом князе Феодоре, правившем городом и сидевшим на новгородском столе в пору тяжелейших годин их истории. И по сей день стоит близ Софийского собора в стенах древнего Новгородского Детинца, пережившего века испытаний, могучая Фёдоровская башня.

Своими деяниями и необычным уходом из жизни тот юный князь покорил воображение высокородного отрока. Узнав и поразившись тому, что нетленные мощи святого Феодора покоятся в Георгиевском соборе Юрьева монастыря, мальчик упросил старца свозить его в тот монастырь. Юрьев монастырь стоит на берегу Волхова близ Ильмень-озера, просторно раскинувшего свои воды южнее Новгорода. Туда и повёз старец-монах отрока в один из погожих сентябрьских дней. Когда подошли они к древнему и величественному Георгиевскому собору, то Феодосий протянул десную руку и указал перстом за Волхов:

– Гляди, сыне, вот там за рекою зришь ли на холме храм и городок подле него?

Отрок развернулся на восток и внимательно всмотрелся за реку.

– Сие место есть княжеское Рюриково городище. Здесь князь Рюрик, а следом и князь Олег ещё преже Новгорода Великого град ставили. Здесь все древние князи с разных градов Русской земли сидели, когда призывали их на княжение в Новгород. Там и твои пращуры жили – великие князья Владимирские, когда в Новгороде княжили. И святой князь Феодор Новгородский и брат его рóдный – святой, благоверный князь Александр Невский там подвизались.

– Вижу, отче! – с каким-то мистическим ужасом и очарованием в очах шепчет отрок.

В просторном Георгиевском соборе, под высокими сводами, оглашаемыми с высоких хоров, принебесным монашеским пением, отрок долго и молчаливо стоял у каменной раки святого Феодора, что располагалась у южной стены храма. Он толи шептал про себя что-то, толи молился. Старец не беспокоил его. Но с той поры осенью отрок часто просил старца, привезти его на литургию в Георгиевский собор. Там он всю службу проводил близ гроба святого князя.

Пришла новая зима (конца 1595 года). Целый год провели Феодосий и отрок в Новгородской земле. Феодосий большое внимание уделял истории и освоению древних языков – греческого и латыни. За год он хорошо освоил азы и главные правила письма и общения на этих языках. По истечении года по совету владыки Варлаама, решил Феодосий показать отроку Псков и Псковскую землю.

– Что помыслишь ты, государь мой, о Новгороде Великом? – спросил старец Феодосий у отрока, когда сели они в санный возок и их из Детинца повезли по дороге на Псков.

– Мыслю, отче, что не дайся Господин Великий Новгород под руку Московского государя, не знали бы новгородцы ни укорота, ни сильной власти. Жили бы вольно. Но если бы ни Москва, то другие государи дерзали бы укоротить вольность Новгородскую, – поразмыслив, отвечал отрок.

– Да! Уж Москва верой своей, делом – служить «честно и грозно», крепостью своей не уступит, не попустит никому, – тихо, и в раздумье промолвил Феодосий.

* * *

Крепко и грозно сел по обоим берегам реки Великой у самого устья пред Чудским (Псковским) озером древний град Псков. До Пскова старец Феодосий с отроком добрались к исходу Филиппова поста – в канун Рождества (начало 1596 года). Псковская земля – северо-западное порубежье – страна градов-крепостей встречала путешественников приветливо, но осторожно. Их тут давно ждали. Новгородский владыка Варлаам уже заранее предупредил псковское священство, что следует встретить дорогих гостей. Старца Феодосия с юношей-отроком и их сопровождение приняли и устроили на временное жильё в Иоанновом-Предтеченском городском монастыре в Завеличье.

Стоял солнечный январский день, когда старец повёл юношу осматривать град. На крутом каменном мысу, над слиянием рек Великой и Псковы́ неприступно и гордо высились белокаменные стены и островерхие стрельницы Псковского Крóма. С юга к стенам Крóма примыкал крепкий Довмонтов город с двенадцатью храмами – подворьями соборов, что стояли в «пригородах» (других городах Псковской земли). Кром и Довмотов город Феодосий и юноша-отрок обошли вокруг и осмотрели всё внутри. По ходу вели живой разговор.

– А почему, отче, в Новгороде Великом кремль – ядро града именуют Детинцем, а во Пскове – Кромом? – спрашивал юноша, когда спускались они с крутого кромского откоса к реке Великой.

– Знаю аз, сыне, что с древнейших времен повелось у словен название «Детинец», а у псковских кривичéй – «Кром», у полян в Киеве – «Детинка» и «Городок», и у севéры – в Чернигове – «Детинец», а у вятичéй и кривичей Великой Русии – «кромы» – «кремники» – «кремли» Ростова, Суздаля, Мурома, Рязани, Ярославля, Москвы. Хотя в древнем стольном Владимире – ядро градское тоже Детинцем зовут. Но мыслю аз, что сие с приятием християнства связано, – неспешно рассказывал старец.

– Как же связано, отче? – любопытствует юноша.

– Испокон веку в древних кромах гражáне не жили. Жили в посадах, да в ближних сёлах. Даже княжеских хором в кромах не было. Потому и слово само за себя говорит – место укромное, где закрома и припас. В кромы сбегались и затворялись там, коли ратное время приспевало, там и в осаду садились. Там, в кромах градских толико осадные дворы и стояли с припасом снедным, колодцы с водою, да оружейные палаты с оружьем: с запасом стрел, с копьями, мечами, секирами, щитами, доспехом.

Бóльшая часть молóдшей княжеской или боярских дружин жила возле крома в гриднице. А близ гридницы и конюшня, и оружная палата дружинная, и сеновал и прочее хозяйство устраивались. Сие место, где молóдшая дружина проживала, также со временем стали стеной обносить. Соединяти с кромом, в один град. А называть придел сей стали Детинцем, – объясняет Феодосий.

– Почему ж Детинцем?

– Да потому, что искони молóдшая дружина – все суть чадь княжеская, да боярская – «отроки», «гриди», «детские», «милостники» и прочее. Оттуда и нынешние словеса происходят – «дворяне», «дети боярские», «слуги подворские», – терпеливо разъясняет монах.

– Сие уразумел отче. Но почему ж во Пскове – Кром, а в Новгороде – Детинец? – всё спрашивает юноша, когда уже миновали они угловую башню у слияния Псковы с Великой.

– Разумей! Ежели главный соборный храм града ставили в бóльшем по месту кроме, то и ядро града Кромом называться стало. А ежели градский собор в Детинце возвели, так ядро Детинцем и прозвалось!

– Выходит, собор святой Софии Новгородской в Детинце построен? – с удивлением спрашивает юноша.

– В Детинце, сыне. А древний кром новгородский чуть южнее и ближе к Волхову располагался. Но давным-давно уже и тот и другой в единый град слили́сь. Но помнишь ли, сыне, в Новгороде от Юрьева монастыря глядели мы с тобой на княжеское Рюриково городище – за Волховом? – напоминает старец.

– Помню, отче.

– Так вот может потому и в Новгороде ядро – Детинец, что кромом Рюриково городище считалось, – рассуждает монах.

– Что же, Довмонтов город пред Кромом Псковским детинцем был в давние времена? – спрашивает юноша, когда вошли они в укреплённую часть града перед Кромом.

– Правильно мыслиши, сыне, – отвечает монах.

– Да, велик и крепок Кром Псковский! – с восхищением произносит юноша, когда остановились они перед кромскими вратами. – А что сие за строение? Вал ли, прясло ли стены? Не уразумею, – спросил он, указуя левее.

– Сие есть древнейшая стена Крома, что мыс кромский со рвом от посада отделяла. Зовётся «Персями»[27]. Тут табе и ров, и вал насыпанный камнем, что изо рва взят и положен на раствор. А поверх каменного вала – каменна стена. А в стене этой – врата с «захабом»[28]. С этого места псковичи́ свой Кром и начинали делати. Позднее уже оне весь кромский мыс каменной стеной и стрельницами обнесли, да укрепили, – рассказывал старец, когда шли они через ворота и захаб.

– Да, хитро, устроены сии врата в Кром, – отметил юноша, осматривая высокие и сложенные по дуге стены захаба.

Всю зиму до весны жили они во Пскове, лишь изредка выезжая на молитву в соседние пригородные монастыри. Весной же, как подсохло, старец повёз юношу во Псково-Печерский монастырь.

* * *

В Псково-Печерском монастыре путешественников встретили особенно радушно. Наместник потчевал старца Феодосия и высокородного юношу за своим столом. Братия пела юноше «многая лета». На следующий день после литургии служили благодарственный молебен пресвятой Богородице. Следом жизнь вошла в свою череду церковных служб, чтения житий святых, изучения истории монастыря и Псковской земли, освоения древних языков – греческого и латыни. Здесь юноша узнал, что монастырь превращён в сильную крепость в правление государя Иоанна IV и играл огромную роль в пограничной жизни на северо-западном рубеже России. Он подолгу бродил по стенам и стрельницам крепости, оценивал умение мастеров, столь искусно сложивших сии сооружения, поднимавшиеся и спускавшиеся по крутым склонам оврага и горам, на которых располагалась неприступная для врага обитель. С любовью и вниманием осматривал он пушки на стенах и в стрельницах-башнях, боевое оружие, аккуратно сложенное в оружной палате. Беседуя с монахами, всё более убеждался он, что монахи – не только воины небесные, но и земные. Если придёт нежданно бранная пора, братия монастыря с молитвой легко возьмётся за оружие, чтобы защитить свою обитель.

В мае Феодосий повёз юношу в Иоанно-Богословский Савво-Крыпецкий мужской монастырь, что был тесно связан братскими монашескими узами с Псково-Печёрской обителью. Два дня добирались Феодосий и его сопровождение до Крыпецкого монастыря. Псков объехали стороной – севернее. Через Великую переправились на лодке почти у самого Псковского озера близ дельты реки и островов. Затем выехали на дорогу, что вела на северо-восток от Пскова через девственные леса. Стояла великолепная, тёплая и солнечная погода. Пели птички и зацветали фруктовые деревья в деревенских садах у лесных опушек. Ельники и светлые сосновые леса источали аромат хвои. Золотые стволы сосен, упиравшиеся своими корявыми корнями в песчаные почвы, сочились медовыми смолами. Длинные сосновые иголки нижних ветвей, словно посыпанные сахаром, покрыты были застывшей смолой. Молодые сосенки, оперённые свежей зеленью игл, тысячами прорастали из земли, украшая мшистую, усеянную ковром старых жёлтых иголок и шишек, землю. Пчёлы и шмели гудели в воздухе, порхали бабочки. Серебристо-серые и золотисто-чёрные змейки, ужи и ящерки скользили по мягкому покрову зеленовато-розовых мхов, среди густых трав и кочек, грелись на пнях и камнях. Тёплый воздух струился от земли к небесам и играл своими еле уловимыми человеческому глазу потоками. Так играет и слегка искривляет реальный мир старое стекло, когда смотришь сквозь него на всё окружающее. Таких тёплых, почти жарких вешних дней в году в Северо-Западной России бывает не так уж и много.

Настроение у всех было приподнятое и доброе. Даже всегда сдержанный и осторожный Феодосий, крестясь от раза к разу, улыбался и благодарил Бога за такую ласковую и приветливую погоду. Но особенно радовался высокородный юноша. Он смеялся, задавал нелепые вопросы, спрашивал у Феодосия, как звучат на латыни слова: «солнышко», «цветение», «пчела», «бабочка», «ящерка» и тому подобное. За полдень проехали они деревню Подборовье и двинулись по дороге к деревне Крипецкое. Не доезжая Крипецкого, путники свернули лошадей на лесную дорогу и версты три ехали по сосновому бору. Наконец лес расступился, и они увидели большую поляну среди леса, на которой обосновалась обитель. Каменный храм и бревенчатые постройки монастыря окружены были рублеными стрельницами и стенами. Это была немалая и добрая крепость – «монастырь-сторожа» на дальних подступах ко Пскову со стороны Новгорода. Но в сравнении с мощным каменным градом Псково-Печёрского монастыря эта «сторожевая» крепость не была рассчитана на долгую осаду. Юноше сразу понравился лёгкий и сказочно-красивый облик монастыря.

Игумен и братия давно уже ждали путников и после благодарственного молебна сразу сели с гостями за трапезу. Пили сладковатое и крепкое, красное фряжское вино. После трапезы путники вели разговоры с братией и отдыхали. Для них истопили баню. Легко перекусив, воспитанник Феодосия не хотел париться в бане в столь тёплый вечер и спрашивал у братии, нет ли поблизости реки, чтоб искупаться. Ему отвечали, что до большой реки Псковы вёрст пять-шесть, а близ монастыря лишь малая речушка, что течёт в озеро. В версте же – другой от обители три великолепных озёра с песчаными отмелями и берегами. Тут юноша упросил Феодосия отпустить его купаться. Старец разрешил. Один из молодых послушников взялся проводить воспитанника к самому глубокому и красивому из этих озёр, прозываемому Большим.

В тот вечер юноша с удовольствием плескался и плавал в согреваемой жаркими лучами солнца чистой, переливающейся потоками света, озёрной воде. Накупавшись, он вышел на песчаное мелководье и в мокрых исподних портах долго в тишине бродил вдоль берега, наблюдая за тем, как мелкая рыбёшка и мальки играют и носятся стайками по отмели. В сопровождении послушника он возвратились в обитель лишь поздно вечером, когда солнце село за кромку леса и последние светлые блики скользили по макушкам сосен. Отужинали они быстро, и юноша скоро попросился спать. Феодосий, благословляя его ко сну, заметил, что тот совершенно счастлив и доволен своим приездом в Крыпецкую обитель.

За время своего двухмесячного пребывания в Крыпецком монастыре воспитанник стал заметно тяготиться учёбой. Но старец наставлял и поучал его. Тот слушался, но как только заканчивалась учёба, юноша уходил на озёра, или седлал коня и ехал туда верхи. Он исходил и изучил берега всех трёх озёр – Большого, Кривого и Ширицкого. Смело переплывал он их посредине – от одного берега к другому. Порой плавал на лодке и рыбачил то с небольшой сетью-бреднем, то с удочкой. Молодой послушник часто помогал ему закидывать и вытаскивать бредень. Хороший улов сопутствовал им почти каждый раз, и они приносили на монастырскую поварню то полное ведро, а то и корзину крупных карпов, окуней и лещей. Тогда для братии варили добрую уху и монахи, поминая юношу добрым словом, молились за него. В отношении с братией воспитанник был приветлив и открыт. Монахи отвечали ему тем же.

Великолепные, тёплые и светлые дни конца мая и первой половины лета, глубокие озёра с прозрачной водой, богатые рыбой, берега из белого песка, прогретого солнцем, воздух, напоённый сосновой хвоей, безлюдные сосновые леса – стали для юноши местом тихой и светлой пристани и радости на жизненном пути. Ему, с детских лет бесконечно странствующему по городам и весям России, навсегда запомнилась Крыпецкая обитель. Её светлые озёра и леса погружали его в мир зыбких, радужных фантазий, надежд и мечтаний. За эти месяцы он загорел, подрос и раздался в плечах, как-то повзрослел, стал серьёзен.

* * *

В Новгород Великий старец Феодосий в сопровождении воспитанника и своих слуг возвратился к исходу июля 1597 года. В Новгороде все готовились к большому торжеству – к открытию мощей св. Антония Римлянина и прославлению этого святого. Весь город, включая белое духовенство и монашество, воеводу, бояр, детей боярских, простых мирян и нищих ждал приезда патриарха Иова из Москвы. Патриарший поезд встречали с большой честью. Десятки тысяч новгородцев из обеих частей города и из пригородов собрались у острожной каменной воротной башни, проезд через которую вёл на Знаменскую улицу Торговой (восточной) стороны города. Когда патриарший эскорт проехал через башенные ворота, новгородцы стали кланяться проезжавшим и креститься. Беднота, что стояла в отдалении, оттеснённая стрельцами и слугами митрополичьего двора, ликовала, подбрасывала шапки вверх, что-то кричала во всё горло.

Феодосий и его воспитанник находились при свите митрополита Варлаама. Старец был в скромном монашеском одеянии. Юношу обрядили алтарником. Когда патриарший возок остановился на площади близ Знаменского и Спасского храмов, то всё присутствовавшее на встрече новгородское духовенство и клир вплотную окружили патриарха Иова, вышедшего из возка благословлять новгородскую паству. Патриарх что-то негромко произнёс, увидев столь огромное стечение народа, следом осенил новгородцев большим напрестольным крестом на все четыре стороны. Затем, обращаясь к возлюбленной пастве и новгородскому священству, произнёс несколько приветственных сердечных слов. Приветствуя, почти незаметно, перстом подозвал молодого, крепкого с виду служку в монашеской сряде из своего окружения. Когда закончил приветствие, что-то шепнул служке на ухо и, сев в возок, продолжил свой путь к мосту через Волхов. А молодой служка-монах с родинкой на переносье близ правого ока юркнул куда-то, исполняя поручение патриарха. Феодосий заметил это и обратил на то внимание своего подопечного.

На следующий день 3 августа в Софийском соборе служили литургию, и совершалось открытие мощей святого Антония Римлянина. Служил сам патриарх вместе с митрополитом. Огромный собор с трудом вместил патриарший клир, высшую иерархию новгородского и псковского священства, монашество, знать и воеводскую администрацию. Многие новгородцы остались за стенами святой Софии и слушали литургию стоя у открытых восточных и западных врат. Доступ к открытым мощам после литургии разрешён был всем. У церковных порталов образовались немалые очереди. Следом народ шёл ко Кресту и под благословение самого патриарха. Вот тогда святейший вновь позвал к себе служку-монаха с родинкой у переносья. Тот быстро вынырнул из среды клира, выслушал святейшего, поклонился ему и растаял. Через минуту-другую в окружении патриарха появился владыка Варлаам, вышедший из врат дьяконника. С того момента под благословение святейшего Иова пошли новгородские монахи и священство.

– Следуй за мной, сыне, – тихо промолвил Феодосий, увидев сие.

Юноша встал за спиной старца, и они медленно двинулись под благословение. Феодосий заметил, что близ владыки Варлаама встал монах с родинкой. Очередь медленно, но неуклонно продвигалась от раки с мощами святого Антония к солее, где располагались патриарх и его окружение. Когда старец и юноша подошли ко Кресту, владыка Варлаам, что-то шепнул на ухо Иову. Святейший внимательно всмотрелся в лицо старца, и, словно узнав, вспомнив его, улыбнулся ему, склонив главу в знак приветствия. Старец поклонился святейшему поясным поклоном, принял благословение, поцеловал Крест, отступив на шаг назад и левее. И тут уже воспитаннику Феодосия пришла очередь получать благословение патриарха. Иов поднял Крест в деснице, поднял очи к небесам, тихо прошептал молитву, а затем пристально всмотрелся в лик юноши. Казалось, патриарх на несколько мгновений отрешился от всего происходящего в соборе. Длилось это всего несколько мгновений. Но люди, стоявшие близ святейшего заметили, что Иов от волнения сначала побледнел, затем покраснел, словно не зная, что сказать или сделать. Затем поманил юношу к себе поближе, что-то шепнул ему на ухо. Тот, также покраснев, утвердительно отвечал святейшему. Иов с облегчением вздохнул и благословил юношу Крестом, а затем достал из складок своих одеяний большую просфору и передал благословлённому. В ту же минуту владыка Варлаам что-то шепнул служке-монаху с родинкой и тот внимательно, с улыбкой воззрел на юношу…

Когда закончились все богослужебные дела и приглашённые к праздничной трапезе, оставляя собор, последовали в митрополичьи покои, монах-служка подошёл к юноше и с разрешения Феодосия отозвал его в сторону. Старец осторожно последовал за молодыми людьми. Они встали у стены владычного двора. Юноша смотрел на монаха выжидающе-настороженно, монах же – с улыбкой, смело.

– Поставлен яз служить табе и в помочь, государь мой! – с лёгким вызовом в голосе произнёс патриарший служка, затем склонился в поясном поклоне, тронув перстами землю.

– Како же зовут тя, брат? – спросил юноша, краснея и отвечая лёгким поклоном.

– В иночестве зовут мя Григорием. А до пострига звался Юрьем, – отвечал монах. Немного помолчав, негромко добавил – Отрепьевы мы – дети боярские. Служить табе, государь, княжеского роду человека видишь, не нашлося.

– Чаю, видел тебя ранее где-то, Григорий, – прошептал юноша.

– Верно чаеши, государь. Облик мой знаком табе. Аз в юные года такой же был, как ты один в один, – отвечал Отрепьев.

Стоявший рядом с молодыми людьми Феодосий, внимательно всматривался в их лица и с удивлением шептал:

– Святый, Боже! Святый, Крепкий! Святый, Бессмертный! Како же сотворил таковое еси? Воистину похожи оне. Толико один – вьюношь, другой – мóлодец!

* * *

В середине августа старец двинулся со своим воспитанником и слугами в Вологодскую землю. В Вологде гостили всего несколько дней и поехали путешествовать по северным вологодским монастырям. В течение конца лета, осени и к началу зимы побывали они во многих обителях. В Белозерском крае посетили Ферапонтов Богородицкий монастырь. Здесь Феодосий показывал своему воспитаннику чудные фрески собора Рождества Пресвятой Богородицы, что принадлежали кисти зело искусного изографа Дионисия, расписавшего собор без малого сто лет тому назад. Затем поехали они к берегам Кубенского озера. И там уже привёз старец своих людей на небольшой каменный остров, где в древности еще воздвиг Белозерский князь Глеб Василькович Спасо-Каменный монастырь – первую каменную обитель на Русском Севере. Следом Феодосий направился в Спасо-Прилуцкий монастырь. Тут уже удивился юноша огромному каменному граду – монастырской крепости, охраняющей подступы к Вологде с северо-востока.

Далее путники двинулись ещё восточнее – в Тотьму. Феодосий устроился в Тотьме в Спасо-Суморином монастыре, расположенном в городе на продолговатом мысу между речками Песья Деньга и Ковда. В 1554 году основал сию обитель старец Феодосий Суморин. Поставил на свои деньги собор Преображения Спасителя, а затем поселились возле него монахи. Так и сложилась обитель. Гостили в Тотьме недели две, ибо принимало их местное священство, монахи и гражане тотемские с особою честью. Более других жаловали гостей тотемские промышленные люди Меншиковы и Суморины. Они снабжали приезжих всем необходимым, дали хороших лошадей, и пожаловали Феодосию немалые деньги для дальнейшего странствия.

Из гостеприимной Тотьмы уехали только в декабре и направились на юго-запад в Свято-Троицкий Павло-Обнорский монастырь. Обитель та, основана была 180 лет тому назад учеником Сергия Радонежского преподобным Павлом Обнорским. И там старца Феодосия и его воспитанника принимали с большой любовью и почётом. Тайная монашеская почта работала безотказно и весть о именитом старце и его высокородном воспитаннике быстро разлетелась по северным монастырям России. Уже зимой в Свято-Троицкий Обнорский монастырь пришли тревожные вести из Москвы. Совсем плох был государь Феодор Иоаннович. Из Павло-Обнорской обители старец решил направить стопы свои «восвояси» – в родной Кириллов-Белозерский монастырь.

Глава 2

Междуцарствие 1598 года

Великая болезнь Российской державы

События прошлых лет

Истоки извечной российской проблемы, связанной с крепостнической политикой правительства с одной стороны и широкомасштабным колонизационным движением русского населения на юг, юго-восток и восток с другой, корнями своими уходят в середину XVI века, а возможно и в более раннюю эпоху. Так или иначе, но именно в указанное время потребности дальнейшего развития России диктовали более активную внешнюю политику на Востоке. В повестку дня московские правители поставили решение насущной национальной задачи: ликвидацию осколков Золотой Орды. Овладение волжской дорогой сулило многие выгоды – усиление торговых, культурных связей с восточными и южными странами, по ее берегам лежали плодородные, «подрайские» земли, ждущие земледельца. Казанцы из года в год нападали на Русские земли. Разоряли города и селения, уводили в полон жителей. Только на территории ханства томилось более 100 тысяч пленников. Многих из них ожидала незавидная судьба – быть проданным на рынках рабов в Крыму, Средней Азии, Северной Африке. За спиной татарских ханств, в том числе и Казанского, стояла могущественная Османская империя (Турция).

Уже с 1545 года Иван IV организовал походы на Казань. Весной 1551 года при впадении реки Свияги в Волгу, недалеко от Казани, построили крепость Свияжск, которая стала базой для действий против ханства. В июне следующего года из Москвы выступила 150-тысячная армия во главе с самим царем. В нее входили стрелецкие полки, отряды донских казаков, вспомогательные мордовские, чувашские и даже татарские отряды.

Крымский хан Девлет-Гирей, помогая казанцам, повел свое войско к Туле. Но у засек за Окой и на Оке русские отряды отбили крымскую рать. В конце августа началась осада Казани. Приступ, проведённый 2 октября 1552 года, закончился взятием города. В 1556 году к России было присоединено и Астраханское ханство. Еще год спустя российское подданство приняла Большая Ногайская Орда, кочевавшая между Волгой и Яиком. Часть ногайских улусов ушла на Кубань и составила Малую Ногайскую Орду. Эти улусы приняли вассальную зависимость от Крыма. Но Волга с истоков до устья стала великой русской рекой.

В те же 1550-е годы Москва организовала ряд походов против Крымского ханства. Даниил Адашев дошел со своими полками до Крыма. Туда же совершили поход запорожские казаки во главе с князем Дмитрием Вишневецким, находившимся на службе у царя. Но сил, чтобы занять Крым, из-за чего пришлось бы начать большую войну с Турцией, у России еще не было. И этот факт был трезво и объективно оценен Иваном IV и его правительством. Для защиты от набегов крымских татар, опустошавших южнорусские уезды, началось строительство Тульской Засечной Черты – погранично-оборонительной линии крепостей, острогов, лесных завалов (засек) в 50–80 верстах южнее реки Оки. Позднее на 100 верст ещё южнее были построены новые засечные линии. По берегам Оки и к югу от неё регулярно, из года в год, выставлялись сторожевые полки для обороны от набегов крымских татар.

Победы в Поволжье, оборонительно-наступательные мероприятия на юге заметно укрепили государство. Но самым главным итогом присоединения огромных территорий на востоке и юго-востоке стала произвольная широкомасштабная колонизация русским населением незаселённых степных просторов Дикого Поля и Поволжья. В Поволжье и на юге в середине – второй половине XVI века царскими воеводами и казаками строились города-крепости: Алатырь, Данков, Ливны, Ряжск, Шацк, Темников, Чебоксары, Уфа, Воронеж, Самара, Царицын, Саратов, Раздоры и другие. Уже в первой трети XVI века (хотя возможно и ранее) в ходе противостояния с Крымским ханством и Ногайской Ордой на границах России в низовьях и верховьях Дона стали произвольно складываться и формироваться военизированные казачьи общины, давшие начало Донскому казачеству. Во всяком случае, исторические источники ярко свидетельствуют о становлении Донского казачество именно в это время. Численность донских казаков росла с каждым десятилетием. Ряды его пополнялись десятками тысяч крепких, решительных, пассионарных, молодых людей, не желавших нести государственное тягло, и своевольно ушедших из своих городов и сёл на юг за Засечную Черту.

С того времени история России явно пошла по схеме развития, характерной, естественной для мировой державы, по схеме, отличной не только от стран и государств Западной и Центральной, но даже стран и государств Восточной и Юго-Восточной Европы. Великорусский народ стал неуклонно разрастаться в российский суперэтнос, идущий на сближение со степными народами Азии в противовес западноевропейскому суперэтносу, зажатому в пределах культурно-исторических, географических и природно-климатических границ Европы. Отныне и у царской администрации появилась ещё одна очень важная проблема – взять под контроль темпы и масштабы колонизационного процесса. В условиях этого широкого колонизационного движения местные малые народы сохранили свои земли, платили ясак (налог), меньший по размеру, чем налоги, взимаемые с великороссов.

В середине и даже в 60-е – 70-е годы XVI века, русский крестьянин-землепашец мог уйти с помещичьей, боярской или монастырской земли в течение двух недель после 20-го ноября (Юрьева дня)[29]. Это была традиция, закреплённая законами[30], предшествующей эпохи. Предварительно крестьянин обязан был заплатить хозяину земли особую пошлину за уход – рубль «пожилого»[31]. Рубль по тем временам был немалой суммой.

В конце XVI века в жизни русского крестьянина и посадского человека (всего тяглого населения) наступили резкие перемены. Крестьяне стали утрачивать ту свободу, которую гарантировал им Юрьев день. Архивные свидетельства и первые упоминания о «заповедных летах»[32] появились в делах, относящихся к правлению Бориса Годунова. Число их невелико. Архивы сохранили описание новгородских поместий (Деревской пятины), составленные в те самые годы, которые в исторической науке были названы «заповедными».

«Заповедь» касалась, прежде всего, налогоплательщиков города и деревни и функционировала как система временных мер. Эта система не привела к полному прекращению крестьянских переселений и выходов. Заповедь распространялась лишь на дворовладельцев, ответственных за подать, но не касалась их младших братьев, сыновей, племянников.

Правительству и администрации не хватало времени на теоретическое осмысление спонтанно рождающихся проблем и процессов широкомасштабного уровня. Российская власть в центре и на местах лишь успевала решать самые насущные, необходимые вопросы и потому действовала эмпирически, шла путём проб и ошибок. Так разворачивался бурный процесс формирования молодого Великорусского государства и в качественном и в территориальном отношении.

* * *

Видный отечественный историк Р. Г. Скрынников по поводу заповедных лет подметил: «Правительство использовало „заповедь“, когда это требовали интересы государственной службы. В 1592 году Андрей Щелкалов направил в южные уезды указ о наборе жителей на казачью службу во вновь построенные пограничные крепости. Набору подлежали крестьянские дети… не платившие государеву подать. В казаки шли и отдельные тяглые крестьяне, сумевшие приискать и посадить на свой тяглый участок замену. Самый факт их выхода подтверждал сугубо финансовый характер наметившегося прикрепления. Документы относительно казачьего набора проясняют обстоятельства, при которых произошло рождение нового режима».

К сожалению, указанный исследователь прозорливо отметил и отразил только одну сторону нарождающегося процесса. «Казачий набор» выявлял не только «сугубо финансовый характер» «наметившегося прикрепления» и «рождения нового режима». Ведь по словам того же исследователя: «Южные помещики буквально завалили Поместный приказ исками о возвращении их крестьян из казаков. В итоге Щелкалов послал воеводам новую инструкцию, строжайше запрещавшую брать в казаки каких бы то ни было крестьян „с пашни“ даже при условии замены…»

Как же проявилась другая сторона процесса, связанная с «заповедными летами»?

Ответ примерно таков; эпоха 1550-х – 1590-х годов открыла потенциально свободному великорусскому населению коренных уездов России дорогу на простор южнорусских и поволжских степей, за «Уральский камень». Лёд тронулся тогда, когда русские войска взяли Казань в 1552-м, затем Астрахань в 1556-м году. Продвижение на юг замедлилось в ходе Ливонской войны[33], но и то лишь в 1570-е годы. Ибо в 1571 году крымский хан Девлет-Гирей неожиданно прорвался через укреплённый рубеж на Оке и сжёг Москву. Но вторая его попытка закрепить свой успех в 1572 году обернулась жестоким поражением крымского войска в Молодинской битве на реке Лопасне. Уже в 1576 году правительство вынуждено было издать «Уложение о сторожевой и станичной службе» казаков и служилых людей на южных и юго-восточных рубежах. Затем в 1581–1582 годах казаки донского атамана Ермака завоевали Сибирское ханство, и русские неуклонно потянулись на вольное житьё в богатую землю Сибирскую. Завершающим актом XVI века, ускорившим и усилившим волну миграции русского населения на юг стал разгром крымско-татарского-турецкого войска под Москвой в июле 1591 года. Процесс движения великорусского населения на юг и на восток был явлением долгожданным, радостным, закономерным, выстраданным в вековой борьбе русского промышленного и земледельческого населения с кочевыми ордами Дикого поля, Поволжья, Приуралья и Сибири. Народ двинулся из насиженных веками городов и весей нечернозёмной, лесной полосы, холодной зоны рискованного земледелия на плодородные чернозёмы, в тёплые края, к берегам южных рек и морей, на необъятные просторы – в леса и степи Сибири.

Правда и государство было заинтересовано в колонизации, в освоении этих территорий. О «подрайских землицах», лежавших на восточных и южных рубежах страны мечтали тысячи дворян и детей боярских, стремившихся получить там поместья и обеспечить землю рабочей силой. Однако неуправляемый колонизационный процесс шёл в разрез с задачами возрождения пошатнувшейся финансовой системы и проб «заповедных лет». Русское правительство еще не выработало той универсальной формы управления, которая могла бы сочетать и учитывать все факторы этого формирующегося процесса. Традиции и законы быстро устаревали в новых условиях. Правительство было не готово к этому и спонтанно искало выход. Грядущее во всей полноте рождало и являло эту проблему перед правящей элитой молодой России. И это тоже стало одной из причин нарождавшейся Смуты.

Но жизнь брала своё. Система прикрепления крестьян к земле, а посадских людей к своим дворам (закрепощение) оказалась недостаточно гибкой. Из года в год число «заповедных лет» неуклонно росло. Вместе с тем множились и споры из-за крестьян. Клубок тяжб запутывался. Разлад внутри феодального сословия усиливался. Приказный аппарат оказался перегруженным. Однако неконтролируемый властью отток пассионарной части работоспособного населения на южные и восточные окраины растущей страны давал выход накопившемуся недовольству простого народа, несшего на своих плечах нелёгкое государственное и помещичье тягло. И это замедляло, отодвигало в грядущее всплеск недовольства и приход Смуты.

«То, что учёным не удалось отыскать закон об отмене Юрьева дня, нисколько не удивительно, – писал маститый историк Р. Г. Скрынников. – Значительная часть архивов XVI в. исчезла бесследно… Эта странная неудача может иметь лишь одно объяснение: разыскиваемый указ, по-видимому, никогда не был издан… Но своим Судебником Иван IV подтвердил Юрьев день, на его время пришлись последние десятилетия крестьянской „воли“.

* * *

Сыграть зловещую роль крепостника суждено было Борису Годунову. Авторы исторической справки 1607 года утверждали, будто благочестивый царь Фёдор закрепостил крестьян „по наговору“ Бориса. В действительности всё произошло несколько иначе. Сместив фактического соправителя дьяка – Андрея Щелкалова, Борис присвоил плоды его многолетних усилий. Через три года после отставки дьяка Годунов облёк установления Щелкалова о пятилетнем сроке сыска крестьян в форму развёрнутого законодательного акта. Издание закона 1597 года означало, что система мер по упорядочению финансов окончательно переродилась в систему прикрепления к земле. Таким был механизм закрепощения многомиллионного русского крестьянства».

Р. Г. Скрынников неоднократно встаёт на путь однозначного толкования становления системы крепостнических отношений. В объективе его умозаключений исключительно крестьянство. Неужели система крепостнических начинаний не коснулась других сословий? Почему он забывает о сотнях тысяч представителей посадского люда? Почему он не упоминает о сложностях положения десятков тысяч служилых, боевых холопов? Почему не задаётся вопросом об условиях и трудностях государевой службы, нуждах и обязанностях сотен тысяч казаков, стрельцов, детей боярских, дворян? Ведь все эти торгово-промышленные и военно-служилые сословия были вовлечены в общий, новый, широкомасштабный водоворот колонизации южных и восточных окраин страны, напрямую связанный с рождением крепостнической системы.

Крепостнический курс, несомненно, доставил Борису Годунову широкую поддержку со стороны поместного дворянства. Закон от 25 апреля 1597 года превращал в кабальных людей довольно широкий слой «добровольных холопов» – военных слуг, служивших у именитых и богатых дворян, бояр. «Боевые холопы» – этот военный люд, служивший «без крепостей» больше полугода, отныне терял право свободного ухода от своего хозяина. Следом правительство царя Феодора опубликовало указ о сыске беглых крестьян 24 ноября 1597 года. Крестьяне, бежавшие от своего помещика «до нынешнего году за пять лет» подлежали возвращению «по суду и сыску с женами и детьми и со всеми животами» на прежнее место жительства. Новые дела о побегах, имевших место до переписи 1592 года, не подлежали рассмотрению. Хотя крепостной закон 1597 года и был издан от имени последнего представителя уходящей династии, современники отлично знали, от кого исходил именной указ. Правда, государь Феодор Иоаннович доживал тогда свои последние дни.

* * *

Царь Феодор умер 6 января 1598 года. Он не «совершил» по себе «духовную»[34]. Борис Годунов не исполнил устную волю покойного относительно царицы Ирины и попытался закрепить за ней царский венец. Тотчас после кончины мужа Ирина издала закон о всеобщей амнистии. Из тюрем и острогов без промедления выпустили всех опальных изменников, татей, разбойников и прочих «сидельцев». И это сильно обострило внутреннюю ситуацию в стране. Патриарх Иов, поддерживающий Бориса, стремясь обеспечить спокойствие в стране, разослал по всем епархиям указ целовать Крест царице. Текст её не был вполне понятен народу, ибо призывал принести клятву на верность патриарху Иову, православной вере, правителю Борису и его детям. Но в Москве многие «важнейшие не захотели признать Годунова великим князем», да и в уездах не все целовали Крест «новому великому князю».

В правление царя Феодора – его жену, урождённую Годунову, охотно именовали «великой государыней». Но такое звание неравнозначно было царскому титулу. До Смуты и после неё цариц не только не венчали на царство, но и не допускали к участию в том сакральном и величественном обряде. Ирина наблюдала за венчанием Феодора с хоров Успенского собора. Не будучи венчанной особой, связанной с подданными присягой, Ирина не могла стать ни источником и носителем власти, ни передать её брату Борису.

Испокон веку в православных храмах пели «многая лета» митрополитам и Великим князьям. Патриарх Иов нарушил традицию и ввёл в богослужение чествование царицы-вдовы. Многие монахи-летописцы сочли такое новшество неслыханным. «А первое богомолие за неё, государыню, а преж того ни за которых цариц и великих кнеинь Бога не молили ни в октеньях, ни в многолетье», – записал один из таковых. Однако первый русский патриарх постарался утвердить взгляд на вдову-царицу как на законную носительницу самодержавной власти. Но ревнители благочестия, и среди них дьяк Иван Тимофеев, осудили его старания, как «бесстыдство» и «нападение на святую Церковь».

* * *

Вдове-государыне Ирине долго не спалось. Лишь под утро, когда на дворе после ростепели и капели, ударил мороз, а на чёрном небе проявилась и выступила полная, яркая, бело-голубая луна, она глубоко задремала. И в этой дрёме ей послышалось, что кто-то вошёл в покои…

Ирина приоткрыла глаза и увидела, как помолодевший, выздоровевший и посветлевший после болезни и смертных страданий Феодор лёгкой поступью прошёл вдоль опочивальни и присел на стульце в сажени от жены. Он принёс с собой какой-то поток свежего, чистого и звенящего морозного воздуха. Одет он был в светлый нарядный кафтан, подпоясанный серебристым кушаком так, как любил одеваться в молодости. В деснице его покоился лёгкий золотой жезл. Густые русые власы и борода с усами были расчёсаны и уложены ровно надвое и на кудрях сияли снежинки и хрусталики голубоватого инея. Венца на главе не было, но было какое-то лунно-серебристое сияние вокруг чела. Тёмно-синие глаза мужа были проникновенны, глубоки и радостно-напряжены. Он молча поманил Ирину перстами левой руки к себе. Та потянулась к нему словно для поцелуя, но Феодор остановил её на полпути, предупредительно покачав указательным перстом.

– Помяни, Иринушка, что наказал табе исполнити, после ухода моего. То воля не моя, то угодно Господу. Помяни! – мягко, вкрадчиво, но убедительно произнёс Феодор, вздохнул, покачал головой, вновь запретно поводил указательным перстом, с тем и поднялся со стульца. Ирина прянула от мужа…

Проснулась. С трепетом наложила на себя крестное знамение. Потёрла виски. Вновь смежила очи. И тут тяжкие видения-воспоминания стали одолевать её. Ей привиделось, как после смерти мужа разнёсся слух, будто Феодор назвал своим преемником своего двоюродного брата Феодора Никитича Романова-Юрьева. А тот велел постричь Ирину насильно и сослать её в дальний монастырь на север. Но тут опередил, осилил Романова брат её Борис и предоставил всем грамоту, якобы ранее составленную мужем. В грамоте той царь Феодор «учинил» после себя на троне жену свою Ирину, а Борису «приказал» царство на помин своей души. Окончательно справленная и перед смертью подписанная царём та грамота гласила, будто государь оставил «на государствах» царицу Ирину, а патриарха Иова и Бориса назначил своими душеприказчиками. В тонком, тревожном сне вспомнилось Ирине, что патриарх многократно, но тщетно напоминал Феодору назвать имя преемника. Царь молился, отмалчивался и ссылался на волю Божию. Но Ирина понимала, что её будущее тревожило мужа ещё при жизни, и он твёрдо наказывал ей по смерти его «принять иноческий образ» и тихо в молитве закончить жизнь в одной из подмосковных обителей. «Богоуродивый» Феодор поступал так сам и призывал жену вести себя в согласии с церковными правилами и стариной. В тонком сне вспомнила она не исповеданный ею грех. А следом убиенный отрок Истома Туренин явился ей…

Ирина вновь проснулась уже вся в слезах. Ей как никогда стало жаль самою себя. С ужасом вдруг осмыслила она, что каждый из родственников или ближних смиренного Феодора, так или иначе, негодовал на него за его поведение при жизни. Негодовал, но молчал и ждал конца. Потому смертный час свой и принял Феодор в полном небрежении. Никто не прочёл над ним отходную молитву. Прежде чем уложить в домовину, покойного обрядили в мирской кафтан, препоясали ремнём, и даже сосуд для миро положили ему не по-царски простой. Царь, проведший всю жизнь в постах и молитве, не сподобился обряда пострижения. Некому было позаботиться о том.

* * *

А между тем в роду Великих князей Московских, ведущих начало от Иоанна Даниловича Калиты предсмертное пострижение для большинства его потомков стало традицией. Но по сравнению с началом XVI века ситуация и традиция претерпели серьёзные изменения. Вероятно, не нашлось церковного иерарха, который мог взять на себя всю ответственность совершаемого обряда над умирающим царём. «Царский чин» обязывал ко многому. Царь по своему иерархическому положению – явно выше, чем Великий князь, коего мог подстричь в монахи митрополит. Историческая наука умалчивает и о том, принял ли постриг перед смертью царь Иоанн IV Грозный. Его облачили в монашеские одеяния только после смерти. Кроме того, вопрос о престолонаследии в конце XVI стоял намного острее, чем в начале того же столетия. Борьба боярских группировок за власть затмила старую традицию. Да и таинственные слухи о потенциальном законном преемнике не покидали сознание русского православного мира. Вспоминая всё это, Ирина не могла уже успокоиться и простить себе всё свершившееся.

* * *

Через неделю после кончины мужа вдова-царица Ирина объявила о решении уйти в монастырь. В день её отречения в Кремле собралось множество народа. Народ в большинстве своём даже не ведавший об отречении, руководимый каким-то шестым чувством, стал сам стекаться в Кремль со всех концов и слобод Москвы. Как писал голландский купец Исаак Масса, наблюдавший за теми событиями: «Простой народ, всегда в этой стране готовый к волнению, во множестве столпился около Кремля, шумел и вызывал царицу…».

«Дабы избежать великого несчастья и возмущения», Ирина вышла на Красное крыльцо. Одета она была очень просто – почти как монахиня. Голова и плечи были убраны и укрыты большим чёрным платом. Она оглядела собравшихся. В холодном воздухе над многотысячной толпой слегка парило. Люди были явно взволнованы, напряжены и ждали чего-то. Бороды и усы убелило инеем. Наблюдательный и зоркий глаз Ирины улавливал в глазах людей то ли просверки недоброжелательства, то ли искры вызова. Под овчинами, полушубками и зипунами у многих за поясами заткнуты были топорики, ножи и кистени. Насколько позволила Ирине сила её голоса и лёгких, она обратилась к народу:

– Прости, народ православный! Достоит мне грешной оставити мирское житье и правление по воле покойного государя нашего Феодора Иоанновича. У вас же есть князья и бояре, пусть они начальствуют и правят вами!

Народ на площади оживился. С некоторым удивлением многие негромко стали обсуждать что-то.

Вслед за Ириной на Красное крыльцо вышел и Борис Годунов, одетый в добротную бобровую шубу. На голове его красовалась высокая соболья шапка. В наступившей в тот час на Соборной площади великой тишине и ожидании чего-то очень важного и значимого, Борис расправил тёмнорусые усы и после сестры обратился к народу громко, но с нотками осторожности в голосе:

– Братие и сестры мои во Христе Бозе! Народ православный! Промыслом Божиим и разумением отца и владыки Иова патриарха нашего достоит мне многогрешному рабу Божию прияти пока на рамена своя правление государьством Российским. Князья же и боляре да будут помощниками мне в велицем деле сем. С боляры и со князми радети и промышляти рад не токмо по-прежнему, но и свыше перваго!

Глухой ропот и гомон беспричинного негодования словно прошелестел по толпе. Напряжение достигло предела… Борис, почуяв всей своей кожей почти безмолвную угрозу, опасливо отступил на шаг назад и вторично уже не так громко произнёс:

– Аще же не благоволит, али бо не попустит Господь, возложити Крест сеи на рамена моя, то правити государьством отцу и владыке Иову. – А затем, уже почти невнятно просипев, добавил, – Дондеже собратися и собору Освященному и Земскому…

Народ, стоявший на площади, словно выдохнул накопившееся напряжение. Вновь послышались негромкие разговоры и даже шутки и смех. Постепенно люди стали расходиться. Через два часа Соборная площадь Кремля, его улицы и всё окрест опустело.

Царица Ирина официально отказывалась от власти в пользу Боярской думы и заявляла о намерении принять постриг. По словам летописца вдова Феодора Иоанновича вскоре «простым обычаем» переехала на житие в Новодевичий монастырь и приняла там иноческий образ.

Однако всё было не так уж и просто. За спиной царицы-иноки стоял её властный и не отказавшийся от власти брат. Ему не удалось предотвратить пострижение сестры. Но по его настоянию уже монахиня Александра пыталась оказывать влияние на правление страной из стен монастыря. Она подписывала именные указы, рассылала их по городам.

* * *

17 февраля 1598 года истекло сорок дней по смерти государя и в Москве приступили к созыву Земского собора для того, чтобы выбрать нового царя. И тут вступил в силу династический кризис, приведший к междуцарствию. Борьба за власть расколола Боярскую думу. Романовы считали свои позиции столь прочными, что выступали с резкими нападками на Годунова. Тогда Борис Фёдорович укрылся на своём подворье в Кремле и попытался вершить государственные дела, не выходя из стен дома. Но раздор в Думе продолжался, и правитель укрылся в хорошо укреплённом Новодевичьем монастыре близ царицы-вдовы. Кроме того, Годунов опасался, что боярство обвинит его в убийстве царя Фёдора и станет подбивать простонародье к восстанию. Патриарх Иов стал доверенным лицом Годунова в Думе.

По инициативе патриарха часть боярства и делегатов Земского собора взялись устроить общее шествие в Новодевичий монастырь и просить Годунова на царство. Большинство представителей Боярской думы не пошло на это. Но 20 февраля земцы смогли возглавить шествие в Новодевичий. Годунов вышел на крыльцо и благосклонно выслушал речи соборных чинов, но на все их «моления» отвечал отказом. Со слезами на глазах он клялся, что и не мыслил посягнуть на «превысочайший царский чин». Мало того, правитель тут же дал знать, что хочет принять монашеский постриг. Тогда высшие чины собора и церковные иерархи повели переговоры с вдовой царицей. За Бориса Годунова в подавляющем большинстве выступили дети боярские и дворяне, зажиточная часть посадского населения.

На следующий день 21 февраля множество народа собралось в Новодевичьем монастыре и в поле вокруг него. Народ криками приветствовал Годунова и просил его принять царский венец. На сей раз Годунов согласился. Патриарх повёл его в ближайший монастырский собор и нарёк его на царство. Но только 26 февраля он покинул стены монастыря и возвратился в Москву. Народ встречал Бориса в поле – за стенами города. Ему подносили дорогие дары и хлеб соль. Но правитель отказался принимать что-либо кроме хлеба с солью и звал всех к царскому столу. В Кремле патриарх проводил Годунова в Успенский собор и там благословил на царство второй раз. Однако Годунов не мог принять венца без присяги в Боярской думе. Правда, старшие бояре не спешили с выражением верноподданнических чувств, что и вынудило правителя вторично удалиться в Новодевичий монастырь.

В течение марта Годунов оставался в Новодевичьей обители, лишь изредка показываясь в столице для решения военных вопросов и местнических тяжб. Чтобы облегчить Годунову возвращение в Москву, его сторонники организовали третье шествие народа в Новодевичий монастырь. Святейший Иов и церковные иерархи просили Годунова немедленно переехать в царствующий град и принять венец, но тот неожиданно вновь отказался от престола. Объяснить это можно скорее только тем, что правитель явно был хорошо осведомлен о тайном присутствии где-то в отдалённых или приграничных уездах России иного претендента на престол и потому боялся не рассчитать свои силы. Да и Боярская дума ещё колебалась и кипела борьбой нескольких партий.

Но вопрос о явлении иного достойного претендента на престол временно отступил на второй и даже на третий план. Об угличских событиях 1591 года стали забывать, да и мало кто знал, что произошло в Угличе семь лет назад. Действительно, большинство народа и элита смутно представляли себе, что же произошло на самом деле. Тем более, что многие иерархи Церкви во главе с патриархом умышленно или неумышленно заявляли, что законный наследник престола погиб в Угличе. Междуцарствие грозило перерасти во всеобщее недовольство народа, верхов и повсеместную анархию. И тут глава Церкви вновь обратился к авторитету вдовы-царицы – старицы Александры. Прекрасно понимая, что ситуация в стране стала напряжённой, вдова Фёдора Иоанновича однозначно призвала брата «облещися в порфиру царскую».

Тогда 1 апреля Годунов во второй раз торжественно въехал в Москву. В Успенском соборе патриарх возложил на правителя Крест московского митрополита Петра-чудотворца «еже есть начало государева венчания и скифетродержания». Борис Фёдорович после этого даже переехал на жительство в царские палаты. Но Боярская Дума продолжала препятствовать присяге. Канцлер Щелкалов (младший) оставил свой пост, а на его место заступил Богдан Бельский.

Казалось, наступило время для появления где-нибудь в отдалении от столицы нового законного претендента на престол. Но тут старое родовитое боярство, мечтавшее разделить власть с государем, выдвинуло кандидатуру давно забытого крещеного татарского хана Симеона Бекбулатовича, жившего в своём поместье под Тверью. Некогда по прихоти царя Иоанна Грозного Симеон занимал московский престол. Боярская знать рассчитывала сделать его послушной игрушкой в своих руках. Даже Романовы отказались от своих претензий на власть в пользу Бекбулатовича.

Узнав об этом, Борис Фёдорович решил действовать решительно и перехватить инициативу у Боярской Думы. Уже в марте с южной границы приходили тревожные вести о возможном новом нашествии крымских ратных людей. 1 апреля Разрядный приказ объявил, что крымская орда «часа того» движется к русским рубежам. Вероятно, и этим был вызван скорый приезд Годунова в Москву. Он использовал ситуацию на южной границе в своих целях. После 20 апреля правитель объявил, что лично возглавит поход войск к Большой Засечной Черте. К началу мая полки были собраны, а боярство поставлено перед выбором либо занять высшие командные посты в войсках, либо отказаться от участия в обороне рубежей России и этим навлечь на себя обвинения в измене. Боярская Дума на время вынужденно подчинилась воле Годунова. В начале мая Годунов вышел с полками на Оку и устроил огромный военный лагерь под Серпуховом. Этим он добился больших дипломатических успехов. Крымские послы, явившиеся туда с предложением о мире, признали за ним царский титул. Английская королева поздравила его с восшествием на престол.

Серпуховской поход стал решающим этапом борьбы Годунова за верховную власть. Он щедро наградил детей боярских, дворян, стрельцов, казаков и других воинских людей большим жалованием и подарками. Затем для всех участников похода был устроен поистине царский пир. Непокорное боярство, решая свои местнические споры, склонило голову перед правителем.

В июле после похода Земский собор возобновил свою деятельность в столице. Делегаты собора в большинстве своём присягнули Борису Годунову. Однако шестеро из девятнадцати старцев столичных монастырей не подписали грамоту о присяге. Не было там подписи и протопопа Благовещенского собора Кремля, исполнявшего роль царского духовника. Не пустили в Москву на заседания Освященного собора и третье лицо после патриарха в иерархии Русской Церкви. Им был митрополит Казанский Гермоген – явный противник Бориса Годунова. На заседаниях собора, присутствующие там посланцы от братии Псково-Печерского и Кириллова-Белозерского монастырей, наотрез отказались подписываться за избрание царём Бориса Годунова. Этих старцев пришлось приводить к присяге и крестоцелованию патриаршим велением. Что знали и какую тайну скрывали все эти старцы и иерархи Церкви?!

Годунов вновь обосновался в Новодевичьем монастыре. Однако Москва целовала Крест новому царю «в пору жатвы» – в конце июля – в августе. Всё более решаясь принять венец, Борис Годунов испытывал явный страх перед тайными злоумышлениями бояр и сопротивлением своих недоброжелателей. Тогда патриарх и его окружение 1 сентября (на «новолетие») в четвёртый раз организовали шествие народа в Новодевичий монастырь. Борис Фёдорович милостиво согласился принять царский венец «по древнему обычаю». Наконец 3 сентября 1598 года Годунов был венчан в Успенском соборе Кремля. Новый государь дал обет не проливать кровь ослушников в течение пяти лет. Многим представителям знати были пожалованы высшие боярские и думные чины. Особых милостей удостоены были Романовы и Бельский. Боярство получило желаемые гарантии против возобновления казней.

На Земском соборе, созванном в следующем, 1599 году, подавляющее большинство представителей Боярской думы подписало избирательную грамоту и признало Годунова царём. Казалось, междуцарствие закончилось в его пользу. Но смута в головах, недомолвки в народе, зависть знати, тайнодействие части старцев и церковной иерархии, а также неуверенность самого Годунова в правильности своего решения, остались!

* * *

Отныне высокородный юноша, опекаемый старцем Феодосием, оказался в опасном положении. Самым надёжным способом уберечь юношу был постриг его в монахи. Это должно было спасти его от ссылки или смерти, на тот случай, если новый царь решит отыскать и устранить конкурента. Старцы долго совещались о том, какую степень пострига совершить над ним. Тот же, конечно, не понимал до конца всей серьёзности готовящегося обряда, с тревогой ожидал решения и вручил судьбу свою духовным наставникам. Наконец в Кирилловом монастыре, на совете старцев и отца настоятеля в присутствии Новгородского владыки решено было постричь юношу в рясофор. Ибо рясофор – начальная ступень на пути в чёрное духовенство – первый шаг на торной дороге монашеского стяжания. Не раз случалось, что послушники монастырские, посвящённые в рясофор, не выдерживали монашеских обетов и возвращались в мирскую жизнь. Выход этот был возможен через серьёзное покаяние. Через это покаяние они оставались в лоне Церкви, не подвергаясь интердикту (отлучению), могли вести светскую жизнь. Однако путь в монашество или в священство перед ними отныне был закрыт навсегда.

Воспитанник Феодосия сам выбрал место своего пострига. Этим местом стал полюбившийся юноше Савво-Крыпецкий монастырь. Весной того же года старцы и сам Новгородский владыка Варлаам произвели над 15-летним «странником» обряд пострижения в рясофор в Иоанно-Богословском Савво-Крыпецком монастыре. Когда совершали обряд, странное событие произошло в храме. Под сводами собора вдруг зашумел ветер, хотя церковные врата были плотно закрыты и даже затворены на крепкие железные засовы. Ни один огонёк свечи или лампады не задуло, ворвавшимся казалось сквозняком. Старцы и мнихи вдруг услышали, что в верхах собора мелькнули отблески молний, раздались приглушённые удары грома, затем зашумели полотнища знамён, раздались приглушённые конское ржание и цоканье кованых копыт, крики воинов, сабельные удары, скепанье металла, барабанный бой, и даже ружейная стрельба. Казалось, шум этот проник с улицы через окна барабана. Удивлённый и явно озабоченный владыка Варлаам, велел одному из монахов посмотреть, что творится снаружи. Но когда испуганный инок растворил церковные врата, чтобы посмотреть, какая беда случилась за стенами храма, всем стало ясно, что на улице стоит тёплый и тихий апрельский день и ярко светит солнце. Тут шум в верхах собора стал заметно стихать. Обряд пострижения, прерванный на несколько минут, вновь продолжили. Юноша был совершенно спокоен, будто бы и не слышал того, что обеспокоило всех, окружавших его предстоятелей. В тот час нарекли его новым – иноческим именем. Назван он был Леонидом Крыпецким. Юноша удостоился этого имени, будучи посвящённым в монашество, в день памяти и подвига святого мученика Леонида Коринфского. Святой подвижник утоплен был в море за открытые проповеди о Христе среди граждан Римской империи (апрель 258 года). Окончив обряд, Варлаам благословил юного монаха и поздравил его с днём нового рождения. C того времени переменился юноша в лике своем. Какой-то величественно-трагический ореол сошёл и отметил его своим явлением.

* * *

Подслушанный разговор

Возок, запряжённый парой лошадей, катил по лесной дороге из Вологды в Тотьму июльским летом 190… года. Над лесом сгущались сумерки. Кучер, поеживаясь от наползающей прохлады, нет-нет, стал похлёстывать лошадок кнутом. Лошади пошли живее.

– Места вокруг Тотьмы и сейчас глухие: в лесу полно непуганой живности и зайцы, и лисы, и даже волки. А что же здесь было на рубеже XVI–XVII веков? Основными дорогами были реки. А их множество – и широкие, как тракты, и узенькие, как потаенные тропинки, – сказала дама, также поёживаясь от вечерней прохлады и кутаясь в тёплую шаль. – Сергей Дмитриевич, Вам знакомы эти места? – спросила она у спутника.

– Да, бывать здесь мне приходилось, но если бы перенестись в XVII век, я бы ориентировался здесь лучше… Тогда, если ехать от города на северо-запад, то у стечения рек Ваги и Режи можно было найти Леванидову пустынь. Она была основана в начале XVI века, но за столетие пришла в запустение. А возобновил, то есть вернул её к жизни, уже упоминаемый нами Феодосий Суморин, – отвечал граф.

– Я заметила, что имя Леонид в период, предшествовавший Смуте, играло особую роль. Ваша отдаленная родственница – вдова царевича Ивана Ивановича – в иночестве приняла имя Леониды, – подметила дама.

– А известно ли Вам, сударыня, что существует былина «Леванидович», в которой говориться об исчезнувшем и возвращенном царевиче?

– Граф, насколько я знаю, пустынь не могла существовать самостоятельно?

– Конечно, и Леванидова была приписана к Никольскому Угрешскому монастырю. И вот что удивительно: Угрешский монастырь был тесно связан с Железноборским.

– Как это – «связан»? – с удивлением спросила дама.

– Прежде всего – хозяйственно, а также – через иноков и священников. И вот что интересно: убегая из Москвы, Отрепьев остановился сначала «на Угреши», потом – в глухом Железноборском монастыре, а далее, держа путь на север, он не мог миновать Леванидову пустынь. И ведь везде его ждали… – подчеркнул Сергей Дмитриевич.

– Совершая, столь дальние «вояжи», нельзя рассчитывать на то, что не нарвешься на заставу или просто на годуновских соглядатаев, – промолвила дама.

– Гарантия-то как раз и была… Окрестности реки Ваги, так называемая Важская волость, была частновладельческой, не царской и не государственной. Так что «Важский путь» был не только кратчайшим, но и безопаснейшим, – поправил Шереметев

– Да уж, если прятать или прятаться, то лучшего места не найти. А северные монастыри! И мощные стены, и сплоченная братия, и насельники, многие из которых играли не последние роли в политике и экономике России! – со знанием дела подтвердила собеседница.

– Меня более всего интересовал Кирилло-Белозерский монастырь. Он связан с именами и некоторых из моих предков; а еще – ведь он был связан с Угличем и «угличским событием», – сказал Шереметев, явно стремясь пояснить ещё один аспект проблемы.

– Это каким же образом? – спросила собеседница.

– Да очень просто: в Угличе располагалось монастырское подворье; кирилловские монахи благословили царевича 15 мая 1591 года; в Кириллове жил и умер Иван Федорович Мстиславский, владелец смежной с Угличем Юхотской волости и, главное, в одном из храмов Кириллова служил Гаврила Истомин.

– Он тоже был жителем Тотьмы?

– О, нет, здесь все не так просто… В тотемских документах упоминается «истоминская вдова». И знаете, в некоторых зарубежных источниках, простите, называть их не буду, я встречал сообщение, что царевич в Угличе был подменен сыном вдовы Эстомен. И этот подменный ребенок был «сыном попа». Сама же вдова была насельницей… – подчеркнул Шереметев.

– Ох, она, наверное, там скрывалась! – догадалась дама.

– Вполне вероятно… Так вот, пребывала она в глухом монастыре на Тотьме, между рекой Кевдой и местностью, именуемой «Песья деньга». А ее дети, оставшиеся «в миру» были, как говорят, «финансово обеспечены». И позаботился о них никто иной, как Феодосий Суморин.

– Да, он уже «мелькал» в нашей истории! – воскликнула собеседница.

– Сударыня! Совершенно недопустимо употреблять глагол «мелькал» в отношении чтимого святого Феодосия Тотемского! Но прощаю Ваше невежество… Вернемся к Истоминым… Их в Тотьме было несколько. Петр Истомин знался с самим князем Вишневецким. Именно он заявил ему, что Расстрига «прямой царевич Дмитрий Иванович Углицкий и приметы на нем именно сказал», – как опытный хирург, вскрывающий глубокую проникающую рану, заявил Сергей Дмитриевич, вскрывая вековую тайну.

– А как же он свел знакомство с Вишневецким? Да и возможно ли, чтобы посадский житель далекой Тотьмы беседовал с богатейшим литовским магнатом? – с тихим удивлением спросила дама.

– Но, как не покажется это странным, в то далекое время не столь высоки были преграды, разделявшие людей. А тотмичи были вообще легки на подъем, легко пускались в дальнюю дорогу. Да и вполне вероятно, что Истомин появился у Вишневецкого не случайно.

– Итак, Истомины: Федор, Петр, Иван… Выходит, сыном одного из них мог быть ребенок, подменивший царевича? – с волнением спросила спутница.

– Больше того, я уверен, что «Огурцовы», вспомните того, кто звонил в колокол – прозвище Истоминых. Жаль, доказательств этому я найти не успел… – вымолвил Шереметев осипшим от волнения и прохлады голосом и слегка прокашлялся.

– Сергей Дмитриевич, а город Галич, помимо того, что здесь родился Отрепьев, как-то связан с «известными событиями»?

– Конечно! Земли Тотьмы и Галича были смежными. Связывают их и реки – Кострома и Сухона с и их притоками, среди которых чистотой и глубиной выделялась Монза. Здесь, в глуши, монахами Ферапонтом и Авраамием была основана обитель, ставшая духовным центром земель Нелидовых, Белых, Отрепьевых… – пояснил граф.

– Как же много в то время значили монастыри! Помимо всего остального они и объединяли единомышленников, – произнесла собеседница.

– Да… А Ферапонт, кстати, был лицом таинственным… Он прибыл на Монзу в конце 1591 года… – отметил Шереметев.

– В это время многие угличане уже были сосланы в Пелым; братья царицы Марии отправлены на отдаленные воеводства, а она сама, ставши инокиней Марфой, томилась в глухом монастыре на Вексе, – вспомнила спутница.

– Похвально, похвально… – произнёс с улыбкой граф. – А известно ли Вам, что монастырь этот был патриарший, из чего следует, что находился он под ближайшим наблюдением патриарха Иова и лиц, ему близких? К таковым можно отнести и Пафнутия – архимандрита Чудова монастыря в Московском Кремле.

– В правление Расстриги он сделал карьеру – стал митрополитом Крутицким! – подтметила дама.

– А начиналась эта, как Вы, мадам, изволили выразиться, «карьера», с Обнорского монастыря, расположенного на большой дороге из Ярославля в Вологду. Сюда-то и приезжал Ферапонт, здесь-то и посещал он монастырского старца Адриана… И встречи с ним происходили только при закрытых дверях! – уточнил Сергей Дмитриевич.

– Простите мою дерзость, граф, а это-то, откуда известно?

– Прощаю… Тем более, что мне не привыкать к упрекам и обвинениям в дилетантизме. Но отвечу на Ваш вопрос: по моей просьбе настоятели северных монастырей поручили делать выписки из монастырских летописей за интересующее меня время. Ведь в этих документах фиксировалось все… – подчеркнул Шереметев.

– Вам посчастливилось работать с монастырскими архивами, Сергей Дмитриевич…?

– Да, это бесценное сокровище… В архиве Антониево-Сийского монастыря, например, мне удалось найти грамоту, выданную монастырю Расстригой. В ней он вспоминает стихиры и каноны чудотворцу Антонию, которые сочинил царевич Иван Иванович, – добавил граф.

– А еще сочинителем канонов был Варлаам Рогов, игумен Кирилло-Белозерского монастыря… Такая же слава была и у Григория Отрепьева, которой составил канон московским святителям Петру, Алексею, Ионе и Филиппу. Может быть, и не Отрепьев это был, а…? – с тихим изумлением произнесла спутница.

– Этот вопрос оставим без ответа. Главным же в этой истории было наследство Стефана Батория и кандидатура русского царевича на полько-литовский престол. На этом основано начало всего последующего, как давняя цель и завет. Но об этом, Бог даст, ещё поговорим в другой раз, – резюмировал граф.

Дорога свернула направо, и недалеко замелькали огоньки небольшого города.

– Вероятно, мы добрались до цели. Вот уже и Тотьма! – промолвил Шереметев, поводя плечами от наступающей уже ночной прохлады и оглядываясь по сторонам.

– Простите, граф, последний вопрос: а как жители Тотьмы приняли последующее царствование?

– В Актах Археографической комиссии за 1609 год мне удалось найти запись о выступлении жителей Тотьмы против царя Василия Шуйского. «…Смута происходит от тотмич великая…» Дальше – судите сами.

Глава 3

Царь Борис Фёдорович

(Бориска на царстве… 1599–1604 годы)

Холодным и серым ноябрьским утром 7108 года от Сотворения мира (1599 год по Р. Х.) в трапезной Кириллова-Белозерского монастыря собралось несколько монахов. Среди них были: Новгородский владыка Варлаам, наместник обители отец Иосаф, старец Феодосий и ещё четыре монастырских старца. Братия вела негромкую, но оживлённую беседу. Голоса звучали напряжённо и встревожено. Обсуждали Важное дело.

– Страшен стал зверь, обнажил клыки своя. Творит всякое поругание. Гонит и позорит верные и честные мужи. Владыко, вовремя мы вьюного государя в рясофор постригли и упрятали в пустынь, – молвил один из старцев.

– Князя Ивана Шуйского в «ведовском деле» обвинили и в опалу ввергли. А какое на ём ведовство? Невинен еси! – грозно и сурово вымолвил Иосаф.

– Богдана Бельского в Царёв-Борисов отправили, а потом отозвали, да под суд отдали. Заговор ему вменили, привязали к позорному столбу и лишили чести, выщипав бороду волосок за волоском. А всех, кто за Бельского стоял – сотни честных мужей, служилых людей подвергли опале или в чинах понизили, – рассказывал владыка Варлаам.

– Главного думного дьяка – Василия Щелкалова – брата моего от дел отставили, и всё имущество отобрали, – добавил старец Феодосий.

– Ноне, братие, помыслити достоит нам, како далее уберегать инока Леонида от опалы и заточения, а то и от верной смерти, – решительно и твёрдо произнёс Варлаам.

– Бежать надо Левониду за рубеж – в Литву. Не иначе! – шёпотом, но достаточно ясно и однозначно заявил Феодосий.

– Бежать! Бежать в Литву! И бежать немедля! – загомонили старцы, кивая головами и тряся седыми бородами.

– Тсс! Отцы и братие! – молвил Феодосий, прикрывая уста указательным перстом.

– Ты, брате, Феодосий собирайся и поспешай в путь на Вагу-реку в пустынь за иноком-государем. Да езжай не один, а возьми с собой кого-нито из единомысленных и сведущих в деле сем. Приряжу к табе, отец мой, молодого инока из Чудова монастыря Мисаила Повадина. Зело умён, осведомлен и хитёр инок сей в таких делах, – негромко промолвил владыка Варлаам.

– Но одного Повадина для такого дела маловато будет. В сопровождение надо ти ещё и кого покрепче, да подерзее, – добавил Иосаф.

– А где ноне подвизается инок Григорий, что из Отрепьевых. Не для того ли его постригли лета три назад? – спросил Феодосий.

– В Чудовом оный, на Москве – ответил владыка.

– В Чудов монастырь уже послано, – отмолвил Иосаф, сотворил крестное знамение и облегченно вздохнул.

* * *

Ранние морозы пришли той осенью. Снег выпал в начале ноября и не стаял. Следом снега легли на землю белым покровом глубиной до колен. Крестьяне капусту собрать не успели, как закрыло её сугробами и поморозило. Кочаны стали подобны каменным ядрам, коими из пушек палить можно. Как ныне рубить и квасить капусту? Что-то не ладилось в Божием мире, словно прогневался Господь на род человеческий. Лёд прочно сковал реки, так что верхоконные в тяжёлом доспехе при полном вооружении целыми полками могли скакать по руслу меж берегов.

Молодой инок пробирался заснеженными лесами и полями на Север России уже третью неделю. Шёл порой по бездорожью, ориентируясь на восход, избегая заходить в большие сёла и города. Это был невысокий, широкоплечий, крепкий с виду человек, заросший густой бородой и гривой русых волос. Иней нитями выбелил волосы его бороды и усов. Для столь холодной погоды одет он был довольно легко. На ногах были крестьянские онучи, обутые в лапти, на плечах – крестьянский армяк и овчина-безрукавка. Только на голове инока красовался монашеский клобук. Подпоясан он был кушаком, за который были заткнуты лёгкий топорик и длинный ногайский тесак в кожаных ножнах. За спиной – котомка с кресалом, и кулёк ржаных сухарей. Инок сильно замёрз, хотя довольно споро и быстро шёл лесной дорогой. Мороз крепчал. Вечерело, потому он торопился. Ещё не успело совсем стемнеть, как запахло печным дымом, стали слышны лай собак и мычание коров – признаки жилья. Видно было, что путник не в первый раз проходит по этим местам и знает, куда идёт. Через четверть часа инок миновал опушку леса и вышел к низовьям реки Тебза. Последние три версты он шёл по замёрзшему руслу, и вышел к монастырю в Железном Борке, что на стоит на реке. Ещё через четверть часа, когда совсем стемнело, он постучал в монастырские врата, назвал себя, когда привратник спросил, кто стучит, и был сразу пущен в обитель, словно его там ждали…

Ещё через полчаса он уже сидел у тёплой печи в монастырской поварне, отогреваясь то одним, то другим боком о кладку печи, попивал горячий взвар, отирая капли таящего инея с волос бороды и усов. Напротив него, за широким столом сидел седой старец и расспрашивал молодого инока:

– А что сыне, сам ли поспешил уйти из обители Чуда Архистратига Михаила, али повестили тя заране?

– Весть была из Кирилловой обители, отче, де идти мне в новую пустынь на Ваге-реке, – отвечал молодой инок.

– Не пытаю, но догадываю ся о том, сыне, почто велено табе на Вагу идти и пустынь искать. Да, озверел пёс в царском венце. С корнем рвёт всех, кто ему не по нраву, – с болью в голосе произнёс старец, творя крестное знамение.

– Потому яз из Чудова и без призыву, ушёл бы, – соглашаясь со старцем, промолвил инок.

– Како ж пробиралси ты сюды? – поинтересовался старец.

– А побéг я, отче, перво-наперво на Угрешу. А с Угреши на Киржач. А с Киржача на Юрьев-Польской. А с Юрьева – на Суждаль в Спасо-Евфимьеву обитель. Там побыл недолго, да побег на Кострому. Кострому стороной обошёл и вышел на Буй. А с Буя суда набрёл. Тут ведь меня владыка Трифон Вятский постригал. Тут места отчие, знакомые. Род наш коренем своим из этих мест произрастает.

– Ведаю про то, сыне. Каким путём дале поидéшь? – спросил старец.

– Дале, отче, поидý на Вагу-реку. Важский путь – безопасный, там годуновских соглядатаев нету. Доберусь до новой пустыни, да погляжу, каковы там делы, там ли тот, кого мне сопровождати велено.

– Благослови тя, Господь, сын мой. Пустынь ту новую ныне Леванидовой нарекли. До пустыни той по нынешним снегам дней десять пешего пути. Великое дело табе свершить предстоит. Передохни в обители нашей, подкрепись, возьми припасу с собой, да поспешай. С Богом! – молвил старец, вставая из-за стола, и благословляя молодого инока.

* * *

В лесах и в округе Леонидовой пустыни было по-зимнему тихо, глухо и спокойно. Маленький рубленный храмик, три избы, банька и колодец, окружённые тыном, утонули в глубоких синих снегах, что по грудь коню. Река Вага заснула под крепким льдом и сугробами. Только тонкие тропки, проторённые человеком, да санный след, запорошенные снежным саваном, только лёгкие дымки над печными трубами, да редкое блеянье коз или крик петуха и напоминали о том, что в скиту живёт несколько монахов. Вечерело, фиолетовые сумерки сошли на землю и замутили очертания храма и небольших построек. Но в одной избе ярко горели лампады и свечи на поставце перед образами, было хорошо натоплено. Здесь тихо совещалась небольшая группа монахов. Двое из них были уже стары и убелены сединами. Трое были ещё молоды, причём один из них был совсем юным.

– Литва не близко. Ближе – Свейская земля, – произнёс молодой монах с родинкой у переносья и гривой русых волос.

– В Свейской земле, сыне, не примут вас, как примут в Литве. На Киевщине, да в Малой Руси его давно ждут. Там свои люди зело именитые и православные. Возьми хотя бы Вишневецких, Острожских ли, Корецких ли, – убедительно произнёс убелённый сединами старец, указуя на юного инока.

– В Литву-то, отче, дорог много ведёт. Хошь иди туда Псковским путём, хошь Смоленским, хошь Брянским, хошь Сéверским. А то можно и Изюмским шляхом добираться толико далече так. Ближе-то Псковский путь или Смоленской, – с усмешкой произнёс другой молодой инок, которого звали Мисаилом.

– Те пути, сыне, что легшее табе видятси опасны суть, аки врата, ведущие в погибель. Тамо-т соглядатаи нечестивого царя повсеместно по градам и весям. Не проити тамо вам! – строго вымолвил самый древний старец и трясущейся десницей пристукнул о пол посохом.

– Спору нет, отче, – успокаивая древнего старца, вымолвил молодой, широкоплечий монах с родинкой у переносья.

– Да и Брянский путь к Гомелю, да к Минску, или к Берестью ведёт, а вам на Киевщину надо ти, – пояснил другой старец.

– След надо нам всё ж Северским путём пробираться? – уточнил монах с родинкой.

– Верно мыслишь, брат Григорий, Сéверский путь хоть и длиннее для вас, но на Киев выведет прямее всего. И соглядатаев годуновских там менее, – отвечал тот же старец.

– А что же, отче Феодосий, есть у рубежа монастырь какой, где нам переждать и оглядеться, преже, чем в Литву уходить? – вдруг спросил самый юный инок, похожий на другого – русоволосого.

– Есть близ Новгорода-Северского таковой монастырь. Игумном там Феодор Лихарев – старый знакомец мой. Примет вас, как толико имя моё упомяните, – с улыбкой отвечал Феодосий (а это был он). – Но тебе, брате Григорий, наказываю; идти вам перво-наперво на Муром в Борисоглебский монастырь.

– На Муром идти – окольным путём, отче?! – с некоторым удивлением спросил Отрепьев.

– Да, окольным, зато надёжным. Пред тем как поидете, ты, Григорий, останься со мною един. Послушаешь, что накажу табе.

Отрепьев молча склонил голову.

Собеседники удалились, оставив Григория и Феодосия. Остался в палате и ветхий монах-старец.

– Придете в Борисоглебскую обитель. Там настоятелем Захарий Ржевский, ты, Григорий, должен знать его – твой земляк. Он поможет вам и снабдит вас всем, в чём потребность будете имати. Ишо осенью отписах яз ему. Он о вас ведает, – добавил Феодосий неспешно, как бы обдумывая что-то.

– Слушаю, отче, – отвечал Отрепьев, вновь склоняя голову.

– Гляди, Григорий, ты – старший и в ответе за вся! – нахмурив брови, изрёк Феодосий.

– Всё сполню! – кивнув головой, отвечал Григорий.

– Ну, с Богом! Не медлите, собирайтесь в дальний путь, мóлодцы! Да добре наперёд помолитеся, братие, просите Господа о помощи в великом деле сем. Господь наш Исус Христос, да благословит вас! – произнёс древний монах с посохом, осеняя Крестным знамением молодых иноков.

* * *

В морозах и снегах пришёл в Русскую землю новый 1600 год по Рождеству Христову. С ним пришёл и новый век. Правда, в ту эпоху почти весь великорусский народ и как весь православный мир о том не ведали, за исключением очень немногих сведущих и просвещённых в этом вопросе персон, к числу которых принадлежал старец Феодосий (Щелкалов). Знал о том и его воспитанник инок Леонид Крыпецкий. Только знание это, казалось, никоим образом явно не будило его эмоций и его души. И без того хватало ему забот и беспокойства. А Православный мир жил, творил и праздновал по летоисчислению от Сотворения мира. Сотворённому же миру шёл уже 7108 год. Да и «Новолетие» – новый год начинался и праздновался тогда в России с 1 сентября по юлианскому календарю (ибо в католической Европе принят был уже Григорианский календарь). Т. е. к началу января этот 7108 год длился уже четыре месяца. Ну, а 1 января по юлианскому календарю приходилось в ту пору на день святого Василия Великого. Вот его и отмечала Русская Церковь, а с ней и весь народ православный. Праздник этот три странствующих молодых монаха встретили, заночевав в притворе холодной рубленой церквушки на северных рубежах Владимирской земли. И всё же новый год и главное – новый XVII век по Рождеству Христову пришёл на грешную землю! И с его вступлением начинались великие перемены и испытания, попускаемые Господом России и миру. Совершалась великая мистика хода и счёта времени, явления и фиксации перемен, задуманные и ниспосланные Творцом своему творению. Эту мистику чувствовали, пытались осмыслить и обожествить даже древние языческие народы. Инока Леонида томило смутное чувство, и ожидание чего-то великого и страшного бродили в душе и в уме его.

Молодые люди лишь к Богоявлению с великими трудами, голодные, промёрзшие и усталые, добрались до Борисоглебской обители, что близ Мурома. Игумен Захария встретил странников радушно. Те хорошо выпарились и отогрелись в бане. Следом им налили ковш доброй, старой медовухи, накормили жирной ухой из стерляди, блинами с чёрной икрой, ибо игумен позаботился о том, чтобы в обители никто из странников не чувствовал голода. Затем праздновали Богоявление вместе с братией. В монастыре молодые монахи отдыхали после трудного пути до февраля и переждали лихие Крещенские морозы. Но как пришёл февраль, потеплело и завьюжило, «робятки» стали вновь собираться в путь. Игумен подарил молодцам трёх добрых коней под сёдлами, кованых «по зимнику» (зимнему ледяному и снежному пути) – подковами с шипами, дал им с собой съестного припасу. Из монастырской оружной палаты выдали им три лёгкие ручницы-пищали с запасом пороха и свинца. Снабдил игумен «робяток» валенками и овчинными полушубками. Метельным февральским утром те тронулись в путь на запад – на Гусь – большое село, что стоит на одноименной реке. Село объехали стороной и выехали окольными путями на дорогу в сторону Коломны. На четвёртый день пути кони несли странников уже по глухому, лесному и болотистому Мещерскому краю.

В сосновых мещерских лесах, утонувших в снегах, на пятый день пути случилось неожиданное. Багровое солнце клонилось к западу. Было тихо и пустынно среди сакральной, торжественно-мертвенной белизны. Розовые блики наступающего заката играли на сосновых стволах и снегах, согнувших могучие ветви. Лес, казалось, был погребён в безмолвном, белом плену. Дорога, ранее проторённая санями, но уже сильно запорошенная снегопадом, с трудом просматривалась путниками. Она вилась по глухомани от одной поляны к другой. Усталые кони неторопливо рысили гуськом друг за другом, рыхля мягкий снег копытами и утопая в нём по бабки.

Вдруг Отрепьев, ехавший впереди, придержал коня и прислушался. Его спутники также натянули поводья и остановили коней. Осторожно снимая сосульки с усов и бороды, глубоко потянув ноздрями морозный воздух, словно принюхиваясь, Григорий поднял правую руку. Все замерли и словно перестали дышать, только кони, подрагивая заиндевелыми волосками кожи и играя мышцами ног и груди, тревожно всхрапывали. И в этой тишине монахи вдруг отчётливо услышали недалёкий, но сдавленный вой хищника. Конь Отрепьева негромко заржал, косясь глазом на чащобу, откуда раздался вой. Григорий быстро снял десную рукавицу и достал из-за отворота полушубка пистоль-ручницу. Повадин молча потянул из-за пояса ручной цеп. Инок Леонид нащупал свой пистоль за отворотом полушубка.

– Поидéм по-тихому, но рысью робяты, не отставай от меня, да гляди во все стороны, – негромко произнёс Григорий, шевеля замёрзшими губами.

Не успели путники тронуть коней, как на опушку с юго-восточной стороны вышел огромный, в холке под годовалого телёнка, серый, но ярко высветленный зимней бело-седой шерстью волк-вожак. Выйдя, он остановился, потянул воздух носом, ощерился и негромко с прозвизгом зарычал. За ним на поляну вышло ещё семеро молодых менее крупных, но шустрых и тощих волков. Все они вертели головами, озираясь на вожака, словно ожидая его приказа. Понимая, что всадники уходят от стаи на рысях, вожак рыкнул, поднял хвост и бросился на верховых. Всадники с гиком пришпорили коней. Вожак, легко перемахивая через сугробы, летел на Отрепьева. Не останавливая коня, Григорий разрядил свой пистолет и явно попал по вожаку, но лишь на секунду-другую сбил его напуск. Синий пороховой дымок повис в холодном воздухе. Ещё через несколько секунд вожак сделал два прыжка и уже было попытался вонзить свои клыки в горло коню, но Отрепьев поднял своего жеребца на дыбы и ловким ударом топорика приложил вожака по загривку. Окрашивая снег кровью, волк прянул в сторону, сторонясь от кованых копыт. Тем временем один из волков уже было вцепился в заднюю левую коню Повадина. Но конь дико заржал, ударил задом и отбросил волка. Да и Мисаил, не зря уже крутил цепом и так приложил хищника, что тот, скуля и воя, отлетел в сугроб…

Вновь раздался выстрел и пыхнул синий дымок – это Леонид метко всадил пулю в голову третьему хищнику, что вслед за вожаком пытался вцепиться в коня Отрепьева. Тот, скуля и заливаясь кровью, волчком закрутился на белом снегу. Грянул третий выстрел и Повадин свалил четвёртого хищника, что летел через сугробы на Леонида. Волк прыгнул в сторону и, кувырнувшись, утонул в сугробе. После третьего выстрела напор стаи явно ослабел.

– Шпоры кóням, шпоры, робятки! – орал Гришка, будя лесную тишину и огрел своего жеребца плетью.

Всадники пришпорили коней, и стали быстро уходить от погони. Лишь к ночи достигли они жилья. То было большое село, именуемое Дмитровским погостом. Там они купили медовухи, пива, выпили и завалились спать в одном небогатом, но хорошо протопленном доме.

* * *

Через три дня пути после Дмитровского погоста, после холодных ночёвок в лесных сторожках и заброшенных баньках путники добрались до Коломенского уезда. К этому времени мороз ослабел и лишь слегка пощипывал за кончик носа. Мещерские леса остались на северо-востоке – на левом низменном берегу реки Москвы. Всадники миновали по льду широкую в тех местах Москву и поднялись на её высокий правый берег. Коломну объехали северо-западнее по оврагам и холмам над верховьями речки Коломенки. За Коломенкой с высоты одного холма было хорошо видно, как розово-красный кирпичный Коломенский Кремль монументально возвышался громадой своих могучих башен и стен над заснеженной низменной поймой Москвы-реки верстах в четырёх на юго-востоке. Золотом огней под лучами солнца сияли главы кремлевских и окрестных монастырей и храмов. Немалый посад вокруг каменного града дымил сотнями труб. Дымы поднимались ровно, высоко и таяли в розовато-голубой аэре. На маковке холма путники ненадолго остановили коней и полюбовались видом красивого и мощного древнего русского града.

– Как похож Коломенский кремник на Московский, сильно похож! – произнёс Мисаил Повадин.

– Похож, но немногим помене Московского, – согласился Отрепьев.

– Кто ж и когда созидал град сей каменн и крепок? – спросил Леонид, любуясь видом города.

– Слыхал я, что кремник каменн в Коломне заложен и свершён дедом твоим Великим государем Васильем Иоанновичем. Тому уж лет восемьдесят, а то и поболе, – отвечал Отрепьев.

– А строили Кремль сей Коломенский фряги, как и на Москве. Толико на Москве первым Кремль поставили на месте старого белокаменного. Потом те ж фряги кремль в Нижнем Новегороде возвели. А уж следом – здесь в Коломне. Выходит Коломенский град Московскому – второй младший братец. А главный мейстер – Алевиз Фрязин Старый, кремлю сему чертёж делал и ставил его, – включился в разговор Повадин.

– Знают фряжские мейстеры толк в каменной кладке, и в ковке оружейной, и в литье пушечном, и в колокольном литье! – промолвил Леонид.

– Знать то – знают, государь мой… Только как же фряги те вместе с греками туркам Цареград уступили. Ведь в тоем Цареграде все лутшие фряжские и греческие мейстеры и рытари[35] собраны были. Ан турки всё ж град отъяли, – внёс свою лепту в разговор Отрепьев.

– В том, брат Григорий, великая печаль православного мира ныне есть. Даст Господь и Россия наша приложит руку к тому. Читал ли ты, Григорий, сочинения Льва Премудрого с пророчествами о Цареграде? – поясняя, спросил Леонид.

– Пока не довелось читать, государь мой. Прочту ишо. Только мню яз, что ох, нескоро придёт си России к сим делам прислониться, – отвечал Отрепьев.

Путники тронули коней и через пол часа выехали на высокий левый берег Оки. Глазам путников открылись бескрайние полевые, почти степные просторы Заочья. Яркое солнце озаряло округу, играя, отражаясь в заснеженном просторе, и слепя глаза всеми цветами радуги. Всадники остановились на высоком берегу реки и невольно залюбовались красотой и привольем этих мест. За спиной и левее их лежало большое и старинное село Колычёво.

– Однако лепота кака, дрýги моя! – восторженно промолвил Леонид.

– Лепота, слов нету! Но ухо востро держать надо ти. Се – старая Большая Засечная Черта. Туто и на сторóжу, аль на заставу какую нарваться мочно, – предупредительно произнёс Повадин, оценивая положение дел.

– Надо нам, братия, вызнать, где-то тут недалече есть поместье Лихоревых – детей боярских. Надо на ночлег и отдых укрыться у тех Лихоревых, там нас ждут, – кивая головой в знак согласия с Повадиным, добавил Отрепьев.

Осторожно расспросив смердов на окраине Колычёва, путники взяли направление на запад и к вечеру прибыли в поместье Лихоревых.

* * *

Еще три следующих дня иноки пробирались на юго-запад окольными дорогами в сторону Тулы. Оку перешли по льду за Каширой в устье Лопасни. Близ Тулы они были на исходе третьего дня. Снег поскрипывал под копытами лошадей. Стоял лёгкий февральский морозец. Оранжевое солнце садилось за кромку дальнего леса. До Тульского Кремля, стоявшего в низине у реки Упы, было версты три. Путники остановили коней, осматривая город. Никто из них ранее его не видел.

– Дивен еси град сей! – с удивлением промолвил инок Леонид.

– Сей правильный кремник лет семьдесят назад отстроен. Виждь, противустоящие прясла стен равны по длине своей[36]. Но на утренней стороне крома две стрельницы, а в полуденной – лишь одна – воротная, – отметил Григорий.

– Сильно схож сей град с Зарайским градом[37]. Бывал я в Зарайске. Толико, Зарайский кром поменьше будет, – произнёс Мисаил.

– Копьём и приступом сей кремник не возьмёшь. Прясла ровные, стрельницы все для пушек устроены. И в пряслах окна для подошвенного боя. Не подберёшься ни к вратам, ни к пряслам, – отметил Григорий.

– Разве что пушки дальнобойные – мортиры подвести и с холмов энтих бить по граду, – молвил Леонид.

– Далёко! До града отсель не достати даже из тяжёлых пушек, – прищуривая десное око, подметил Григорий.

– Смотря, какие пушки. Ныне такие мортиры льют, что и отсель можно достати до града, – поспорил Леонид.

– Нам, братие, копьём сей град не брать. Что ж и спорить тут? – с улыбкой сказал Мисаил.

– Кто знает сие?! – нахмурившись, произнёс Леонид.

Путники тронули коней. Их путь лежал на Болхов. У Болхова леса стали редеть. Начиналась лесостепь.

* * *

Пришли метели. Четыре дня иноки добирались до Болхова. Город объехали вёрст на семь западнее. Тут конь у Повадина захромал на правую заднюю. Мисаил сошёл с коня и осмотрел его ногу. Конь потерял подкову и потому сбил бабку о твёрдый наст.

В закатных морозных сумерках, окрасивших заснеженные поля, огороды и сады, всадники въехали на околицу немалого села, расположившегося в большом ополье среди светлых лиственных лесов и перелесков. Здесь они остановили мужика, шедшего пешком, и правившего санями, что наложены были срубленными берёзовыми стволами. Невысокая, крепкогрудая крестьянская лошадка, вся покрытая инеем неспешно, но уверенно везла дровни.

– Бог в помощь, табе, раб Божий! – поприветствовал смерда Отрепьев.

– Спаси, тя Господь, слуга Христов! – настороженно отвечал тот, кланяясь. Внимательно присматриваясь к верховому по чёрному клобуку и рясе, выпростанной из-под полушубка и прикрывавшей голенища сапог, он явно угадывал в нём монаха.

– Немалый воз дров-то! До Сыропустной недели чай хватит!? – польстил смерду Григорий, стараясь сразу перевести разговор на мирный деловой лад.

– Чаю и до Вознесения дровишек Господь сподобил запасти. Ужо-т то третьи дровни ноне с лесу везу, – отвечал с улыбкой мужик уже более открыто, крестясь, утирая от инея бороду и усы.

– А скажи, мил человек, как село энто зовётся? – вновь спросил монах.

– Се – Хотынéц! – доброжелательно отвечал смерд.

– А есть ли в вашем селе коновал?

– Есть таковой! Он табе и коновал и кузнец – все едино. Вижу, конь у вас – поранен, – с пониманием дела произнёс смерд, покачивая головой.

– Подкову потерял, обезножил. Укажи, мил человек, где ж двор кузнецов, – попросил Повадин.

– Вона-т кузня дымит, – указал мужик десной рукой в рукавице, – езжайте с Богом, слуги Христовы!

Поблагодарив смерда, путники двинулись в сторону кузницы, а через пять минут были уже там и постучали в ворота. Кузнец, выйдя к ним, предложил зайти в кузню и обогреться, а сам расседлал Повадинского коня и стал осматривать ему заднюю правую. Когда монахи немного отогрелись, вернулся в кузницу и кузнец. С его слов стало ясно, что Повадинский конь серьёзно подранен и что его надо хорошенько полечить. Монахи посовещались и решили оставить коня на попечение кузнеца, с условием, что тот не за дорого подберёт им в селе другого жеребца, а вылеченного потом отдаст взамен. За небольшое вознаграждение кузнец согласился исполнить их просьбу и предоставил путникам ночлег.

На следующий день утром кузнец привёл Повадину новую молодую лошадь. Правда, это был не конь, а тонконогая, ретивая и кусачая молодая кобылица. Была она красива – вся иссине-серая и в светлых яблоках. Звали её Тина. Кузнец сам проверил хорошо ли подкована лошадь, а потом передал поводья Повадину.

Мисаил с трудом уселся в седло, ибо кобыла то пыталась укусить его, то била задом. Повадину и потом не единожды приходилось успокаивать свою кобылицу, то поглаживая её по холке и голове, подкармливать и задабривать её то сухарём, то куском хлеба.

* * *

От Хотынца путники двинулись в сторону Карачева. Через день миновали Карачев и двинулись на Навлю. Уже за Карачевом леса отступили далеко на запад. Поля стали просторны и широки. Лишь кое-где синели перелески. Степь всё более напоминала о себе. От Навли добрались до Трубчевска. После Трубчевска, пройдя последнюю полосу Хинельских лесов, через три дня путники были уже в Новгороде-Северском. Там их приняли в Свято-Успенском монастыре, расположенном на южной окраине города. Настоятелем монастыря был один из Лихоревых. В Новгороде-Северском они встретили весну, ибо март вступил в свои права. Морозы прекратились, тёплое солнце грело землю, снег стал быстро таять, на дорогах появились лужицы, близилась распутица.

Мисаил уже давно заметил, что Леонид всё чаще с завистью поглядывает на его кобылицу. За день перед отъездом из Новгорода-Северского путники вывели засёдланных лошадей из конюшни, чтоб прогуляться верхи и выгулять лошадей. Тут Леонид и попросил Повадина поменяться лошадьми. Мисаил и Григорий лишь усмехнулись, услыхав просьбу своего спутника. Уж больно ретива была Тина.

– Изволь, коль сладишь, государь мой, – молвил в ответ Мисаил и передал Леониду конский повод.

Приняв его, молодой инок долго поглаживал кобылицу по храпу и кормил её сухарями. Та ж нетерпеливо переступала с ноги на ногу, недовольно похрапывала и, видимо, боясь нового седока-хозяина подрагивала всей кожей. Спутники Леонида с улыбкой наблюдали за происходящим. Наконец, когда лошадь немного успокоилась, молодой инок поставил ногу в стремя, осторожно и легко всел в седло. Тина громко и хрипловато заржала, встала на задние ноги и попыталась сбросить Леонида. Тот удержался в седле. Тогда кобылица сделала три больших скачка и брыкнула задом. Но и тогда Леонид усидел в седле. Расшалившаяся Тина пошла плясать и прыгать, выписывая круги по всему двору перед конюшней. Конский храп и ржание разнеслись по подворью монастыря. Некоторые монахи, оставив свои дела, с любопытством останавливались и взирали на происходящее. Молодой, незнакомый братии инок, недавно приехавший в обитель, крепко держал поводья и не давал себя сбросить. Четверть часа лошадь не знала покоя и носила всадника то в одну, то в другую сторону. Но Леонид словно врос в седло. Наконец кобылица утомилась, стала успокаиваться и остановилась, прекратив свой бешеный танец, храпя, роняя пену с губ, и подрагивая мускулами груди. Леонид оставил седло и утёр пот на челе. Монахи посмеивались и доброжелательно похлопывали победителя по плечу. Леонид погладил её по храпу, с длани дал Тине ещё один сухарь. Та уже не кусалась, приняла ласки и взяла сухарь передними резцами. С тех пор лошадь ни разу не показывала свой норов новому хозяину.

Отдохнув в Успенском монастыре три дня, иноки переехали замёрзшую и спящую под крепким льдом Десну и двинулись в Чернигов. В этих местах уже можно было не опасаться годуновских соглядатаев. До Чернигова добрались 5 марта. Здесь головой и воеводой был князь Василий Рубец Масальский уже знакомый иноку Леониду по его северным странствиям. Князь Василий встретил иноков, как желанных гостей. Явно, он и ждал их. В Чернигове, уже не прячась ни от кого, они прогостили сутки. Выпарились в бане, выспались, дали отдохнуть лошадям, хорошо накормив их. Совсем рядом был уже литовский рубеж.

Перед отъездом князь Василий наставлял своих молодых гостей:

– А наедете, братие, заставу ли, сторожу ли какую, а быти в тоей стороже соглядатаям царским, и то допрос вам какой учинится, то молвите, де монаси вы Свято-Успенской обители Новгорода-Северского. А зовут вас – Григорий Отрепьев, Мисаил Повадин, да Варлаам Яцкой. Ты Григорий и назовись Варлаамом. Ты ж, государь мой, назовись Григорием Отрепьевым.

– А коли допрос учинят служилые, куда путь держим, что ответствовать нам, князь Василий? – спросил Отрепьев.

– Ответствуйте, де идёте вы поклониться святой Киевской Лавре и гробам святых Печерских старцев. Иного же ничего не сказывайте.

– А кто таков Варлаам Яцкой, батюшка-князь, – поинтересовался Повадин.

– Варлаам Яцкой – чернец свято-Пафнутьевой Боровской обители. Энтот уже прошёл через литовский рубеж вашим путем через Монастырёво село и в Киевской Лавре в молитве пребывает, – отвечал Рубец Масальский.

Наставив иноков, князь-воевода приставил к ним в сопровождение двух городовых казаков и велел казакам провести путников до села Монастырёва, что располагалось на самом рубеже. Иноки тронулись рано утром и к вечеру были уже в Монастырёве.

У села, где располагался порубежный стан, их встретил дворянский голова Семён Олферьев. Он пригласил путников к себе, дабы отдохнули с дороги. Требовалось обсудить с ними, как идти ночью через рубеж. Иноку Леониду сразу показался знакомым этот Олферьев. Казаки повели своих лошадей на конюшню. А иноки привязали коней у коновязи, и зашли в становую избу. Заходя снимали клобуки и крестились на образа. Тут-то Леонид и спросил:

– Где-то яз видел тебя ране, служилый?

Сняв тёплую овчинную папаху, поклонившись Леониду в пояс, перекрестившись на иконы и улыбаясь, словно родному Семён Олферьев отвечал:

– Из дворян московских аз – Сёмка Олферьев Романов сын. Видал ты меня, слуга Христов и государь мой, и аз тебя видал не един раз. Толико ты тогда ещё совсем млад был. Не раз бывал аз во Угличе, потому как шурин твому дяде Феодору Нагому. Женат-то Феодор на моей сестрице Ксении.

– Боже ты мой! Как же давно всё это было. Словно во сне, – прошептал изумлённый Леонид. – А было ли оно?

– Было, государь мой! И на пиру во Угличе сиживать приходилось и подарками табя и сродников одаривать, да и самим подарки принимать, – вновь кланяясь, с улыбкой лепетал дворянский голова.

– За какие же делы, служилый, упекли тя сюды на самый дальний литовский рубеж? – поинтересовался Отрепьев.

– Да аз с Богданом Бельским в Царёве-Борисове станом стоял. Посланы были мы супротив крымских ратных людей. Да всё поначалу было у нас добро слажено. Но след опала постигла князя Бельского от царя Бориса. И многие сотни служилых людей – дворян и детей боярских под ту ж опалу угодили. Вот меня грешного и услали сюды. А семья то моя – жена с детишками в Чернигове. Да и на том, слава тебе Господи, – отвечал Олферьев, крестясь.

– Эх, Семён Романович, погодь. Сквитаемся мы ишо с Годуновым. Вся недолга, – зло процедил сквозь зубы Отрепьев.

– Нам бы, Семён Романович, сбитню горячего испить, аль медовушки перед дорогой. Угостишь ли? – попросил Олферьева Мисаил.

Голова позвал слугу и приказал принести крынку медовухи, чаши и тёплый каравай из печи.

– Да ишо порасскажи нам, Семён, где и когда лутче рубеж пройти? – попросил Отрепьев.

– Думаю лутче вам не сей же час ехати, а пождати, да пред рассветом трогаться, – посоветовал Олферьев.

– Добро, пождём, – молвил Отрепьев и взглянул на своих спутников.

Те молча согласно склонили головы. Тем временем слуга принёс медовуху, чаши, хлеб и поставил самовар. Собеседники разлили хмельное по чашам, преломили каравай. Повадин прочёл молитву, и все выпили.

– Пожди чуток. Прикажу сей же час кóней ваших на конюшню свести, да расседлать. Пусть отдохнут. А как светать начнёть, заседлают и езжайте с Богом, – молвил голова, утёр усы, и велел слуге отвести коней на конюшню.

– Тронемся, мóлодцы мои, на день (на юг) от села часа через четыре. За селом речушка, вскрылась уже. Да она и в мороз не всегда встаёт. Там от неглубóко. Кóням по бабки будеть. Речушка та и есть рубеж с Литвой, – продолжал дворянский голова.

– Брат Мисаил, наливай ишо по чашам, пока не приспел час ехати, – с хитрой ухмылкой предложил Отрепьев.

Повадин с улыбкой вновь разлил медовуху по чашам…

Спустя три часа, не доезжая саженей пятидесяти до речки, Олферьев распрощался с иноками и перекрестил их в дорогу.

* * *

До городка Остер по ту сторону рубежа путники добрались уже к следующему вечеру. Трое верховых иноков не вызывали ни у кого из местных каких-либо подозрений и вопросов. Так к исходу третьего дня после перехода через рубеж путники спокойно достигли левого низменного берега Днепра напротив Киевских высот.

Вечерело. Перед иноками лежал покрытый бело-серым льдом, величественный и широкий Днепр-Словутич. На противоположном высокогорном берегу его в лучах закатного солнца раскинулся большой и красивый город, блещущий куполами древних храмов. В бликах закатного мартовского солнца было видно, что у берегов реки лёд значительно подтаял, и там образовались проталины и полыньи. Но на средине реки лёд был ещё бел и крепок. Снег на крутых склонах уже сошёл. Лишь кое-где в ложбинах светлели старые снежные намёты.

– Ну что братия, помолимся, да с помощью Божией потягнём верхи чрез реку, – молвил Отрепьев.

– Справимся ль, не потопит нас река? – засомневался Повадин.

– А мы тихохонько, но споро. Намётом не поидéм, рысью побеги́м, – отвечал Отрепьев, меряя взглядом расстояние до другого берега, и оценивая ситуацию.

– Сколь здесь до другого берега – с версту будет? – с сомнением спросил Леонид.

– Нет, государь мой, версты полторы, а то и поболе, – отвечал Отрепьев.

– Ну, коль решили, так благослови нас, Господи! – произнёс Повадин и начал читать молитву Святому Духу:

– «Царю Небесный, Утéшителю, Дýше истины, Иже везде сый, и вся исполняяй, сокровище благих и жизни Подателю…»

Соратники его негромко вторили и творили крестное знамение.

– Ну, трогай, с Богом! Держись посторонь от меня… – молвил Отрепьев, и первым свёл коня на лёд.

За ним не спеша последовали его содруги. Осторожно объехав промоины у левого берега, они слегка пришпорили коней и скоро выехали на средину реки. Здесь лёд был действительно прочен, и можно было не бояться. Но через десять минут, когда они были уже близ правого берега, лёд гулко треснул под кованным копытом коня Отрепьева. Тина вздрогнула и заржала, чуя опасность.

– Попридержи кобылицу, брат Леонид! – крикнул Отрепьев.

Леонид натянул поводья, и стал успокаивать лошадь. Но та тряслась всей кожей и переступала с ноги на ногу. Всадники сбавили ход и медленно приближались к правому берегу. Вдруг саженях в трёх от прибрежный камней одна из промоин дала трещину. Тина, почуяв недоброе, встала на дыбы. Но Леонид осадил её. Та ударила копытами о лёд и расколола его в нескольких местах. Льдины встопорщились и лошадь с седоком провалилась в образовавшийся ледяной пролом аж по самую шею. Леонид окунулся в ледяную воду почти по грудь. Барахтаясь в ледяной каше, кобылица неистово ржала и храпела. Но Леонид, оставив стремена, ловко выбрался из седла, бросился грудью на кромку льда, подтянулся, вынося своё тело из воды, и выбрался на твёрдый лёд. Всё это произошло так быстро, что ни Отрепьев, ни Повадин так и не успели что-то предпринять. Молодой инок не испугался, не выпустил поводья, а, намотав их на кулак, стал тянуть кобылицу из воды. Та, барахтаясь в ледяной каше, била передними коленями о лёд, кровавя воду и поднимая муть со дна, но и не тонула. Явно, здесь у берега было неглубоко.

– Оставь ея, брат Леонид, уходи к берегу, ся спасай! – кричал ему Отрепьев.

Но, молодой инок упрямо тянул лошадь из воды за повод.

– Ну же милая, ну же, прядай сюды! – уговаривал он кобылицу и тянул её к себе.

– Уходи, государь мой! Сами мы управимси! Беги на брег! – орал Леониду Повадин.

Но инок не отступал. Григорий быстро оставил седло и бросился ему на помощь. За Отрепьевым последовал Повадин. Втроём они вытащили покрытую ледяной крошкой, сосульками, мокрую и дрожащую лошадь из полыньи. Затем, недолго думая, пешком, ведя лошадей в поводу, последовали на подъём.

Стемнело, когда, продрогшие, промокшие, они вошли в ворота Киево-Печёрской Лавры. Лошадей отвели на монастырскую конюшню, расседлали, отерли потниками. Леонид особо тщательно вытер Тину, успокоил её, поглаживая по храпу и по шее, подкормил сухарями. Братия Лавры была очень внимательна и доброжелательно настроена к путникам. Складывалось такое впечатление, что монахи Лавры были предупреждены об их приезде, ждали их, как ждут дорогих и уважаемых гостей, хотя и не знали, кто эти гости. Им налили дорогого фряжского вина, хорошо накормили, предоставили место для ночлега в отдельной небольшой странноприимной палате.

* * *

К утру Леонид занемог. Инок чувствовал, словно всё его тело скрутило. Позже у него начался такой озноб, что он заскрежетал зубами. Молодого монаха трясло, как осиновый лист. Проснувшись от чувства какой-то смутной тревоги, Григорий, подошёл к ложу своего сокилейника, укрыл его вторым – своим одеялом, а сверху набросил полушубок. Леонид согрелся и перестал дрожать от озноба. Но не прошло и четверти часа, как у него начался сильный жар.

Григорий, разбудил Мисаила, позвал служку-монаха, веля привести какого-нито лекаря. Лекарь пришёл лишь днём, когда Леониду было уже совсем плохо. Осмотрел больного и дал ему какие-то порошки. Монахи напоили его травными отварами, но молодому иноку становилось всё хуже.

К вечеру больному стало так плохо, что, придя в сознание, он попросил священника для исповеди и причастия. Послали за батюшкой. Отрепьев и Повадин в ужасе взирали на происходящее и молили Господа. Отрепьев в молитве у постели больного с мольбой вопрошал:

– Господи, раз Ты спасал и уберегал его все эти годы, когда он был в опасности, зачем Ты привёл его сюда, где он будет принят по достоинству своему, как истинный сын отца своего, привёл, а теперь хочешь забрать к Себе? Господи, сохрани и упаси для великого начинания раба твоего Леонида – Димитрия. Огневицу укроти, исцели и воздвигни со одра болезни.

Повадин, стоя на коленях перед образами в утреннем углу палаты, возжёг лампаду и также молил Бога:

– «Владыко Вседержителю, Святый царю, наказуяй и не умервщляяй, утверждаяй низпадающыя и возводяй низверженныя, телесныя человеком скорби исправляяй, молимся тебе. Боже нашъ, раба Твоего, брата нашего Леонида немоществýюща посети милость Твоею…».

Вскоре пришёл Лаврский архимандрит Елисей, принеся с собой ларчик со святыми дарами. Попросил братию оставить палату и приступил к исповеди…

Через четверть часа, когда Елисей вышел из палаты, исповедовав и причастив больного, Отрепьев заметил, что на нём не было лица. Руки иеромонаха слегка тряслись, губы дрожали. Благословив братию трясущейся рукой, архимандрит быстро удалился…

* * *

Спустя две недели после описанных событий князь Адам Вишневецкий, был оповещён слугой, что приглашённые им лица прибыли к нему в усадьбу и ожидают его. Князь Адам встал из-за письменного стола, расправил длинные, седые казацкие усы, посмотрелся в зеркало, что висело в его кабинете, и степенно направился по галерее к лестнице, ведущей вниз – в гостевую палату замка.

Широкоплечий слуга-оруженосец с поклоном растворил перед князем Адамом створы тяжёлых дубовых дверей в бревенчатую гостевую палату, и князь увидел трёх молодых монахов, склонившихся перед ним и так приветствовавших его. Правда, один из троих – самый молодой по виду, склонил лишь голову, касаясь груди юношески-редкой и светлой бородкой. Двое других поклонились князю поясным поклоном, касаясь перстами своих сапог. Адам молча поклонился гостям в ответ и, не произнося ни слова, стал всматриваться в их лица. Он не хотел начинать разговора, не угадав сам, кого он позвал к себе в замок. Перед ним стояло трое молодых, крепких и краснощёких молодца. Один из них светловолосый, с лицом, открытым и добродушно-приветливым, был выше двух других на полголовы, худощав, но сложен хорошо. Явно умный и образованный, хотя и незнатный, он, скорее всего, происходил из среды служилых людей. Этот не вызвал особого интереса у князя. Вишневецкий перевёл глаза на второго. Тот – невысокий, но крепкий, грузный и широкоплечий с родинкой у переносья, в довольно потрёпанном подряснике, нагловатыми глазами уже внимательно следил за князем Адамом. Широкоплечий явно был не тем, кого ожидал увидеть Адам. Князь нахмурился и перевёл глаза на последнего. Третий, ещё недавно оставивший юношеский возраст, но худощавый и стройный, сильно походил на второго. Родинка, только поменьше и аккуратнее, также украшала его переносье. В отличие от своих краснощёких соратников, он был слегка бледен (следствие перенесённой болезни), лишь лёгкий румянец стал появляться на его щеках под внимательным взглядом князя. Вся внешность этого молодого человека, особенно лицо и выразительные серые глаза являли собой образ высокого благородства, природной настойчивости (возможно упрямства), отваги, решительности. Но, в то же время, он был словно осенён ореолом величественной трагичности. Чем больше князь Адам всматривался в этот лик, тем загадочнее, интереснее и притягательнее виделся он ему. Похоже было, что архимандрит Елисей не ошибся, сообщив князю неожиданное, хотя и долгожданное известие.

* * *

В сентябре 190… года в Фонтанном доме Шереметевых в Петербурге за чашкой чая шёл любопытный разговор двух уже известных персон, занимающихся скрытой от широкого читателя историей Смутного времени.

– Ваше сиятельство, очевидно, что все события Смуты в России, неразрывно связаны с теми обстоятельствами, которые принято называть «влиянием». По Вашему мнению, кто мог оказывать влияние на наши внутренние дела? – спрашивала у графа Шереметева его единомышленница и собеседница.

– О, «интересантов» вокруг России в это время было немало. Но явственней всего просматривается «греческий след», – отвечал Сергей Дмитриевич.

– И где же он берет свое начало?

– На самом верху. В конце XVI – начале XVII века престол Вселенского патриарха занимали последовательно Мелетий Пигас, Кирилл Лукарис и Афанасий Пателарий. Все три иерарха имели тесное прикосновение к России. Но, поскольку в их юрисдикции находились области Западной Руси, то большýю помощь им в «пасторском деле» оказывал князь Адам Вишневецкий, – пояснил граф.

– Вишневецкий, это тот, кто одним из первых заговорил о спасенном царевиче Димитрии? – поинтересовалась собеседница.

– Совершенно верно. Но надо не забывать, что Кирилл Лукарис не раз бывал и в Любече, и в Брагине, то есть там, где можно было встретить Вишневецкого. А архиепископ Арсений Эласонский оставил подробные записи обо всем, происходившем тогда в России. Он рассказывал и о том, что именно монахи донесли Вишневецкому, и бывший с ними – сын Царя и Великого князя Ивана Васильевича. После этого Вишневецкий взял его в дом свой, снял с него монашеские одеяния, одел в светское платье…

– Значит, о прибытии загадочного человека Вишневецкому сообщили монахи? – спросила собеседница.

– Конечно, и они могли быть только православными, так как князь Адам считался ревнителем православия, противником Брестской Унии. Это лишь к середине XVII столетия предпоследний в роду Вишневецких – князь Иеремия – отклонился от Православия. Его брак с Гризельдой Замойской отдал его всецело в «польские руки», – пояснил Шереметев.

– Но вернемся к этим монахам! Откуда были они? И что конкретно рассказали князю Вишневецекому? – настойчиво продолжала дама.

– Начну по порядку. Монахи были из Киево-Печерского монастыря. Именно они поведали о том, что архимандрит Елисей принял в монастыре троих, их которых один разболелся и в болезни признался игумену Печерскому, будто он сын царя Ивана Васильевича, и игумен «чаял, то-правда».

– Граф, а если поразмыслить, могли ли встретиться у Вишневецкого таинственный молодой инок и кто-нибудь из греческих иерархов? – предположила собеседница.

– Вне всякого сомнения! И, скорее всего, это был Кирилл Лукарис – духовник князя. Давайте попробуем сравнить этих служителей церкви: Один стоит на высшей ступени иерархии церковной, другой – в скромной рясе инока… Один носитель мудрости критской (греческой), другой – самоучка, но носитель таинственного имени; оба большого ума, с большими связями, которые «переплетают» греческие нити; оба не вполне сочувствуют русскому патриаршеству. Думаю, по благословению Вселенского патриарха Леонид снял монашескую рясу и вернулся в светскую жизнь из рясофора,… – рассуждал Шереметев.

– Сергей Дмитриевич, не совсем понятно про Русское патриаршество…! – засомневалась дама.

– Да, это сложный и больной вопрос… Но в XVII веке некоторые церковные деятели и политики считали, что должности высших иерархов Православной Церкви должны занимать греки, как носители «исконного» православия… – подчеркнул Шереметев.

* * *

Поздним вечером государь Борис Феодорович принимал у себя в покоях «товарища» Старого Земского двора[38] Ивана Милюкова, по прозвищу «Гусь». Государь сидел на мягком стульце под образами, пред которыми теплились многочисленные свечи и лампады. На нём был лёгкий домашний кафтан, мягкие сапожки, да и сам Борис Феодорович, после бани был размягчён телом, а сердце и душу согревал горячий сбитень. Голова же государя оставалась ясной, хотя он и был встревожен какими-то смутными подозрениями и догадками. Правее царя Бориса стоял его постельничий – боярин Андрей Арцыбашев.

Иван Гусь согбенно предстоял государевым очам, сложив руки на поясе и изредка оглаживая бороду. Опрос «товарища» Старого Земского двора длился уже более четверти часа.

– А ще ли есть иные вести с литовского рубежа? Какого рода и звания люди тоей седмицей в Литву черес рубеж шли и по какой надобности? – спрашивал Годунов.

– На Брянском рубеже, Великий государь, торговые гости от Свенской обители числом восемь человек с обозом чрес Стародуб на Гомель прошли. Люди торговые, все ис Калуги: Васка Балуев, да Петька Дронов со товарищи. Торг вели хомутами, сёдлами, да упряжью конскою поначалу у Свенского монастыря. И спрос на товар немалый был. А как наторговали у Свенска, брянскому воеводе челобитную подали, разрешение выспросили и с тем обозом пошли за рубеж, – рассказывал Иван Гусь.

– А иного звания люди проходили бес спросу, али бес воеводского ведома? – внимательно слушая Милюкова, продолжал расспрашивать государь.

– Без ведома началных людей твоих, государь, на тоих рубежах никто в Литву не проходил. Но по опросу подьячих, государь, городовые казаки черниговские Сёмка Котов, да Ванька Посохин донесли, де по приказу головы и воеводы черниговского князь Василья Рубца Масальского провели оне троих чернецов до стана порубежного, что у села у Монастырёва, у литовского рубежа. И тоих чернецов минувшей седмицей черес рубеж провёл началный того стану дворянин московский – Сёмка Олферьев Романов сын, – излагал Иван Гусь.

Годунов внимательно слушал, покачивая головой, о чём-то размышляя и что-то обдумывая.

– Позволь, государь, испросить? – вступил в разговор постельничий.

Борис Феодорович согласно кивнул.

– А по какому делу, куда, и кто таковые, какой обители сии чернецы, чрес рубеж пошли? – задал вопрос Арцыбашев.

– По опросу станового Сёмки Олферьева, двое чернецов – те монаси Чудовой обители – Михалко Повадин, да Гришка Отрепьев. А третий – свято-Пафнутьевой Боровской обители инок Варлаамко Яцкой. Монаси сии направили ся в Киев – Великим постом на молитву к святым местам в Печерскую обитель, – отвечал Гусь.

– Отрепьев, говоришь, Гришка? На слуху отечество и род Отрепьевых. Не ис Костромских ли Отрепьевых? – задумчиво, с вопросом и тревогой в голосе произнёс Годунов.

– Из них – из Костромских, да из Галицких – подсказал постельничий.

– И како ж монаси сии к рубежу пришли, чаю пеши, аки паломники, али на возу, на дровнях ли? – хитро и вкрадчиво вновь спросил Арцыбашев.

– Городовые казаки черниговские сказывали, де монаси те вéрхи от Новгорода-Северского пришли на добрых кóнях. И черес рубеж у Монастырёвского стану тако же вéрхи перешли, – с долей некоторого смущения, словно вновь осмысливая что-то, отвечал Гусь.

– Странно сие, государь, монаси, но не пеши, не на дровнях, но аки дети боярстии, или казаки – вéрхи! – подняв десный перст, акцентировал постельничий.

– Да баяли исчо казаки черниговские, де дозрели оне, яко у мнихов тех тайно и оружье имелось: пистоли, да секиры малые, да ножи ногайские, – вспоминая подробности, добавил Милюков.

– Да уж, и с оружьем?! Не тати ли, воровские люди какие в иноческой сряде были? – с нотой удивления в голосе спросил постельничий.

– Не всё ясно в деле сем, – соглашаясь с постельничим, озабоченно промолвил царь. – Ты, Иван, внове подьячих своих пошли, пусть повызнают всё по обителям, что указаны были, о мнихах: Отрепьеве, Повадине, да Яцком. Да и по князь Василье Масальском пусть повыведают и тем казакам допрос еще раз учинят, де, как князь Василей тех мнихов принимал, да зачем велел к рубежу проводить. Да пусть у стана рубежного ещё повыспросят про мнихов же, де ночью ли прошли, ли днём, да не возвернулись ли вспять чрез рубеж, – добавил он.

Иван Гусь поклонился государю и с разрешения удалился.

* * *

Пришла Пасха. Весна окончательно утвердилась на дворе и принесла тепло на берега Днепра. Грозный Брагинский замок, построенный из дубовых брёвен, с четырьмя угловыми и двумя проездными башнями опушило зацветающими и зеленеющими садами. Князь Адам Вишневецкий давал в своём просторном замке «пир силен». Бывшие рясофорные иноки Леонид и Григорий одели светское платье, приторочили к поясам клинки в ножнах. Они были расстрижены православным греческим иерархом Кириллом Лукарисом в поместье князя Адама Вишневецкого. Повадин остался в монашестве.

В Брагине, не смотря на всегдашнее гостеприимство хозяина, было большое стечение гостей. Это всё – князья, представители древних боярских родов, знатное панство. В просторной гостевой палате – застолье. Столы поставлены в два ряда. Ближе к восточному углу, где размещены образа, два ряда столов перегорожены третьим рядом в виде буквы «П». Столы ломятся от снеди, бутылей с доброй горилкой и бочонков вина. Пред православными иконами жарко и ярко горят лампады и свечи.

Князь Адам велит слугам вынести к столу большую братину, налитую старым, добрым и дорогим вином, привезённым ему из Бессарабии. Сам владыка Кирилл читает молитву и благословляет трапезу. Гости, стоя и развернувшись к образам, тихо вторят владыке и кладут крестное знамение. После Кирилла слово берёт хозяин стола. Он расправляет длинные усы, закидывает назад длинный, седой казачий чуб, крестится и молвит:

– Христос Воскресе! Братие во Христе, добродие и панство, ныне Божьим попущением ли, промыслом ли, государь наш лядский и литовский Жигимонт III – «сын свейский»[39]. Но в доброй памяти маю надежды наши, да и в том давнее раденье наше было, дабы Великое княжество Литовское и Великое княжество Московское в вечное и нераздельное соединенье злучились под одново государя рукою. На великие панства наши давно хотели мы сына православного государя Московского по роду от отца его – царя Иоанна. И услышаны молитвы наши и милостию Господа Христа ныне з нами сын его пребывает. Слава грядущему Великому государю Русскому Литовскому и Московскому! Сей есть среди нас!

Стоя за столами, князья, боярство и панство единым гласом, единодушно во всю силу лёгких возглашают:

– Слава, Великому Русскому, православному государю! Слава! Слава! Князю Адаму слава!

Братина переходит от одного гостя к другому. Каждый пьёт, сколь хочет и сколь может.

Слегка захмелевший Расстрига с дамасским клинком в ножнах у пояса восседает близ князя Адама и владыки Кирилла. Пьёт он немного, обращается то к одному, то к другому. Идёт оживлённая беседа. За спиной Расстриги сидит Мисаил Повадин и поддерживает разговор. Порой Расстрига обращается к Повадину с вопросом или за советом.

Сильно хмельной Отрепьев сидит среди панства близ Расстриги, принимая приветствия. Он восседает рядом с родным братом и единомышленником князя Адама – князем Михаилом Вишневецким. Отрепьев слышит хвалебные и ведёт весёлые речи, пьёт, и пьёт одну чашу вина за другой. У многих среди литовского панства и шляхетства удивление и сомнение:

– Как похожи эти два родовитых московита друг на друга! Да и который же из них сын государя Московского!? Князь Адам не указал, который из двух…

И за поясом у Отрепьева – кинжал в ножнах, а на поясе – приторочена дорогая казачья сабля, темляк которой он нет-нет, но тронет десницей, да и глаз его зорок, несмотря на хмель. Неотрывно следит он за тем, кто подходит и окружает его сподвижника – Расстригу…

* * *

Некоторое время спустя в своих кремлёвских палатах царь Борис опрашивал судью Посольского приказа Афанасия Власьева:

– Добро ли разместили литовских посылов? Корма вовремя доставлены? Довольны ли послы, нет ли жалоб каких?

– Всё, государь наш, справили. Жалоб от послов никаких нетути, – отвечал Власьев.

– Кто ж посольство возглавляет?

– То сам именитый канцлер Литовской Лев Иванов Сапега, – с поклоном отвечал судья.

– Како мыслиши, Афонасий, о чём литвины речь поведут, чего просить будут?

– Мыслю, государь, речь поведут о дружбе и мире. С Ям-Запольского перемирья уж девят на дцать лет минуло, а тое перемирье на десять лет подписано было. Да и последнему то десятилетнему перемирью с Литвою и с Польшей срок черес год подходит. А у тех – война со свеями. Опасаются ноне литвины угрозы с нашей стороны, не хотят на две стороны воевать, будут о мире просить.

– А ещё о чём послы бают? – спросил Годунов.

– Бают, государь, де побивают их свеи в Чудской земле. Бают, де недовольны оне государем своим Жигимонтом. Величают его «сыном свейским». Де на свою голову, по грехам своим на королевский стол его позвали. Он же со своими свеями переговоры не вёл, войну зачал и своих же свеев побить не может, – с охотой стал отвечать Власьев, да запнулся.

– Молви, молви Афонасий дале. Вижу, сказать, чего хочешь, – с лёгкой улыбкой обратился к главе Посольского приказа царь. – Мыслю, опасаешься и про мое царское избрание и призвание без умысла молвить?

– Да и не только сие беспокоит меня, государь наш, – с поклоном, пряча глаза, отвечал судья.

– Что ж ещё умолчал? Глаголь! – повелительно, но всё ещё с улыбкой велел царь.

– А исчо, государь, баял яз грешный со старым знакомцем своим литвином – Ёлкой Ржевским. Коли помятуешь, государь, не раз сей литвин в посольствах к нам бывал. Дак вот, поведал мне Ржевской, де у князя – у Адама Вишневецкого объявился под Киевом в вотчине ево некий расстрига – именем Отрепьев Гришка. И тот расстрига бает, де жив младший сын покойного царя Иоанна Василевича – царевич Димитрий Углицкий. Жив и в Литве ноне обретается, – переходя на шёпот, закончил Власьев.

Улыбка сошла с уст царя Бориса. Что-то словно стукнуло в сердце ему, бледность согнала румянец на лике. Годунов откинулся головой назад, сжимая дланями подлокотники царского престола. Глава Посольского приказа с ужасом воззрел на царя и опустил глаза долу.

– Ну вот, и дождались давних долгожданных вестей! – с трудом вымолвил Борис через несколько минут.

После продолжительного молчания, царь вновь обратил потускневший взор на Власьева и негромко молвил:

– Помни, Афонасий, мира литвинам и ляхам ни по каким видам не давати, переговоры вести о продлении перемирья.

– Долго ль новому перемирью быти, государь? – спросил судья.

– Двадцать лет, – отвечал Борис, отпуская посла мановением десницы.

* * *

В княжеских покоях в Брагине за широким столом сидят двое друг напротив друга. Теплятся лампады пред православными образами. На столе крынка с добрым старым вином и две чаши полны хмельного. Но ведущие беседу почти не пьют. У князя Адама тайный разговор с Расстригой.

– Како мыслиши о грядущем своем, государь мой, кажи менэ́? – сдвинув брови, серьёзно спрашивает Вишневецкий.

– Мыслю быти Великим князем Литовским, – немного подумав, отвечает молодой человек.

– Круль Жигимонт не позволит того ныне! – отрезвляя и наставляя Расстригу, бросает князь Адам.

– А что литовские князья, боярство и паны не вступятся за меня, не пойдут за мною? – спрашивает молодой человек.

– Пийдут, но ни супроти́в ляхов и круля. Потому путь твий веде тэ́бе на Москву – наставляет Вишневецкий.

– А и пойдет литовское панство за мною, обрету ли Москву? – с сомнением спрашивает собеседник.

– В ди́ле сем литовские князи́ и панство тэ́бе лишь едно – ошее рамено. Ни совладаты Русьской хоть и православной Литве и её паньству с Москвою и московитами. Сы́лою не совкупиты Киевску Русь с Московским Великим князеством. Сие вже ни едын и не два вику Литва свершить пидвызалась, но усё без успеху, – растолковывает князь Адам.

– Где ж та сила, что приведёт меня в Москву? – с некоторым разочарованием в голосе спрашивает Расстрига.

– Есть такова сы́ла! И тоя сы́ла – Православна Запорижска Сичь! Вона ж еси – десное твое рамено. Треба ихать тэ́бе, государь, в Сичь и подыматы козаков на Москву. Но поначалу тэ́бе к козакам в доверие нужно внидти, с козакамы своим стати, – уверенно и твёрдо вещает Вишневецкий.

– А что ж король Сигизмунд ляшский не воспрепятствует сему?

– Сие круль не возможет, та и не воспретит. Жигимонт о Москве свои задумки мáет. Вин тэ́бе и лядское паньство у помощь пошлёт.

– Ой, ли?! Зачем нужен я королю? – спрашивает Расстрига.

– Нужен! За сим тэ́бе втолкую. Тильки ты, сыне, с лядским паньством ни шибко якшайся. Латыняне суть! Коли будэши с лядскими панами едыну писню спиваты, не зразумиют и не приимут тя ни запорожцы, ни московиты…

* * *

Весной того года Расстрига и Отрепьев стали ежедневно упорно и подолгу осваивать навыки сабельного боя и владения пикой. Для этого князь Адам позаботился предоставить им самых искусных в сабельной сече учителей и наставников из опытных казаков. Вишневецкий подолгу и сам наблюдал за этими занятиями и порой участвовал в них, хорошо понимая, в каких делах придётся бывать его подопечным, Адам как-то привёл их в свою оружейную палату, дав выбрать и примерить им боевые доспехи. Расстрига выбрал старинный железный пластинчатый («дощатый») панцирь и островерхий шишак с кольчужной бармицей. Отрепьев же – крепкую кольчугу с кольчужным капюшоном и кольчужные чулки-ноговицы. Оружейники научили молодых людей ремешками крепить доспехи к рукам, ногам, торсу и подбородку, чтобы во время наклонов при верховой езде, доспех не слетел или не съехал. Подарил князь Адам будущим воинам и добрые стальные сабли.

* * *

Cобытия прошлых лет.

За последнее десятилетие XVI века Запорожская Сечь пережила небывалые и знаменательные потрясения. Люблинская (политическая) 1569 года и Брестская (конфессиональная) 1596 года унии не прошли бесследно для православного народа Малороссии. На юге и юго-востоке и в центре Малороссии вспыхнуло восстание.

Причиной восстания стало недовольство большей части казачества отказом польских властей увеличить количество реестровых[40] казаков, а также отказ приравнять привилегии казаков к шляхетскому сословию. Привилегии литовских магнатов и польской шляхты, усилились после Люблинской унии, и те не хотели делиться своими привилегиями с простонародьем – малороссийскими казаками.

Восстание началось в декабре 1591 года, когда отряд реестровых казаков во главе с Криштофом Косинским напал на Белую Церковь – резиденцию белоцерковского старосты князя Януша Острожского. Нападение реестровых казаков стало началом крупного крестьянско-казацкого восстания. Восстание скоро охватило Киевское, Волынское, Брацлавское и Подольское воеводства и стало реальной угрозой польской власти в Юго-Западной Руси.

Захватив значительную территорию, казаки обратились в Москву с предложением своей службы. В ответ пришло письмо Бориса Годунова к Косинскому, где содержался положительный ответ и обещалось жалование за союз в войне с татарами. В 1592 году повстанцы совершили ряд нападений на имения литовской знати, польской шляхты, мелкие и крупные города. Овладев Трипольем и Переяславом, они захватили в Киевском замке пушки, порох и иное военное снаряжение.

Однако правительство католической Польши не желало серьёзно помогать главе православных литовских князей-магнатов Константину Острожскому, поэтому действовало достаточно пассивно. Только в марте 1592 года в Фастов прибыла комиссия по расследования причин восстания, в которую вошли старосты порубежных городов А. Вишневецкий, Ю. Струсь, С. Гульский и официальный глава казачества М. Язловецкий. Комиссары объявили казаков вне закона и добились их обещания сместить Косинского с гетманства. Однако после отъезда комиссии восстание продолжилось. Польско-литовский сейм, собранный в сентябре 1592 года, отказал прислать в помощь Острожскому коронное войско, отказался наложить на казаков «баницию»[41] и объявить шляхтича Косинского «вне закона».

Только 16 января 1593 года было дано разрешение на сбор «посполитого рушения». В конце 1592 и начале 1593 года значительный повстанческий отряд из нескольких тысяч человек во главе с Косинским отправился на Волынь. К нему присоединялись другие повстанческие отряды. К восставшим стекались крестьяне, городские бедняки и недовольные своим положением мелкие служилые дворяне. Но восстание было стихийным. Многие повстанческие отряды действовали независимо от главного войска.

Тем временем польский король и литовские князья и знать собрали значительные военные силы. Их возглавлял Киевский воевода Константин Острожской. В первых боях со шляхетским войском повстанцы, во главе с Косинским нанесли поражение противнику. Но 23 января 1593 года под селом Пятки восставшие потерпели неудачу. Косинский был вынужден от имени казачества подписать с Острожским соглашение, по которому казаки подчинялись королю, но могли уйти к себе на Сечь. Повстанцы отошли на Запорожье, где их поддержали казаки. Отступив с казацкими отрядами на Запорожье, Косинский начал готовиться к новому походу. Одновременно он обратился к правительству Русского государства с просьбой о принятии Запорожской Сечи в подданство русскому царю. В ответ из Москвы на Запорожье направили жалованье – деньги и оружие. По этому поводу Черкасский староста А. Вишневецкий сообщал канцлеру Яну Замойскому, что Косинский «присягнул Великому князю Московскому со всем своим войском и отдал ему почти все приграничье более чем на 100 миль».

Собрав на Запорожье двухтысячное войско, Косинский в мае 1593 года начал новое наступление. На этот раз главным врагом для Косинского стал князь А. Вишневецкий, которому казацкий предводитель не мог простить участия в битве под Пяткой. Запорожцы осадили крепость Черкассы. Не получив поддержки коронного войска, Вишневецкий начал переговоры с Косинским, во время которых тот был коварно убит. Но осада Черкасс казаками не прекращалась до августа. Казаки добились подписания от лица князя Вишневецкого нового соглашения, по которому подтверждались давние права и привилегии реестровых казаков. Участникам восстания 1591–1593 годов гарантировалась амнистия, князь не стал оспаривать право запорожцев на свободный выход на Сечь и возвращение обратно. Однако, когда запорожские послы явились в Киев для подачи официальной жалобы, воевода Острожской арестовал их и подверг пыткам. Смерть одного из послов привела к новой вспышке восстания и осаде казаками Киева. После долгих переговоров казаки были вынуждены отступить. Тем более, что поляки заключили соглашение с крымскими татарами и те напали на Сечь.

Восстание 1591–1593 годов открыло эпоху вооруженной национально-освободительной борьбы малороссов против польско-литовского владычества.

Не успели погаснуть одно, как вспыхнуло новое восстание, на этот раз еще более широкое и мощное. Возглавил его Северин Наливайко. Он ранее служил сотником надворной хоругви[42] князя В. Острожского, неоднократно бывал на Сечи и взаимодействовал с запорожцами.

В июле 1594 года после возвращения с отрядом казаков из похода в Молдавию против турок, Северин Наливайко призвал запорожцев выступить против польского владычества в русских землях Речи Посполитой. К повстанцам присоединился отряд казаков, возглавляемых Григорием Лободой. Вскоре повстанцы под руководством Наливайко овладели Брацлавом, Баром и Винницей. Возмущённые усилением феодального гнёта польской шляхты, взялись за оружие и крестьяне. В 1595 году восстание распространилось на Белоруссию, куда пришли казацкие отряды. Казацкое войско, насчитывало 12 тысяч человек. Запорожцы Лободы в это время захватили Канев, Гусятин, Бар, Луцк, Черкассы и на короткий период Киев. Осенью 1595 года повстанцы двинулись на Волынь. Украинские и белорусские повстанцы овладели Слуцком, Бобруйском, десятками местечек и сотнями сел, громили шляхетские войска. В ноябре 1595 года отрядами Наливайко был захвачен Могилёв. В ходе приступа и захвата город сильно пострадал от пожара и разрушений, многие жители погибли. В конце 1595 – начале 1596 года восстание против поляков вспыхнуло также в Подолии и частично в Галиции. В Белоруссию на помощь восставшим двинулся казацкий отряд во главе с запорожским гетманом Матвеем Шаулой.

В декабре 1595 года польское правительство направило на подавление восстания войска под командованием Станислава Жолкевского. В конце января 1596 года Наливайко с небольшим отрядом в 1500 человек отступил на Волынь, а оттуда в Белую Церковь. Там отряды Наливайко, Шаулы и Лободы соединились и в битве под Белой Церковью разбили передовые части шляхетского войска. В урочище Острый Камень около Триполья днём позже состоялась ещё одна битва, где повстанцы понесли большие потери. После неё казаки отступили к Лубнам. Там был создан казачий укреплённый лагерь. Весной 1596 года повстанцы оказались окружёнными превосходящими силами польского войска. Путь к отступлению был отрезан. Жолкевский получил подкрепления – к нему подошли новые хоругви коронного войска.

Завязалось кровопролитное военное противостояние, известное как «Солоницкий бой». После успешной двухнедельной обороны казаков Жолкевский пообещал реестровым казакам, возглавляемым Григорием Лободой, прощение, если они сложат оружие. Узнав о переговорах казацкой старши́ны с Жолкевским, повстанцы заподозрили Лободу в измене и убили его. В след за этим часть старши́ны 28 мая 1596 схватила Наливайко, Шаулу и других предводителей восстания и выдала их полякам. Во время переговоров польское войско внезапно напало на казацкий лагерь. Тысячи повстанцев вместе с жёнами и детьми были убиты. Лишь небольшой отряд казаков во главе с атаманом Кремпским сумел вырваться из окружения и отступить на Запорожье. Наливайко и шестеро других предводителей восстания были отправлены в Варшаву. Там 11 апреля 1597 года после жестоких мучений они были казнены.

В Украинные города были направлены польские отряды, а во все начальственные места стали назначаться исключительно поляки. Брестская уния 1596 года еще более усугубила положение дел, так как православные храмы стали силой отниматься у духовенства и православных общин и передаваться в аренду ростовщикам-евреям. Отныне православным приходилось платить арендаторам за разрешение и отправлять церковные службы, требы и обряды.

После поражения восстания под началом Наливайко часть казаков сложила оружие, возвратилась по домам. Часть ушла на Запорожье, недоступное для коронных войск. Поражение народных восстаний под руководством Косинского и Наливайко существенно ослабило казачество и в какой-то мере запугало остальное население южнорусских Украинных земель. Потому в течение трёх-четырёх последующих десятилетий народные выступления прекратились. Резко снизилась и активность Запорожской Сечи. Основное внимание запорожцев переключилось на местные проблемы – борьбу с татарами и организацию засад на днепровских переправах. Избранные гетманами Гнат Василевич (1596–1597 гг.) и Тихон Байбуза (1598 г.) придерживались умеренной политики, стремясь удержать казаков от конфликтов, как с Турцией, так и с Польшей. Казацкая дипломатия ограничилась сезонными договорами с татарами о разделе степных владений для выпаса коней, ловли рыбы на Днепре, промысле зверя и т. п. Гетманы большую часть времени уделяли укреплению боеспособности Запорожского войска и повышению его организации.

Однако такое положение продолжалось недолго. Мирные для Речи Посполитой дни закончились. С юга ей стали угрожать турки, с севера Швеция. Поляки снова вспомнили о казаках и Запорожское Войско вновь приняло участие в военных походах. Весной 1600 года 4 тысячи запорожцев во главе с Самойлом Кошкой ходили в поход на Молдавию и под Плоештами добре «дали по зубам» туркам.

* * *

Стоял жаркий август 1600 года. Степь гудела и стонала ветрами, перекатывающими серебристые волны высокого ковыля и высохших трав. Рощи и левады в логах и у берегов Днепра поблекли под ярким солнцем, а в увядающей зелени пробилась первая желтизна.

Сечь приняла пятерых незнакомых верховых без каких-либо знаков внимания, да и без особой осторожности. К тому времени Запорожское войско уже трижды поменяло место своего пребывания за порогами Днепра. К началу XVI века – в 1594 году по Р. Х. запорожцы основали место своего нового пребывания на острове Базавлук, посреди Чертомлыка – Чертомлыцкого Днеприща (одного из рукавов Днепра). Напротив острова – на правобережье раскинулось урочище Великий Луг – место очень удобное для выпаса коней. И действительно, в широкой пойме близ Днепра пасся большой табун в пятьсот или более голов. Один из старых доверенных козаков, знавший грамоте, посланный князем Вишневецким для сопровождения Расстриги и его сподвижников к запорожцам, по прозвищу «Перо» имел письмо к войсковому писарю Сечи, написанное собственноручно самим князем Адамом. По словам Вишневецкого войсковой писарь был с ним прежде дружен, и хорошо знал его руку.

Когда верховые подъехали к переправе, то их остановила казачья сторожа из семи-восьми человек. Казаки взяли наперевес мушкеты и выставили пики, а следом стали пытать, что за люди хотят переправиться на остров. После недолгих расспросов и хорошего угощения доброй горилкой у сторожки, казаки, крестясь и утирая «вусы», предоставили путникам два дощаника, а следом стали пояснять, как быстрее найти войскового писаря. Немало захмелев, они долго и подробно втолковывали это таким же хмельным «гостям», ибо те «угостились» горилкой наравне с запорожцами. Правда двое из приезжих; один – по виду самый молодой, другой – в монашеской сряде, были самыми трезвыми и пили немного. Впрочем, «Перо» и сам не раз бывал на Сечи, и, хоть и был хмелён, сразу уразумел, как быстрее отыскать начальника войсковой канцелярии.

Переправившись через днепровский рукав, путники свели лошадей по сходням и повели их за собой в поводу. Сечь предстала пред ними во всей первозданности и реальности. Путники увидели десятка три-четыре больших, просторных хат и длинных шалашей (куреней), стены которых были сооружены из толстых кольев, переплетённых лозой, обмазанных снаружи глиной и побелённых. Верха этих сооружений были крыты то соломой, то камышом, то бычьими и конскими шкурами. Все эти постройки располагались вокруг огромной площади – майдана, который являлся центром поселения.

Севернее, на самом высоком месте острова, ближе к переправе через днепровский рукав располагался острог – форт. Это сооружение, состояло из вала и рва. С высоты птичьего полёта острог выглядел пятиугольником с равными сторонами. По длине своей, линия сооружений острога достигала трёхсот саженей. По верху вала поставлен был тын из брёвен и толстых кольев. В специально сделанных проёмах стояли пушки – фальконеты. В каждой из четырёх сторон было установлено по четыре фальконета. В пятой – северной стене располагались массивные дубовые ворота. А по обе стороны ворот стояло ещё по одному фальконету. На трёх углах, где вал поворачивал, разместились приземистые башни-вышки, сооружённые из брёвен и крытые досками. В центре острога был виден рубленый православный храм. Внутри этой крепости на случай осады могло разместиться от двух с половиной до трёх тысяч человек.

Обитатели этого военного поселения были представлены сплошь мужеским полом. Ни одной представительницы прекрасного пола на Сечи было не сыскать. По неписанным законам «Вийска Запорижского» ни одна женщина не могла ступить ногой на землю Сечи. Козак, замеченный в том, что в войске с ним вдруг появилась женщина, был повинен смерти. Что же касается первой половины, то и она опять же была наполовину зело хмельна, а другая половина озабоченна трудами и промыслами. Представители хмельной половины пили, гуляли и спали во всех концах остров: в тени: под стогами сена, близ возов, у лозы и ивняка и во множестве других мест встречалась хмельная половина, представители которой, то наливали, то пели, то плясали, то стояли на четвереньках, то уже клонили головы ко сну. Что же касается трудящейся половины, то видно было, что запорожцы любят ловить сетями рыбу, ибо сети во множестве были развешены на кольях между куреней. Рыбу сушили тут же в связках и солили в кадках. Многие запорожцы занимались солеварением, мешки с «силью», лежали на возах, располагались под навесами и были хорошо укрыты шкурами. Кто-то построил в стороне небольшую халупу и на гончарном кругу крутил и лепил из глины миски, крынки, кружки. Его помощник, откинув мокрый от пота «оселедец», топил большую печь, обжигая глиняную посуду. Другой, сидя на низком стульце или чурбаке, покуривая люльку с душистым табаком, шил длинной иглой одёжу: короткополые тулупы и папахи из овчины, подкафтанья, штаны и рубахи из льняной ткани. Чоботари (сапожники) точали шилом и прошивали посмоленными нитками чоботы (сапоги), пояса и ремни из воловьей кожи. Две больших кузницы дымили близ берегов реки. Там стучали молоты и молотки, работало десятка полтора – два ковалей (кузнецов), которые чинили железный инструмент и ковали оружие. Повара варили на открытом огне съестное в больших казанах. Словом, каждый преуспевал в том, к чему был горазд.

Войсковой писарь Мыкола Горобец – невысокий и дородный казак с короткими усами и ежиком волос на голове, встретил путников на пороге Винницкого куреня, расположенного близ майдана.

– Добродию, пане полковны́ку, дай Господь тэ́бе доброго здравия, мы по твою душу. До тэ́бе пан, маем грамоту от ясновельможного князя Адама Вишневца. Вин велэл кланяться тэбе и напомнить о вашей з ным дружбе и товаристве, – сняв мохнатую папаху, и обнажив стриженую голову с осэ́лэ́дцем, произнёс казак с поклоном.

Приняв письмо из рук казака-сопроводителя, после его поясного поклона, писарь неторопливо сломал печать, снял шнур и развернул свиток. Читал он долго, с недоверием поглядывая на приезжих. Писаря явно не удивило то, что почти все вновь прибывшие приветствовали его лишь лёгким поклоном головы и держались довольно независимо, за исключением казака, передавшего письмо…

– Заходьте до мэ́не в вийсковий курень, то бишь в канштелярию, – наконец промолвил он, сворачивая письмо в свиток и указывая на небольшую хату, стоявшую неподалёку.

Приезжие привязали лошадей у коновязи, дали им овса в торбах. Затем неторопливо вошли в хату, крестясь на образа. Степенно расселись за длинным столом. Войсковой писарь свистнул. На свист прибежал казачок-мальчишка лет пятнадцати. Поманив его к себе, писарь приказал:

– Петрусь, хлопче, принэ́си ко сюды с погребца четверть горилки, да сала шмат, да солоной рибы, да хлиба, да миску огирков солоных и яблок мочéных. Да, скорéнько! Водна нога здэ, друга там от!

Казачок обернулся быстро, принеся всё, что было велено. Через четверть часа, разлив хмельное из пузатого и узкогорлого кувшина, собравшиеся сдвинули кружки. Выпили сразу – махом. Немного посидев, повторили, закусив малосольными огурчиками, мочёными яблоками и солёной кефалью. Расстрига и Повадин вторую лишь пригубили. Разговор потёк сам собой. Войсковой писарь, набив табаком и закурив люльку, вскоре спросил:

– Як же поживае ясновельможный князь Адам, дай же ему, Боже, доброго здравия?

– Вашими молы́твами, пане сечевой каншлер, князь Адам у добром здравии пребывае, да молит Господа-Христа за Сичь и усё Низовско вийско, – с улыбкой и лёгким поклоном отвечал Перо.

– То-то, славное було времечко, як козáкы пид кошевым Грицком Лобóдой ходылы на Килию и на Тягинь[43]. Тому ж шесть рокив мынуло. Тода ж хоругвь княжеска и сам князь Адам Вишневец во главе хоругви з намы на турка в Бессарабию пийшёл[44]. Добре турок мы в тех сичах повбывалы. Полэ́глы бусурманы пи́д нашими саблями, ины ж побéгли, та в Пруте-реце поутоплы́. Добрий рыцарь – пан Адам и истый християнин. Оставы́л зарубку турку, – стал рассказывать захмелевший войсковой писарь.

– Помятую, пане – писарь, тое время. Бул и я тем же роким пид хоругвью князя Адама, – смахнув слезу, молвил Перо.

– Славное було дило! – поддакнул писарь.

– А почто ж, пане полковныку, не в обиду будь спрошено, Северин Наливáйко и Гры́горий Лобóда с похода на турка повели козаков на ляхов и на шляхту? – осторожно спросил Перо.

– То ж ни нашего ума ди́ло. Ти́льке кажу тэ́бе, козáче, ни наведи ляхи и жиды унии на нашу Божью черковь, ни було б того лиха, – отвечал писарь.

– А и взаправду ль, добродию, казáлы люды, що и кошевой Кры́стоф Коссы́нский и Наливайко и Лобóда, помяни, Господь их души, пы́салы́ государю Моськовскому и просы́лы́ прияти Запори́жску Си́чь пи́д ево ви́соку руку? – поинтересовался вновь Перо.

– Було и сие. Ти́льке балакаты о том ни трэ́ба!

– Нешто плохо было Низовскому войску под рукою Великого государя и царя Московского Феодора Иоанновича? – осторожно задал вопрос Повадин[45].

– Тэ́бе, Божья люды́на, печися трэ́ба о ди́лах Божией Черкви. Що тэ́бе Низовско вийско? – нахмурившись, отвечал войсковой писарь, указывая на монашеское положение Мисаила.

Наступило недолгое молчание. А следом, немного поразмыслив, Горобец задал вопрос Перу, почти незаметно перейдя с малороссийского диалекта на великорусский язык:

– Взаправду ль, панове, как писано в грамотьце князя Адама, середь вашего брата, есть тот, кого сам князь именует высокородным, ясновельможным сыном древнего княжеского роду? Да столь древнего, да славного, что и наши литовские князи и сам круль Жигимонт ему в подмётки чоботов ни годны, и шо оному впору на Москве самому Велы́ким государем быти?

Среди восседавших за столом вновь наступило продолжительное молчание. Наконец Отрепьев, испив до дна кружку горилки и утерев уста, твёрдо вымолви:

– Сие есть истинная правда, пан войсковой писарь. Только пока с казаками о том баять не след. Время не пришло. Как придёт, тогда и явим онаго. Пока ж зовётся сей государь сыном боярским, прощенья просим, сыном шляхетским, Димитрием Иваницким.

Тут Горобец предложил вновь выпить за нового кóзака – шляхетского сына Дмы́тро Иваны́цкого. Перо разлил по кружкам, все выпили и закусили. Расстрига и Повадин по-прежнему пили немного. Последовали и ещё здравицы: «За вильно Запорижско вийско», «За войскового писаря пана Горобца», «За славного и мудрого кошевого Фёдора Полоýса» и целый ряд других здравиц, пока не опустел кувшин. Затем все присутствующие за столом троекратно расцеловались и со слезой на глазу поклялись в вечной дружбе. Правда, Расстрига и Повадин, в отличие от остальных, целовались и клялись сдержанно и немногословно.

А после встречи и застолья у войскового писаря приезжие были определены в Нежинский курень и поселились там, на временное жительство. Горобец сам ввёл гостей в просторную и длинную хату куреня, крытую камышом, и представил их находившимся там другим казакам. Впрочем, знакомство это было привычным и обычным явлением на Сечи и не вызвало никакого удивления, пересудов, не стало новостью для Низового казачества. Каждый день Отрепьев и Иваницкий продолжали усиленно учиться сабельному бою и готовиться к походу. Время и ход событий не заставили себя долго ждать…

* * *

Ещё в мае 1600 года Валашский господарь Михай (Михаил) Храбрый, к тому времени уже прославленный победами правитель объединённых княжеств – Валахии и Трансильвании, с семнадцатитысячным войском выступил против правителя Молдавии (поборника православия) Иеремии Мовилы (Могилы – как именовали его в Малороссии), намереваясь присоединить к своим владениям и Молдавское княжество. Под рукой Могилы было пятнадцати тысячное войско молдаван и три тысячи конной полькой шляхты. При сближении с валашскими войсками молдаване подняли восстание, и до сражения дело не дошло. Бежавший Иеремия Могила при поддержке поляков укрылся на северной границе Молдавии – в Хотинской крепости. Под властью Михая Храброго оказались все три Дунайских княжества. Он стал именоваться «господарем Валахии, Трансильвании и всей Молдавской земли».

Однако, эти события вызвали недовольство в Запорожье, ибо Могила слыл защитником православия, другом и союзником Низовского войска. Мало того, дочь Иеремии Могилы была женой князя Михаила Вишневецкого (родного брата и единомышленника князя Адама). Запорожский кошевой атаман Федор Полоус уже в мае встал на сторону Могилы и стал готовиться к походу в Бессарабию и за Прут – в Молдавию[46]. Летом 1600 года 4 тысячи запорожцев во главе с Самойлом Кошкой ходили в поход на Молдавию и под Плоештами нанесли серьезное поражение туркам. В конце августа кошевой вновь собрал отряд казаков-добровольцев, желавших сражаться за Молдавского господаря, и поставил во главе этого отряда куренного атамана Герасима Евангелика. Евангелик, с силами числом более тысячи сабель, выступил в поход против Валашского господаря в конце августа 1600 года. В рядах запорожцев были казаки Нежинского куреня, а среди них: Иваницкий, Отрепьев, Повадин и казак Перо. У Днестра к запорожцам на подмогу пришёл и соединился с ними князь Михаил Вишневец. Под его хоругвью было до трёхсот сабель. Строгая дисциплина и безоговорочное послушание младших старшим царили во время похода в Низовском войске. В мирное время пьянство на Сечи не возбранялось, однако, при объявлении военного положения и в походе за употребление спиртного полагалась смертная казнь. Казачье войско быстро двигалось на юго-запад.

Объединение дунайских княжеств и земель под властью Михаила Храброго не устраивало ни соседей, желавших независимости Молдавии, ни молдавское боярство, чьи привилегии были ущемлены. В начале сентября 1600 года против Валашского господаря поднялось трансильванское (венгерское) дворянство, поддержанное воеводой империи Габсбургов Георгием Бастой. Вскоре из Хотина во главе своих сторонников – молдавских бояр и польской шляхты Подолии навстречу своим союзником выступил Иеремей Могила, который двинулся к Черновцам. Под его рукой было до пяти тысяч сабель и копий. Запорожский корпус Евангелика и Вишневецкого соединился с силами Могилы уже за Прутом – у Ботошан. Узнав о движении противника, Михай Валашский отступил южнее, так как с запада на него наседали силы трансильванского ополчения во главе с Бастой. Господарь Михай перешёл Восточные Карпаты по перевалу между Биказом и Толицей и вышел к верховьям реки Олт. Отряды Евангелика, Вишневецкого и Могилы шли за ним по пятам. Тогда Михай двинул свои силы юго-западнее – в долины Трансильвании. Тем временем Баста вышел к Георгени, где и встретил сторожевые разъезды запорожцев Евангелика и Вишневецкого. Силы, выступившие против Валашского господаря, соединились в один кулак. Но и Михай Храбрый получил подкрепление – ему на помощь из Хорватии и Воеводины пришёл большой отряд наёмников – латной кавалерии.

Противники сошлись в долине у селения Мирэслэу 18 сентября. В нескольких верстах южнее протекала река Муреш. Под командованием Басты было 30 тысяч воинов: добровольцев из среды венгерского дворянства, отряды германских наёмников, панцирной польской шляхты из Подолии, запорожских казаков.

Численность валашского войска Михая Храброго достигала 22 тысяч человек. Оно заняло оборонительную позицию, укрепившись на высотах у Мирэслэу и установив там артиллерию. В значительной степени это войско состояло из наёмников – пяти тысяч секеев[47], пяти тысяч хорватов и четырёх тысяч малороссийских казаков, бежавших от мести польской шляхты в Валахию после подавления восстания Наливайко и Лободы. Но ударную силу валашского войска составляла тяжёлая боярская конница под рукой полководца Бабы Новака. Он расположил конницу в центре всей оборонительной позиции. Основная часть валашских войск находилась в селении под прикрытием 2 тысяч секейских стрелков. Что касается малороссийских казаков, то те давно заметили, что в сторожевых разъездах противника часто появляются запорожцы. Накануне сражения они подкинули запорожцам перемётное письмо, в котором сообщали, что если им придётся столкнуться в сече со своими земляками, то они тотчас оставят валашское войско и покажут спину. Письмо это передали самому низовскому атаману Евангелику, но тот держал письмо в тайне.

Валашский господарь начал сражение, открыв с высот у Мирэслэу артиллерийский огонь по противнику. Конное дворянское ополчение венгров попыталось взять высоты приступом, но было отбито. От обстрела валашских орудий венгры понесли большие потери убитыми и ранеными. Михай Храбрый уверился, что одержит победу, это и его и подвело.

Баста пошёл на хитрость. Он бросил на приступ укреплённых высот пеших германских стрелков-наёмников. Те наступали рассыпным строем, и огонь валашских орудий не нанёс им серьёзного урона. Германцы завязали перестрелку с валашскими и секейскими стрелками, но получили отпор и начали отступление. Этим они вынудили валахов расстроить боевые порядки своих войск. Валашский господарь, не успев оценить обстановку, призвал свои войска «гнаться за трусливыми псами» и вывел их с оборонительных позиций. Латная хорватская кавалерия двинулась в наступление. В ходе наступательного порыва валашское войско напоролось на небольшой «гуляй-город», построенный запорожцами из сцепленных возов и телег. Издавна основой тактики запорожцев являлся укрепленный лагерь (табор), создававшийся из скованных между собой цепями возов. Они устанавливались в несколько рядов[48], замкнутым в плане прямоугольником, внутри которого размещалась стрелки, орудия и конница. (Лишь на флангах в линии возов были оставлены два небольших прохода).

Лавина наступавших не смогла захватить «гуляй-города» и разделилась на части. Пыль и пороховой дым, лишь иногда разносимые ветром, застилали место битвы. Хорошо разглядеть противника стало возможно только в непосредственной близости. Первоначально по «гуляй-городу» ударили латные конные хорваты. Запорожцы отбили их нападение с возов губительным огнём мушкетов и ружей.

В боях против панцирной кавалерии казаки применяли старую тактику: первые ряды пехоты принимали удар противника на длинные пики, порой укрепив их основания, в то время, когда задние ряды вели по коннице непрерывный перекатный огонь из ружей. При этом одни шеренги стреляли, а другие перезаряжали оружие. В отдельных местах хорватские латники и рейтары спешились и смогли вскарабкаться на возы. Но здесь казаки «посадили» их на пики и посекли саблями. Обороняя своё укрепление, запорожцы дрались как львы. Герасим Евангелик, стоя на одном из возов руководил обороной «гуляй-городка», громогласно отдавая приказы, которые исполнялись беспрекословно и мгновенно. Близ него, так же на возу, в монашеской сряде стоял Повадин, который в левой руке держал икону Спасителя, а в правой – Православный Крест. Он звучно пел молитвы и призывал казаков постоять за веру и правду. Пули роями свистели вокруг монаха и куренного атамана, но те, не сморгнув и не дрогнув ни одним мускулом, исполняли свой долг. Казаки одобрительно кивали и ободряли друг друга, указывая на атамана и монаха.

Пороховой дым и гарь накатывают на ряды конницы. Лошади тревожно ржут, фыркают, бьют копытами. Иваницкий и Отрепьев в сёдлах – среди конных казаков внутри каре под хоругвью Михаила Вишневецкого. Под Иваницким его тёмно-синяя в яблоках красавица-лошадь. На нём железный пластинчатый доспех, закрывающий руки до локтя. Шелом-шишак защищает голову. Отрепьев поддел под казачью епанчу добротную кольчугу, а за спиной – кольчужный капюшон. На голове красуется мохнатая овчинная папаха. Отрепьев в оба глаза следит за Иваницким. Он несколько раз удерживал юношу за рукав десницы, а тот нет-нет, да и вытягивал саблю из ножен и трогал шпорами лошадиные бока. Но ошая рука юноши крепко натягивает поводья. Григорий видит, как ланиты его время от времени наливаются румянцем, а то и краснеют. Добрый знак – Иваницкий явно из числа людей не робкого десятка…

На запорожцев обрушили свой удар стрелки-секеи. Казаки отвечали метким огнём мушкетов и пищалей. В порохом дыму и гари началась затяжная перестрелка. Наконец по приказу Евангелика казаки зарядили свои фальконеты и ударили по секеям «дробом»[49]. Ряды валашских стрелков поколебались. Наступление противника ослабело. Этим положением и воспользовался Баста. Запели боевые рога – то был знак, что Баста бросил в бой тяжёлую польскую кавалерию, нанося удар по правому плечу валашских войск. Как раз в этот момент Повадин и запел: «Да, воскреснет Бог, и расточатся врази Его…»

Правда, казаки ещё не знали и не поняли, что произошло. Только Иваницкий наконец-то тронул коня и, выхватив саблю, поскакал к проходу между возов. Отрепьев не отставал от Расстриги. Конные запорожцы и вся хоругвь во главе с самим Михаилом Вишневецким последовали за ними. Секеи и валахи осыпали казаков и поляков роем пуль и стрел. Несколько десятков всадников и коней пали на земь, валясь на бок, навзничь, кувыркаясь через голову. Но через семь минут Иваницкий и Отрепьев с казаками врубились в строй валашской конницы. Началась жестокая кавалерийская сеча. Григорий видел, как Расстрига ловким ударом сабли, вероятно в шею, свалил маститого валаха в панцире. Тот выронил турецкую саблю, выпал из седла, но стремя не отпустило правую ногу и конь поволок сражённого прочь. Сам Отрепьев схватился с валахом, одетым в тяжёлую байдану, и, казалось, долго сёкся с ним, пока какой-то казак не выбил валаха из седла пикой в бок. Минуту-другую Григорий крутил головой, ища глазами Иваницкого. Тот дрался уже саженях в семи левее. Отрепьев тронул коня в его сторону…

Казаки, ляхи и валахи смешались в вихре кавалерийской сечи. Воины разворачивали коней, крутились в сёдлах, нанося удары пиками, мечами, саблями, ятаганами, клевцáми то вправо, то влево, то с разворота назад, то с поворотом вперёд. Лёгкоконные казаки крутились в сёдлах, пригибаясь к шее коней, прядая назад, клонясь («ныряя») из седла за конские бока. Тут и там звучали выстрелы пистолей, ручниц, мушкетов, пищалей, фальконетов. Стрелы, пули, дроб и ядра с жутким свистом пролетали мимо, разили людей и коней… Крики людей, ржание коней, гром выстрелов слились в единый гул кровавой сечи. Этот гул покрыл округу на пять вёрст от центра сечи – высот у Мирэслэу.

Своим манёвром Баста смял войска Валашского господаря. Среди валахов началась паника. Первыми с поля побежали малороссийские казаки, следом за ними – хорваты. Отступая, они устремились к берегам Муреша. Наёмники спешно переправлялись через реку и отходили южнее. Новак, находясь со своей кавалерией в центре боевых действий, пытался оказать какое-то сопротивление наседавшим полякам и казакам. Но те охватили и зажали валахов с обоих флангов подковой своей конницы. Валашский воевода орал надорванным голосом во всю силу своих лёгких, ругался, плевал в лицо, бил плетью своих слуг и сотников, рассылая их в разные стороны с поручениями, но так не смог развернуть боевых порядков своих полков, расправить по фронту свою сжатую и смятую в кучу кавалерию.

Валашский господарь стоял в тот час на высотах в версте южнее кавалерийской сечи и зорко всматривался в то, что творилось там севернее – на соседних холмах. Узрев и поняв, что продолжение сражения не приведёт к успеху, Михай зло сплюнул, выругался, сел в седло и в окружении своих слуг поскакал к реке. Добравшись до берега, тронул коня в воду, и поплыл через Муреш. Сражение было проиграно господарем.

Валахи потеряли более 5 тысяч убитыми. Большое количество их воинов было взято в полон. В войсках Басты насчитали более тысячи погибших. Значительной частью их стали венгерские дворяне-ополченцы. Разгневанные и озверевшие от больших потерь венгры, казнили связанных пленных секеев, прямо на поле боя, отсекая им головы саблями и секирами. В том сражении Иваницкий получил рану от сабельного удара. Сгоряча, в ходе сечи, он и не заметил своей раны. Лишь тогда, когда Михаил Вишневецкий вывел запорожцев и казаков своей хоругви из боя, Отрепьев внимательно осмотрел Иваницкого. Левая рука его, державшая конский повод, была посечена в предплечье и кровоточила. Кость, как оказалось, была почти не задета – спасла руку раскроенная и вмятая ударом вражьей сабли железная пластина, приклёпанная к кожаной перстатой рукавице. Отрепьев сам получивший лёгкую рану от пули, ударившей в ошее плечо (спасла кольчуга), с трудом перевязал Иваницкого. Плечо Григория онемело и порой ныло тупой болью. Но вскоре казаки хорошо угостили раненых вином, боль притупилась. То Герасим Евангелик разрешил раненым казакам, принять хмельное. Послышались смех и шутки. Казаки присыпали раны порохом, прижигали и перевязывали их. Тогда-то добрым словом отметили и величали молодого Иваницкого. С того часу юноша прославился своей храбростью и лихостью среди запорожцев и казаков Вишневецкого.

* * *

В полночь 26 октября 7108 года от Сотворения мира (1600 по Р. Х.) в Москве на Варварской улице, что в Зарядье, стали палить из ружей и мушкетов. Подворье бояр Романовых-Юрьевых окружили почти триста стрельцов с факелами и бердышами. Стрельцы сделали несколько залпов по окнам и тыну, и пошли на приступ. В течение получаса створы врат подворья были выломаны, врата сокрушены. Но внутри подворья стрельцов ожидали вооружённые до зубов боевые холопы Романовых. Они выпалили по стрельцам из пищалей-ручниц, положив и ранив около тридцати человек. Первые ряды стрельцов дрогнули и отхлынули. Но стрелецкий голова, оголив саблю, призвал своих людей к приступу и повёл их за собой. Тут уже стрельцы и холопы сошлись в рукопашной схватке. В свете факелов засверкали сабельные клинки и лезвия бердышей. Бранная ругань и мат, крики раненых и погибающих огласили подворье и улицу. Ожесточённая схватка не продолжалась и получаса, холопы Романовых были перебиты или изранены. Стрельцы ворвались в жилые покои и стали выводить из дома и выгонять на улицу всех обитателей подворья. Вскоре усадьба была предана огню. Зарево заполыхало над Зарядьем.

* * *

Холодным и тёмным ноябрьским вечером в одной из настоятельских палат Кириллова монастыря меж монахами-старцами и отцом-настоятелем шёл тревожный разговор. Из Троице-Сергиевой обители в Кириллову прибрёл на богомолье, а может быть и с особым посланием от келаря Авраамия, инок Христофор. Он сильно застыл в дороге и, согреваясь в натопленных палатах, попивал горячий взвар, держа глиняную кружку обеими дланями. Между делом, оглаживая жидкую русую бородёнку и усы, Троицкий пришлéц тонким певучим голоском вещал:

– А государь-то Борис Феодорович выслал на Варварку ко двору Романовых-Юрьевых целый стрелецкой полк. И двор тот стрельцы в осаду взяли, и палить ис пищалей и с ружей зачали. А холопи Романовские сами по те ж стрельцы палили, и из луков стрелами били и стреляли, и немало стрельцов побили и поранили, и на ножи кололи и на копья посадили. И стрельцы ж не по едину разу к тому-то двору приступали и всё осилить не могли. А как сторожу боярскую и холопей их побили, да бердыши посекли, то домы и протчие клети погромили и пожгли!

– Како ж так на Москве и такой бой, государь учинить дозволил? – покачивая головой и тряся седой бородой, с удивлением произнёс один из старцев, стукнув посохом по полу.

– Государь-то, кто суть?! Бориска Годун? – Опришный слуга и милостник Великого государя и царя Иоанна Васильевича! Нешто такому государю на Москве быти? – грозно воскликнул старец Феодосий.

– Жив ли сам Феодор Никитич от и ближние его живы ль? – с тревогой спросил отец-Иосаф.

– Бают, отче, что жив Феодор Никитич, но пострижен насильно и отправлен в ссылку в каку-то обитель полунощную. Да и всех Никитичей – молодших братьев его: Александра, Михаила, да Василья с семьями их в ссылку упекли, – отвечал Христофор.

– А других единомысленников Романовых, ведь немало их суть? – с тревогой спросил один из древних старцев.

– Князя Бориса Черкасского – зятя Феодора Никитича в поруб посадили. Днями к вам ли в обитель, али в Белозеро привезут. А другой зять Романовых – князь Иван Сицкой, пострижен и в монастырь отправлен. В опалу ж попали князь Александр Репнин и дворяне Карповы, – пояснил инок.

– Ведомо ль табе, Христофор, почто Романовых-Юрьевых побили. Каковая вина за ими? – спросил у инока Феодосий уже более спокойно.

– Вменили в вину Романовым, де вы злодеи-изменники, хотели царя и царство, да семью царскую извести ведовством (колдовством) и кореньем-отравою, – ответствовал Христофор.

– Сам ли, брате, узрел сие разоренье Романовых, али по сказкам баешь? – поинтересовался отец Иосаф.

– Се аз многогрешный зрел, како стрельцы царские подворье Романовых в осаду взяли, из пищалей палили, и челядь боярскую перебили и изранили. А след подворье повыжгли, – отпивая горячий взвар, всё более согреваясь и смягчаясь от тепла, рассказывал инок.

– Ну, братие, ждать нам скоро и недобрых вестей, и новых бед! – молвил седобородый старец и пристукнул посохом об пол.

* * *

Фёдор Никитич Романов (Захарьин-Юрьев) был старшим сыном Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, который приходился шурином самому Грозному царю Иоанну IV. Никита Романович был любимым братом царицы Анастасии – первой жены царя Иоанна, родившей ему двух наследников престола – Иоанна и Феодора. Покойная Анастасия была не только первой супругой, но, пожалуй, единственной любимой женой и женщиной Грозного царя, поменявшего после смерти Анастасии ещё пятерых жён.

Сыновья Никиты Романовича: Фёдор, Иван, Василий, Михаил, Александр приходились двоюродными братьями наследникам престола – Иоанну и Феодору Иоанновичам. Но государь Феодор Иоаннович особо любил и уважал старшего двоюродного брата, прославленного воеводу и «хороброго в бранях» Фёдора Никитича. Потому и называл его «любезный брат Феодор».

Ныне же после смерти своего царственного брата, Фёдор Никитич был лишён всех прав и достоинств, разлучён с семьёй, насильно пострижен в монахи и под стражей отправлен в дальний поморский скит на вечное житие и молитву. Его – ранее заслуженного воина и воеводу, двоюродного брата покойного царя Феодора везли в грубом монашеском рубище и полушубке на крестьянском возу с соломой, словно татя и вора куда-то на север к берегам Дышащего моря. Фёдор, ставший отныне иноком Филаретом, сокрушался умом своим, но душой обращался к Господу, молился и не терял надежды на то, что всё ещё поменяется к лучшему.

Он понимал, что являясь старшим из Никитичей, он же – и главный претендент на престол (в том случае, если не осталось в живых прямых потомков Грозного царя Иоанна). Потому, Годунов и не отправил Фёдора в ссылку, а упёк в монахи в дальний скит. Да, монашеский куколь спас ему жизнь, но отнял у него всё остальное… Годунов полагал, что родовитый монах – один из самых явных претендентов на престол уже никогда не сможет носить царский венец.

Но Фёдор (теперь уже инок Филарет), как и все Романовы-Юрьевы, был хорошо осведомлен о том, что последний прямой наследник Грозного царя ещё жив и, вероятно, скоро объявится, да потребует «воздать ему вся» по праву родства. Вот тогда и достанется «царю Бориске» «на орехи».

* * *

Холодный ветер шумит и веет вдоль рек и вокруг левад, гонит пожухлую листву. Запорожцы идут походным строем по стылым, осенним долинам Валахии на северо-восток – в Подолию. Иваницкий, Отрепьев, Повадин и Перо едут верхом под хоругвями атамана Евангелика. Запевала выводил громким и высоким вокалом:

– Бежит речка по песочку,

Бережочки зно-осыт.

Эх, молодий козак, молодий козак

Куренного просыт:

«Куренной мий, пан полковныку,

Отпусти до до-ома.

Ох, измучилась, ох соскучилась

Милая зазно-оба».

Казаки, улыбаясь, расправляя усы, дружно подхватывают:

«Ох, и змучилась, ох соскучилась

Милая зазно-оба!»

Запевала продолжает:

«Отпустыть тэбе до дому —

Долго там пробу-удэшь.

Ты напийся воды холоднэнькой,

Милую забудэшь».

Пыв я воду, пыв холодну,

Но нэ забуваю.

Пока жив буду, нэ забуду я, Кого я кохаю.

Погиб козак, изгиб младый

Под саблэю стальною.

Эх, останется конь була-аный

С шёлково-ой уздою.

Колоду нэсут, коня ведут.

Конь голову кло-оныт.

Молода козачка, молода козачка

Горкы слёзы роныт.

Иваницкий серьёзен и задумчив. Раненая левая рука его покоится на перевязи. После ранения она ещё порой сильно болит. Сам он внимает казачьей песне. Последние слова разят его, западая в душу. Он мыслит о грядущем и на чело ему сходит сень задумчивости и величия.

* * *

Весна 1601 года по Рождеству Христову в Центральной части Европейской нечернозёмной России была жаркой. Молодые озимые хлеба быстро пошли в рост. Крестьяне посеяли яровые. И, казалось, что в тот год будет добрый урожай. Но летом пошли затяжные дожди, а затем грянули ранние морозы. По словам летописца, «поби мраз сильный всяк труд дел человеческих в полех». Население большинства уездов России посетил голод. Уже весной «хлеб был дорог». Осенью крестьяне использовали незрелые, «зяблые» семена, чтобы засеять «озимые» хлеба.

Правительство царя Бориса с первых дней оценило опасность и всеми средствами пыталось предотвратить массовый голод. Особенно это касалось посадов. В отдельных уездах вводились твёрдые цены на хлеб. Посадские общины получали разрешение реквизировать запасы хлеба, расплачиваясь с владельцами по твёрдым ценам. Спекулянтов-скупщиков хлеба приказано было хватать, бить кнутом, а за продолжение спекуляции сажать в тюрьму.

Опасаясь недовольства народа и служилых людей, царь Борис Феодорович временно и частично восстановил Юрьев день. Правда, он разрешил не «выход», а лишь «вывод», точнее «вывоз» крестьян. Тем более это было оправдано, когда помещики и дети боярские вывозили и селили крестьян с семьями в порубежных – южных, чернозёмных уездах. В колонизируемых землях последствия природных катаклизмов сказались не так заметно, как в нечернозёмной зоне. В землях поместных дворян близ южных засек уродилось лучше. Там был собран неплохой урожай. «Вывоз» позволил многим дворянам и детям боярским спасти свои поместья от окончательного запустения и разорения.

Но разрешение, данное Годуновым, касалось лишь мелких служилых людей, и не распространялось на земли бояр, членов Боярской думы и духовенства. Дворянство, дети боярские центральных и северных уездов мало, что поимели от разрешённого «вывода». Потому этот шаг ненамного укрепил положение царя. По стране прокатилось широкое недовольство крестьян и помещиков нечернозёмных – более северных уездов России.

* * *

Запорожский корпус Герасима Евангелика вернулся на Сечь только весной – в апреле 1601 года. Степь уже подсохла и зазеленела травами, поднявшимися коням до бабок. Яркими розово-красными лоскутами в степи пробивались маки. Птицы, свивая гнёзда, на все лады пели свои песни. Степь жила своей вечной, вольной жизнью…

За время похода Иваницкий и Отрепьев показали себя храбрыми воинами. Многие простые казаки уже были наслышаны о том, что в их рядах подвизаются два молодца из очень знатных шляхетских родов, которые не только воинскому делу «дóбре обучэ́ны», но и приобщены к разным наукам, которым «учат в акадэ́мии». Многие казаки сами не раз видели их лихость и сноровку в бою, были знакомы, общались с ними. Хорошее образование, знание грамоты и правописания, латыни и греческого, «гиштории» и географии, ярко выделяли этих молодых людей в корпусе Евангелика из среды подавляющего большинства казаков. Но ни Иваницкий, ни Отрепьев никогда не кичились этим, были на равных со всеми. Для прославления и роста авторитета молодых людей немалую роль сыграл и Перо, который при каждом удобном случае рассказывал окружавшим, что сам князь Адам Вишневец определил его служить двум весьма родовитым шляхтичам. Тому же способствовали проповеди и молебны, которые устраивал Повадин, прославившийся в корпусе Евангелика после сечи при Мирэслэу. В своих речах и проповедях Повадин многократно напоминал, что отныне в рядах запорожцев присутствуют самые знатные и родовитые русские княжичи, одному из которых «по роду своему в место быть государем всей Русской земли». Правда, монах не указывал, кто он такой и говорил, что до поры сие есть великая тайна. Эти проповеди не могли не тревожить души людей, не окрылять их надеждами и не вызывать чувства гордости за сопричастность столь великому делу.

Правда, одна часть казаков Евангелика почти не различали молодых людей, другая часть считали их родными братьями и потому казаки часто путали их имена, когда обращались к ним. Иные же хоть видели и знали, что это – разные люди, но не всегда обращались к ним по именам, боясь ошибиться и предпочитая кланяться и приветствовать:

– Здравы будьте паны, добродию!

Иваницкий и Отрепьев внимательно и вежливо раскланивались со всеми без исключения, но и не лезли на глаза, не выставлялись.

Казаки Евангелика привезли немало добра из похода и богатые подарки Запорожскому кошевому – гетману Фёдору Полоусу от господаря Молдавского Могилы. Спустя день после возвращения кошевой Полоус закатил немалый пир. Для Иваницкого, Отрепьева, Повадина и Евангелика был накрыт отдельный стол в «канштелярии» – курене войскового писаря. Там и состоялось знакомство с кошевым атаманом Сечи. После молитвы, прочтённой Повадиным, выпили здравицу за всех присутствующих панов и вильное казачество. Затем пили во здравие и многая лета господаря Молдавского Иеремии. Затем помянули добрым словом славных воинов-князей Михаила и Адама Вишневецких.

В разгар пира войсковой писарь Горобец поднял чашу вина и недвусмысленно обмолвился, «де пиет во здравие» законного наследника Великого князя и государя Московского, «що пребывае в их Низвовском вийске и дуже прослави ся в походе и в сече с влахами». Кошевой, верно, и сам уже был наслышан о пребывании в Сечи столь знатной персоны и потому не выказал особого удивления, а только поддержал здравицу и выпил полную чашу вина за законного государева сына. Во время пира он не раз внимательно разглядывал то Иваницкого, то Отрепьева и о чём-то тихо переговаривался с войсковым писарем. Продолжительный пир закончился тем, что кошевой сам поднял чашу за Русскую землю, за подлинного наследника Великого Русского государя и прилюдно обещал оказать тому всемерную помощь, в случае похода его на Москву.

* * *

Потерпев поражение при Мирэслэу, Валашский господарь с остатками войск отступил к Фэгэрашу. Поражение Михая Храброго положило конец его правлению в Трансильвании. Следом в Молдавию, а потом в Валахию вошло большое польское войско под рукой Яна Ходкевича. Запорожцы атамана Евангелика влились в состав польского войска. Михай был изгнан из страны и сбежал в Прагу, просить помощи у императора Рудольфа. Иеремия Мовила снова был провозглашён господарем Молдавии. Поляки на этом не остановились и вскоре изгнали Михая из Валахии. Править Валахией в октябре 1600 поляки посадили Симеона Мовилу – родного брата Иеремии. Он правил до 3 июля 1601 года.

В Трансильвании власть Михая Храброго с самого начала была очень непрочной. Местная знать опасалась, что дело идёт к засилью выходцев из Валахии и к уменьшению их собственного влияния. Устроив переворот, трансильванская знать выгнала представителей Михая Храброго и 4 февраля 1601 года вновь избрала своим правителем князя Жигмонта Батори, который к этому времени собрал новое войско под Коложваром.

Потеряв всё, Михай отправился в Вену просить помощи у императора. Получив корпус имперских войск во главе с Георгием Бастой, Михай вернулся к власти в Валахии. Затем он выступил против Жигмонта Батори и разбил его 3 августа 1601 года. Однако укрепление Михая Храброго в Трансильвании не входило в планы императора. Георгий Баста организовал заговор. 9 августа 1601 года Михай Храбрый был убит недалеко от Турды. Правителем Валахии с августа 1601 года, после гибели Михая Храброго вторично стал Симеон Мовила.

* * *

В мае 1601 года князь Адам письмом вызвал Иваницкого к себе в Брагин. Пришло время всерьёз позаботиться о будущем Расстриги. Вишневецкий задумал кровно связать молодого человека с православной знатью Великого княжества Литовского-Русского. В Брагин приехал и владыка Кирилл Лукарис который, был уже наслышан о делах и славе Иваницкого в Сечи и в валашском походе. Он сам вновь хотел побеседовать с молодым человеком, которого вернул из монашества в светскую жизнь.

Яркий июньский день. Солнцем залито большое подворье замка, солнечные блики играют на флажках бревенчатых оборонительных башен замка, на флюгерах жилых построек. Дубовые ворота проездной башни замка растворены. Князь Адам и владыка Кирилл стоят в гостевой палате замка у большого окна, ведут беседу и внимательно наблюдают за Расстригой и княжной Анной Острожской, гуляющими в тени яблоневого сада, разбитого на заднем дворе между жилыми постройками и конюшней.

На Анне длинное – до пят, синее шёлковое платье с серебряной нитью и небольшим белым жабо. Православный наперстный крест с изумрудами, красуется на груди. Волосы девушки, заплетенные в косы, уложены и закреплены на затылке. Голову покрывает лёгкая сиреневая шаль. Анна строга и прекрасна. Тонкие черты благородного лица, прямой длинный нос, полнокровные уста, выразительные синие глаза – всё в ней привлекательно и неповторимо. Она явно умна, осведомлена о многом и ведёт с молодым человеком серьёзный разговор. Расстрига внимателен, предупредителен. На нём светлый кафтан, расшитый серебряными шнурами и позументами. На ногах – лёгкие кожаные сапожки. Перевязь у него перекинута через плечо, но левую руку он уже снял с перевязи.

– Сказывают, государь, что ты восемь месяцев в Сечи пребывал? – с любопытством спрашивает Анна на чистом русском языке.

– Правда сие есть, княжна, – отвечает, Расстрига, опуская глаза долу.

– Чем же там ты, государь, занят был?

– Ратные делы – сия забота была, княжна. Запорожцы войной на Валашского господаря Михая ходили. И аз с казаки и со товарищи свои в Валашскую землю хаживал, – кланяясь, отвечает Расстрига.

– Лихие те люди – низовские казаки? Про них всякие страсти сказывают. Де, жестокосердные, да окаянные суть, – толи с сомнением, толи с уверенностью молвит Анна и вопросительно смотрит на Расстригу.

– Всякого мочно на Сечи сретити середь казаков. Но знатной частью своею то суть хоробрые и сметливые людие, и ратное дело добре знают, – отвечает молодой человек.

– Како же тамо т величали табя, государь? О чём баял с запорожцы? – с интересом спрашивает девушка.

– Величали меня в Сечи середь казаков сыном шляхетским Дмитро Иваницким. А баял я с ими по-русски, но мову их разумел. Ежели и вели разговоры со мною, то выспрашивали про учёность мою, и какими языками владею, и где учился тому, – рассказывает Расстрига.

– Сказывают, государь, был ты хоробрым в боях, и де хвалят тя запорожцы? – спрашивает Анна и лукаво взглядывает на молодого человека.

– Всего и не упомню, княжна, многое случалось в походе том. Но казаки добром меня поминают, – краснея, отвечает Иваницкий, и вновь кланяется девушке.

Острожская улыбается, и внимательно глядит на молодого человека.

Между тем князь Адам и владыка Кирилл наблюдают за парой прогуливающихся и ведут разговор:

– Чаю, владыко, наш молодий хлопец по нраву княжне, – подмечает Вишневецкий.

– Прамодушен, откровэнен и вниматэлен еси. То по нраву деве сей, – с акцентом отмечает владыка.

– Мыслю, пийдошло время сватать хлопца за княжну Анну.

– Верно мыслиши, кнаже, – соглашается Кирилл.

* * *

Вечереет. В трапезной Брагинского замка горят свечи. Владыка Кирилл ведёт беседу с Иваницким.

– Яко же веруэ́ши, сынэ? – задаёт вопрос владыка.

Расстрига читает Православный символ веры.

– Аминь! – молвит Лукарис и добавляет, – Хощу пособеседовати с тобою.

– Слушаю, владыко, – говорит Расстрига.

Кирилл какое-то время расспрашивает молодого человека о том, как он понимает догмат латы́нства о непогрешимости римского папы. Расстрига отвечает, де понимает, что безгрешен только Сын Божий – Христос. Человек же рождённый от отца и матери грешен уже первородным грехом. И тут Лукарис вносит замечание касательно папы:

– А извэ́стно ли тебе, сынэ, что латы́няне глаголют, де безгрешен «апостолик» – папа только за кафедрой. Дословно на латыни де «не способен заблуждати ся» – «экс катедра инфаллибилитас»?

– Сие не слыхивал, владыко! Но хитро и велеречиво тот догмат измыслен и пастве донесён, – отвечает Расстрига.

– Потому будь ухищрен в диспутах и речах и с латы́няне. Коварны суть!

– А и придется ли мне беседовать с латы́нянами?

– Придётся, сынэ. Помяни свящэнническое слово мое. Ну а како разумеэши про «филиóкве»[50]?

– Сего, отче, богословски не разумею. Но верую, яко исхождение есть Духа Свята толико от Бога-Отца.

– Верно глаголеши. Но коли придёт время ответствовать латы́нянам про «филиóкве», отвечай, де ортодоксальным христьянам не престало почитать троебожие и потому – бесовское равноправие, что только середь нечистой силы и в аду явлено. А престало поклонятися и видети в триипостасном Творце своём монархию, единоначалие и иерархию. Ибо Бог-Отец – начало, глава и конец всему, а Бог-Сын и Дух Святый – две рýцы его единосущные и единомощные. И всё в этом мире Божием устроено по иерархии, – излагает владыка и творит крестное знамение.

Расстрига изумлён глубиной богословских познаний владыки Кирилла и в молчании осмысливает сказанное. Лукарис не спешит в беседе. Он внимательно наблюдает за молодым человеком и оглаживает усы и седую бороду.

Через несколько минут разговор возобновляется. Владыка переходит к теме о протестантах и рассказывает молодому человеку о Мартине Лютере, Жане Кальвине, Ульрихе Цвингли. Молодой человек, конечно, слышал эти имена, но знания его в этом вопросе поверхностны. Ему и доселе было известно, что все протестанты, отрицают верховную власть папы, коей он ранее владел над князьями, королями и даже самим римским кесарем, что они не признают церковную иерархию и монашество, упраздняют монастыри. Рассказ владыки увлёк Расстригу. Он задаёт вопросы Лукарису. Тот со вниманием отвечает. Удивление молодого человека вызывают анабаптисты. Те призывали к принятию крещения в сознательном возрасте, а потому порой «перекрещивались», т. е. крестились второй раз. Они открыто осуждали войну и ношение оружия, понимали Церковь как братство, живущее согласно принципу ученичества и следования за Христом. Итогом такого понимания явился отказ от государственной Церкви.

Владыка Кирилл тщательно и подробно излагает суть вероучений Лютера, Цвингли, Кальвина и вождей анабаптистов, подчёркивая, в чём разнятся их вероучительные догматы. А следом владыка переходит к самому важному – к отношению протестантских течений к Евхаристии[51]. По поводу учения о Евхаристии между Цвингли и Лютером произошёл ожесточённый спор. Главным образом спорили о том, как нужно понимать выражение «есть» в словах Спасителя: «Сие есть тело Мое, иже за вы, ломимое», «сие есть кровь Моя, иже за вы и многия изливаемая, во оставление грехов». Лютер хотя и отвергал учение о пресуществлении[52] святых даров, однако же смотрел на Евхаристию как на таинство и говорил, что слово «есть» надо понимать буквально. По мнению же Цвингли слово «есть» употребляется в смысле – «означает», служит символом. Но тезисом Кальвина о предопределении[53] проникнуто и его учение о Евхаристии, когда благодать сообщается только избранным. По мнению же Менно – одного из учителей анабаптистов Евхаристия трактуется символически, как благоговейное поминание события из жизни Иисуса Христа, способствующее возвышению и укреплению чувства веры, но всё же не как таинство.

Этим рассказом молодой человек совершенно обескуражен, ибо сам несколько лет пребывал в монашестве и был хорошо знаком с православным учением о Проскомидии, Пресуществлении, Евхаристии, и отношении к ним. Он становится задумчив и серьёзен. Владыка понимает, что надо оставить его, дабы он разобрался со своими мыслями. Под конец, прежде чем благословить и отпустить молодого человека, Лукарис уверенно и убеждённо наставляет:

– Но одно надлэжит крепко уразумети ти, сыне, протэстанты сии попущэ́нием Божиим отпали от латы́нства. Но отпадение их – знак православному хрыстьанству о том, что Православие суть ортодоксальное вероучение. А потому нам православным к таковым достоит снисхождение имети и всяческие усилия прилагати дабы наставити их в нашу Православную веру.

– Что же и унию с протестантами установи́ти надлежит? – с удивлением и сомнением спрашивает Расстрига.

– Сие отрицати неразумно. Но поместными соборами Православных Церквей – собором Патриархов Вселенских, митрополитов и епископов сие решати надлэжит. Да и светским государям и князем в деяниях тех соборов достоит участие яти, – отвечает владыка.

– Мыслю, владыка, лютеровы последователи и анабаптисты ближе всех к Православию, – делает вывод Расстрига.

– Близки к истине суждения твоя, сыне, – подмечает Лукарис.

* * *

На Москве всё шло своим чередом. Во внешних делах Годунов стремился достичь длительной мирной передышки и раздвинуть восточные пределы государства. Сибирский хан Кучум понёс несколько поражений от царских воевод, после чего откочевал с Иртыша в Барабинскую степь. В 1598 году с вновь построенного Тарского городка русские воеводы отправились по следам Кучума в глубь степи и подвергли разгрому его стан. Семья и множество слуг хана были пленены и отосланы в Москву. Сибирское ханство перестало существовать. Ничто не препятствовало продвижению русских воевод на восток. С Иртыша и Оби русские сделали решительный бросок к устью Енисея. Отряды, посланные «проведать Мангазейскую землю» привели в покорность местные племена. В 1600 году они прислали в Москву мангазейский ясак.

Отражая частые нападения со стороны крымских татар и ногаев, донские казаки продвинулись к устью Северского Донца и основали там свою укреплённую столицу – Раздоры. Успехи казацкой вольницы вызывали тревогу у московских верхов – Тихий Дон служил прибежищем для тысяч беглых крестьян. На следующий год после венчания царь Борис послал в глубь казачьих земель крупные военные силы для основания города-крепости Царёва-Борисова. Эта новая крепость отстояла уже на сотни вёрст от старых русских рубежей. Зато от неё открывался кратчайший путь к Раздорам. Противостояние крепости с царским именем и казачьей столицы имело символический смысл. Но эта же крепость усилила процесс освоения Новой России – южнорусской степи на подступах к Северной Таврии.

В то же время царь Борис старался поддерживать мирные отношения с Крымом и Турцией. Искал мирного урегулирования дел с Речью Посполитой. Спор из-за Ливонии обострил противоречия между поляками и шведами и окончательно устранил возможность установления мощной антирусской коалиции. В 1601 году Россия заключила 20-летние перемирие с речью Посполитой.

Сознавая, сколь необходимы России тесные хозяйственные и культурные связи с Западной Европой, Годунов деятельно хлопотал о расширении западной торговли. С помощью ганзейского города Любека он надеялся наладить морские сообщения через Ивангород по реке Нарове. Однако Швеция, используя свой мощный Балтийский флот, разрушила эти замыслы. Ссылаясь на условия Тявзинского договора[54], шведы блокировали Ивангород с моря.

Поощряя торговлю с Запада, Борис осыпал щедрыми милостями немецких купцов, некогда переселённых в Русскую землю из завоёванных Ливонских городов. Они получили от казны большие ссуды и разрешение свободно передвигаться как внутри страны, так и за её пределами. Ливонцы принесли присягу на верность царю. В дальнейшем их использовали не только в торговых, но и в политических целях. Для населения немецкой слободы – Кукуя открылась кирха.

Царь проявил живой интерес к просвещению и культуре, к успехам западной цивилизации. При нём иноземцев в Москве было больше, чем когда-нибудь прежде. Борис предпочитал общество иноземных медиков, обосновавшихся при дворе, и подолгу расспрашивал их о европейских порядках и обычаях. Новый царь зашёл так далеко в нарушении традиций, что сформировал из наёмников-германцев отряд телохранителей. Годунов первым из русских правителей отважился отправить нескольких дворянских «робят» за границу «для науки разных языков и грамоте». При нём власти проявляли заботу о распространении книгопечатания. В некоторых русских городах были открыты печатные дворы. Царь вынашивал и планы учреждения в России школ и даже университета.

* * *

На протяжении второго тысячелетия по Р. Х. самое крупное похолодание произошло во второй половине XVI – начале XVII века. В различных странах Европы, от Франции до России, земледельцы сталкивались с одними и теми же явлениями: сокращением тёплого летнего времени, обилием снегопадов, необычайными морозами. Климатические перемены не были столь значительными, чтобы вызвать общее снижение сельскохозяйственного производства. Но некоторые области Европы на рубеже веков пережили аграрную катастрофу. Особенно заметно она сказалась в «зоне рискованного земледелия» – в землях, расположенных севернее и северо-восточнее Москвы. Ухудшение климатических условий совпало в ряде стран с нарушением погодных циклов. На каждое десятилетие приходились обычно один-два плохих года и один крайне неблагоприятный. Как правило, плохие годы чередовались с хорошими, и крестьяне восстанавливали потери из следующего урожая. Но когда бедствия губили урожай на протяжении двух лет подряд, мелкое крестьянское производство терпело крушение. Осенью 1601 года при посеве «озимых» крестьяне использовали незрелые, «зяблые» семена.

* * *

На дворе октябрь – непогода, моросит холодный дождь. Но в покоях князя Адама Вишневецкого в Брагине хорошо натоплено и светло. Пред образами теплятся лампады. Князь пригласил к себе владыку Кирилла и Расстригу на совет. Владыка Кирилл рассказывает о последних днях и смерти патриарха Александрийского Мелетия Пигаса.

– Печальная сия смерть есть послаблэние поддержки з сторони Цареградского Патриархату нашей Православной Церкви в Великом князстве Литовско-Русском. И тэбе, государь мий, треба зразумэти сие. Не знаемо ныне, кто новым патриархом избран будет и како же новый патриарх здесь дело устроит, – подметил Лукарис.

– Тако же пы́сал мэне Ёлка Ржевский, де на Москве при посольстве Льва Сапеги ён ни еды́н раз слыхал и вы́дал, як перший канцлер размовлял о тэбе, государь, с товары́щем Посольского прыказу. А приказной судия Власьев к сэбе и ни подпущал. Дак шо москали ничóго про то и слýхаты ни жалають, помалкивають, но на вус наматывають. Хоть и перемирье на двадесять рокив подпы́салы, – сказал князь.

– Известное дело, от Годунова и его людишек добра не жди. Мы тому уже добре научены, – вымолвил Расстрига.

– Да и друга беда на Москве злучилась. Опала на Романовых-Юрьевых прийшла. Двор их стрельцы царские силой яли, пограбили и повыжгли. А Феодора Никитича и усю братью его с жинками и с дитками и усех соратников Романовскых у ссылку по иным северным краинам разогналы, – продолжал рассказывать князь Адам.

– Це зело недобрая весть! Отрепьевы с Романовыми-Юрьевыми соседи, единомысленники и содруги, – отметил Расстрига.

– И святейший патриарх Иов не вступилси! И како же иные иерархи московские на це очи свои позакрылы! – качая главой, посетовал владыка Кирилл.

– Был бы на Москве владыко Трифон Вятский, али владыко Новгородский Варлаам со старцы Кирилловские, ли Псковские старцы, не попустили бы насилью тому. А Московские иерархи – те в рот Годунову смотрят. Что молвит – то и благословят! – сжимая кулаки, произнёс молодой человек.

– Был бы яз на Москве, упал бы Борису-царю в ноги, упросил бы, умолил. Но не вместно мне там! Да и скоро, чада моя, ехати мне в Цареград, а оттуда в Александрию. Туда-то предстоит съезжатися Поместному собору, да избрати патриарха, – с сожалением произнёс Лукарис.

– А трэба ли тэбе ехаты, владыко? – спросил Вишневецкий.

– Государь турский – султан призывает и торопит, – отвечал Кирилл.

– А тэбе, государь мий, со свои содругы в Острог путь держаты. Тамо вже ждуть, – как бы обдумывая что-то произнёс князь Адам, обращаясь к Иваницкому.

* * *

Посевы, на которые рассчитывали земледельцы осенью прошедшего 1601 и весной 1602 года были погублены весенними морозами и летними холодами. Дело дошло до того, что в августе 1602 года замёрзла Москва-река. Ещё весной рожь подорожала в шесть раз по сравнению с прошлым годом. Затем эта цена поднялась ещё втрое. Голод крепко охватил своими смертельными объятиями центральную часть России.

* * *

Зимой владыка Кирилл рукоположил инока Мисаила Повадина в сан иеромонаха. Отныне Иваницкого постоянно сопровождал свой «полковой священник». Иваницкий всё чаще исповедовался ему и, похоже, Мисаил стал его духовником.

С наступлением весны 1602 года Иваницкий в сопровождении Отрепьева, Повадина и казака Перо отправился в Острог. Князь Константин Острожской встретил гостей всей душой. В княжеском поместье был накрыт большой стол, приглашены гости. Порой князь устраивал ассамблеи и выезды на охоту. Но воеводские дела чаще отвлекали князя Острожского от домашних дел, и он надолго оставлял Острог, уезжая в Киев.

Незаметно наступило лето. Иваницкий неоднократно встречался и беседовал с княжной Анной. Она нравилась ему; но это было платоническое увлечение. Они обсуждали философию, литературу, искусство. Она вдохновляла молодого человека на подвиги и дерзания, вселяла в него уверенность, но о большем речь не шла. Они стали друзьями. Вопрос о брачном союзе между ними отпал сам собой. Князь Константин особо и не настаивал на том.

Там же в Остроге Расстрига, Отрепьев, Повадин встретили монаха Черниговского Успенского монастыря Варлаама Яцкого. Разговорившись, они вспомнили, что уже заочно знали друг друга, когда их при переходе московского рубежа наставлял князь Рубец Масальский. Это был человек, уже оставивший за плечами 40-летний рубеж жизни, принявший монашество ещё в молодости, весьма начитанный, образованный и сведущий в литовских делах и обычаях. После нескольких встреч и бесед с Варлаамом Повадин стал очень похвально отзываться о нём, как о монашествующем собрате – миссионере и просветителе. Варлаам понравился и Расстриге, и быстро сблизился с его остальными содругами. Даже старый казак Перо, был удивлён его познаниями.

До конца августа они жили в Остроге. У князя Константина был свой старый печатный двор, основанный ещё Иваном Москвитиным[55] сорок лет назад. В правильной палате стояло семь печатных станов, где печатались, украшались и сшивались книги. При том дворе располагалась огромная библиотека, основанная ещё покойным отцом князя Константина. Варлаам хорошо знал эту библиотеку и с разрешения князя Острожского был её постоянным посетителем. Увлеченные его рассказами и повестями о ценных и тайных рукописях, молодые люди часто просиживали в той библиотеке, читая или переводя удивительные старинные тексты. Сотни печатных и древних рукописных книг на пергаменте, старинной бумаге, редчайших рукописей на церковнославянском, греческом (ромейском), на латыни, французском и даже на арабском языках увидели, перелистали и пытались читать они в этом большом и редком для той эпохи книгохранилище. По словам Варлаама, многие произведения и рукописи его могли бы соперничать по своей ценности с реликвиями архива и библиотеки Ватикана.

Князь Константин, узнав об увлечении молодых людей, подарил им книгу богословских сочинений и деяний своего тезоименитого святого покровителя Василия Великого с дарственной надписью, датированной 14-м августа 1602 года[56].

«Лета от Сотворения миру 7110-го (1602 года) месяца августа в 14-й день, сию книгу Великого Василия дал нам – царевичу Московскому, Григорию с братиею – с Варлаамом, да Мисаилом, Константин Константинович, нареченный во святом крещении Василей, Божиею милостию пресветлый княже Острожской, воевода Киевский», – гласила та надпись.

Книга была с благодарностью принята Иваницким и Отрепьевым. Вскоре, наслышанный о Расстриге и его сподвижниках, в Острог приехал князь Януш Острожской – брат Константина, который пригласил молодых людей в Гощу.

* * *

Каменный град в Смоленске начали строить ещё по указу царя Федора Иоанновича в 1596 году силами всего Государства Московского, так как в 1603 году истекало перемирие с Речью Посполитой. Но уже не только завершение перемирья[57], сколько голод в Московском государстве споспешествовали завершению столь важных работ, ибо правительство Годунова смогло собрать на строительстве крепости много голодающих и обеспечить им заработок и пропитание. Впервые в отечественной истории был использован труд почти 30 тысяч наёмных рабочих. Руководил строительством «городовых дел мастер», всё тот же уроженец Смоленщины Федор Конь.

Строительство началось с того, что по всей линии оборонительных сооружений сначала вырыли огромный котлован. Дно котлована укрепили дубовыми сваями, забивая их в глину, а пространство между ними заполняли утрамбованной землёй. В эту землю забивали новые сваи, а поверх них укладывали толстые продольные и поперечные врубленные друг в друга брёвна. Клети между брёвнами заполняли уже землёй, щебнем и булыжником. В местах, где грунт был твёрдый, булыжник укладывали прямо на дно траншеи, скрепляя его известковым раствором. Фундамент получился широкий и крепкий. Под фундаментами сооружались «слухи» – галереи, предназначенные для незаметных и внезапных вылазок.

Под башнями и местами под пряслами стен, фундамент выложили из больших каменных блоков. Выше шла кирпичная кладка сооружений. Как правило, она делалась ровной и горизонтальной. Только северо-восточная часть стены, круто спускающаяся к Днепру, имела небольшой уклон внутрь, что также способствовало прочности. Внутренняя и наружная часть стены – «пояс жёсткости», состояли из двух вертикальных кирпичных кладок, между которыми засыпался булыжник и белый камень. Этот простенок армировался железным прутом и проливался известковым раствором. В стене были устроены ходы для сообщения с башнями, склады для боеприпасов, ружейные и пушечные бойницы. Толщина стен – достигала 2,5–3 саженей (5–5, 5 м). Стена завершалась верхним боевым ходом, вымощенному кирпичом. По внешнему фасаду стены шли зубцы. По верхнему боевому ходу могла свободно проехать на тройке. За оврагами и рвами, высота стены была ниже, на ровной местности – выше.

Внутренняя сторона стен была выложена в форме аркад – непрерывного ряда плоских, неглубоких ниш в виде арок. В арках были устроены амбразуры. Восточная часть стены из-за неблагоприятных условий строительства 1602 года получилась менее прочной. В дополнение к самой стене, где это было возможно, Фёдор Конь заложил рвы, заполненные водой, валы, равелины. Крепостная стена имела трехъярусную систему боя. «Подошвенный бой» – был оборудован в прямоугольных печурах (камерах, в которых устанавливались пушки и пищали). «Средний бой» – размещался в среднем поясе в продолговатых сводчатых камерах, в которых стояли пушки. Стрелки поднимались туда по приставленным деревянным лестницам. «Верхний бой» – располагался на верхнем боевом ходу – верхней боевой площадке, ограждённой зубцами. Боевые зубцы имели узкие бойницы. Они чередовались с глухими зубцами без бойниц. Между зубцами возвышались невысокие кирпичные перекрытия, из-за которых воины стреляли с колена. Площадку накрывала двухскатная тесовая крыша, предохранявшая от снега, дождя и наледи орудия, стоявшие под ней.

За 6 лет строительства были возведены крепостные стены до 9 саженей (18 м) высотой и 38 башен, высотой от 11 до 16 саженей (22 до 33 м). Почти все башни были трехъярусные и имели зубцы по всему верхнему венцу. Общая длина оборонительных сооружений по периметру составила 6,5 вёрст.

Смоленская крепость-твердыня была свершена к окончанию строительного сезона в 1602 году. Более мощных укреплений Россия не строила ранее никогда.

* * *

Ровно как о строительстве и укреплении пограничных городов Годунов проявлял исключительную заботу и о благоустройстве столицы. При нём в жизнь Москвы вошли неслыханные ранее технические новшества. Русские мастера соорудили в Кремле водопровод с мощным насосом, благодаря которому вода из Москвы-реки поднималась «великой мудростью» по подземелью на Конюшенный двор. Заимствовав псковский опыт, Борис устроил первые в столицы богадельни. В Кремле, подле Архангельского собора, он приказал выстроить обширные палаты для военных приказных ведомств.

Строительство превратилось в подлинную страсть Годунова. По его приказу мастера надстроили столп колокольни Ивана Великого. Столп стал самой высокой доминантой Москвы на длительный период времени. Затем приступили к возведению грандиозного собора «Святая Святых», призванного украсить центральную площадь Кремля. Модель собора была готова, строительные материалы свезены в Кремль. Однако дальнейшие события воспрепятствовали строительству.

В Китай-городе на месте сгоревших торговых рядов были построены каменные лавки. Мастера заменили старый обветшавший мост через реку Неглинку новым, широким, по краям которого располагались торговые помещения. На Красной площади выросло каменное Лобное место с резными украшениями.

Благодаря покровительству Годунова развернулся талант замечательного русского зодчего Феодора Коня. Под его руководством русские мастера на Красной площади подле старой кремлёвской стены, подняли вдоль рва вторую зубчатую стену. Конь руководил возведением каменного кремля и в Астрахани.

* * *

В Троице стучали молоты, визжали и скрипели пилы, ухали и звенели секиры и топоры. Окрестные смерды и плотники с посада ладили леса поверху и снаружи стен и стрельниц, проливали раствором каменную кладку, местами обновляли на верхах стрельниц новые шатры или поднимали повыше бревенчатые заборола. Казалось, монастырские укрепления готовились к бою и осаде. Однако о ратном нападении не было слышно ни в стенах монастыря, ни по округе.

И всё же, благодаря неумолчным призывам и просьбам предусмотрительного ключника, отец игумен и отец келарь после долгого молитвенного бдения взялись за поновление «ратного устроения» обители, что с самого своего возникновения – уже при святом игумене Сергии строилась и превращалась в «кром»[58]. Неутомимый и старательный ключник тщательно вёл учёт всему строительному припасу. Неожиданно являясь то здесь, то там среди смердов, работного люда, плотников, вёл, дела, советовался, наказывал главам артелей и мастерам. Всё было им посчитано: какие делянки монастырского леса пошли под секиру, сколь секир и топоров выдала смердам обитель, сколь стволов срублено, сколь брёвен ошкурено, сколь доставлено к стенам, какие возы и сколь лошадей для извоза дал монастырь, сколь напилено досок для лесов и для покрытия шатров, много ль и какие гвозди по весу и по длине были кованы в кузнице и сколь их пошло в дело. Задействованы были и давно заготовленные Авраамием ямы с известковым раствором и запасы гашеной извести. И здесь вездесущий ключник всё отмерял пудами и записывал. Вёл он учёт и всем работам, помечая, какова цена иных работ и сколь надо платить плотникам, а сколь работным людям. Не забывал он, что надо хорошо накормить овсом работающих здесь монастырских коней, дать им отдых на конюшне, вымыть их в реке, а то и перековать. Но главное не забывал Авраамий, что все многочисленные артели рабочих – десятки и сотни трудящихся людей, необходимо хорошо накормить, устроить их на ночь под тёплым и надёжным кровом. К работному люду надо было относиться по заповедям Христовым: дать возможность, обсохнуть, помыться, хорошо выспаться, а в Субботний день или в Неделю[59] послушать Литургию и помолиться, причаститься после трудов тяжких и праведных.

Наблюдая за большими работами, начатыми на стенах и стрельницах обители, уже прикидывал и считал Палицын, сколь будет стоить дело по отливке в монастыре каменных ядер из известкового раствора. Он рассчитывал, сколь пудов свинца надо закупить для отливки пуль и дроба, сколь нужно заготовить зелья ружейного[60], сколь докупить пищалей-ручниц и ружей, сколь нужно пушечных стволов на столах, сколь нужно затинных пищалей для размещения на стрельницах и в «печурах» у подошвенного боя стен[61]. Помнил Палицын и сверял с записями, пересчитывал, сколь хранится в оружейной палате обители боевых секир, пик, мечей, сабель, шестопёров, цепов, луков в саадаках, самострелов, стрел, шеломов, шишаков, доспехов, кольчуг, байдан и щитов. И многое из этого он держал в своей голове, запоминал и обновлял записи.

Казалось, ещё ничто не нарушало внешнего покоя Русской земли. Но каким-то шестым чувством Палицын уже чувствовал запах опасности и надвигающейся военной грозы.

* * *

Осенью 1602 года Расстрига и его сподвижники перебрались в Гощу. Князь Януш Острожской с любовью принял молодого человека и его людей и так же устроил пир в честь гостей. Близ Гощи располагался монастырь Дерман, основанный стараниями покойного отца князя Януша. При монастыре была открыта школа анабаптистов. Узнав об этом, молодой человек упросил князя сводить его в обитель и познакомить с представителями этого вероучения. Януш исполнил просьбу и свёл Расстригу с проповедниками анабаптистов. С той поры каждую субботу и воскресенье молодой человек с утра уезжал в Дерман, где подолгу вёл беседы с миссионерами анабаптизма. Диспуты и проповеди этих людей увлекли его. Однако он оставался твёрд в православии, и на предложение перекреститься и принять анабаптизм как однозначно правильное вероучение неоднократно отвечал отказом.

Зимой в Гоще Расстрига свёл знакомство и с князем Константином Вишневецким двоюродным братом Адама. Этот уже зрелый и опытный вельможа открыто исповедовал латинство. Молодой человек внимательно слушал доводы князя о превосходстве латинства над православием, но также оставался при своём мнении. Единственно, что привлекло молодого человека в речах Вишневецкого, так это то, что князь предлагал ему написать письмо самому апостолику Рима, рассказать в письме о своём положении изгнанника и попросить у него помощи. С этого момента Расстрига вооружился перьями, чернилами, бумагой и засел за составление письма. Надо отметить, что молодой человек, неплохо изъяснялся на латыни, но его латинская грамматика оставляла желать лучшего. Отрепьев, Повадин и Яцкой всячески помогали ему в том деле и даже за приличную сумму наняли одного из странствующих иезуитских монахов. Наконец письмо было составлено и отправлено с нарочным князя Константина в Рим.

* * *

Наступил апрель. Тёплая весна пришла в Италию. Рим купался в потоках света и тонул в распускавшейся зелени садов и виноградников. Поздним утром, когда клир Ватикана уже отслужил в Сикстинской капелле, личный секретарь апостолика Климента (Аldobrandini) тихо вошёл в кабинет своего господина и слегка прокашлялся, чтобы обратить на себя внимание. Одетый не по-праздничному – в серый, длиннополый стихарь, с белой круглой шапочкой на голове вместо тиары, папа поливал свои любимые цветы в больших керамических горшках, расставленных близ окон. Он услышал, как вошёл Рангони, но, продолжая заниматься своим привычным делом, лишь взглянул через плечо на секретаря, и в ответ на его приветствие махнул головой. Рангони понимая, что у него ещё есть пять минут для того, чтобы пересмотреть свои бумаги, развернул папку и стал думать с чего начать свой утренний доклад. Тем временем, пока апостолик ещё тщательно поливал цветы из лейки, секретарь, перебирая бумаги, наткнулся на письмо, доставленное из Польши день тому назад, и решил начать с него.

Ровно через пять минут папа Климент оставил своё занятие, воссел на скромном кресле и приготовился внимать секретарю.

– Ваше святейшество, думаю, что сначала стоит обратить внимание на послание, написанное неким лицом, пребывающим в Великом княжестве Литовским, адресованное Вам, но отправленное от имени именитого князя и сына Кафолической церкви Константина Вишневецкого, – начал секретарь.

– Кратко, изложи суть происходящего, сын мой, – устало вымолвил апостолик и вяло махнул кистью десницы.

– Святейший государь мой, этот некий человек, написавший письмо, утверждает, что он истинный сын ныне покойного Великого государя Московского Иоанна, спасённый своими сторонниками двенадцать лет назад в городе Угличе. Сейчас он пребывает в Литве…

Внимая словам секретаря, апостолик слегка порозовел. Взгляд его, обращённый на Рангони, стал пристален.

– Как он объясняет своё пребывание в Литве? – с проявившимся интересом спросил апостолик.

– Два с небольшим года назад, до перехода через литовско-русский рубеж, этот молодой человек, с отроческих лет скитался по северным монастырям России. Воспитывался он самыми образованными и опытными дипломатами, вельможами и духовными иерархами. Он посредственно владеет латынью, что видно по его грамматике и ошибкам, но почерк его красив и ровен, что свидетельствует о хорошем образовании и умелой руке, – начал излагать секретарь.

– Чего он просит? – уже с неподдельным интересом, но кратко спросил Климент.

– Он просит духовной поддержки и посильной помощи в деле возвращения ему родительского престола и Русского царства. Обещает, что в случае удачи, он будет способствовать делу миссионерской проповеди кафолического вероучения и строительству кафолических храмов в России, – продолжал Рангони.

– Да, это письмо стоит серьёзного внимания! Не спеши, анализируй и высказывайся, обдумав, – прервал его Климент.

Рангони склонил голову в знак согласия. А святейший папа стал излагать ему ход своих соображений по данному вопросу. Суть их состояла в том, что папе необходимо было точно знать, с кем он будет иметь дело, с проходимцем или с человеком убеждённым. Следуя римским преданиям нельзя было упускать удобного случая для последовательного развития своей политики, независимо от политики и интересов польского короля Сигизмунда. Надо было точно выяснить, что за личность появившийся «претендент». Затем в соответствии с добытыми сведениями вести своё дело, не считаясь с польским королём. Вопрос о водворении в России римского кафоличества – не нов. Он рассчитан на русских Великих князей и царей. Успеха до сих пор не было, хотя Ватикан и продолжал свои старания, последовательно испытывая одного русского монарха за другим. Но ни разу до сего дня ни один апостолик не прибегал к помощи сил, враждебных московскому правительству. Все представители престола святого Петра прямо и правильно начинали свою проповедь с русских монархов. С этой целью миссионеры в сопровождении Зои Палеолог были посланы к государю Иоанну III 130 лет назад. Пол века минуло, как являлся к государю Иоанну IV Антонио Поссевин. С той же целью при царе Феодоре, но гораздо искуснее и серьёзнее, подвязался ещё недавно Комулей. Правда, переговоры с ним вёл главным образом этот изворотливый и хитрый нынешний правитель России Борис Годунов. Папа на несколько секунд замолчал и задумался.

– Да, святейший государь, с Годуновым – этим лисом, общаться на подобные темы вообще бесполезно. Потому подлинное выяснение личности «претендента», необходимо чтобы избежать упрёков со стороны таких псевдо-союзников, как польский король, или со стороны протестантов, – отметил Рангони.

– Да, ежели новоявленный «претендент» – обманщик, то с его помощью престол святого Петра не имеет права осуществить заветную мечту стольких поколений – единения Римской и Восточной Церквей. Мы должны убедиться и уверовать в его правоту. И только убедившись в сем, возложим надежду на смелого человека, домогающегося наследственного престола. Нам нужен истинный царевич, а не случайный проходимец, который мог бы повредить столь важному делу. Обман может открыться, и потому престол святого Петра должен остаться незапятнанным, – рассуждал Климент.

– Святейший государь, я займусь этим вопросом безотлагательно и отправлю к Константину Вишневецкому своего человека, – высказал свои мысли секретарь.

Апостолик согласно кивнул головой и добавил:

– Да, Рангони, позаботься, чтобы письмо это было сохранено[62]! Некоторое время спустя я сам перечту его, – секретарь послушно поклонился.

– Помню, что после смерти польского короля Штефана (Батория) на польский стол литовскими князьями выдвигалась кандидатура юного русского царевича Димитрия. Мы, конечно, не можем содействовать поощрению русской ортодоксальной партии, желавшей сначала царя Феодора, потом Димитрия, тогда ещё ребёнка. Тогда ребёнок был не опасен – но в будущем…! – рассуждал апостолик.

– Государь, ныне ситуация изменилась… Ребёнок вырос, но не стал польско-литовским королём, венчанным по ортодоксальному обряду! – отметил Рангони.

– Вот-вот! События 1591 года очень смутны. У нас пока нет достоверных сведений, кто этот молодой человек. Тут много и «за» и «против» него. Но мы выясним это в ближайшее время. И после того, как убедимся в его истинности, приложим все усилия, чтоб сделать его своим орудием в святом деле, тем более он объявился уже римским неофитом, – продолжал апостолик.

– Думаю, что одного последнего обстоятельства будет не вполне достаточно. Но если к этому условию мы приобщим ещё и женщину римского вероисповедования, то это будет важный шаг к успеху, – с хитрой улыбкой высказал свои соображения Рангони.

– Христианский венец и союз двух любящих сердец – дело угодное Господу и престолу святого Петра, – подвёл черту апостолик.

Секретарь поклонился папе, а Климент мановением руки отпустил его.

* * *

В апреле 1603 года в сёлах и деревнях Русского Нечерноземья нечем было засевать поля. Ни то, что беднота, но даже средние слои населения не могли купить дорогой хлеб. Голодающие начали отлавливать и есть кошек и собак. Затем в пищу пошли: лебеда, трава, липовая и берёзовая кора. В отдельных местах были отмечены случаи людоедства.

Правительство Годунова не жалело средств на борьбу с голодом. В Смоленск было послано единовременно 20 тыс. рублей для раздачи народу. В столице царь велел раздавать нуждающимся ещё большие суммы денег. Кроме того, он организовал общественные работы, чтобы прокормить население. Но денежные раздачи не достигали цели. Деньги теряли цену день ото дня. Между тем слухи о царской милости распространились по стране. Народ толпами хлынул в столицу, отчего голод более усилился. Годунов, пытаясь бороться с хлебной спекуляцией, даже велел казнить нескольких столичных пекарей, мошенничавших при выпечке хлеба.

Однако меры правительства не имели серьёзного успеха. Бояре, скопившие большие запасы зерна, остались глухи к призывам власти, оказать помощь голодающим. Царь Борис не осмелился идти на серьёзный конфликт с богатейшими из своих подданных. Попытки обуздать бешеные спекуляции торговцев также не удались. Царь Борис сохранил поддержку верхушки феодального сословия. Но Годунову не удалось завоевать народные симпатии. А среди основной массы дворян и детей боярских его авторитет стал быстро падать. Социальная опора династии Годунова резко сократилась.

Своеволье помещиков и бояр, спекуляция хлебом, голод ожесточили крестьянство. Годунов проводил денежные и хлебные раздачи только в посадах и городах. Делалось это, прежде всего, чтобы сохранить посады как источник денежных поступлений (налогов) в казну. Сёла и деревни не знали бесплатной раздачи милостыни и хлеба. Российское крестьянство оказалось предоставлено само себе. А ведь крестьяне из года в год кормили государство, оброками наполняли царские житницы. Но голодающие крестьяне если и получали хлеб, то не безвозмездно, а на условиях заёмной кабалы. Обнищавшие и пришлые крестьяне не могли рассчитывать даже на заем и обречены были на мучительную смерть. Даже в дворцовых волостях и вотчине Годуновых дело ограничилось продажей крестьянам «старого» хлеба в долг по кабальным росписям. Дворцовые приказчики доносили в Москву, что многие нуждавшиеся крестьяне пришли в город и «стали по улицам з женами и з детми, голодом и с озноба помирали».

Мор стал повсеместным. По городам и весям звонили погребальные колокола. Смерть косила население по всей стране, но особенно сильно голод ощущался в Центральном Нечерноземье. Покойники лежали вдоль дорог не убранными. В городах их едва успевали вывозить в поле, где закапывали в скудельницы. Только в Москве власти за время голода погребли в трёх больших скудельницах 120 тысяч покойников. Говорили, что в голодные годы «вымерла треть царства Московского».

Сотни и тысячи голодных крестьян, холопов и посадских людей собирались на сходки. Ярость и ненависть к богатым и имущим сплачивали простонародье. Собравшись «за един», брались за оружие. С весны 1603 года по Р. Х. всё чаще на посадских и сельских звонницах били в сполошный колокол. Центральная Россия стала впервые в своей истории ареной широкого повстанческого движения. Запылали купеческие, боярские и помещичьи усадьбы, ворота закромов и амбаров были выломаны. Голодные крестьяне и холопы, взявшись за вилы, секиры и ножи, «грабили» и делили господский хлеб. Помещики и бояре, кто успевал, с семьями бежали в города – под защиту воевод, под защиту оборонительных стен и башен. «Шиши» или «разбои» – так стали именовать повстанцев в документах Разбойного приказа, перекрыли все дороги вокруг Москвы и ближайших к ней городов. В стране начиналась крестьянская война.

Ядром восставших, как правило, становились «боевые холопы». Они являлись значительной частью состава боярских дружин и сотен конного дворянского ополчения. В мирное время боевые холопы, чаще всего, жили в доме или во дворе своего господина и находились на его обеспечении. Если же боевой холоп жил в собственном дворе на селе или в деревне, то и в таком случае он в значительной степени зависел от господина, если часто сопровождал его в боевых походах. Эти боевые слуги хорошо владели оружием, в отличие от крестьян, не имевших военных навыков. В голодные годы бояре и дворяне перестали снабжать продовольствием и кормить боевых холопов. Потому значительная часть их оказалась в рядах восставших. Благодаря им повстанческие отряды смогли вступать в бой и выдерживать значительные и продолжительные боевые столкновения с правительственными войсками. Один из самых крупных отрядов, действовавших к западу от Москвы возглавил некто, по прозвищу Хлопко Косолап.

* * *

В конце апреля князь Константин Вишневецкий пригласил Иваницкого погостить в Сандомире у его друга – воеводы Юрия Мнишка. По словам князя Константина, Мнишек был хорошо наслышан о делах в Брагине, в Остроге, в Гоще и сам лелеял надежду лицезреть и видеть в гостях у себя законного наследника Московского престола.

В Православных странах и землях начались пасхальные дни. В начале мая 1603 года Иваницкий и его содруги прибыли в Сандомир. Воевода, а это был убелённый сединами, родовитый шляхтич, которому уже минуло за пятьдесят, принял гостей очень дружелюбно, с большим вниманием и интересом к ним, но всё ж осторожно.

Он разместил приезжих на постоялом дворе близ своего дома в Сандомире и каждый день приглашал их к себе под разными предлогами. Обедали они прочти каждый день в доме воеводы. За столом, как правило, собирались впятером: сам Мнишек, князь Константин, Иваницкий, Отрепьев и Повадин. Семья воеводы жила в загородной усадьбе и пока не торопилась приезжать в город. Обед длился часами. Подавались редкие старые вина, жареная дичь, соленья, супы, свежая, молодая зелень. Под завершенье трапезы – восточные сладости, взвары, сухофрукты. Бесконечные беседы о разных вероучениях велись во время этих обедов.

Опытный в светских делах и интригах, Мнишек был немногословен и воздержан во всём и предпочитал более задавать вопросы и выслушивать собеседника, чем высказывать своё мнение. Как и многие представители его сословия, Мнишек находился в оппозиции королю Сигизмунду и поддерживал связь с её лидерами, тайно готовившими восстание (рокошь) против «шведского сына». Первоначально все разговоры с Иваницким, Отрепьевым и Повадиным велись вокруг отношения новых гостей к Сигизмунду. Мнишек как бы выяснял, не являются ли его новые гости сторонниками короля или, не дай Боже, его тайными соглядатаями. Когда же он убедился, что гости совершенно далеки от этого, то успокоился.

Пришло лето. Наконец гости узнали, что из загородного поместья возвратилась и семья воеводы. Правда в тот день жена и дети к столу не выходили. Но как раз, когда обед заканчивался, один из слуг, сопровождавших семью воеводы, зачем-то заглянул в трапезную палату и застыл от изумления. И тут случилось нежданное…

Слуга смело, без спроса, вошёл в трапезную, пал на колени пред Иваницким, простёр руки и с трепетом запричитал:

– Государь мой, Димитрий, погляди на меня, холопа твоего! Ты ли, государь, воистину здесь, среди нас?

Расстрига поднялся со стула. Посмотрел в глаза коленопреклоненному слуге и с болью в голосе спросил:

– Кто ты, раб Божий? Откуда знаешь и когда встречал меня?

Слуга подполз к Расстриге, обнял его колени и со слезами на глазах отвечал:

– Государь мой, яз – слуга твой – Власька Меншиков! Двунадесять лет тому назад оставил тя, не простившись, в Чирцовой пустыни на Мезенском лукоморье у моря Дышащаго. Из Углича привезли мы тя тогда в обитель вместе с Юркой Петровым Огурцом и Васькой Недорезом.

Расстрига внимательно всмотрелся в лицо Власия, а на его лице появилась улыбка. Он явно узнал слугу.

– Встань с колен, раб Божий. Се яз есть пред тобою. Как же ты оставил Чирцову пустынь, не простившись со мною? Ведь ты ж подвизался в спасении моём?

– Так уж благословили меня, государь мой. И не токмо тя, государь, но и родную землю оставил. Иначе закончить бы мне, да и Юрью и Ваське жизнь на дыбе, или под секирой. Васька у Чирцовой пустыни ушёл. А мы с Огурцом – на другой день. Яз – в Литву, государь, к Вишневецким. Их указал мне, и письмецо передал князю Адаму дядя твой Афонасий Нагой. Царство ему небесное! – молвил слуга, поднимаясь с колен, вытирая слёзы и крестясь.

– Как, уже ль помер дядя Афонасий?

– Помер, государь. Из Чирцовой пустыни перебрался в Сийскую обитель и там от помер. Уже два года, как отошёл в мир иной. Отписали мне о том монаси Сийския, – отвечал слуга.

– А что Вася Недорезов, а и содруг твой Юрий Огурцов? Живы ль?

– Живы оне, государь. Васька Недорезов по сей день в полунощных землях скрывается, прихода твоего дожидаясь, то доподлинно известно. А Юрка Петров Огурец, будучи грамоте обучен, прилепился того ж лета к первому дьяку Щелкалову и несколько годов при оном служил. А как приишло время и ён в Литву подалси. Таперь же у самого канцлера Льва Сапеги в услужении. А яз уж потом от князя Адама Вишневецкого с князем Константином перебрался сюды – в Сандомир. А исчо с Москвы год тому бежали в Литву дети боярские Хрипуновы, что в услужении у Романовых-Юрьевых были. Спасли ся от аспида-василиска Годунова! Таперь и оне здесь. Слава Господу! – радостно рассказывал Власий.

– Господь наш Исус Христос сберёг праведных слуг заступничеством своим, – творя крестное знамение, вымолвил Расстрига дрожащими устами и со слезами на глазах.

– Се достойно удивления, как эти русские встречаются, узнают друг друга и радуются своим землякам, – тихо по-польски шептал князю Вишневецкому на ухо Мнишек.

– Таково свойство большинства московитов, – согласно кивая головой, также тихо по-польски отвечал князь.

– Завтра же приведи ко мне Хрипуновых, хочу повидать, порасспросити и проведати про нужды их, – повелительно молвил Иваницкий.

Меншиков покорно и радостно поклонился Расстриге.

* * *

Весёлая ассамблея развернулась на следующий день в доме Мнишков. Иваницкий не ожидал, что увидит столь красивую молодую женщину так близко – рядом с собой. Первоначально хмель не позволил ему хорошо рассмотреть её. Однако он сразу заметил эту молодую «паночку». Она чем-то выделялась, хотя и была довольно далеко от него – среди молодых дам в другом конце палаты. Гости же пили вино, которое слуги разносили и наливали по бокалам, угощались фруктами, стоявшими на столиках у стен. Но потом под сводами палаты вдруг закружилась и разлилась весёлая музыка. Играли четверо музыкантов. Рожок, волынка, флейта и скрипка запели в унисон. Хорошо одетые молодые люди – «панычи» стали приглашать нарядных «паночек», кланяясь им, беря их за кисть руки и становясь с ними в круг.

Иваницкий уже успел познакомиться с нравами литовско-польского шляхетства и понял, что начинаются танцы. Стоя немного в стороне, он беседовал с Отрепьевым и с князем Константином Вишневецким. Тут та самая молодая дама, ранее особо замеченная им, направилась в их сторону. Отрепьев, стоявший рядом, смерил девушку глазами, с прищуром оценивая её великолепную фигуру и кланяясь ей. Но та, обойдя Отрепьева и Вишневецкого, направилась прямо к Иваницкому. Протянув с поклоном левую руку, она взяла его за запястье правой. Он невольно поклонился ей. Тем временем круг танцующих тронулся и поплыл посолонь. Иваницкий посмотрел ей в глаза. Она не отвела их, и они поплыли в общем хороводе танцующих, слегка притопывая стопами по каменному полу гостиной палаты. Он перехватил её левую руку своей правой и взял её за кисть, ощутив всем своим существом её амбре, почувствовав её душистую, влажную ладонь и её пальцы.

В танце он рассмотрел её лицо. Большой разрез глаз, долгий тонкий нос, выразительные, чуть припухлые уста, роскошные тёмно-русые волосы, красиво убранные в высокую причёску, волновали его. Но её большая грудь, скрытая платьем, возбуждала более всего. В первый раз в своей жизни молодой человек вдруг почувствовал страстное и безумное желание овладеть женщиной. В нём проснулся мужчина.

– Как зовут тя, благородная паночка? – спросил Иваницкий, кружа её в танце.

– Марина! – отвечала та, улыбаясь.

– Отчего не вызнаеши, яко звати меня? – вновь поинтересовался он минут через пять.

– Усем звестно, шо ты – Димитрий Иваны́цкий, сиречь сын Велыкого государя Московского Иоанна, – весело играя очами, отвечала она.

Он загадочно улыбнулся и склонил голову. Они долго танцевали потом, не отпуская друг друга весь вечер, разговаривали, шутили, смеялись. В перерывах, когда становилось жарко, пили прохладное красное вино. Лёгкий хмель волновал сердце, слегка туманил голову и от того обоим становилось ещё веселее и приятнее друг с другом. Только под конец ассамблеи Иваницкий вспомнил, что даже не спросил, кто она.

– Кто ты, Марина? Какого роду и звания твои отец и мать? – наконец решился узнать он.

– Я принадлежу древнему и знатному шляхетскому роду Мнишков. А отец мий – воевода Сандомирский Юрий Мнишек, – с улыбкой отвечала паночка обескураженному молодому человеку.

Тем временем Сандомирский воевода, попивая вино из большого хрустального бокала, в окружении своей супруги, слуг и друзей со вниманием следил за тем, что происходит между молодыми людьми.

* * *

С той памятной ассамблеи Иваницкий потерял покой. Они встречались ещё несколько раз, и каждая встреча была желанной, особой, неповторимой для обоих. Марина постоянно улыбалась Иваницкому и загадочно смотрела ему в глаза. Он в смущении опускал очи и чувствовал, как в его груди сумасшедше колотится сердце. Она часто протягивала ему свою руку, что было непривычно для него, ибо в России девы и жены не смели первыми подать руки мужчине. Она же брала его длань своими пальцами и вела за собой. Он послушно следовал за ней и трепетал от её прикосновений. Они гуляли в саду и в парке близ воеводского дома и подолгу беседовали. Марина расспрашивала его о жизни в России, он охотно рассказывал. О её прошлом он почти ничего не узнавал, да и не хотел знать. Он жил настоящим, мечтал о завтрашнем дне и чувствовал, что его будущее вершится сегодня, и будет связано с этой женщиной.

* * *

В своём новом загородном дворце близ Варшавы – новой столицы Речи Посполитой король Сигизмунд III Ваза созвал Совет. Был приглашён и литовский канцлер Лев Сапега.

– Я вполне убеждён, и тому достаточно свидетельств, ваше величество, что сей «претендент» на Московский престол никакой не самозванец, а доподлинный царевич – сын государя Иоанна IV, – по просьбе короля излагал свои соображения канцлер.

– Ну, а если великий канцлер всё ж ошибается относительно «претендента» и тот является самозванцем, так ли важно это для королевства, государь? – лукаво задал вопрос граф Замойский.

– Думаю, нам вообще не стоит заострять своё внимание на достоверности личности этого человека. Самозванец он или нет, не важно, – поглаживая клинообразную бородку, промолвил король. – Важнее другое! Его свели с Сандомирским воеводой. А Мнишек, насколько я знаю, является скрытым приверженцем готовящегося заговора и «рокоша»[63] шляхты в южных и восточных воеводствах нашего королевства. Мне известно, что готовится рокошь и рокошанская шляхта резко настроена против нас.

– Государь, я считаю, мы должны поступать предельно честно, если хотим рассчитывать на человека, предъявившего права на Московский престол. Иначе, если вскроется подмена, и произойдёт переворот, нас ждёт война с Москвой. А нашему, уставшему от войн королевству, совсем не нужна война с двумя серьёзными врагами – на севере и на востоке, – с удивлением пожав плечами, промолвил Литовский канцлер.

Он явно намекал на то, что с 1600 года король с перерывами вёл военные действия против Швеции, стремясь вернуть себе шведский престол, которого был лишён восставшей против него шведской знатью.

– Однако наши успехи явлены в победном сражении под Кокенгаузеном в позапрошлом году (1601 год). В этой войне с изменниками и протестантами, захватившими власть в Швеции и лишившими нас престола, сам Господь оказывает нам помощь и поддержку, – с высокомерной улыбкой отвечал Сигизмунд канцлеру. – Проблема, как я думаю, заключается, прежде всего, в том, стоит ли нам поддерживать Сандомирского воеводу Мнишка и этого «претендента». Что делать с ними? – продолжал король, спрашивая окружающих.

– Государь, есть слух, что сам апостолик заинтересован в вопросе о появившемся «претенденте» и наследнике Московского престола, – подметил Замойский.

– Позиция Климента Алдобрандини по этому вопросу не устраивает нас и, думаю, не во благо интересам нашего королевства. Я хорошо знаю этих московитов. Мы вряд ли сможем перехитрить и подчинить, таким образом, нашим интересам Россию. Даже путём церковной унии! А именно на унию и рассчитывает наместник престола святого Петра. Да, и сама уния с русскими церковными ортодоксами нас не устроит. Другое дело – загнать московитов в угол, силой навязать им наши условия игры. И в этом вопросе мы найдем себе достойных союзников, – рассуждал Сигизмунд.

– Но выступит ли нашим союзником в этом вопросе кесарь Священной Римской империи, ваше величество[64]? Ведь всем известно, что в своей внешней политике кесарь проводит по отношению к Москве собственный политический курс. У Вены с Москвой есть свои интересы, и это, прежде всего, касается отношений с Оттоманской Портой, – вновь задал вопрос и изложил свою позицию граф Замойский.

– Это серьёзное дело, над которым ещё предстоит поразмыслить и предложить Вене наши условия, – обдумывая что-то, промолвил Сигизмунд. – Но важнее всего нынче решить проблему, которую породили эти смутьяны – Зебжидовский, Гербурт, и виночерпий Литвы Януш Радзивилл[65]. И без того мало нам смутьянов в Швеции!

– Государь, а не будет ли правильно в данной ситуации свести и ознакомить «претендента» с вождями рокошан. Ведь они найдут много общего. И если рокошане убедят «претендента» и окажут ему посильную помощь, то это в значительной степени облегчит наше положение и создаст угрозу Москве. Хотя с московитами у нас уже заключено двадцатилетнее перемирие, – предложил граф Замойский.

– Что ж, пожалуй, это – выход для пара, накопившегося в кипящем котле нашего Варшавского правительства. Но не «хотя», как вы изволили выразиться граф, а «тем более». Потому, что если «претендент» и рокошане выступят совместно против Москвы и кесаря Бориса, мы тот час объявим в Москве, что это произошло без нашего ведома. Мы подчеркнём, что это произошло без какого-либо участия с нашей стороны. Это – смутьяны, которые выступили против своих законных государей. А в Москве за рокошь сажают на кол, и ссекают головы! Это вам ни Литва и Польша, ни Краков и Варшава! – промолвил король и благодарно взглянул на Замойского.

– Великолепно придумано, государь! Только кто возьмёт на себя такую роль и подвигнет рокошан на сближение с «претендентом»? Хитрый и скрытный Сандомирский воевода сразу заподозрит подвох, – вновь поставил вопрос Замойский.

– Пусть великий Литовский канцлер посодействует в этом, убедит и подтолкнёт Сандомирского воеводу к этому шагу. Нам нужно свести вождей рокошан с «претендентом» на Московский престол и поскорее избавиться от них и от него – направить их в поход на Россию. Тем более, и для него, и для них это – возможность реализовать свои замыслы! – подвёл итог Сигизмунд.

– Итак, государь, с вашего позволения я посещу Сандомир. Там я познакомлюсь с «претендентом» и буду содействовать его сближению с Зебжидовским. Ну, а для выяснения подлинности его происхождения у меня есть неопровержимые свидетельства, – с поклоном произнёс канцлер.

Сигизмунд поморщился, но всё же согласно склонил голову на предложение канцлера.

– Езжайте, канцлер. Да благословит Вас Господь. Решайте эту проблему, как угодно. Хотя последнее, из предложенного, для нас какого-либо положительного значения не имеет, – вежливо, но надменно произнёс Сигизмунд. – Скорее наоборот, – уже негромко, под нос себе, добавил он. – Впрочем, я намерен скоро побывать в Кракове и возможно сам встречусь с «претендентом», – добавил Сигизмунд уже довольно громко, так, чтобы канцлер услышал его.

* * *

Марина снилась Расстриге каждую ночь, являлась ему во сне полунагая и звала к себе, обвивая его своими руками и густыми, чёрными волосами. Он понимал, что полностью отдался её чарам, что она словно ведьма уже овладела его душой и телом. Он был не способен, да и не хотел сопротивляться этому колдовству.

Измученный ночными видениями, страдая от неутолённой страсти, молодой человек исповедовался Повадину, на что тот призвал его к усиленной молитве. Иеромонах напомнил неопытному в любви Иваницкому, что дело сие, по его мнению, «без ворожбы не обошлось». Кроме того, Расстриге не стоило забывать, что Марина Мнишек была латинянка, а он оставался православным. И что только через обращение её в православие был возможен их союз. Молодой человек соглашался, кивал головой, но на этом всё и заканчивалось. Он продолжал бредить Мариной и даже завязал с ней тайную переписку.

Марина сама написала Иваницкому и призналась в том, что хочет встретиться с ним наедине в известном ей месте близ Сандомира. Расстрига вострепетал и, скрыв письмо от своих сотоварищей, стал лихорадочно собираться в дорогу. Марина назначила ему встречу близ Сандомира в придорожном постоялом дворе, что на Мелецкой дороге за Вислой.

Они встретились там дождливым июльским вечером, выпили дорогого доброго вина и поднялись из корчмы на верха – в покои постоялого двора. Там молодые люди затворились и кинулись в объятия друг друга…

С того дня жизнь Иваницкого изменилась. Сумасшествие влюблённости продолжалось недели две или немногим более. Молодые люди забыли, кто они и откуда, что им надлежало делать и как вести себя. Состояние непреходящего счастья проникло, объяло их души и не отпускало из своих иллюзорных объятий. Им казалось, что отныне их любовное блаженство будет продолжаться вечно…

Порой, забыв о молитве или о еде, Иваницкий вдруг седлал свою лошадь и, не сказав никому не слова, улетал верхом на пол дня, а то и более. Это вызывало беспокойство и недоумение его соратников. Повадин, лучше других, замечал и понимал, как изменился его друг, что неладное происходит с ним, поделился этим с Отрепьевым. Тот также заметил, что Иваницкий изменился; стал не в меру беспечен, неосторожен, весел и забывчив. Оба они пытались «отговорить», «наставить», «предостеречь», «пробудить», словно спящего наяву, молодого человека. Но все их призывы и откровения Расстрига воспринимал с блаженной улыбкой и лёгкими насмешками, де, не о чём и говорить, всё хорошо, де, так тому и дóлжно быти…

Но для любящих сердец вскоре наступило холодное отрезвление. В конце июля князь Адам письмом вызвал Иваницкого к себе в Брагин.

* * *

Царь Борис поручил борьбу с повстанцами окольничему Ивану Бутурлину. Тот был одним из лучших воевод периода Ливонской войны и руководил Разбойным приказом. Бутурлин начал сбор войск и формирование отрядов для подавления восстания. Ему пришлось посылать войска в те уезды, где повстанческие отряды действовали наиболее активно, громя усадьбы бояр, помещиков и купцов. Наиболее ярко повстанцы показали себя в Коломенском (город Коломна), Волоколамском, Можайском Вяземском, Медынском, Ржевском уездах. Казалось, что охваченные восстанием территории окружали Москву со всех сторон. Наконец, «разбои» и «шиши» соединились и появились в непосредственной близости от самой столицы.

Уже с мая 1603 года москвичи стали свидетелями военных приготовлений, которые проводились лишь десять – пятнадцать лет назад. Можно было подумать, что городу вновь угрожает нахождение крымских татар. Царь Борис велел разделить столицу на несколько «концов» (секторов), поручив их оборону пяти боярам и семи окольничим. Всё лето Москва ожидала нападения. Отряды восставших стояли несколькими станами западнее столицы и выжидали, словно готовясь к нападению.

Наконец 16 августа царь Борис издал указ, предоставлявший «вольную» всем кабальным холопам, которым господа отказали в пропитании в годы голода. Правительство прибегло к последнему шагу и одновременно ловкому ходу, чтобы заставить восставших сложить оружие. Власти настойчиво звали холопов в Москву, где они могли бы получить «отпускные» в приказе Холопьего суда. Приказ принимал заявления холопов на веру в тех случаях, «когда государей их на Москве нет». Этим актом правительство в первую очередь апеллировало к боевым холопам. Часть холопов, сложив оружие, явилась в Москву, и воспользовалась указом. Однако время было упущено. Мало того, это мероприятие вызвало значительное недовольство Годуновым у дворян и детей боярских.

* * *

Новым Александрийским патриархом был избран Кирилл Лукарис. Он внимательно следил за ходом дел в Литве и Польше, следил за тем, что происходит с Иваницким, не выпуская его из виду. Известия из Литвы от князя Адама беспокоили его сильнее всего. Он поторопился отправить посольство к царю Борису, дабы предупредить вмешательство Рима в столь важное дело.

В августе 1603 года черниговские воеводы известили царя Бориса о прибытии по киевской дороге на рубеж «пришельцев греческих». То были греческие старцы из Иерусалима и из других святых мест: архимандрит Феофан, с ним келарь Иоаким и два диакона из храма Живоносного Гроба. Они ехали бить челом о милостыни и везли с собой в благословение государю от Святого Гроба камень мраморный, высеченный из Гроба, старым патриархом. Архимандрит вёз с собой ещё много разных подарков и реликвий Святой Земли, в том числе свечи и масло от Живоносного Гроба, Моисеево чёрное древо и грамоту от патриарха Софрония. Одновременно со старцами из Иерусалима на рубеж прибыли греки из Адрианопольского монастыря, митрополит Симеон из Цареградского Преображенского монастыря, старцы Святой Горы Афона из монастыря святого Симеона Столпника.

Черниговские воеводы задержали греческие посольства на рубеже, дали знать о том в Москву, а сами стали расспрашивать приезжих, что делается за рубежом. По их «сказкам» архимандрит Феофан при расспросе поведал, что у турецкого султана с кесарем римским неладно, «не мирно». А от князя Острожского, Василия слышали они, что король Польский и Литовский в Кракове, и при нём большое собрание людей. Мимо же Острога проезжал князь Адам Вишневецкий в свою вотчину, а «с ним был тот вор, который назвался царевичем». Они же вместе поехали к королю. Про казаков же и крымских ратных людей послы ничего не слышали. У князя же Вишневецкого в вотчине доселе живёт архиепископ Критский, которого тот весьма жалует, потому, что он ему отец духовный.

По царскому указу «пришельцы греческие» были задержаны в Чернигове под предлогом опасения морового поветрия. Но посольству выдали «добротные корма» (продовольствие и фураж). Воеводам же было наказано, чтобы пришельцев греческих «расспросили накрепко», через какие земли шли посылы и где встречали они мор и поветрие.

* * *

В августе в Самборе состоялась встреча Иваницкого и Вишневецкого с канцлером Львом Сапегой. Когда уже два виднейших магната Великого княжества Литовского – Вишневецкий и Сапега по древнему обычаю обнялись и расцеловались троекратно, когда уже шляхтичи из их окружения обменялись приветствиями и поклонами, тогда лишь из свиты великого канцлера вышел немолодой усатый служка в короткополом кафтане и, поклонившись в землю только Иваницкому, торжественно молвил:

– Дозволь, государь наш и Великий князь, слово молвити приветственное, здравственное!?

Шляхтичи из окружения Вишневецкого почтительно расступились при этих словах. Близ Иваницкого остались лишь Отрепьев и Повадин.

– Молви, раб Божий, – с долей смущения отвечал Иваницкий.

– Здрав буди, государь наш и Великий князь Димитрий Иоаннович! Помнишь ли, государь меня, холопа и слугу твоего? Служил тобе аз, егда везли мы тя – отрока в Чирцову пустынь на берег моря Белого. А потом уж служил при особе, первого дьяка государева Андрея Щелкалова – в монашестве старца Феодосия. И сопровождал аз старца и тобя государь в Новгород и во Псковскую землю. Правда, юн ты был тогда, да и на мне сряда была другая, да и при бороде был аз. А зовут меня Гюргий сын Петров, Огурцов – с улыбкой молвил служка.

На какое-то время Иваницкий напряжённо замирает. Он внимательно смотрит на обратившегося к нему человека и молчит. Пред его внутренним взором всплывают давно забытые образы людей, окружавших его в детские и отроческие годы. А из туманного отрочества, укрытого паволокой сказочного забытья памяти, является: Новгород, Торговая сторона, старец Феодосий и он – отрок ведут беседу. И вдруг в его памяти звучат слова:

«– Буде тогда моя воля, простил бы Новгород и помиловал!

– Доброе у тебя сердечко, государь наш, будешь царём русским, запомнит тебя народ православный! – молвит, улыбаясь, служка из окружения старца».

Иваницкий негромко повторяет эти слова вслух. А Петров, улыбается и кивает головой.

– Помню тебя, Юрий Петров! Молвил ты тогда в Новгороде Великом, что доброе сердце у меня, – радостно произносит Расстрига.

– Воистину, государь наш Димитрий, то было мною сказано! – падая ниц на колени, воскликнул Петров Огурец.

Паны и шляхта, окружавшие Иваницкого и его людей, почтительно склонились, обнажая головы. Даже великий канцлер и князь Адам сняли шапки и поклонились в пояс молодому человеку.

После приветствий и поклонов все двинулись в трапезную палату. Тут в сопровождении Иваницкого оказался и Меншиков, который обнялся и расцеловался с Петровым. Иваницкий уже не отпускал этих двух своих давних знакомых от себя. Они вспоминали то время, как вместе двенадцать лет назад добирались в полунощные земли на берега Белого моря. Потом Петров рассказывал, как старец Феодосий путешествовал со отроком в Новгород и во Псков. Из Пскова по благословению старца Феодосия был он послан с письмом к Льву Сапеге. Прибыв в Литву, Петров передал письмо и так и остался там, служить новому господину. Но и на то было дано благословение старца Феодосия.

Тем временем в трапезной начались переговоры между князем Вишневецким и канцлером Сапегой. Суть переговоров состояла в том, что Сапега убеждал князя в необходимости свести и познакомить Иваницкого с вождями рокошан. Предложение это первоначально вызвало большие сомнения у князя Адама. Но великий канцлер убеждал и настаивал, что сделать это надо. Вреда от союза Иваницкого с рокошанской шляхтой не будет. В случае похода на Москву, а такое исключать было нельзя, шляхта Юго-Восточной Польши и Литвы окажет военную поддержку «претенденту» на Московский стол и пополнит его войско гусарской и латной кавалерией. А сие важно, ибо войско это, в большинстве своём, будет состоять из лёгкой казачьей конницы и пехоты. Переговоры же следует начать с Сандомирским воеводой Юрием Мнишком. Тот-то уж всё устроит, если убедить его и подойти к решению вопроса осторожно, с умом. Эти доводы убедили князя Вишневецкого, и он дал добро на поездку Иваницкого к Мнишку.

Сапега и Иваницкий добрались до Сандомира в один из ещё тёплых сентябрьских вечеров. По приезде гостей разместили в воеводском доме. На следующий день на торжественном приёме Иваницкий встретился с Мариной. Он встал пред ней на одно колено, и поцеловал кисть её руки, чем прилюдно дал понять, что она его избранница. Следом он при всех просил руки Марины у её отца. Тот не отказал молодому человеку, но велел и не торопить события. После этого молодые люди стали встречаться официально. А великий канцлер начал конфиденциальные переговоры с воеводой Юрием Мнишком о встрече с вождями рокошан.

* * *

Переговоры между Львом Сапегой и Юрием Мнишком закончились успешно для первого. Воевода согласился исполнить просьбу канцлера. Мало того, Сапега и Константин Вишневецкий писали в Рим самому апостолику, и папа Климент благословил переговоры с рокошанами.

Иваницкий простился с Мариной в начале ноября и вместе с Юрием Мнишком и Вишневецким тронулся в Гощу, где была назначена встреча. В Гощу добрались к середине ноября. Туда же приехали вожди рокошанского движения. Встреча с рокошанами произошла в небольшой часовне Гощинского замка. С одной стороны, там присутствовали: Иваницкий, Отрепьев, Повадин, воевода Мнишек и князь Константин Вишневецкий, с другой: пан Николай Зебжидовский, пан Ян Щасный Гербурт, пан Станислав Стадницкий и виночерпий Литвы Януш Радзивилл. Ещё одной группой, участвующей в этих переговорах, был ряд духовных лиц из окружения Цареградского патриарха Рафаила, тайно возглавляемых митрополитом Дионисием Палеологусом.

Николай Зебжидовский изложил Иваницкому и Вишневецкому свои требования, которые намеревался затем предъявить королю. Он требовал подтверждения прав широких слоёв шляхты, религиозной терпимости, отмены Брестской унии 1596 года, проведения политики разрыва с Габсбургами и восстановления национальных интересов поляков и литовцев. Иваницкий и Вишневецкий признали законными эти требования и выразили готовность подписаться под ними.

Следом переговоры перешли на тему о возможном походе на Москву. Рокошане внимательно выслушали соображения Иваницкого и Вишневецкого по этому поводу и обещали поддержку Иваницкому. По мнению Зебжидовского и Гербута добровольно под знамена Иваницкого могли встать не менее полутора – двух тысяч конных латных шляхтичей. Пан Януш Радзивилл добавил, что сам приведёт в помощь Иваницкому тысячу латных литовских шляхтичей. В случае удачного завершения похода Иваницкий должен был выплатить шляхте хорошее жалованье. Ну а после венчания в Москве, в случае открытого вооружённого выступления против короля Сигизмунда III Вазы, Иваницкий обещал рокошанам военную помощь. Мало того, Иваницкий уверил рокошан в том, что окажет поддержку в выборе нового короля, угодного им. Правда, оговорено было и то, что кандидатом на королевский трон будет выбран тот, кто склонен поддерживать союз и дружбу с Россией.

Ещё одним важным вопросом, поднятым на том совещании, был вопрос, означенный Иваницким и представителями Цареградского патриархата. Он касался организации похода против османов и возвращения Константинополя в лоно христианских столиц Европы. После долгого обсуждения сроков рокошанские лидеры дали своё согласие на участие в этом священном деле. Самым весомым и убедительным оказалось то, что непосредственное участие в сём начинании намеревался принять участие сам французский монарх Генрих IV Бурбон.

Стороны составили письменный договор и скрепили его своими подписями. Первым под этим документом подписался Сандомирский воевода Юрий Мнишек.

* * *

По «сказкам» московской сторожи в отряде Хлопка было около 600 боевых холопов. По приказу Ивана Бутурлина 9 сентября окольничий Иван Басманов, охранявший порядок на Арбате и подступы к нему в «Скородоме», выступил в западном направлении в поход против «разбоев». Окольничий возглавил сотню лучших верховых стрельцов, а также сотню детей боярских и дворян.

15 сентября недалеко от села Большие Вязёмы навстречу Басманову вышел отряд «шишей»-пешцев человек сто с секирами и пиками, сделанными из кос, с рогатинами, цепами и кистенями. Воевода бросил «в напуск» на шишей конных детей боярских. Схватка была жестокой и кровопролитной, но дети боярские опрокинули разбоев. Басманов погнался за отступавшими. Дворянская конница гнала и секла пеших простолюдинов. Кто-то из повстанцев отчаянно сопротивлялся, выставляя страшное оружие перед всадниками и мордами их коней. И тогда дети боярские и дворяне брались за луки и пищали-ручницы, окружали сопротивлявшихся шишей, били их пулями и стрелами. Воевода Басманов что-то кричал во всё горло, пытаясь удержать стремительный напор своей конницы. Но его верховые неслись вдоль дороги в ту сторону, куда бежали шишы. Там-то и произошло непредвиденное. Когда основная масса дворянской конницы влетела в лощину, раздались ружейные залпы, конское ржание и крики. Случилось то, чего более всего боялся воевода – его дворянская конница попала в засаду. Теперь уже пешие холопы валили с коней и били детей боярских и дворян выстрелами пищалей, стрелами, шестопёрами, цепами, сажали их на копья и рогатины, гвоздили по головам, плечам и спинам дубьём и палицами. Басманов тронул коня в самую гущу боя, развернувшегося в лощине. Но как только он достиг орешника, пуля в лицо выбила его из седла.

Через четверть часа шишы-холопы пересилили верховых дворян. Израненные, окровавленные дети боярские и дворяне быстро оставляли лощину. И тут, стрелецкий голова ввёл в бой конных стрельцов. Те дружно выпалили по лощине и показавшимся из неё холопам. Завязалась перестрелка, в которой верх одержали стрельцы. Раненый Хлопко Косолап был взят в плен. Участь его разделили более ста раненных разбоев. На поле боя осталось ещё около ста пятидесяти убитых. Среди них был сам Басманов и около восьмидесяти человек из его отряда. Разбои, оставшиеся в живых, отступили и, по слухам, подались «в южные укрáинные земли» – в Северскую и в Комарицкую волости.

По указу царя Бориса было проведено тщательное расследование обстоятельств восстания, поскольку среди восставших находились слуги опальных бояр. Пленённый Хлопко был казнён через повешение.

* * *

В сентябре 190… года в Фонтанном доме Шереметевых в Петербурге за чашкой чая продолжался разговор двух уже известных персон…

– Ваше сиятельство, все-таки, что же происходило в церковной жизни на юге Великого княжества Литовско-Русского в конце XVI – начале XVII века? – поинтересовалась собеседница.

– Ох-ох… Если бы можно было так, детально и, главное, документально обосновано судить об этом… В то время реальной силой, поддерживающей там православие, было Львовское Успенское братство, в которое входили и Вишневецкие, Могилы, и князья Волошские… Кстати, князь Михаил Волошский в 1599 году в рядах запорожцев выступал против поляков. Тем более показательным является такой факт: в Синодик Сийского монастыря вписано имя этого князя, – стал разъяснять Шереметев со всё возрастающим интересом.

– Но скажите, граф, ведь, если этот человек был настолько близок людям, предпочитающим православие, откуда же тогда у него «польские связи»? – поинтересовалась собеседница.

– Да, до 1601 года не было никаких «римских заигрываний». Но в начале этого года «провалилось» посольство Льва Сапеги, а затем опала постигла Романовых, за ними и Богдана Бельского… Таким образом, для возрождения задуманного плана понадобился союз с Римом.

– И каков же был этот союз? – спросила дама.

– Политика Рима была неустойчивой. Там не всегда и не вполне доверяли Расстриге. К тому же, не все в Ватикане внимательно следили за событиями, последовавшими за смертью Стефана Батория.

– А он, то есть, Расстрига? – осторожно спросила собеседница.

– Он?.. Он гнулся во все стороны, гнулся почти до туфель папских, но не произносил решительных слов с обещаниями, – пояснил Шереметев.

– Сергей Дмитриевич, должна признаться, что плохо знаю историю Польши и ее внутренние проблемы. Что там происходило в самом начале XVII века?

– Официальное название государства в это время – Речь Посполитая. А в начале XVII века начался Рокош – официальное восстание против короля, на которое имела право шляхта во имя своих прав и свобод. Наиболее крупным был Сандоримский Рокош, который в 1606 году пошел на убыль.

– Как много аспектов открывается при прочтении только одной страницы этой истории, – молвила дама.

– В ответ на это позвольте привести Вам мнение профессора Коржениовского, директора Ягеллонской библиотеки в Кракове, который письмом от 28 ноября 1907 года сообщал мне следующее: «…все изучающие и готовые подойти к разоблачению истины, внезапно натыкаются на какое-то особое препятствие, которое, может быть, понять, возможно, но преодолеть – нет».

* * *

Последний раз Расстрига появился в Сандомире весной 1604 года. 24 апреля Иваницкий отправил папе Клименту новое письмо, где просил апостолика о помощи и о благословении его польским сподвижникам, ибо готовился к походу в Россию. Папа в ответном письме обещал следить за ходом событий и в силу возможностей помогать Димитрию.

В его отношениях с Мариной наступило время спокойного и уверенного продвижения к свадьбе. Конечно, они иногда исчезали из дома на несколько часов незаметно для других и возвращались счастливые, и довольные друг другом. Но большую часть времени они всё ж были на виду. Он – как признанный жених, она – как законная невеста. Но знатная панночка чувствовала и знала, что ей вскоре придётся расставаться с желанным ей человеком и женихом. В мае Марина пригласила в дом известного в Польше живописца и заказала ему два портрета – свой и жениха. Художник выполнил заказ дочери Сандомирского воеводы. Портреты были исполнены с глубоким чувством и большим мастерством.

Марина была изображена в роскошном, но строгом серебристом платье с большим «жабо-тарелкой». На голове у неё женское украшение – зубчатый венец с драгоценными камнями. Мастер великолепно передал её тонкие черты лица: высокий умный лоб, припухлые сжатые губы, внимательные карие глаза, долгий прямой нос, свидетельствовавший о природном уме, хитрости и даже коварстве.

Парным к портрету Марины является поколенный портрет Иваницкого, который удался мастеру особенно хорошо. Молодой человек изображён здесь в рыцарских «максимилиановых» доспехах. На его плечах и торсе – кираса, правая рука покоится на царском венце, устроенном на столике. В позе молодого человека чувствуются величие и спокойствие. Мастер неподражаемо и реалистично передал его образ. Особенно выразительно написаны глаза. Взгляд Иваницкого проникновенен. Это – взгляд решительного, храброго, умного, самоотверженного человека, способного на великие деяния. Одновременно в них читаются осознание своего предназначения и покорность судьбе. Лик молодого человека бесконечно благороден, но потемнён трагической сенью. Такой образ мог создать лишь талантливый живописец. К сожалению, имя этого мастера осталось неизвестным. А его работа – единственный подлинный портрет самой таинственной личности России XVII века[66], человека которому предстояло лишь ненадолго занять престол русских монархов. Слева вверху на портрете латинскими буквами сделана надпись: «Demetrius Imperator Moscovia…(Димитрий Император Московский)». Остальной текст посвящён Марине Мнишек.

* * *

Любопытна трактовка происхождения портрета (портретов) Расстриги, приведённая одним из отечественных авторов А. Широкорадом, заметившим серьёзные расхождения во внешности изображённых на двух известных портретах. Был ли здесь изображён один человек, или две похожих, но разных персоны, с которых писали эти портреты в (1603) 1604–1605 годах?

«После аудиенции с королём самозванец заказал себе парадный портрет. Подпись к портрету гласила: „Дмитрий Иванович, Великий князь Московии, 1604 г. В возрасте своем 23“. Летом 1604 года настоящему царевичу Димитрию, сыну Ивана Грозного был бы 21 год. Вероятно, самозванец сам придумал подпись к портрету и указал свой настоящий возраст. На портрете был изображен темноволосый молодой человек с волевым лицом. Облик самозванца был явно сильно приукрашен. Художник Лука Килиан по своей инициативе выгравировал другой портрет Лжедмитрия, и, видимо, он был более реалистичным. На гравюре изображён малопривлекательный мужчина – приземистый, намного ниже среднего роста, непропорционально широкий в плечах, почти без талии, с короткой шеей. Руки сильные, но разной длины. В чертах лица видны сила и грубость. Лицо круглое, без усов и бороды (видимо, они не росли вообще, так как на Руси борода считалась признаком мужества). Волосы светлые, рыжеватые. Около носа две большие бородавки. Глаза маленькие, тяжёлый взгляд дополнял гнетущее впечатление»[67].

Но, во-первых, на каком из портретов стоит цифра 23? Такой цифры ни на одном портрете означенной персоны вообще нет! Правда, совсем на другом портрете, о котором речь пойдет ниже указано не 23, а 24 года и показывает означенный возраст 1605 год. Тогда кто же изображён на портрете в доспехах и с подписью «Димитрий Император Московский…»?

* * *

И ещё один надуманный фрагмент в истории отношений Расстриги с Мнишками. Исследователь А. Широкорад традиционно утверждает следующее: «Известив папу о своём обращении в католичество, Лжедмитрий в тот же день покинул Краков и вместе с Юрием Мнишеком направился в Самбор. В самборском замке Лжедмитрия ожидал серьёзный разговор с будущим тестем. Ведь самозванец обещал отдать королю значительную часть земель, обещанных Мнишеку ещё в феврале 1604 года. Поэтому Лжедмитрию пришлось заключить новый договор с Мнишеком. В этом договоре, подписанном 24 мая 1604 года, самозванец торжественно клялся под страхом анафемы и обещал: 1) тотчас по вступлении на престол выдать Мнишеку один миллион польских злотых для подъёма в Москву и уплаты долгов, а Марине прислать бриллианты и столовое серебро из царской казны. 2) отдать Марине Великий Новгород и Псков со всеми жителями, местами, доходами в полное владение, как владели прежние цари. Города эти оставались за Мариной, хотя бы она не имела потомства от Дмитрия, и вольна она в них судить и рядить, постановлять законы, раздавать волости, продавать их, также строить католические церкви и монастыри, в которых основывать латинские школы. При дворе своём Марина также вольна держать латинских духовных и беспрепятственно отправлять своё богослужение, потому что он, Дмитрий соединился уже с римской церковью и будет всеми силами стараться привести и народ свой к этому соединению. В случае, если дело пойдёт плохо и он, Дмитрий, не достигнет престола в течение одного года, то Марина имеет право взять назад своё обещание или, если захочет, то ждать ещё год.

Не прошло и месяца, как Лжедмитрий вынужден был заключить другой договор. В этом договоре, подписанном 12 июня 1604 года, Лжедмитрий обязывался уступить Юрию Мнишеку княжества Смоленское и Северское в потомственное владение, и так как половина Смоленского княжества и шесть городов из Северского княжества отойдут королю, то Мнишек получал ещё из близлежащих областей столько городов и земель, чтобы доходы с них равнялись доходам с городов и земель, уступленных Сигизмунду»[68].

Итак, основная масса современных исследователей наступает всё на те же грабли, что и большинство их предшественников. В процессе критической оценки всех подобных рассказов рождается ряд серьёзных замечаний. Во-первых, почему автор указанных строк не даёт ни одной сноски на исторические источники и документы, подтверждавшие эти договоры? Ответ прост. Это видно по сноскам. Широкорад пользовался рассказами польского историка К. Валишевского, который писал о Смуте ещё на исходе XIX века. Это было время возрождения амбиций польской элиты, стремившейся возродить Речь Посполитую и унизить Россию. Сам Валишевский не давал ни одной сноски на исторические источники, потому, как не владел ими. Ибо их не существовало в действительности. Все рассказы основаны на помыслах и вожделениях польской шляхты, утверждавшей в своё время, что поляки оказали неоценимую помощь Расстриге-Иваницкому. И потому он де обещал сделать баснословные подарки польскому королю и его подданным.

Но если говорить о той помощи, то не столь тенденциозный в этом вопросе отечественный историк С. М. Соловьёв писал, что «Мнишек собрал для будущего зятя 1600 человек всякого сброда в польских владениях». Не отрицает этого и сам А. Широкорад. Но ведь войско Расстриги уже на Юго-Востоке России в начале 1605 года насчитывало более пятнадцати тысяч человек. Да и значительная часть польской шляхты уже оставила лагерь Расстриги во главе с Мнишком 4 января того же года. Следовательно, войско Расстриги имело совершенно иной этнический и социальный состав. Но об этом ниже.

Во-вторых, вернёмся к вопросу о договорах. Откуда Расстрига мог знать о царских «бриллиантах и столовом серебре»? Он их никогда не видел, а если и видел, то был слишком мал, чтобы запомнить, что они из себя представляли?

В-третьих, даже если представить, что Иваницкий-Расстрига и Отрепьев – одно лицо, то ни тот, ни другой порознь или в одном лице, были хорошо знакомы с традициями, моралью и менталитетом великорусского общества того времени, и никогда бы не пошли на заключение такого договора. Передать в вотчинную собственность Новгородскую, Псковскую, Смоленскую и Северскую земли подданным польской короны и, тем более, польскому королю!? Объявление подобного акта и реализация его вызвали бы повсеместное восстание и хаос. Это было бы подобно смерти для тех, кто рискнул осуществить такое. Даже такой авантюрист, каким был в те годы Григорий Отрепьев, не стал бы рисковать столь явно. Но таковы были чаяния и устремления польской элиты и шляхты, выраженные их историком К. Валишевским.

И в-четвёртых, 12 июня 1604 года Расстрига не мог находиться в Самборе, ибо в это время он уже должен был подвизаться в Запорожской Сечи и готовиться к походу на Москву.

Пятое возражение касается сказок о том, что «он, Дмитрий соединился уже с римской церковью и будет всеми силами стараться привести и народ свой к этому соединению». Историки знают, что между папой Климентом VIII и Расстригой велась переписка. Это удостоверенный факт. Но содержание писем Расстриги, кроме их автора и составителей было известно только самому папе и его секретарю Рангони. Содержание писем не предавалось огласке, и они не были опубликованы. Они хранились в архиве Ватикана и, вероятно, в XVIII веке были благополучно похищены и утрачены, скорее всего, навсегда[69]. Здесь, наверное, прослеживается рука тайных служб Санкт-Петербурга. Но, так или иначе, рассказы о переходе Расстриги в латинство, о том, что в письмах к папе он писал «о заблуждениях греков», признавал «непорочность догматов латинской церкви», целовал ноги папе как «ноги самого Христа», называл его «верховным пастырем и отцом всего христианства», скорее всего, – след неосуществившихся замыслов и вожделений опять же польского латинского духовенства.

* * *

Уже во второй половине 1603 и в начале 1604 года между Адамом Вишневецким и Иеремеем Могилой шла оживлённая переписка. Могила беспокоился о состоянии православия в Литве после Брестской унии, и спрашивал, как обстоят дела у Иваницкого. Вишневецкий отвечал, что всячески удерживает Расстригу от увлечения латинством, но не будет против, если часть литовской и польской шляхты выступит на его стороне в случае похода на Москву. Вишневецкому постоянно писал и патриарх Александрийский Лукарис. Патриарх требовал вмешательства в дела Расстриги. И Могила и Лукарис настоятельно советовали князю Адаму найти причину и оторвать Расстригу от католиков.

И тут до Вишневецкого дошли подробные известия о восстании Хлопка и его разгроме. Один из бежавших от наказания холопов, пересёк рубеж, добрался до Брагина и рассказал об этом князю. Вишневецкий срочно написал Иваницкому в Гощу. Так он и сообщил Расстриге о восстании холопов в России. Князь настоятельно уговаривал его безотлагательно ехать в Сечь, и готовиться к походу. Вишневецкий уверял, что необходимо действовать по горячим следам, ибо восстание до конца не подавлено и на юге России народ недоволен Годуновым.

Ещё поздней осенью 1603 года в Запорожской Сечи началось формирование войска, которое стало готовиться к походу на Москву. Видимо заранее к этому делу уже приложил руку князь Адам Вишневецкий. Герасим Евангелик уже в начале 1604 года писал в Раздоры донским казакам о том, что в Сечи объявлялся законный наследник царского престола Димитрий Иоаннович, что он прибегает к их поддержке и просит прийти к нему всех охочих казаков и прочий люд, для совместного выступления на Москву. Донцы скоро ответили письмом, обещая прислать в помощь свой хорошо вооружённый отряд.

И действительно упускать такое положение дел было нельзя. Расстрига и его окружение собрались на совет и решили ехать к запорожцам. С ними вместе отправились и дети боярские – братья Хрипуновы. В окружении шестерых своих сподвижников Расстрига двинулся в дальний путь. В самом начале июня 1604 года запорожцы и атаман Евангелик встретили их с распростёртыми объятиями.

* * *

В Сечи Отрепьев всё чаще занимался делами военных сборов, замещая Иваницкого или оказывая ему посильную помощь. На частых пирушках, устраиваемых для вновь прибывающих гостей и соратников, Григорий выступал от лица и по поручению Иваницкого. И порой это заканчивалось тем, что многие, не разобравшись в обстоятельствах дела, начинали обращаться к Отрепьеву, как самому Иваницкому. Этому же способствовала и внешняя схожесть. На этих встречах и пирах Отрепьев позволял себе вволю угощаться хмельным, так что зачастую его сильно пьяного под руки доставляли в курень и, сняв только сапоги, укладывали почивать, как есть. На следующий день Григорий, требуя от Перо, слить ему на голову ведро холодной воды, болел и просил опохмелиться. Старый казак, исполняя его просьбы и доставая для похмелья вино или брагу, всячески корил Отрепьева, что тот де терял человеческий облик и позорил своего господина. Отрепьев похмелялся, приходил в себя, клялся в том, что более не превысит в питии меру дозволенного. А дозволенными по благословению отца Мисаила были только три небольших чаши вина. Но через день – другой ситуация вновь повторялась. В весёлой и лихой казачьей кумпании, Отрепьев терял счёт чашам, и каждая последняя всё оставалась третьей. Среди куренных атаманов и простых казаков он скоро прослыл «звоим хлопцем» и верным царским слугою.

Что же касается Иваницкого, то молодой человек всячески сторонился подобных ристаний. Расстрига не бранил Отрепьева, но был ему несказанно благодарен за его труды. Он предпочитал проводить время в серьёзных, деловых разговорах с казачьей старшиной, в душеспасительных и богословских беседах с Мисаилом и Варлаамом. Неустанно, порой до седьмого пота и изнеможения продолжал он упражняться в боевых искусствах с саблей или пикой. С ним в этом ученье завсегдатаями были казак Перо и братья Хрипуновы – Александр и Иван, метко пускавшие стрелы из лука, хорошо владевшие саблей и шестопером в конном бою. Было заметно, что Иваницкий частенько уединяется и, выбрав место на берегу Днепра, с тоской смотрит куда-то в степь – на Запад. Повадин понимал, что причиной его тоски и мечтаний является любимая женщина, оставленная им далеко – за сотни вёрст от Запорожской Сечи – там, где заходит солнце.

* * *

А тем временем в Москве…

Еще в декабре 1603 года в Москву прибыли «долгожданные» греческие посольства, которые остановились на Рязанском подворье. Следующий 1604 год ознаменовался прибытием в Москву ещё целого ряда греческих посольств от трёх патриархов – Рафаила Царьградского, Софрония Иерусалимского, Кирилла (Лукариса) Александрийского. Они добрались до Москвы разными путями. Посольства Александрийское и Иерусалимское приехали со стороны Чернигова, Цареградское же прибыло из Волыни. Посольства эти имели не только церковный характер, но и привезли Московскому правительству письма от Римского кесаря (императора) Рудольфа и государя Молдавского Иеремея Могилы. Все эти «пришельцы греческие», одни за другими и с долгими задержками на рубеже, после долгих переговоров с Черниговскими воеводами – князем Татевым и князем Шаховским подвергались проволочкам и допросам. Им было выказано унизительное недоверие и явная подозрительность со стороны правительства Годунова. В Москве все они разместились на подворье Рязанского архиепископа Игнатия, бывшего ранее епископом Ериссо Святой Горы Афонской и доверенным лицом покойного Мелетия Пигаса. Игнатий вёл постоянную переписку со старцами Святой Горы и был посвящён во все тайны и перипетии политической ситуации на Балканах, в России, Литве, Польше, Валахии, Молдавии, Бессарабии.

Такой чрезвычайный наплыв греческого духовенства и монашества в Москве в первой половине 1604 года был весьма знаменателен. Представители Православных Церквей Востока прекрасно знали о готовящихся событиях. Им было доподлинно известно о военных приготовлениях в Запорожской Сечи и появлении там нового, законного претендента на Московский стол, о переговорах с рокошанами в Гоще, в том числе и о широких переговорах на Западе с участием французского короля Генриха IV (переговоров, касающихся освобождения Цареграда от османов). Царь Борис и его окружение прекрасно понимали и чувствовали, что этот наплыв греческого духовенства и посольств Православных Церквей явно был на руку их противникам, как в Москве, так и за рубежами России. Он также высвечивал и проблему недовольства и тайного неприятия греческим духовенством Московской Патриархии и её действий.

* * *

В Москву пришёл июнь 1604 года и наступило то самое лето, которое перевернуло историю, прервало поступательный ход жизни России на несколько столетий вперёд… Задуманный и начавший осуществляться, в 1591 году многосложный замысел, связанный с прямым участием части правящей элиты России и Великого княжества Литовско-Русского, с участием виднейших иерархов Вселенских Православных Церквей, иерархов и старцев Северных Русских земель и монастырей, подходил к развязке!!!

Наиболее яркой фигурой среди представителей православных посольств Востока в Москве являлся митрополит Дионисий Палеологус, подключённый к решению важнейшего вопроса самим патриархом Кириллом Лукарисом и одновременно уважаемый в кругах московского духовенства. По свидетельству С. Д. Шереметева в XIX веке в архиве Министерства иностранных дел сохранился фрагмент дела митрополита Дионисия Палеологуса, в котором отражён ход переговоров между Московским правительством и послом Александрийского патриарха.

На основе материалов дела известно, что по окончанию торжественного приёма при особенно пышной встрече, устроенной Годуновым, митрополит Дионисий сказал царю Борису: «Что де цезарь прислал его, богомольца царского, говорить о великих делах, тайных государевых и просил, чтобы велено было кому-либо из ближних бояр его выслушать». Государь пригласил митрополита сесть по левую сторону, выше окольничих и дьяк Афанасий Власьев отвечал ему от имени государя, что грамоту цесарскую выслушает он другим временем и велит переговорить с ним о тайном деле ближним своим боярам. С этими словами митрополит был отпущен из палаты царской. Как видно, приём ему был оказан особый, почётный, как послу кесареву, и потому, что он сам происходил из рода царского, и был уже однажды в России по важному делу, связанному с избранием Русского Патриарха.

Июня 26 дня позвал государь Борис Феодорович Дионисия Палеологуса быть на казённом дворе у князя Фёдора Ивановича Мстиславского со товарищами. На Благовещенской паперти в Кремле встретили его бояре и приняли благословение. Тут он сел с ними, и князь Мстиславский расспрашивал его от имени царя о тех тайных великих делах, которые хотел объявить он государю. Вместе с Мстиславским назначены были для выслушивания слова митрополичьего ещё князь Дмитрий Иванович Шуйский, да бояре: Степан Васильевич и Семён Никитич Годуновы и посольский дьяк Афанасий Власьев.

И митрополит Дионисий молвил: «Как был я у цесарского величества, и цесарь со мною отпустил грамоту к Великому Государю, брату своему, Царю и Великому князю Борису Феодоровичу всея Руси, и сыну его царевичу Феодору Борисовичу, отпуская же меня, приказывал говорить об их государских тайных делах тайно. Первый Рудольф цесарь, утвердился и заклялся сам, а потом и меня к вере и клятве привёл, что мне о тех великих, тайных делах, мимо его Царского величества, никому не объявлять (курсив Д. А.,), и я вам ныне, Великого государя ближние бояре, не объявлю, потому что учинилось с клятвою. А если тем его Царское величество будет недоволен, и о тех делах меня, богомольца своего, по какому-нибудь случаю, выслушать не захочет, а велит меня выслушать вам, своим боярам ближней думы, и яз про те дела, по его царскому велению извещу и объявлю».

Бояре пошли сказать о том царю Борису Феодоровичу, и государь послал к митрополиту посольского дьяка Афанасия Власьева с таким словом, что о том помыслит и ведомо ему учинит иным временем, и с тем отпустили митрополита на подворье.

Июля 1 дня приказал государь быть митрополиту у себя в палатах. Принят был Дионисий с обычной честью. Государь был в то время у Благовещения у обедни и явил Дионисия Палеологуса государю окольничий Михаил Салтыков…

На этом месте, к сожалению, прерывается любопытное дело митрополита Дионисия, и тайные речи его царю не показаны. Очевидно, отрывок «посольства Дионисиева» утрачен и, конечно, «не случайно». «Тайные беседы», очевидно, касались важных событий в Запорожской Сечи и за рубежом[70]. Вероятно, Палеологус дипломатично и по-доброму предостерёг Бориса Годунова от поспешных действий, в случае появления или объявления в пределах России человека, претендующего на русский престол и называемого царевичем Димитрием Ивановичем. Вероятно, он смог в достаточной степени убедить Годунова и в том, что человек этот – то самое лицо, за которое себя выдаёт.

Правда, царь Борис, видимо, и сам не очень в том сомневался. Но проблема заключалась в другом. Годунов прекрасно понимал, что ему в случае успеха конкурента не поздоровится, уже хотя бы потому, что здесь, в России, близ его престола было много недоброжелателей. Да и потому, что дело зашло уже очень далеко, и за его спиной стояли сотни сторонников – партия Годуновых; его родные и близкие, и, наконец, его дети – продолжатели его династии. И потому, вероятно, Борис Феодорович в ответном слове митрополиту дал понять, что будет держать власть и бороться за неё до конца, или не ответил ничего определённого.

Но даже эта неопределённость ответа, не говоря уже о возможном отказе царя Бориса воздержаться от активных (военных) действий, привели к тому, что соединённое войско запорожских и донских казаков, а также союзной с ними польско-литовской шляхты южных и восточных регионов Речи Посполитой вступило в пределы России. Вступило и повело боевые действия против Годунова…

* * *

В тот же день, часом позже окольничий Пётр Никитич Шереметев представил царю Борису посланного патриархом Рафаилом Цареградским архиепископа Амиклонского Феодосия с его старцами. Кроме грамоты к царю и к патриарху Иову он привёз ещё грамоты двум иерархам роду греческого – архиепископам Арсению и Игнатию.

По мнению С. Д. Шереметева архиепископ Игнатий, грек по происхождению, позднее был оклеветан пристрастными голосами современников. И даже такой серьёзный исследователь, как историк Русской Церкви митрополит Макарий (Булгаков) не смог объективно разобраться в обвинениях, предъявляемых архиепископу Игнатию. Только благодаря трудам профессора Дмитриевского, издавшего записки архиепископа Арсения Елассонского, мы можем в настоящее время восстановить образ оклеветанного иерарха, без сомнения хорошо известного Расстриге. Не случайно Расстрига приложил все силы к тому, чтобы Игнатий был избран Поместным собором Русской Церкви на патриарший престол по причине слепоты патриарха Иова. Имеются прямые свидетельства законности избрания патриарха Игнатия… С этой же точкой зрения был согласен и патриарх Никон.

«Мы не знаем, – писал граф Шереметев, – под каким впечатлением и почему среди наплыва греческих властей с их старцами и пришельцами как раз в 1604 году рассудилось патриарху Иову, огласить известное послание, носящее какой-то покаянный оттенок, в котором, поминая всех усопших царей, цариц, царевичей и царевен и, прося у всех прощение, не исключая царевны Феодосии, он совершенно умалчивает о царевиче Димитрии, словно его никогда не существовало (курсив Д. А.)»[71].

* * *

Интермеццо

В сентябре 190… года в Фонтанном доме Шереметевых в Петербурге за чашкой чая продолжался разговор двух уже известных персон…

– Продолжим наше сравнение, граф, очень уж оно показательно… – попросила собеседница.

– А дальше будет еще интереснее… и Лукарис, и Расстрига пытаются разобраться в разногласиях между Православием, Римско-Католической конфессией и протестантизмом. И обоих же обвиняют: Лукариса – в склонности к вероучению Римскому. Расстригу – в том же самом.

– А какова дальнейшая судьба Лукариса? – спросила собеседница.

– Да, судьба!..Лукариса убьют, когда он уже будет Вселенским патриархом, – промолвил Шереметев и отпил глоток чаю.

– За что!? – в недоумении спросила собеседница.

– Представьте себе, за увлечение протестантизмом!

– Так ведь те же обвинения…

– Именно, сударыня, именно… Да и после смерти против обоих выдвигаются подобные обвинения, далеко ещё не доказанные.

– Граф, а есть доказательства того, что «названный Димитрий» выказывает свое сочувствие Православию «греческого толка»?

– Во всяком случае, будучи в 1603 году во Львове, где было распространено Православие именно подобного рода, Расстрига обратился к жителям со словами поддержки их веры. Да и присутствие при нем Арсения Элассонского тоже говорит о чем-то. Грекам же он был люб, так как не скрывал желания освободить Царьград! И даже в стремление своём стать восстановителем империи Комнинов и Палеологов! – уверенно заявил Шереметев.

– Сергей Дмитриевич, я не ошибаюсь, ведь Арсений Элассонский находился в Москве во время правления Этого человека. Язык не поворачивается назвать его Лжедмитрием!

– Поэтому-то и я называю его «Расстрига», поскольку монастырские обеты были им нарушены… Но вернемся к Вашему вопросу. Ведь именно Арсений возложил на Расстригу венец Мономаха у гробницы Ивана IV. И, кстати, именно он записал ту речь, что произнес названный Димитрий в тот момент.

– Но ведь он стремился на московский престол! Зачем же эти «опыты» с инославными конфессиями? – с сомнением спросила дама.

– Да, были связи «протестантские», не скрываемые; связи «римские», выдвигаемые; и связи «греческие», тщательно заметаемые. Расстрига не мог не завязать этих сношений, ввиду своей сложной, тройной задачи – царствовать над подданными трех христианских конфессий… – подтвердил граф.

– Но ведь это чрезвычайно сложно: нужно было вникнуть во все различия, во все разногласия, с желанием разобраться, и, в силу возможного, действовать примирительно, – продолжала сомневаться собеседница.

– И в этом отношении он чувствовал поддержку Вселенского Партиарха, который и в Литве, и в Польше, и в Западной Руси мудро и осторожно относился к протестантизму. Пример Мелетия Пигаса направлял Расстригу. Кстати, Вселенские Патриархи имели связи и с «официальной» Москвой. В 1604 году в столицу прибыло посольство от Иерусалимского Патриарха Софрония, которое возглавлял архимандрит Феофан. В недалеком будущем он сам станет патриархом и в его присутствии эти саном будет облечен Филарет (Феодор Никитич) Романов. Но правительство Годунова к грекам относилось подозрительно, даже враждебно! – подчеркнул Шереметев.

– Мы как-то отошли от Вишневецких, – с сожалением отметила собеседница.

– С удовольствием вернусь к ним. И сразу скажу, что здесь просматриваются интересные связи с Россией. Дядя князя Адама – князь Дмитрий Александрович Вишневецкий служил в России и даже почитался «казаком». С запорожскими связями Вишневецких считался царь Федор Иоаннович.

– А окружение Дмитрия Вишневецкого? Были там люди, как-то связанные с Вашим героем?

– Разумеется! Например, Фёдор Лихарев, настоятель Новгород-Северского монастыря, в котором скрывались беглецы по дороге в Киев. Лихаревы – коломенские помещики, так же, как дядя инока Григория – старец Чудова монастыря – Замятня Отрепьев. Да и Лукьян Хрущев играл заметную роль во время похода Расстриги на Москву, – пояснил граф.

– Но ведь не один Вишневецкий был поборником Православия? – спросила собеседница.

– Вы правы, сударыня, – не одни, – отвечал Шереметев.

– Еще одна значимая фамилия – князья Острожские. Так же, как и Вишневецкие, Острожские были врагами Унии и столпами Православия в своем крае.

– Под Унией вы подразумеваете объединение католичества и Православия?

– Именно так… Ведь то, что Рим «выпустил» из сферы своего влияния протестантизм, он надеялся восполнить привлечением в свое лоно православных, – утвердительно махнув головой, сказал Шереметев.

– Какая сложная и далеко идущая политика… И опасная для русского государства… И противостоять ей можно было только одним способом… – задумчиво изрекла собеседница.

– Теперь Вы понимаете, что такая определенная величина, как князь Острожский, едва ли стал бы оказывать внимание и гостеприимство первому встречному. О, нет – на него смотрели как на претендента, прежде всего, на Литовское Великое княжение, и лишь позднее – на русский престол. И как же ему было не стремиться разобраться в вероисповедных противоречиях! Расстрига должен был изучать и католичество, и протестантство.

– В таком случае, он должен быть «книжником», как и его отец! – произнесла дама.

– Да, и о его глубокой начитанности имеется множество свидетельств.

– Чем же занимался Расстрига, сменив Киево-Печерскую Лавру и ее настоятеля Елисея Плетенецкого на поместье князя Острожского?

– А знаете, какой документ удалось найти мне в одном из архивов: письмо Франческо Соранцо к дожу Марино Гримани, датированное 11 июля 1605 года: «Пишут, что возьмет он в супруги дочь польского князя Острожского…». Ведь близость с князем влекла к близости с семьей его, с сыновьями и дочерьми, особенно с последними…

– На ком же был остановлен благосклонный взгляд? – с интересом спросила дама.

– О, здесь все было не так просто! В то время, как в Брагине Расстрига прогуливался с Анной, княжной Острожской, там же пребывал и Кирилл Лукарис. Могло ли такое двойное влияние оставить равнодушными польских католиков? Рассматривая его, как претендента на тройной престол, они стремились сделать именно свое влияние на него самым «прочным».

– Значит, главной целью доминиканцев, а затем и иезуитов было отвлечь молодого человека от «схизматиков» (православных) и, следовательно, от Острожских? – догадалась собеседница.

– Да, и сделано это было с помощью Марины Мнишек и князя Константина Вишневецкого.

– А это кто?

– Брат князя Адама, но уже католик. Он мог быть удобным посредником в столь деликатном деле.

* * *

Начало похода

Ещё в конце января 1604 года в Запорожскую Сечь прибыл хорошо вооружённый конный отряд донских казаков числом до пятисот сабель. Их возглавлял куренной атаман Андрей Корела. Донцы выступали под своей собственной хоругвью – бунчуком и не смешивались с другими куренями запорожцев. С Дона они привезли даже три свои пушки, которые в Сечи уже поставили на лафеты с колёсами, т. е. приготовили к боевому походу.

Весной казачье войско стало быстро пополняться людьми и оружием, хотя король Сигизмунд запретил продавать оружие запорожцам в пределах Речи Посполитой. Вновь прибывающие на Сечь, были сплошь охочими людьми и уже к исходу весны под стяги и хоругви Евангелика и Иваницкого собралось до десяти тысяч человек, способных носить оружие. Известие о том, что в Запорожье собирает войска истинный наследник Московского престола, облетело весь юг Малороссии и взволновало десятки тысяч людей.

В начале июля в Сечь пришли известия о завершении неудачных переговоров в Москве между представителями посольств Римского кесаря Рудольфа, Православных восточных патриархов с правительством Годунова. И в том же июле 1604 года казачье войско числом до 12 тысяч сабель и копий выступило из Сечи и двинулось на север. В его составе были и донские казаки-добровольцы. В соединённом казачьем войске было пятнадцать пушек и фальконетов. У границы Московского государства к нему присоединились отряды рокошанской шляхты численностью до 3 тысяч верховых во главе с Юрием Мнишком. Это была тяжёлая доспешная кавалерия и латные гусары. Но казаки представляли три четверти войска бывшего под рукой Расстриги. В октябре 1604 года это войско перешло границу и вступило в пределы Московского государства – Северскую укрáину.

* * *

По мнению известного отечественного исследователя Р. Г. Скрынникова: «В то время как окраины глухо волновались, в сердце России появились многочисленные повстанческие отряды. Династия Годуновых оказалась на краю гибели. Отрепьев (Расстрига – Д. А.) уловил чутьём, сколь огромные возможности открывает перед ним сложившаяся ситуация.

Казаки, беглые холопы, закрепощённые крестьяне связывали с именем царевича Димитрия надежды на освобождение от ненавистного крепостнического режима, установленного в стране Годуновым. Отрепьеву предоставлялась возможность возглавить широкое народное выступление… Самозванец мог стать казацким предводителем, вождём народного движения. Но он предпочёл сговор с врагами России»[72].

Насколько же прагматично-марксистски и узко-социально рассуждает автор указанных строк. Но, во-первых, именно этими строками Скрынников и доказывает обратное. Подтверждает то, что у Расстриги были довольно серьёзные причины не встать во главе восставших казаков, холопов и крестьян, не стать «народным вождём». И главными причинами здесь были: воспитание, мировоззрение, родовая честь, верность своему происхождению, осознание своей миссии. Ну а во-вторых, родовитый, воспитанный, умный молодой человек успел заметить, что у казаков и без него хватает своих атаманов, у восставших своих предводителей-холопов, у бунтовщиков и разбоев – своих главарей.

* * *

«В том же 1604 году в следующее воскресенье после Троицы, в ясный полдень, над самым московским Кремлем, совсем рядом с солнцем, показалась яркая и ослепительно сверкающая большая звезда, чему даже русские, обычно ни во что ставившие знамения, весьма изумились. Когда об этом было доложено царю, он тотчас же потребовал к себе одного достойного старца, которого он за несколько лет до того выписал к себе в Москву из Лифляндии и одарил прекрасными поместьями, и к которому за проявленную им преданность он особо благоволил. Царь велел думному дьяку (Reichs-Canzler) Афанасию Ивановичу Власьеву спросить этого старца, что он думает о таких новых звездах. Тот ответил, что Господь Бог такими необычайными звездами и кометами предостерегает великих государей и властителей и ему, царю, следует хорошенько открыть глаза и поглядеть, кому он оказывает доверие. (Следует) крепко стеречь рубежи своего государства и тщательно оберегать их от чужеземных гостей, ибо в тех местах, где появляются такие звезды, случаются обычно немалые раздоры. Человек этот был щедро и богато награжден приумножением его земельных владений, соболями, парчой и деньгами», – писал о летних событиях в Москве служилый иностранец, офицер-наёмник Конрад Буссов.

Глава 4

Самое загадочное время Смуты

В октябре 1604 года Иваницкий во главе соединённого войска казаков и польско-литовской шляхты перешёл границу Русского государства и овладел первой небольшой крепостью – Монастырёвским острогом (Моравском). Казаки взяли эту крепость сходу – «изгоном» 13 октября. Запорожский кошевой атаман Белешко скрытно провёл к Моравску через леса казачий отряд в пять сотен сабель. Упрятав отряд близ опушки, Белешко выслал одного из казаков «для перемовы». Сторóжа не дремала и с воротной башни казака окликнули:

– Хто таков, какого чину и звания человек и чего табе надоти?

– Слуга законного царевича и государя Московского, – ответствовал казак.

Затем, насадив письмо на конец копья, казак передал его сторóже. Следом на словах переговорил со служилыми. Молвил им, «де сам Димитрий Иванович – царёв сын» идет к острожку с огромным войском. Эти речи вызвали сильное волнение среди служилого люда в крепости. Волнение переросло в бунт. Воевода Лодыгин, застигнутый врасплох, попытался организовать сопротивление. Но служилые связали Лодыгина и стрелецкого голову Толочанова. Тем временем, подобравшись к тыновой стене острога, запорожцы забросили канаты с крючьями на верха стены и забрались на боевой ход. Тихо пробравшись к воротной башне и спустившись вниз, раскрыли ворота. Хорошо вооружённый отряд ворвался в крепость. Трофеями казаков стали семь пушек и двадцать затинных пищалей. Часть служилых перешла на сторону Расстриги и влилась в его войско. Это был первый успех. Сам Расстрига с основными силами подошёл к Моравску 21 октября.

Не смотря на указ царя Бориса Годунова оказывать «ворам» повсеместное вооружённое сопротивление, Иваницкому удалось без серьёзных боевых столкновений овладеть Черниговом. Поначалу Чернигов встретил «воров» пушечной стрельбой. Но вскоре начались переговоры, и служилые люди подняли бунт против царских воевод. Воевода – князь Иван Татев был схвачен ими. Почему «служилые» пошли на это? Ужель испугались «воров»? Отметим, что все они были профессиональные воины, которые чуть ли не каждый год отбивали набеги небольших татарских и ногайских орд, да отряды польско-литовских грабителей-находников. Значит, доводы Расстриги и его сторонников оказались убедительны и весомы. Правда, ворвавшись в Чернигов, кто-то из ляхов и казаков предался грабежу. Но Расстрига остановил беззаконие, устыдил грабителей и приказал вернуть награбленное. Когда дело дошло до присяги, то воеводы Татев и Шаховский признали Расстригу законным наследником престола. Лишь родовитый дворянин Воронцов-Вельяминов отказался присягать, за что и был посечён казачьими саблями. Далее присяга прошла без осложнений. Часть служилых черниговских людей влилась в войско Иваницкого. Кроме того, в Черниговской крепости повстанческое войско обрело 27 пушек.

На помощь Чернигову поспешил отряд воеводы Петра Басманова, собранный в Новгороде-Северском. Однако, не дойдя пятнадцати вёрст до Чернигова, Басманов узнал о его сдаче и отступил назад. В течение недели Новгород-Северский готовился к обороне. Всего в крепости изначально было: 104 сына боярских, 103 казака, 95 стрельцов и пушкарей. Но Басманов разослал письма о помощи и в Новгород-Северский успели прибыть подкрепления из Брянска Кром, Белёва, Трубчевска и даже 360 стрельцов из Москвы.

Следом без боя под власть Расстриги перешли Путивль, Конотоп, Глухов и другими малые городки неспокойной Северской земли. Под его знамёна начали стекаться многие посадские люди южнорусских городов, холопы и крестьяне, участвовавшие в восстании Хлопка, бежавшие от наказаний и карательных акций, уверовавшие в то, что Иваницкий – «законный государь». В лагерь объявившегося царевича перебежал с казной дьяк Сутупов, посланный Борисом Годуновым в северские города.

Единственным городом, оказавшим упорное сопротивление войскам Расстриги, стал Новгород-Северский. В его мощной бревенчатой крепости, воздвигнутой на высоком и крутом холме над рекой Десной, укрепились московские воеводы Никита Трубецкой и Пётр Басманов с гарнизоном около 1500 человек: стрельцов, детей боярских и городовых казаков. Высота холма с напольной – западной и южной сторон крепости достигала в ту эпоху пятнадцати саженей. Ещё на три сажени на каменном основании была поднята бревенчатая стена, сложенная в виде клетей, заполненных утрамбованной глиной. На пол сажени над стеной поднимались деревянные заборола с бойницами. Словом, кремль возвышался почти на девятнадцать саженей над уровнем реки-Десны. Угловые и воротная бревенчатые башни-стрельницы достигали высоты двадцати пяти саженей над рекой. В крепости было четыре тяжёлых дальнобойных пушки и четыре фальконета, установленные в башнях. Второй воевода – Пётр Басманов, отличавшийся волей, страстью и знанием дела, возглавил оборону крепости. По его распоряжению был сожжён посад, дабы осаждавшим негде было укрыться от ноябрьских холодов.

Когда войско Расстриги подошло к Новгороду-Северскому, то посылы-ляхи от имени Иваницкого предложили гарнизону сложить оружие. На это со стен крепости услышали крики:

– А, б… лядские дети! Приехали на наши деньги с вором!

Кто-то со стен выстрелил из затинной пищали для острастки. Но дроб прошёл над головами и не задел посылов. Те ретировались. А со стен с гоготом кричали вдогон:

– Вот те, ляхи! Побéгли шляхом на хер!

* * *

Осада Новгорода-Северского началась 11 ноября. Осаждавшие недолго собирались, и два дня спустя на совете решили предпринять на третий день утром первый приступ. К приступу готовились ночью. Около двух тысяч охочих, хорошо вооружённых запорожцев и «показаченных»[73] боевых холопов во главе с атаманом Евангеликом были собраны юго-западнее – в версте от крепости за домами, которые пощадил пожар. Казаки приготовили для приступа пятнадцать длинных лестниц и канаты с крюками. Лестницы решили подвезти к стенам крепости на вьючных лошадях. Туда же подъехали Иваницкий, Отрепьев, Повадин, Мнишек и Перо. Светало. Отец Мисаил стал негромко служить молебен: «На одоление супротивныя…». Казаки и холопы крестились и клали поклоны. Когда молебен закончился, Отрепьев, вытягивая клинок из ножен, молвил:

– Дозволь, государь, мне вести казаков?!

– Совладаешь ли, Григорий, не побоишься на стену лезть? – спросил Расстрига.

– Иль пан, иль пропал, государь мой! – отвечал тот.

– Смотри Григорий, не подставляй голову зазря! – строго наказал Расстрига.

Отрепьев послушно кивнул и, оставляя седло, просил:

– Благослови, отец Мисаил!

Через четверть часа запорожцы и донцы во главе с Григорием, обнажив сабли и выставив копья, без единого крика уже бежали к стенам крепости. Но сторожа на стенах кремля не дремала. Восемь залпов один за другим грохнули со стен и огласили округу. Дроб и ядра ударили по лавине бегущих на приступ, пробив пустоты в их рядах. Стрельницы кремля окутались пороховым дымом. Пушки сделали залп лишь один раз. Казаки добежали до подошвы холма и, сняв лестницы, стали поднимать их, упирая основаниями в землю. Лошадей погнали в обратную сторону, укрепив канаты у сёдел и понимая ими верхние концы лестниц на стены. Через пять минут лестницы были подняты. Но со стен на головы нападавших уже сыпались камни, брёвна и стрелы, которые ранили, увечили и убивали казаков. Отрепьев лихо полез вверх по одной из лестниц, держа обнажённую саблю в руке. За ним последовало около сотни наиболее отчаянных голов. Другие прицельно били из мушкетов и пищалей по верху стен. Но когда казаки достигли верха, стрельцы дружно выпалили по ним. С десяток убитых и раненых, сорвалось вниз. Действие этого слаженного залпа было столь значительным и страшным, что казаки стали быстро спускаться вниз и отпрянули от стен. Гром выстрелов, крики раненых и погибающих, ржание лошадей оглашали просыпавшуюся округу. Отрепьев спустился на землю одним из последних. Но, несмотря на его призывы, казаки ретировались от стен, унося раненых и убитых, но бросив приставные лестницы на произвол судьбы. Осаждавшие отступили, потеряв 50 человек убитыми и такое же количество ранеными. Осаждённые крюками и канатами втянули часть лестниц внутрь крепости, часть разбили и сломали камнями.

К вечеру осаждавшие подтянули пушки к крепости. Они огородили орудия, где плетневой, где лёгкой тыновой стеной от стрел, пуль и дроба, бьющих со стен. А с утра следующего дня между защитниками крепости и осаждавшими началась артиллерийская дуэль…

Все попытки поджечь крепость зажигательными зарядами или пробить в стене брешь оказались тщетными. В ночь с 17-го на 18-е ноября защитникам Новгорода-Северского пришлось отражать новый приступ. На этот раз город попыталась взять польско-литовская шляхта. Сделано это было без общего военного совета. Иваницкий узнал о приступе уже тогда, когда поляки и литовцы полезли на стены. Но и этот приступ был отбит с ещё бóльшим уроном для нападавших. Поляки и литовцы потеряли ещё около сотни бойцов. После этого Иваницкий, горячась, обвинил рокошан и Мнишка в самочинии и несогласованности действий, приведших к неудаче и большим потерям. В стане осаждавших чуть не началась открытая свара. Но запорожская старшина примирила противостоящие стороны.

* * *

Численность войска Расстриги, продолжала медленно и неуклонно расти. Его власть признавали всё новые города и волости. Время работало против царя Бориса. Но Годунов, видимо, не хотел, и не мог начать переговоры, прекратить кровопролитие, и не уступал. Не исключено, что оппозиция и тайные враги царя Бориса были заинтересованы усилить и ещё сильнее разжечь разгорающуюся Смуту. Князья Шуйские и Мстиславские усиленно настаивали на разгроме «воров» и «разбоев», как первоначально называли сторонников Расстриги.

Вот что писал об этих событиях служилый иностранец Конрад Буссов:

«Вскоре, в сентябре этого же года, на московском рубеже собралось около 6000 полевых казаков, которых (как упоминалось выше) монах Гришка Отрепьев набрал в Диком поле, уверив их, что сын старого царя Ивана Васильевича, Димитрий, в действительности жив и находится доподлинно у князя Адама Вишневецкого в Белоруссии. Об этом монах сообщил своему подученному Димитрию и призвал его приехать к ним и во имя Божие попытать счастья против Бориса с тем, чтобы вернуть себе отцовский наследный трон, чему он, Отрепьев, совместно с имеющимися у него казаками, будет всячески способствовать словом и делом (курсив – Д. А.). Монах и казаки с большим нетерпением ожидали приезда Димитрия. А так как Димитрий, пожив среди польских дворян, приобрел некоторую известность и получил от многих, как и от князя Адама и других, большую помощь и поддержку, то у него оказалось несколько отрядов польских конников, с которыми он направился к рубежу, где вместе с казаками они составили войско в 8000 ратных людей. И с ними Димитрий попытал счастья, потребовав от пограничной крепости Путивль, чтобы она сдалась ему добром, поскольку она является его наследным владением».

Как видим, современники тех событий даже в Москве чётко различали Григория Отрепьева и Расстригу-Димитрия.

Путивль являлся ключевым градом в обороне Чернигово-Северской земли, ибо ядром его обороны был каменный кремль. Однако воевода князь Рубец-Мосальский велел своим войскам подчиниться Иваницкому и вышел к нему навстречу с хлебом-солью. Там же Иваницкий получил от князя Василия большие денежные суммы (казну), отпущенные Московским правительством на ремонт и реконструкцию оборонительных сооружений и на жалование служилым людям. За Путивлем 23 ноября последовал Рыльск. Там вновь взбунтовались служилые люди. Они схватили и выдали головой Расстриге воеводу Загряжского. На следующий день вспыхнул военный бунт в Курске. Здесь служилые связали и выдали сторонникам Иваницкого воевод – князя Рощу-Долгорукова и стрелецкого голову Змеева. Оба были доставлены в казачий стан и признали Расстригу законным царевичем. Тот помиловал их и поставил воеводами в Рыльск. 1 декабря на сторону повстанцев перешла небольшая, но занимавшая важное стратегическое положение, крепость Кромы, расположенная на Московской дороге в 40 верстах южнее Орла. В Орле находился небольшой гарнизон под началом осадного головы Петра Крюкова. К нему в Орёл пришли на помощь дети боярские и дворяне из Козельска, Белёва, Мещёвска. Во главе отряда, собранного в Орле, встал стрелецкий голова Григорий Микулин. Отряд сторонников Расстриги подошёл к Орлу. Но, высланная навстречу им дворянская сотня, ударила неожиданно, посекла и прогнала «воров».

Время шло. На помощь воеводе Басманову, под Новгород-Северский царь Борис направил большое войско под командованием князя Фёдора Мстиславского. Оно состояло из 25 тысяч служилых людей – дворян и детей боярских. Однако вместе с боевыми холопами это войско насчитывало около 40 тысяч человек. Войско Расстриги было почти в два раза меньше – в нём было около 16 тысяч копий и сабель. Но не всё было гладко и в осаждённой крепости. 28 ноября часть служилых людей в Новгороде-Северском, разуверившись в уговорах своих начальников попыталась поднять мятеж. Но воевода Басманов сумел подавить его. После чего восемьдесят человек служилых людей перебежали из крепости в стан к Иваницкому.

Между тем пушкари Расстриги умело вели обстрел крепости. Огонь тяжёлых орудий не прекращался ни днём, ни ночью. После недельного обстрела восставшие «разбиша град до обвалу земного». Чтобы выиграть время, Басманов начал переговоры с Расстригой и попросил заключить двухнедельное перемирие. Он мотивировал это тем, что хочет определить и оговорить условия сдачи крепости. Расстрига и Мнишек пошли навстречу. Басманов же использовал перемирие, чтобы максимально восстановить разрушенные укрепления. А 14 декабря в крепость под покровом ночи прорвалась подмога около ста стрельцов, которые усилили гарнизон. Перемирие было нарушено. Обстрел Новгорода-Северского возобновился.

* * *

Отечественные историки советского периода однозначно трактовали выступления служилых людей в северских городах и крепостях осенью 1604 – весной 1605 года, как проявление классовой борьбы, связанной с призывами к избиению бояр и дворян. Но реалии того времени, и архивные документы никоим образом не подтверждают такого положения дел. Объективная оценка тех событий свидетельствует о том, что, скорее всего, это были военные бунты, направленные против воевод, верных царю Борису Годунову, и московских стрельцов. Мало того, среди служилых людей в гарнизонах северских крепостей было немало детей боярских и дворян, принимавших участие в военных бунтах наравне с городовыми казаками, пушкарями, пищальниками, воротниками и прочими. Но как только конкретные представители боярско-княжеской военно-служилой элиты переходили на сторону законного наследника престола и признавали его, восставшие безропотно поступали под их начало.

Лозунги восставших, связанные с признанием законного царевича, ярко отражали проблему династического кризиса и напрямую связанную с ней тему преемственности верховной власти в России. Этот феномен напрямую связан с духовными основами великорусского общества той эпохи и его представлениями о Божественном происхождении монархической власти и помазанике Божием. Феномен этот далеко не до конца исследован отечественной исторической наукой. И именно для России, как ни для какой другой страны христианского мира означенная проблема стояла острее всего. Ни христианская Римская империя (III–IV вв. н. э.), ни её преемница – Ромейская империя (Византия IV–XV вв.), являвшиеся для растущей Российской державы объектами политического подражания и явными духовными ориентирами, эта проблема никогда не стояла и не решалась столь остро.

Отметим также, что, несмотря на меньшую численность своих сил, главный герой тех событий – Расстрига всё же навязывал противнику условия игры. Можно сослаться на то, что в его стане были хорошие военачальники из среды польско-литовской шляхты и казачьей старшины. Но ведь и среди царских воевод было немало опытных и талантливых представителей военно-служилой знати. Но, во-первых, успехи Расстриги, ведущего сражения с превосходящими, порой троекратно, силами противника, скорее можно объяснить тем, что его почти повсеместно поддерживало население Юга России. Во-вторых, тем, что на его стороне, в подавляющем большинстве, дрались добровольцы – «охочие люди», в то время, как в составе царских войск целые полки и соединения состояли из людей, призванных на войну в силу обстоятельств. В массе своей это были тысячи дворян и детей боярских с их боевыми холопами из южных и юго-восточных уездов России не всегда доверявшие своим военачальникам, их призывам, не до конца осмысливающие цели начавшейся войны. Правда, лучшей, боеспособной и надёжной частью царских войск были стрельцы, потому против них, зачастую, и были направлены действия восставших. Ну, а в-третьих, нельзя отрицать и того, что неплохо образованный, сведущий в истории военного искусства и храбрый молодой человек, коим являлся Иваницкий, сумел проявить свои дарования на полях сражений.

* * *

Войско Мстиславского подошло к Новгороду-Северскому 18 декабря и простояло в полном бездействии три дня. Очередная схватка между царскими войсками и восставшими произошла 21 декабря в урочище Узруй недалеко от города. В тот день польские гусары ринулись в соступ первыми и опрокинули правое крыло московского войска во главе с бездарным воеводой Дмитрием Шуйским. По словам французского наёмника Жака Маржерета, участвовавшего в той схватке на стороне царских войск, напуск тяжёлой кавалерии возглавлял лично Расстрига[74]. Дворяне и дети боярские, не выдержав удара, побежали и смешались со стрельцами одного из полков, стоявших «в челе»[75]. Один из гусарских отрядов, следуя за отступавшими, повернул вправо и неожиданно оказался в расположении ставки князя Мстиславского. В той сшибке гусары сбили князя с коня и нанесли ему несколько ударов по голове, однако князь был спасён подоспевшими стрельцами во главе с Михаилом Шеиным. Гусарская кавалерия повернула вспять. Но тут её значительная часть – до ста человек вместе с капитаном Домарацким была перебита огнём стрельцов или ранена и попала в плен.

Но в итоге этого отважного и отчаянного соступа управление войсками было нарушено и царские полки поспешно отошли к своему обозу, расположенному у леса. От окончательного разгрома войска князя Мстиславского спасла несогласованность действий казачьей старшины и польских военачальников, не поддержавших приступ главных сил. Конный напуск запорожцев и латной польско-литовской кавалерии вновь был остановлен слаженной и точной стрельбой одного из стрелецких полков. Потеряв под этим огнём до двухсот сабель, запорожцы и шляхетская латная кавалерия были вынуждены прекратить преследование отступающих московских войск. Это помогло царским воеводам избежать крупных потерь. Но в том сражении погибло до четырёх тысяч служилых людей и боевых холопов царских войск. В войсках Расстриги потери были в три – четыре раза меньше.

Однако царское войско быстро оправилось от неудачи и отступило к Стародубу. Там, за счёт подкреплений, воеводы смогли увеличить численность войск до 50 тысяч человек.

После сражения под Новгородом-Северским в войске Иваницкого многие шляхтичи, стали высказывать недовольство задержкой жалования. 1 января польское «рыцарство» подняло мятеж и бросилось грабить обозы. Русские православные литвины в грабеже не участвовали. Ляхи же хватали всё, что попадалось под руку: продовольствие, снаряжение, различный скарб и пр. Мнишек попытался остановить грабёж, но следующей ночью он развернулся с новой силой. Поляки решили покинуть Иваницкого. Тот же вместе с Отрепьевым ездил по ротам и терпеливо уговаривал «рыцарство» остаться. В ответ слышались пьяные голоса, оскорбления на польском и отказы. Один пьяный лях, выругавшись матерно, добавил наполовину по-русски:

– Пся крев! Шоб сидети тебе на колу!

Отрепьев успел увидеть, как вспыхнули глаза Иваницкого, а по лицу его прошла волна негодования. Однако Расстрига смолчал в ответ. Но, видно, терпению молодого человека пришёл конец. Он неторопливо оставил седло, подошёл к наглецу и со всего размаха дал тому в зубы кулаком. Лях отшатнулся, но затем остервенело сцепился с Расстригой. Отрепьев мгновенно кинулся разнимать дерущихся. За ним последовали другие ляхи и литвины. Иваницкого оттащили от задыхающегося обидчика, ибо тот уже почти придушил ляха. С Расстриги содрали шубу и выплеснули на него ведро ледяной воды. Отрепьев отвел его в сторону, стал уговаривать и успокаивать. На том свара прекратилась.

Но 4 января Юрий Мнишек покинул лагерь Иваницкого с большей частью поляков. Он заявил, что едет на сейм в Краков. Тем не менее, около полутора тысяч польских гусар и конных литовских латников осталась с Расстригой. Своим гетманом они выбрали полковника Адама Дворжицкого. Но зато с Сечи на помощь Расстриге пришёл отряд казаков числом в 2 тысячи сабель. Отступив от Новгород-Северского, Расстрига повёл свои войска в Севск. По своему составу практически это было уже русское повстанческое войско.

Война внутри России разгоралась всё сильнее, всё ожесточённее. Она явилась в Россию в своём ужасном, казалось, знакомом, повседневном обличье – в пожарах, увечьях, ранах, ожогах, болезнях, смертях. Но необычность этой войны заключалась в том, что теперь русские дрались против русских. Таких войн в Русской земле не было уже более 150 лет – с 6960-х годов от Сотворения мира (с 1450-х годов по Р. Х. – со времени окончания феодальной войны). Русский народ совсем забыл о междоусобицах. В определениях и оценках многих современных отечественных учёных разворачивалась и набирала силу первая Гражданская война в истории России.

* * *

Сняв затянувшуюся осаду с Новгорода-Северского, Иваницкий повёл свои войска на северо-запад. Морозное январское утро 1605 года. Лихие запорожцы в лохматых овечьих папахах и зипунах, донцы в высоких войлочных шапках, полушубках и бурках, боевые холопы в мохнатых волчьих шапках и в тегиляях[76], снятых с побитых или пленённых детей боярских и дворян, проносятся верхом, поднимая копытами коней свежий рыхлый снежок. Латные польские и литовские всадники с тяжёлыми мечами и саблями у поясов, закутанные в шерстяные накидки, гусария[77] в звериных шкурах поверх лат, с длинными пиками и флажками («прапорцами») у наконечника, с крыльями из больших гусиных перьев за спиной, неспешно рысят по неглубокому снегу, утаптывая занесённую дорогу. Отдельные пешие отряды запорожцев с мушкетами, крестьян и посадских людей с тяжёлыми рогатинами на плечах, обутые, кто в сапоги, кто в лапти, бодро идут рядом с обозными санями. Молодой снег поскрипывает под ногами людей и копытами лошадей. Войска Расстриги идут к Севску. Расстрига и Отрепьев едут вместе с Евангеликом конь о конь.

– Яко же сретит нас Севский воевода? – задумчиво спрашивает атаман.

– Севск – вельми знатный и крепкий град. И кром Севский на высокой горе стоит над рекой Марицей, а вкруг яруги, да болота. Благо нынче схватило всё морозом, – отвечает Иваницкий.

– Ни уйметси никак Годунов! Высылает супротив нас новые рати, – молвит Евангелик.

– Боится Бориска, зело боится тя, государь. Чает, шо не пощадишь ево, коли возьмёшь Москву. А и пощадил бы? – спрашивает с усмешкой Отрепьев.

– Пощадил бы. Коли внял бы гласу старцев греческих, что летось на Москве ему втолковывали. Отцы-иерархи Дионисий Палеологус, да Арсений Элассонский не по разу по его душу приступали и о послании кесарском и о наших делах Литовских наказывали, – отвечает Иваницкий.

– А и запросит мира царь Борис, да упадёт те в ноги, государь, и прощения запросит, тогда как? – вновь с ухмылкой спрашивает Отрепьев.

– Много уже крови пролито, люд простой взмястился. Война идёт по всем южным волостям и уездам. Коль возьму Москву, пусть Церковные владыки и народ православный на Москве и судят, что делать с Борисом, – отвечает в раздумье Иваницкий.

– Мыслю, аз грешный, что на Москву-то мы прии́дем, Бориску со стола царского сдвинем. Народ то вона как поднялся за тя, государь… Но на Москве друга беда ести, и ой немалая! – уже серьёзно говорит Отрепьев.

– Что-то ты Григорий загадками глаголеши! – так же без иронии упрекает Иваницкий.

– На Москве Годунова многие то ж подвинуть хотят. Вот они, государь, поначалу табе-то поклóнятси. Но потом с ними ухо востро держать надоти, – отвечает Григорий.

– Молви! – велит Иваницкий.

– Яз, государь, ведомо табе, когда в монáсех служил на Москве, много чего повидал и услышал. Крутило-то меня всё при иерархах, да при Чудовом монастыре, что в Московском Кремле. И скажу те верно; многие именитые мужи – князья, да бояре спят и видят, как земского царишку на своего родовитого заменить и без Земского соборного приговора на стол посадить! – отвечает Отрепьев.

– И кто ж суть сии мужи? – строго спрашивает Иваницкий.

– Да, хотя б супротивник наш – князь-воевода Фёдор Мстиславский. И весь род их Мстиславских – древний род. Давно Мстиславские к власти рвутся. А пуще их князья Шуйские! Те по роду своему старше пращуров твоих – Московских Великих князей, что от князя Даниила Александровича начало своё ведут. Все они – Шуйские, Мстиславские, Воротынские, Голицыны, Салтыковы, да и мало ль их, кто царскую власть подмять хочет и своего царя посадить! Их десятки! А с приспешниками своими, да со слугами, да с боевыми холопами – их тысячи! И вотчины при них, и деньги, и кони добрые, и оружья всякого у них в домах припасено! – без всякой иронии молвит Отрепьев.

Иваницкий, осмысливая всё сказанное Григорием, стал молчалив и задумчив.

– Одно скажу, Григорий, в Москве, и в обителях северных чёрные монáси, владыки и иерархи, и служилый люд, и посадские, и смерды – все за меня. А это – великая сила!

– Нет спору, государь! Только князи, да бояре запросто своего не отдадут. Гляди в оба! – отвечает Григорий.

На следующий день Севский воевода открыл ворота Расстриге и сдал город. Смута всё шире охватывала Юго-Западную Россию. Помимо немногочисленных соединений польской шляхты Расстрига по-прежнему располагал 10 тысячами запорожских и несколькими сотнями донских казаков, несколькими тысячами конных и пеших служилых людей, и ополченцев, присоединившихся к его войскам в Южной России. В Севске это войско пополнилось людьми и запасами продовольствия. Теперь на стороне Расстриги выступало пять отрядов пешего повстанческого ополчения, набранного из «охочих» – боевых холопов, посадских людей и крестьян, способных носить оружие. Их в войске Расстриги насчитывалось уже около шести тысяч человек.

Навстречу Расстриге выступили правительственные войска под предводительством князя Фёдора Мстиславского. В помощь страдавшему от ран Мстиславскому царь направил боярина князя Василия Шуйского. Защитник Новгорода-Северского воевода Петр Басманов был вызван в Москву, где его торжественно встретил сам царь. Басманов получил боярский чин, большое поместье, две тысячи рублей и другие подарки. Сам Борис Годунов вышел на Лобное место в Москве и всенародно свидетельствовал, что истинный царевич закололся и был погребён им в Угличе.

* * *

Утром 10 января 1605 года отряд московских верховых численностью до четырёх тысяч дворян и боевых холопов выехал из своего стана на поиски продовольствия. Казалось, ничто не предвещало беды. Но не прошло и четверти часа, как этот отряд попал в засаду, устроенную польскими и литовскими латниками в ложбине, поросшей лещиной. Раздался дружный ружейный залп. Затем стремительным напуском латная кавалерия поляков и литвинов привела русских верховых в замешательство. Какое-то время дворяне и дети боярские отбивались огнём из пищалей-ручниц и стрельбой из луков. Но вскоре их отряд, потеряв около 500 человек убитыми и ранеными, начал стремительно откатываться обратно к стану.

Благодаря этому столкновению, царские воеводы узнали о близком расположении войск противника. Тем временем Расстрига, возвратившийся из Путивля, решил дать бой царским войскам. Его отряды двигались в сторону Комарицкой волости. Они остановились в пяти верстах от лагеря царских войск у Добрыничей, близ Чемлыжского острожка. В то время, как польские военачальники уговаривали Расстригу вступить в переговоры с Мстиславским, казацкая старшина настаивала на немедленном наступлении. Расстрига уступил казакам.

Войска Расстриги выдвинулись в ночь на 21 января, что было неожиданностью для царских войск, хорошо осведомлённых о планах противника. Местные крестьяне провели войска Расстриги к Добрыничам. Царские войска стали готовиться к обороне. Сражение началось утром 21 января.

Используя опыт, полученный в сражении под Новгород-Северским, польско-литовские военачальники во главе с Дворжицким решили нанести главный удар всей массой кавалерии по правому флангу московского войска. Три отряда польско-литовской кавалерии, по пятьсот сабель в каждом, обрушились на сторожевую линию царских войск, стремясь охватить их правое плечо и зайти им в тыл. Следом за ними в бой вступили курени казачьей конницы. Сторожевой полк, руководимый Иваном Годуновым, был смят. Полк правой руки, под началом Василия Шуйского, отступил.

Польско-литовская и казачья конница повернула к селу, где в центре – в «Челе» московских позиций находились стрелецкие полки, артиллерия, а также отряды немцев-наёмников во главе с капитанами Маржеретом и Розеном. Чело – Большой полк, состоявший из шести тысяч стрельцов, располагался в центре позиции. Готовясь к схватке, стрельцы соорудили шанцы из саней, и засели в построенных укреплениях. Остальные выстроились в линию, состоящую из четырёх шеренг. При приближении противника многочисленная полевая артиллерия – до 300 лёгких орудий дала залп. Затем открыли огонь первые две шеренги. Заступив на их место, дали залп две задние шеренги. В том сражении московское войско впервые применило линейный боевой порядок. Расстрига лично возглавил конницу. Но казаки и латная кавалерия были рассеяны залповым огнём стрельцов и обратились в бегство. Стрельцы в очередной раз выручили царское войско от разгрома. На помощь дрогнувшим казакам и ляхам поспешили новые отряды запорожцев, однако положение дел Расстриги было критическим. В числе остальных он вынужден был отступить. Царские войска пошли в соступ. Отряды пешего ополчения и пешие запорожцы остались без прикрытия кавалерии. Обстрелянные огнём орудий и залпами стрелецких полков, сильно поредевшие они вскоре были окружены и разбиты. Сотни ополченцев и запорожцев были ранены и попали в плен. Немногим удалось вырваться из сжатой в кулак кольчужной рукавицы дворянской конницы. Всё конное казацко-шляхетское войско отступило в беспорядке. Сам Иваницкий едва избежал гибели. Служилый немец Исаак Масса сообщал о восьми тысячах погибших и раненых в повстанческом войске и о шести тысячах в царском. Но из-за нерешительности князя Фёдора Мстиславского царские войска не смогли развить успех и организовать преследование разбитых войск противника.

Согласно разрядной записи, на поле боя было найдено и захоронено 11,5 тысяч покойников. Большинство из них (около семи тысяч) были «черкасы», т. е. малороссийские казаки. Победителям достались двенадцать знамён и тридцать пушек. Удалось захватить и несколько тысяч пленных. Несколько сот пленных поляков и литовцев отвезли в Москву. А все пленные казаки и русские сторонники Расстриги были повешены.

* * *

После неудачного сражения Иваницкий с небольшим отрядом своих сподвижников ускакал в Рыльск. Он явно не знал, что делать, колебался и порой намеревался вернуться в Брагин – уйти за литовский рубеж. Но русские сподвижники во главе с Отрепьевым отговорили его от этого непродуманного шага. Правда, на время он оставил Рыльск и уехал в Путивль. Для защиты города он усилил отряд воеводы князя Долгорукого несколькими сотнями стрельцов и казаков.

У князя Мстиславского был многократный перевес над защитниками Рыльска. Но взять хорошо укреплённый град с высокими валами, бревенчатыми стенами и башнями они не смогли. Две недели царские войска обстреливали Рыльск из орудий, пытаясь зажечь его. Но и пушкари на стенах и валах крепости умело вели артиллерийскую дуэль и не давали приблизиться осаждавшим. Приступ также не удался, и Мстиславский велел отходить к Севску.

Как только правительственные войска снялись с места, защитники Рыльска при поддержке местных горожан сделали вылазку и разгромили вражеские обозы и их охранение. Повстанцам досталось огромная часть снаряжения, боеприпасов, продовольствия правительственных войск, которым был нанесён серьёзный урон.

* * *

Война в трудных условиях зимнего времени – морозов и оттепелей, среди занесённых снегами полей и лесов была непривычна, прежде всего, для дворянского конного ополчения. Глубокие снега и гололедица не давали возможности царским воеводам эффективно использовать конное дворянское ополчение. Правительственные войска действовали в местности, охваченной восстанием, среди враждебно настроенного населения, которое отбивало обозы с продовольствием, создавало трудности с заготовкой провианта и фуража. В окрестностях Рыльска царские войска, лишенные надёжных коммуникаций, оказались зажатыми в подкове крепостей, занятых повстанцами. На севере сторонники Расстриги удерживали Кромы, на юге – Путивль, на западе – Чернигов. В этих условиях воеводы Мстиславский, Голицын и Шуйские решили вывести войска из местности, охваченной восстанием, а следом распустить дворянское ополчение на отдых до начала новой – летней кампании.

Царь Борис, не знакомый со стратегическими расчётами своих воевод, не вникавший в суть дела, в запальчивости и гневе послал к воеводам окольничего Петра Шереметева и думного дьяка Афанасия Власьева с наказом; «…пенять и расспрашивать, для чего от Рыльска отошли». Он строжайше запретил воеводам распускать войска на отдых, что вызвало значительное недовольство в полках.

Следом начались карательные действия царских войск в волостях и уездах, присягнувших Расстриге. Уже когда повстанческие войска побывали в Севске, к ним присоединился многочисленный отряд комарицких мужиков-повстанцев, о чём и было донесено царским воеводам. Князь Мстиславский направил на подавление восставшей Комарицкой волости служилых кадомских и касимовски татар. В наказание за «воровство» Комарицкая волость была подвергнута неслыханному жестокому погрому. Население бежало в окрестные леса. Всех попавшихся мужчин без разбору и следствия вешали за ноги, жгли и, насмехаясь, расстреливали из луков. Женщин и детей топили в проруби. Крестьян, оставшихся в живых в той бойне, татары полонили и потом продавали в холопство, словно это было в стародавние времена – в эпоху Золотой Орды.

Тайное сыскное ведомство теперь был поставлен возглавлять наследовавший Дмитрию Ивановичу Годунову Семён Годунов. При нём сыскное дело в стране стало более изощрённым. Иноземцы почти не преувеличивали, говоря, что к каждому заподозренному в измене московиту приставлено по несколько соглядатаев.

* * *

Стояла морозная зима. Но войска Годунова таяли от тягот зимней войны. Тогда же «смутились» и перешли на сторону Расстриги новые крепости юго-восточных уездов – от Царёва-Борисова до Воронежа. Царские войска подступили к Кромам, поддержавшим Расстригу. Крепость Кромы, построенная в 1595 году, расположенная относительно далеко к северу, вклинивалась в земли, подчинённые правительству Годунова. Крепость перекрывала дороги, по которым велось снабжение правительственных войск. Одновременно она могла стать оплотом наступления Расстриги на Орёл, Тулу и Москву.

Кромская крепость имела исключительно выгодное расположение. Она угнездилась на высоком холме возле реки и была окружена со всех сторон болотами, которые становились особенно топкими к весне. Потому овладеть этой, недавно возведённой и прочной бревенчатой крепостью, было довольно трудно. Город с небольшим посадом был укреплен по образцу московских крепостей. Снаружи посад, располагавшийся полукольцом возле ядра-цитадели, был обведён широким и высоким земляным валом с частоколом и лёгкими пушками. Цитадель представляла из себя вал с бревенчатыми стенами, башнями, бойницами, а в них же опять располагались пушки более крупного калибра. Но таковых было мало. Высокие валы оборонительных сооружений были заранее политы водой и покрылись ледяной коркой. Кромы оборонял повстанческий отряд воеводы Григория Акинфиева, перешедшего на сторону Расстриги с двумя сотнями стрельцов и сотней городовых казаков. После битвы при Добрыничах к крепости отступили четыре-пять сотен казаков во главе с донским атаманом Андреем Корелой. Акинфиев велел раскрыть пред казаками врата и этим увеличил свои силы, более чем вдвое.

Первоначально к Кромам подошли полки окольничего Петра Шереметева с двумя мортирами и пушкой и обложили крепость. Следом к ним на помощь пришли семь дворянских сотен стольника Василия Бутурлина. Однако четырёхнедельная осада кроме крупных потерь ничего царским войскам не принесла. Наконец, в начале марта с основными силами к Кромам подступил и сам Фёдор Мстиславский. В составе царских войск было десять тяжёлых осадных орудий. Однако главный воевода Годунова не смог использовать крупные силы, бывшие под его началом. Под прикрытием артиллерии, осаждавшие смогли подтащить с напольной стороны к стене несколько возов с дровами, политыми смолой и зажечь стену. Часть защитников кинулась тушить пожар на оборонительных укреплениях. Тем временем начался первый приступ, возглавляемый воеводой передового полка Михаилом Салтыковым. Однако казаки Корелы не растерялись и смогли отбить приступ. Нападавшие понесли большой урон, потеряв до пятисот убитых и несколько сотен раненых. У многих были сильные ожоги. В стане осаждавших воцарилось уныние. И, хотя у защитников крепости были также немалые потери – до трёхсот убитых, раненых и обожжённых, но в крепости царило ликование.

Князь Мстиславский, не решаясь на новый приступ, велел подвергнуть крепость жесточайшему обстрелу. Морозным мартовским утром началась многодневная и губительная для осаждённых бомбардировка. В крепости были только небольшие пушки, и ответить на пальбу мощных орудий противника было нечем. В Кромах начались сильные пожары. Но колодцы крепости были полны весенней талой воды, и защитники с пожарами кое-как справились. Бревенчатые стены были разбиты местами до основания. Тогда защитники устроили систему окопов и лазов, которые они прорыли в городском валу. Однако воевода Акинфиев был тяжело ранен, силы защитников истощились, потери убитыми и ранеными достигали пятисот человек, заканчивались свинец и порох. Тогда атаман Корела направил Расстриге в Путивль гонца с «грамотцой». Тот, переодетый под служилого человека, пробрался сквозь стан противника и верхом добрался до Путивля. В «грамотце» излагалась просьба о помощи. В случае, если помощь оказана не будет, Корела уверял, что не удержит крепость.

Получив известия из Кром, Расстрига быстро собрал большой отряд «охочих» во главе с путивльским воеводой Юрием Беззубцевым и послал его на помощь осаждённым. Беззубцев пошёл на хитрость и велел переодеть часть казаков и боевых холопов в стрелецкое платье. Царские войска приняли отряд повстанцев за свой, и тот смог пробиться в крепость с крупным обозом. Повстанцы сделали удачную вылазку. Бои за крепость вспыхнули с новой силой, и продолжались ещё несколько недель, прежде чем наступило затишье. Уныние пришло в стан царских войск.

К началу апреля огромное войско князя Мстиславского охватила лихая болезнь «мыта». Многие служилые люди маялись животами, слегли в горячке или не слезали с отхожих мест. Строгий приказ Годунова не покидать войска вызвал у дворян возмущение. Дворяне и дети боярские, несмотря на запрет и угрозы прилюдного битья кнутом, лишения сословного состояния, один за другим разъезжались по домам.

* * *

Казалось, что в ходе поражения и отступления войска Расстриги были расстроены и распылены. Однако основная часть войск численностью до пяти тысяч человек всё же вновь сошлась «за един» и дошла до Путивля. Здесь под защитой и у каменных стен и башен Путивльского кремля началось собирание и пополнение разбитых отрядов и восстановление повстанческого войска…

Что-то непредвиденное произошло и в Новгороде-Северском. Московские воеводы Пётр Басманов и Никита Трубецкой, ранее ожесточённо оборонявшиеся в крепости вдруг направили посылов в стан Расстриги и повели переговоры. Возглавил переговоры сам Басманов.

Личная встреча произошла в войсковом стане на посаде под Путивлем в избе Иваницкого. Вечерело, за окнами сгущались сумерки, и в полутёмном помещении светились лишь три лампады пред образами, да горела одна свеча. Басманова вместе с Расстригой встречали: Отрепьев, отец Мисаил Повадин, атаман Евангелик и польский полковник Адам Дворжицкий. Когда Новгород-Северский воевода в сопровождении двух боевых холопов вошёл в горницу, то приветствовал присутствующих, сняв шапку:

– Здравы будьте, все добрые и честные мужи, кого зрю в доме сем!

– Здрав буди боярин, и царский слуга! – отвечал за всех Отрепьев с лёгкой насмешкой.

– Простите ради Христа, но тут в потёмках плохо вижу яз, кто средь вас есть кто. Того же, кто ся Иваницким называет, еж ли таковой есть средь вас, видал яз лишь во отрочестве во граде Угличе. И верно не признаю нынче, – начал свою речь посол.

Иваницкий молчал, показывая, что ни словом, ни действием не хочет определить себя.

– А ты боярин не спеши, а крестное знамение сотворив, да и не усомнившись приглядись. Может и угадаешь. Да вот табе и свеча, – с некоторой насмешкой в голосе вновь произнёс Григорий, протягивая Петру Басманову вторую свечу, зажжённую от лампады.

Приняв свечу, воевода приступил поначалу к Отрепьеву, ибо тот первым начал разговор. Подняв огонь поближе к лику Григория, долго рассматривал его и, наконец, молвил:

– Вродь ты, да не ты, государь мой. Но сильно похож… – но чуть годами постарее будешь. Али вина много пиешь!?

– А ты на вино не сбивай. Да и яз не един здесь. Погляди и на других, – с ухмылкой отвечал Отрепьев.

Воевода двинулся в сторону Евангелика. Поднёс свечу к его лику, но быстро отворотился от кошевого атамана, ибо увидел его оселедец и усы. Затем пошёл в сторону отца Мисаила, но также быстро отступил вспять, так как узрел лицо духовного чина и звания. Следующий, к кому подошёл Басманов, был Иваницкий. Но тот опустил голову, и воевода, приняв это, как нежелание общаться, отступил и двинулся к польскому полковнику. Не дойдя до Дворжицкого и трёх шагов, он угадал в том шляхтича и в четвёртый раз отступил в растерянности.

– Не угадаю яз в потёмках, – разочарованно молвил Басманов.

– А ты не спеши, воевода. Подступи ишо по разу, да смотри со вниманием! – уже с сочувствием к Басманову произнёс Отрепьев.

– Ты уж прости, честной муж, не знаю твоего имени и отечества, но не разглядел яз табя. Открой лик свой, погляди на меня, – обратился Басманов к Расстриге.

Иваницкий молча поднял голову. Басманов подошёл и поднёс свечу к его лику. Рассматривал долго, пристально. Чем более вглядывался воевода, тем более заметные перемены происходили на его лице. Он сначала слегка побледнел, затем покраснел ликом, губы его искривились и слегка задрожали. Задрожала и свеча в деснице…

– Святый боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас, – пролепетал он слова молитвы, – Господи, как же похож на покойного батюшку свово – царя Иоанна Васильевича, егда тот во гневе грозен бывал! Да введёт его Господь в Цаствие Свое… Так похож, аж поджилки в коленях затряслись, – закончил Басманов и, рыдая, рухнул перед Иваницким на колени, кланяясь ему в ноги.

Когда отрыдав у ног Расстриги, он был поднят Отрепьевым и Евангеликом, то последовал важный разговор. Иваницкий стал расспрашивать, почему Новгород-Северские воеводы решили перейти на его сторону. Басманов отвечал, что до него де дошло известие о зверствах служилых кадомских татар в Комарицкой волости. Это сразу же восстановило его и Трубецкого против царя Бориса, и он решил начать переговоры с Расстригой. Затем Иваницкий узнал, каковы силы его новых сторонников в Новгороде-Северском. Воевода отвечал, что под его началом девятьсот стрельцов и четыре сотни детей боярских, да сотни три боевых холопов. Тогда Иваницкий попросил прислать ему в помощь отряд человек в триста стрельцов, да сотню конных детей боярских и сотню холопов. Басманов кланялся и обещал отправить этот отряд самолично через неделю. На том и порешили. Новгород-Северский тайно открыл ворота повстанческим войскам и выделил им на подмогу часть своих сил.

* * *

Слухи из-под Кром на Москву приходили самые неутешительные. Царь Борис внимательно выслушивал письменные донесения князя Мстиславского и всё более мрачнел. Не один раз по его велению Разрядный приказ проводил новые наборы среди служилых людей в отдалённых южных уездах и посылал Мстиславскому всё новые подкрепления. На южных засеках, на рубежах, в сторожах оставалось совсем незначительное число служилого люда. И такое положение могло окончиться плохо, так как угроза вторжения со стороны крымских и ногайских татар не уменьшалась. В Бахчисарае же, да и в Ногайских кочевьях были осведомлены о событиях на южной и юго-западной границе России. Царю донесли и о делах в Комарицкой волости – о жестоковыйности служилых кадомских и касимовских татар, отчего он ещё более помрачнел, стал необщителен и задумчив. По словам ближних Годунов всё чаще заговаривал о том, что православный народ так и не принял, не полюбил его как царя, что он хочет покаяться перед Церковью и народом. Но в чём покаяться?

Наконец 3-го апреля царь Борис вдруг решил самолично ехать к Кромам в войско князя Мстиславского. Вероятно, он намеревался начать переговоры с Расстригой! Но время было безвозвратно упущено…

* * *

Царь Борис Феодорович занемог. Заныло и отяжелело сердце. Ноги стали ватными. Он велел постельничему раздеть и уложить себя в постель. Уже в постели, Борис увидел, как ангел во всём белом на перепончатых крыльях, подобных крыльям летучей мыши, тихо спустился к нему и встал у изголовья. Наклонившись к его десному уху, почти беззвучно шепнул:

– Пришло время для покаянной молитвы. Другого времени не будет! Молись!

Царь затрепетал и немеющими устами стал творить 50-й псалом:

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…

В самом конце псалма тот же беззвучный голос шепнул ему:

– Готовься, час сей погляжу в очи твои и душа твоя поидéт на Суд ко Творцу.

Борис напрягся, раскрыв и выкатив очи. И тут ангел, воспарил над ним, глянул на него и как бы потянул воздух в себя. Царь глубоко вздохнул и одервенел от ужаса, ибо в глазницах у ангела не было очей, а был сквозящая, чёрная пустота. Мертвящее дыхание этого парящего существа в белых паволоках коснулось лика, уст, ноздрей. Царь стал выдыхать и вместе с этим последним выдохом вышел сам и оставил свою дервенеющую плоть. Безглазое существо было указало ему острым крючковатым перстом вниз, веля идти за собой, но тут какой-то другой сияющий юноша на серебристых крыльях, явившись одесную, отогнал безглазого и укрыл Бориса – уже безтелесного, своим светлым перистым крылом…

* * *

Трагическое известие о «нечаянной», скоропостижной смерти царя Бориса понеслось по всей России 13 апреля 1605 года. Тогда же сторонниками Годунова наследником престола был объявлен сын покойного царя Фёдор. Присяга, принесённая юному царю, включала имена его матери Марии и сестры Ксении Борисовны, а также клятву «не хотеть на царство» Симеона Бекбулатовича и «злодея, именующего себя Дмитрием». В словах клятвы не упоминалось имя Григория Отрепьева. Это и привело в народе появлению слуха, де Годуновы побоялись назвать имя вора, и открыто заявить, что он – Отрепьев. Следовательно, человек назвавшийся царевичем, и есть настоящий Димитрий Иванович.

Шестнадцатилетний Фёдор не имел никакого опыта руководства войсками и был вынужден положиться на род Басмановых. На Москве ещё не было известно о переговорах Петра Басманова с Расстригой. В войсках под Кромами оставались ещё, казалось, надёжные воеводы: Василий и Иван Голицыны, Михаил Салтыков и Иван Годунов. В новое правительство вошли князья Фёдор Иванович Мстиславский, Василий и Дмитрий Ивановичи Шуйские, которых новый правитель вызвал из-под Кром в Москву. Сыскными делами, как и при Борисе, ведал Семён Годунов. И по сути, он стал во главе правительства молодого царевича. С целью обеспечить себе поддержку, правительство Фёдора раздавало огромные подарки «на помин души» царя Бориса. Объявило прощение всем сосланным при Борисе. Среди вернувшихся в Москву был и двоюродный дядя молодого царя Богдан Бельский.

Во время семи недель царствования Фёдора была предпринята одна важная внутригосударственная мера: учреждён приказ Каменных дел, ведавший каменным строительством Московского государства. Ему подчинялись все мастера каменных дел, известковые и кирпичные заводы в Москве. Учреждение ведало казной тех городов, где «белый камень добывался».

Однако многие родовитые князья и бояре, прежде поневоле терпевшие «худородного царя», стали искать пути, чтобы избавиться от выборной земской династии. К заговорщикам примкнул и Богдан Бельский. Меры, предпринятые правительством, не дали желаемых результатов. Опытный старейшина Боярской думы, князь Фёдор Мстиславский, с самого начала вёл двойную игру и завязал тайную переписку с Расстригой. Потому-то Семён Годунов распорядился тайно умертвить Мстиславского. Но из-за быстрого развития событий этот заговор не осуществился.

* * *

В последние дни апреля, когда уже сослужили вечернюю, в келье келаря Троице-Сергиевом монастыря собралось трое человек: сам келарь Авраамий, архимандрит Иосаф, и монах Христофор. Архимандрит и келарь восседали за столом на лавке, а усталый Христофор сидел на стульце пред ними. Он только недавно прибрёл в обитель и принёс новые ошеломляющие вести. Шёл негромкий разговор, иногда прерываемый возгласами удивления.

– А доподлинно известно, что воевода Пётр Басманов тайно предался Расстриге и по их сговору апреля 17 дня приехал в стан под осаждённые Кромы вместе с митрополитом Новгородским Исидором якобы привести войска к присяге новому государю – Феодору. Понеже Басманов-то худородный, хотя и обличён боярским чином, потому главным воеводой поставлен бысть над ним князь Михаил Катырев-Ростовский. Но все дела-то обделывал Басманов. Поначалу-то ён глаголал, де поклонимся новому царю Феодору, обещал служилым людям щедрое жалование по истечении сороковин[78] по покойному Борису, – рассказывал Христофор.

– Ну и как же служилые-то люди, да стрельцы тому вняли, а и нет? – с интересом спросил Авраамий.

– В стане, люд воинский, изнурён болестью да холодами, разуверился в правоте и нужности войны сей. Потому и расколу не избегли. И не всё-то войско поспешило присягу приять. И на второй же день сторону Расстриги взяли рязанские, тульские, каширские, алексинские и севские дети боярские да дворяне. А во главе их рязанцы – Прокопий да Захарий Ляпуновы. Ведомо стало, де Петька Басманов накануне имел с оными беседу тайную. С того и пошла замятня. В стане воинском резня и смертоубийство учинилися. Рязанцы сзывают своих сотоварищей и кличут: «Димитрий!». Противники их хватают оружье, в ватаги сбираются и кличут: «Феодор!». И кровь лиется! – продолжал вещать монашек.

После этих слов Иосаф и Авраамий сотворили крестное знамение.

– Господи, воля Твоя святая, али попущение Твое?! – громко вымолвил архимандрит.

– А что ж Басманов и князь Катырев-Ростовский? Смертоубийству-то конец не положили? – спросил с волнением келарь.

– Сам Басманов какое-то время медлил. А князь-воевода, вообще умалился. Но ужо-т маия 7 дня Басманов открыто сторону Расстриги приял. Нашёл повод! Де, тяжба у его с Семёном Годуновым по местническому делу началася. Годунов-то поставил Басманова в подчинение зятю свому – князю Андрею Телятевскому. А дед Телятевского под рукою у отца Петьки Басманова – у воеводы Фёдора Басманова ходил. А тот ведь любимцем у царя Иоанна Васильевича слыл. Вот Петька Басманов и баял всем: «Де, отец, государи мои, Фёдор Алексеевич точна был дважды больши деда князя Ондреева Телятевского, а ныне Семён Годунов выдаёт меня зятю своему в холопи, князю Ондрею Телятевскому, и я не хочу жив быти, смерть прииму лутче тово позору».

. – Во, каковы-то делы в стане воинском! Вот табе и царские воеводы! – воскликнул Иосаф. – Кто ж «вора» остановит? Не иначе Москву возьмёт, – запричитал он.

– Полно, отец Иосаф! «Вор» ли сей Расстрига? – негромко подметил келарь.

– Ужели, истинный царевич и государь!? – с испугом вопросил Иосаф.

Авраамий пожал плечами, покачал головой и просил Христофора продолжать рассказ. Монашек кивнул головой и баял, что на сторону Расстриги вместе с Басмановым перешли также князья Голицыны и Михаил Салтыков. Правда, иные свидетельствовали, де Салтыков стал пленником Басманова. Василий же Голицын приказал связать себя, де взят в полон неволею. С тем и предал ся Расстриге.

До позднего вечера шёл разговор в келье келаря. Монахи обсуждали вопрос о том, как же получилось, что через несколько дней после присяги царевич Феодор прислал в войско под Кромы разрядную роспись. Роспись была составлена, казалось, верно, в соответствии с «обычаем». Но на деле она оскорбляла Басманова (героя Новгород-Северской осады), обласканного ранее ещё покойным царём Борисом. Молодой правитель Феодор мог просто приказать «быть без мест», то есть объявить чрезвычайное положение, при котором царь имел право назначать на воеводские должности кого угодно. Тогда бы после окончания чрезвычайного положения и завершения кампании бывшие воеводы и их потомки лишились права ссылаться на соотношение должностей в этой кампании. Таковы были законы местничества. Но Феодор, вероятно, по неопытности, вероятно, и по наущению бояр (что было скорее всего) решил действовать «по обычаю». Когда же дьяк огласил роспись в присутствии бояр и воевод, Басманов, «патчи на стол, плакал с час, лёжа на столе, а встав со стола, являл и бил челом воеводам всем» и произнёс известные слова. Долго ещё монахи проговаривали сей случай и решили, что дело не обошлось без злого умысла. Затем Авраамий велел накормить и напоить монашка, а сам отправился проверить сторожу на вратах и в стрельницах обители.

* * *

Войска, оставшиеся верными Годуновым под Кромами, были разбиты воинскими людьми Ляпуновых в союзе с казаками Корелы. Дело не обошлось без заговора. Немалую роль в заговоре сыграл предприимчивый Прокопий Ляпунов. У него были свои счёты с Годуновыми. В 1603 году царь Борис велел бить кнутом его брата Захара за торговлю с донскими казаками запрещённым товаром. Сам Прокопий, его родные братья: Григорий, Захар, Александр и Степан, а также их двоюродные братья Семён и Василий принадлежали к старинному, известному и влиятельному дворянскому роду Рязанской земли. Потому многие дворяне и боевые холопы конного рязанского ополчения и примкнули к Ляпуновым.

Стрельцы приняли нейтралитет, устранились от участия в распре и выставили удвоенные караулы вокруг своего стана. Иван Годунов был взят в плен и отправлен в ставку в Путивль. Михаил Катырев-Ростовский, Андрей Телятевский и Семён Чемоданов, оставив войско, бежали к Москве. Конрад Буссов в «Московской хронике» писал, что верность Фёдору сохранили только наёмники-немцы, которых он по возвращении в Москву якобы щедро одарил за верность и публично объявил «самыми верными и постоянными».

Первым делом после этих событий Расстрига распустил царское войско. Значительная часть дворян и детей боярских колебалась в своём выборе. Многие попросту боялись принимать участие в столь грозных и неоднозначных событиях. Вести такие войска на Москву было опасно. Из сторонников Расстриги, бывших ранее в царском войске, сформировали особый отряд. Возглавил его воевода Борис Михайлович Лыков.

После этих событий в «прелестном письме», направленном в Москву, Расстрига, титуловал себя уже не царевичем, а царём. В том же письме он называл царевича Фёдора «изменником». Годуновы, узнав об этом, распорядились предавать лазутчиков с письмами «вора»-«самозванца» пыткам и казни. Но по свидетельству голландца Исаака Массы, семейство Годуновых после поражения при Кромах затворилось в Кремле, опасаясь москвичей больше, «нежели неприятеля или сторонников Димитрия».

В середине мая 1605 года Расстрига привёл свои войска в Орёл. Там был учинён суд над воеводами, которые, попав в плен, отказались ему присягать. Многие были отправлены в темницу. В поруб был посажен и воевода И. И. Годунов. Затем повстанческое войско двинулось к столице. По дороге из Орла на Москву народ радостно встречал Расстригу. Лишь воеводы и служилые люди Калуги и Серпухова оказали некоторое сопротивление. 31 мая отряд казачьего атамана Корелы обошёл заслоны правительственных войск на Оке близ Серпухова. Следом казаки подошли к Москве с севера и разбили стан на Ярославской дороге в десяти верстах от столицы.

* * *

Одиноко и безлюдно было в те майские дни в царских палатах Кремля. Прислуга почти вся разбежалась, кто куда. Изредка в палаты заглядывали люди из годуновских стражей. Редко появлялся и дядя – Семён Годунов в окружении двух верных холопов. Заходит к племяннице и племяннику злой, молчаливый, что-то говорит торопливо и прерывисто. Скрипит зубами, плюётся на пол, ругается матерно:

– Сучье племя, выблядки боярские! Что удумали, воры! Всех на дыбу вздёрну и батогами запорю.

Походив из угла в угол по палате, выдернет из-за пояса кнут и начнёт кнутовищем по стенам хлестать, да орать яко безумный:

– Запорю! Сгною!

Матушка испуганно встанет со стульца, да позовёт дядю:

– Бог с тобою, Семён, уймись! Кого биешь-то?! Молись ко лутче!

Дядя придёт в себя, охолонёт, заткнёт кнут за пояс, сотворив крестное знамение, оглядит мутными, хмельными глазами племянников и мать-царицу и молча выйдет из покоев, хлопнув тяжёлой дверью.

Трепет и страх охватывали душу молодой царевны Ксении. Матушка нет-нет, да и заливалась слезами, причитая и сожалея, что сколь не сватали, но так и не выдали любимую доченьку замуж.

А ведь виднейшие женихи сватались! Ксении было 16 лет, когда её отец стал царем. Царь Борис пытался найти дочери достойного жениха. Первым был принц Густав Шведский, сын шведского короля Эрика XIV. Царь дал ему в удел Калугу. Но Густав, хоть и прибыл в Москву в 1598 году, не пожелал отказаться от прежней любви и привычек. Он вызвал в Москву свою старую любовницу, и вёл разгульную жизнь. Мало того, принц отказался переходить в православие. Тогда царь Борис разорвал помолвку и отослал принца во Углич, дав ему содержание.

Затем предприняты были переговоры с Габсбургами. В 1599 году дьяк А. Власьев отправился со сватовством к Максимилиану, брату императора Рудольфа II. Переговоры начались в чешском городе Пльзень 10 октября. Родственники императора, несмотря на требования русской стороны о конфиденциальности, потребовали от него посоветоваться с Филиппом II Испанским и Сигизмундом III Польским. Рудольф II колебался, подумывая даже сам жениться на дочери «московита», раз уж царь обещал дать за ней «в вечное владение» Тверское княжество и поделить Речь Посполитую между Россией, женихом Ксении и императором. Однако Годунов требовал, чтобы муж дочери жил в России. «У светлейшего Великого князя одна только дочь, наша государыня, отпускать её как-либо нельзя», – говорили русские послы. В продолжение переговоров с Габсбургами речь зашла о эрцгерцоге Максимилиане Эрнсте Австрийском из Штирийской ветви Габсбургов (сыне Карла II Австрийского, двоюродном брате императора и брате польской королевы Анны), но из-за вопроса веры и этот договор не состоялся.

Наконец, принц Иоанн Шлезвиг-Гольштейнский («герцог Ганс», «Иоанн королевич»), брат датского короля Христиана IV почти уже стал мужем Ксении. Он прибыл в Москву и согласился стать русским удельным князем. По словам И. Массы, «царь Борис изъявлял чрезвычайную радость. Царица-мать и молодая княжна видели герцога сквозь смотрительную решетку, но герцог их не видел, ибо московиты никому не показывают своих жен и дочерей и держат их взаперти». Епископ Арсений Елассонский писал, что принц «весьма понравился самой дщери и родителям её, царю и царице, и всем придворным, кто видел его, потому что был не только благороден и богат, но и был молод, а главное настоящий красавец и большой умница. Царь и царица весьма полюбили его и ежедневно принимали его во дворце, желая устроить брак». Принц Иоанн принялся изучать русские обычаи, а Ксения с семьёй поехала перед свадьбой на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. В лавре «Борис с супругою и с детьми девять дней молился над гробом св. Сергия, да благословит Господь союз Ксении с Иоанном». Но жених внезапно заболел и 29 октября 1602 года умер в Москве, так и не увидав невесты. Как писал епископ Арсений: «привезен был из другой земли жених, сын одного дружественного ему короля, но брак не состоялся: Бог не соблаговолил исполниться намерению людей». Борис сам сообщил Ксении о смерти жениха.

Сватался к царевне и грузинский царевич Хозрой. Переговоры о свадьбе вёл думный дворянин Михаил Татищев. И даже царевичу Феодору Борисовичу при этом прочили в супруги грузинскую царевну Елену. Однако царевича уже на пути в Москву задержали на Кавказе дагестанские смуты 1604 года.

Затем стали свататься двоюродные братья датского короля Христиана IV. В 1603 году послы Бориса в Дании обратились к Шлезвигскому герцогу Иоанну, чтобы один из его сыновей, Фредерик или Альберт, женился на Ксении, переехал в Москву и стал удельным князем. Герцог Иоанн, в свою очередь, предлагал им третьего сына Филиппа, герцога Шлезвигского, который был не прочь переехать. Но брачные планы не осуществились по причине начавшейся русской смуты.

Порой горькие, безутешные слёзы катились по щекам царевны. Страшно было девушке за родного братца и матушку. А ещё страшнее было за свою девичью честь. То, что могут убить её, и брата, и мать она понимала, но смиряла себя, как могла. Ксения молилась и просила Господа пощадить её и родных, пусть даже ценой тяжёлой опалы, ссылки, заточения в темницу, пострига в монашество. Но пуще всего просила о сохранении своей девичьей чести. С содроганием и ужасом представляла она, что прежде, чем убьют её, перед тем ужасом прихода насильственной смерти, когда человек с молитвой готовится предстать пред Богом и шагнуть в мир иной, будут глумиться над ней, и грязно надругавшись, заколют ножом или задушат. Как потом на Страшном Суде Христовом предстанет она перед Творцом и Сыном Его в своём поруганном, помутнённом естестве и обличье? Уже ли попустит такое Господь?

С ужасом прислушивалась Ксения к тому, что творилось на улицах Кремля, ежечасно ожидая нападения, расправы и насилия. И тогда сердечко девушки стучало, как у зайца, бегущего от волка.

В конце мая царевич Фёдор заявил своему окружению, что собирается выехать навстречу Расстриге, чтобы видеть его и говорить с ним. Это заявление произвело переполох в Думе.

* * *

В самом конце мая в большое и богатое подмосковное Красное Село, что на Ярославской дороге, с небольшим отрядом казаков прискакали дворяне Никита Плещеев и Гаврила Пушкин. То были сторонники Расстриги. В Красном Селе они объявили, что на Москву идёт с войском законный царевич Димитрий и подняли крестьян на восстание против Годуновых. Крестьяне взялись за вилы, секиры и кистени. Вооружённый отряд красносельских крестьян и казаков пришёл в Москву. На Красной площади близ вечевой степени (Лобного места) собралось множество народа. Здесь Пушкин зачитал грамоту Расстриги, обращённую к боярам Мстиславским, Василию и Дмитрию Шуйским, московскому духовенству, окольничим и всем «гражанам московским».

Разгорячённые воззванием, вооружённые москвичи, взялись за оружие. Бояре сообщили патриарху Иову о начавшемся мятеже. Тот умолил бояр выйти к народу и образумить его. Бояре вышли на Лобное место, но ничего не могли поделать. Толпа потребовала от Василия Шуйского, руководившего в 1591 году следствием по Углицкому делу, сказать правду, был ли в Угличе похоронен царевич Димитрий. Тут князь Василий второй раз вышел на Лобное место и заявил, что царевич был спасён, а вместо него убит и похоронен некий поповский сын. Конечно, Шуйский умолчал о том, случайно ли произошло сие, и не по ошибке ли был убит другой отрок (что наверняка было известно ему). Не были названы и настоящие виновники заговора и убийства, ибо виновными в убийстве были объявлены Годуновы!

Толпы москвичей, поощряемые Мстиславскими и Шуйскими, кинулись грабить дома Годуновых и их родственников. Заодно были раскрыты винные подвалы. Началось повальное пьянство.

В столице развернулось стихийное восстание против Годуновых. Воспользовавшись ситуацией, управление Москвой в это время, от имени «Димитрия Ивановича» взял в свои руки князь Богдан Бельский. Он являлся двоюродным братом Марии Годуновой – матери юного царевича Фёдора. Но это не остановило князя Бельского. Он всенародно на Лобном месте поклялся москвичам, что принимал участие в спасении царевича Димитрия в Угличе. И восставшие поверили князю Богдану.

Ворота в Кремль были открыты. Москвичи ворвались в царские палаты и схватили молодого Феодора, его мать и сестру Ксению. Из царских палат Годуновых отвели «на собственный двор покойного царя Бориса». Новым царём был провозглашён Димитрий Иванович.

* * *

Расстрига привёл свои войска в Тулу 5 июня. Здесь он получил известие о перевороте в Москве. В Туле его встретили как царя. Отсюда Расстрига отправил обращение к Боярской Думе с приказом: выслать в Тулу князя Мстиславского и прочих главных бояр. По приговору думы уже 3 июня в Тулу отправились князья: Н. Р. Трубецкой, А. А. Телятевский, Н. П. Шереметев, а также думный дьяк Афанасий Власьев. Туда же выехали все Сабуровы и Вельяминовы. Эти пытались вымолить себе прощение у Расстриги. Но Пётр Басманов, занявший с одним из повстанческих отрядов Серпухов, не пропустил эту родню Годунова в Тулу. По приказу Басманова все Сабуровы и Вельяминовы числом 37 человек были раздеты до исподнего, ограблены и посажены в тюрьму до решения Расстриги. А известия о том, что происходит южнее столицы, широко разлетались по всей стране.

Уже в начале июня на поклон к Расстриге приехал с Дона казачий атаман Смага Чертенский с отрядом донцов. Одновременно из Москвы прибыли и посылы от Боярской Думы. Приём происходил на главной площади Тульского кремля. Иваницкого окружали многие его сторонники. Для него вынесли высокое стульце. Расстрига первыми допустил к руке не московскую знать, а донских казаков. Проходя мимо бояр, донцы всячески ругали их матерно и позорили, за то, что долго не хотели признать законного царевича, а воевали с ним до тех пор, пока не «припекло». Расстрига милостиво разговаривал со Смагой. Затем к руке были допущены и бояре. Однако тут уж не сдержался Отрепьев, и начал вместе с Еангеликом бесчестить бояр. Только словом Расстриги было восстановлено некоторое благочиние. Тогда боярин Телятевский бил челом и просил у Расстриги заступничества от казаков. Тут уж вновь не выдержали донцы и, напав на боярина, избили его до полусмерти. Расстрига вновь своим словом восстановил порядок, велел увести избитого и спрятать его от казачьего гнева подале – в порубе, приставив к нему охрану.

Вскоре в Тулу прибыло посольство от Московского священства. Во главе посольства были архиепископ Рязанский Игнатий, давно знакомый Расстриге архиепископ Арсений Елассонский, пребывавший в Москве уже не первый месяц. Они же привезли Расстриге-Димитрию благословение от кирилловских старцев, греческого духовенства и святителя Трифона Вятского. Со слов владыки Арсения владыка Трифон намеревался в скором времени приехать в Москву на встречу с царевичем. Арсений также передал, что патриарх Иов велел ему удостовериться, точно ли сам царевич идёт на Москву, и если так, то благословить его. Прибытие посольства от церковных иерархов придало душевных сил Расстриге и укрепило его в своих чаяниях. Владыка Арсений временно остался при повстанческом войске. Игнатий возвратился в Москву через день.

Там же, в Туле, Расстригой было написано и оглашено воззвание, в котором он, обращаясь ко всему русскому народу, ко всем православным и иным подданным своим, заявлял о своём стремлении воссесть на родительский стол. Там говорилось и о том, что он был узнан патриархом Иовом, всем священным собором, Боярской думой и прочими чинами, как «прирождённый государь».

Следом он велел разыскать своих родственников по матери – Нагих. Был найден отдалённый родственник Нагих Семён Шапкин. В Туле Шапкин получил от Расстриги чин постельничего и был направлен в Переславль-Залесский – в Гори́цкий монастырь. Там он был обязан найти и привезти в Москву его мать – инокиню Марфу (бывшую до пострига царицей Марией).

* * *

Воспользовавшись восстанием москвичей и простонародья, боярско-княжеская элита не теряла времени. Московская знать спешила использовать ситуацию и свести счёты с последними представителями ненавистной им династии Годуновых, с их сторонниками до прихода в Москву законного наследника престола. Вместе с царской семьёй в Кремле и в Москве были схвачены, взяты под стражу и все родственники свергнутой династии – Годуновы, а в их числе и представители других родственных фамилий – Сабуровы и Вельяминовы.

Одним из наиболее авторитетных защитников династии являлся ослепший и немощный, но всё ещё державший бразды церковного правления патриарх Иов. Потому заговорщики и начали с него. Иов готовился в Успенском соборе к совершению литургии. В это время створы центрального портала храма распахнулись настежь. У закрытых боковых порталов встали вооружённые люди – слуги и боевые холопы боярских отрядов. В главном соборном храме Русской Церкви забряцало оружие, зазвучала брань. Один из детей боярских в кольчуге и железном шишаке с опущенной на глаза кольчужной завесой нагло и без боязни вошёл в алтарь через царские врата и следом вывел оттуда дряхлого патриарха. Боярские слуги без стеснения схватили старца под руки и потащили из Кремля на Лобное место. Уже там боярские холопы пытались побить патриарха за то, что он «де наияснейшего царевича Расстригой называет». Из Кремля за патриархом последовали священники и многие представители клира, которые подняли крик в защиту святейшего Иова. На помощь ему кинулась и часть горожан, и обнаглевшая боярская челядь побоялась убить патриарха. Тогда кто-то из боярских слуг кинул клич: «Богат Иов патриарх, идём и разграбим имение его»! Часть толпы кинулась вместе боярской челядью грабить патриаршие палаты. Тем временем князья Голицын и Мосальский решили завершить дело без кровопролития и велели отвести Иова обратно в Успенский собор. Тем более им стало известно, что в Кремль скоро придет вооружённый отряд во главе с Петром Басмановым. Дело приобретало нежелательный для заговорщиков поворот. В соборе вооружённые слуги и холопы Голицыных и Мосальских в спешке и без надлежащих правил произвели низложение патриарха. С Иова сняли панагию, святительские ризы и облачили в простое монашеское платье. Басманов, с опозданием прибывший в Успенский собор, не стал вмешиваться в это беззаконие, так как время было упущено, да и начинать стычку с многочисленной боярской челядью, которая могла закончиться большой кровью, ему, казалось, не было смысла. Зачем де новому наследнику престола и его людям затевать свары со знатными боярскими родами в Москве?

Басманов устранился, и это обернулось большой бедой. Воевода должен был действовать более решительно и обуздать разнуздавшихся бояр и их челядь. Правда, как доверенный человек Расстриги, он с уважением испросил старца, куда бы тот хотел отправиться на покой. Низвергнутый патриарх выбрал Стариций Успенский монастырь, где он принимал постриг и был игуменом. Иова вывели из собора, посадили на простую телегу и под охраной отправили в Старицу.

Кто знает, произошло ли сие только по своеволию распоясавшейся московской знати? Не обошлось ли без некоего собственного согласия Иова? Немощный патриарх оставил престол. Но в том была и его вина, ведь предстоятель Русской Церкви не мог не знать о судьбе царевича Димитрия; ведь он лицезрел его живого после Углических событий. Другое дело, мог ли он предположить, что объявившийся Расстрига и является этим самым царевичем?

Петром Басмановым был допущен и ещё один, более страшный и непростительный просчёт. Он не вызнал, в каком положении находятся отрешённые от власти Феодор и Мария Годуновы, не предпринял ничего, чтобы сохранить их жизнь и здоровье: не выставил надёжных караулов возле их дома в Кремле, не приставил к ним врача и верную прислугу. Он пустил дело на самотёк. Этот просчёт через год – в мае 1606-го стоил Басманову жизни[79].

Сразу после смещения патриарха, как только Басманов оставил Кремль, на подворье Годуновых явился со стрельцами князь Василий Голицын. С ним был и князь Василий Мосальский. Именно на них, как на представителей древнейших боярско-княжеских родов Русской земли была возложена миссия убийства неродовитого, но талантливого юного правителя Московского государства. Стрельцы и слуги Голицыных вломились в покои кремлёвского дома Годуновых. Князь Голицын, не раздумывая, приказал убить царевича Феодора. При этом присутствовали и дьяки Молчанов и Шерефединов.

По словам бывшего в то время в Москве шведа Пера Эрлесунда (Петра Петрея), непосредственным исполнителем убийства был некий подьячий Иван Богданов, якобы тайно присланный для этого в Москву князьями Шуйскими. Крепкий и сильный юноша, Феодор оказал сопротивление убийцам, которые вчетвером едва справились с ним и накинули ему петлю на шею. За сына не могла не вступиться царица-мать – Мария Годунова. Её удушили вместе с сыном. Так незадолго до вступления Расстриги в Москву низложенный царевич и его мать были убиты в своём кремлёвском доме. Виднейшие представители боярско-княжеской элиты торопились свести счёты с Годуновыми. Торопились уже и потому, что царевич Феодор сам несколько раз собирался выехать навстречу законному наследнику престола. Однако русская знать сделала всё, чтоб эта встреча не состоялась. Убийцы пощадили только красавицу-царевну Ксению. Та упала без чувств, ибо убийство произошло на её глазах. Князь Василий Мосальский, узрев это, проявил милость, заступился за девушку и велел своим холопам отвезти её в свой дом на Москве.

Затем на крыльцо дома вышел князь Голицын и объявил, что «царица и царевич со страстей испиша зелья и порошка, царевна же едва оживе» Собравшиеся возле дома Годуновых москвичи, конечно же Голицыну не поверили. Кто-то поёжился от ужаса и закрыл рот, кто-то прошептал проклятие убийцам, кто-то ушёл домой без чувства сожаления о содеянном преступлении. Но в целом бурной реакции со стороны народа не последовало.

Уцелевшие Годуновы, а также их родственники Сабуровы и Вельяминовы были разосланы под стражей по отдалённым городам. Тут уж постарались Мстиславские, Шуйские и Голицыны. Исключение было сделано лишь для недавнего правителя Семёна Годунова. Его отправили в Переславль-Залесский с приставом князем Приимковым-Ростовским. Далеко везти боярина не решились. Пристав получил тайный приказ Думы умертвить Семёна в темнице. Вотчины, дома и прочее имущество Годуновых, Сабуровых и Вельяминовых было отобрано в казну.

* * *

Из Тулы Расстрига повёл свои войска в Серпухов. Во многом тенденциозная и написанная позже 1606 года известных событий на основе расспросов и рассказов «Московская хроника» Конрада Буссова, также искажает подлинность известных событий. Буссов писал, что, Расстрига, находившийся в Серпухове в начале лета 1605 года, якобы ставил ликвидацию Годуновых условием, при котором он соглашался прибыть в столицу. Причём это распоряжение не было секретным, а якобы было передано москвичам в открытом послании. Однако дальнейшее развитие и логика событий опровергают эту версию.

Дворовыми воеводами при Расстриге состояли князь И. В. Голицын и М. Г. Салтыков. Ближним в его думе был и окольничий князь Г. Б. Долгоруков, главными боярами в полках – князь И. Г. Куракин, князь Б. П. Татев, князь Б. М. Лыков и Ф. И. Шереметев. Из Серпухова навстречу Расстриге выехали князья Ф. И. Мстиславский и Д. И. Шуйский, а с ними: стольники, стряпчие, дьяки, дворяне и столичные купцы – гости. В Серпухове Расстрига устроил несколько пышных пиров для своих сторонников и московских гостей. Сам пил мало. Более расспрашивал, узнавал, беседовал. В промежутках между пирами вёл переговоры с боярами. А Отрепьев гулял на всю ивановскую вместе с казачьими атаманами и шляхтой.

Из Серпухова в Москву для подготовки встречи с законным царевичем выехал архиепископ Арсений и весь священнический клир, что был при войске. Остался только отец Мисаил.

* * *

Над Москвой плыло солнечное, тёплое утро. Воздух струился и поднимался к небесам от нагретой земли. От реки веяло живительной прохладой. Солнце играло тысячами золотых бликов на шлемах и маковках соборов и храмов. Голуби и стрижи высоко кружились в небе. На звонницах уже начали бить в колокола. Торжественный перезвон разливался по всей округе и был слышен за десяток вёрст от столицы. Таким было утро 20 июня 1605 года.

По Коломенской дороге в столицу двигался торжественный поезд. Перед ним с обеих сторон гарцевали донские и запорожские казаки, польские гусары в нарядных накидках поверх доспехов. В Москву воссесть на отеческий престол шёл последний сын царя Иоанна Грозного, последний представитель династии Московских Даниловичей. Он ехал верхом. На нём красовалась кираса, а на голове была лёгкая шапка с собольей опушкой и красным атласным верхом. Вокруг него в сёдлах и в полном вооружении скакали приближённые и сподвижники: Отрепьев, Евангелик, Басманов, Корела, Дворжицкий, Бучинский. Далее верхом следовали московские бояре. В отдельном возке ехал отец Мисаил. Сзади шли стрелецкие полки, пешие запорожцы с мушкетами и отряды повстанческого ополчения с тяжёлыми рогатинами, копьями, бердышами. А уже за ними везли и катили пушки. Народ московский высыпал на улицы. Народу у дороги было столько, что не протолкнёшься. Отроки и юноши забрались на заборы и деревья, чтоб лучше видеть происходящее. Люди поднимались даже на крыши домов и колокольни.

Как только процессия добралась до встречавших, десятки тысяч людей пали на колени и возопили:

– «Здрав буди во веки, великий государь наш!»

Ещё далее по дороге кричали:

– «Дай, Господи, тебе здоровья, господарь! Ты еси наше солнышко праведное!»

Димитрий останавливал коня. Снимал шапку. Творил крестное знамение. Кланялся во все стороны, смахивал накатившие слёзы, и севшим от волнения голосом громко отвечал:

– «Дай Бог и вам всем здоровья! Встаньте и молитесь Господу за меня!»

Димитрий переехал наплывной мост через Москву-реку близ устья Неглинной, проехал вдоль западных стен и башен Кремля, въехал через Иверские ворота Китай-города на площадь. Тут вдруг подул сильный ветер и закрутился смерч. В море народа прокатилось волнение, люди стали творить крестное знамение. Смерч прекратился столь же неожиданно, как и начался. Расстрига шёл пешком по Красной площади, направляясь к Вечевой степени. Так ему подсказали его сподвижники, знавшие старые традиции. За ним вели коня и пешком шли его соратники и бояре. Духовенство встретило Димитрия, как царя, близ Вечевой степени с крестами, хоругвями и иконами. Во главе священства был архиепископ Игнатий. Рядом с ним встречали Димитрия Трифон Вятский и Арсений Элассонский. Внимательно присмотревшись, царевич узрел среди иерархов и монашества знакомые ему с отрочества, но словно пришедшие из сказки, лица старцев Кирилло-Белозерской и Псково-Печерской обителей, Сийского и Крыпецкого монастырей, Чирцовой и Леонидовой пустыней. Все они молились и улыбались ему. Димитрий снял шапку, и в пояс поклонился им, сотворил крестное знамение, преклонил колена и целовал престольную икону Святой Троицы, вынесенную из Троицкого собора, что «на рву»[80]. Следом испросил он и получил благословение отцов: Игнатия, Трифона и Арсения. Владыко Трифон, благословляя молодого человека, уронил слезу и молвил:

– Наконец-то, государь и сыне мой, благословляю тя! Радуюсь, видя тя во здравии и славе отчей. Благодарю на том Господа и могу молвити…

Следом же изрёк он слова Святого Писания:

– «Ныне же отпущаеши, Владыко-Господеви, раба Твоего с миром по слову Твоему!»

Димитрий трепетно принял благословение и налился румянцем. Распрямил стан. Вслед за иерархами подошёл к центральному порталу собора, воззрел на Кремль, который, по сути, не видел никогда. На глаза Расстриги навернулись слёзы. Он смахнул их, ещё раз сотворил крестное знамение и в пояс поклонился народному морю, колыхавшемуся на площади. Народ одобрительно загомонил и заволновался. Слёзы всё лились из глаз молодого человека. Яркий румянец полыхал на его щеках. Он воздел руки к небу и громко молвил:

– Вовеки славен Господь наш Исус Христос! Благодарю же тя, Господеви, что сподобил мя грешного увидети мой родной град Москву, где родился аз, но с коим разлучен бых многие лета!

В народе, увидев слёзы и услышав слова молодого человека, тоже стали рыдать. Люди из окружения Расстриги, не раз встречавшие смерть лицом к лицу, и те пустили слезу. Навзрыд заплакали атаманы Евангелик и Корела. Полковник Дворжицкий и Ян Бучинский тихо утирали уголки глаз платками. Отрепьев шмыгал носом и моргал глазами полными слёз. Со слезами на глазах, негромко творил молитвы отец Мисаил. Плакали многие из казаков, ополченцев и гусар. Плакало духовенство. Князья же и бояре морщили носы и были в превеликом смущении и удивлении.

От Троицкого собора Расстрига-Димитрий в сопровождении священства двинулся в Кремль и прошёл туда под сводами Спасских ворот. В Кремле он по-старинному же обычаю стал обходить соборы и в каждом, постояв недолго, слушал поздравительные молебны. Он то вновь краснел, то улыбался, как ребёнок, словно не верил своим глазам. Но слёз уже не было на его глазах. Арсений что-то вещал ему на ухо. Поляки, казаки и литвины въехали в Кремль верхи. Но когда стали служить, казаки и православные литвины сошли с коней, сняли шапки и стали творить крестное знамение. Поляки же оставались в сёдлах, трубили в рожки и били в бубны. И это не понравилось москвичам.

Последним собором, куда вошёл Расстрига был Архангельский. Наступила торжественная и ответственная минута. Епископ Трифон подвёл его ко гробу покойного царя Иоанна. Все ждали каких-то слов от Димитрия. Но тот, вероятно, не владел собой. Не говоря ни слова, молодой человек встал на колени, припал к гробу отца и вновь залился слезами. Когда рыдания прекратились, и он успокоился, то встал на ноги и во всеуслышание молвил:

– Се яз предстою пред Вы, отец и брат мой! Внемлите языцы, зде лежит прах отца моего – царя Иоанна и брата моего – царя Феодора!

Тогда многие бояре и князья, находившиеся в Архангельском соборе: Шуйские, Мстиславские, Мосальские, Голицыны, Долгоруковы, Куракины вострепетали и опустили главы свои. Всё то были потомки древних именитых родов, возможно и более древних, чем род Московских князей Даниловичей, ведущих своё начало от Даниила – младшего сына святого, благоверного князя Александра Невского с последней четверти XIII века. Но не опустили глаз истинные сподвижники и соратники Димитрия, верившие ему. Среди них были: Басмановы, Шереметевы, князья Лыков, Татев и Рубец-Мосальский, а также Отрепьев, Евангелик, Дворжицкий, Корела и многие другие.

Обойдя соборы, Димитрий направился в Грановитую палату и торжественно воссел на царское место. Поляки, литвины и запорожцы утихомирились и тоже воссели за столы, поставленные и накрытые для них на Соборной площади. Рядом разместили столы для холопов и ополченцев повстанческого войска, вошедшего в Москву и в Кремль. Стрельцов распустили по их слободам и накрыли там для них столы с угощением. Часть донских и запорожских казаков, боевых холопов и ополченцев «из молоди» была расставлена в охранение на стенах и в башнях Кремля с заряженными пищалями и мушкетами. Над сторожей начальствовал старый казак Перо, который мало пил вина и горилки. Боярам же и князьям, недовольным и удивлённым присутствием повстанцев в Кремле, сторожи отвечали грубо, были дерзки с ними и ничего не страшились.

И развернулся пир по всей Москве. И много было всяких здравиц сказано царевичу Димитрию. И не раз гремело: «Многая лета!». И не раз казаки и ополченцы то пели свои старинные песни, а то и пускались в плясовую. И пир этот шумел всю ночь до самого утра. Многие упились хмельным на том пиру так, что падали под лавки и спали там, где упали. Напились и Отрепьев, и Корела, и Евангелик. Но мало пили князья и бояре. Они не произносили пышных здравиц, да лишь изредка касались устами братин и своих чаш с вином. Верно, боялись они отравы. Молодой Димитрий также пил мало и внимательно присматривался к боярам и князьям, окружавшим его.

* * *

Уже через день после вступления в Москву царевич Димитрий просил всех иерархов собрать Поместный собор Церкви и выбрать нового патриарха, дабы не осталась Россия без духовного предстоятеля и владыки. Собор собрался и заседал три неполных дня. На соборе присутствовало и греческое духовенство из Святой Земли, и со Святой горы Афон. То были: митрополит Дионисий Палеологус, архиепископ Амиклонский Феодосиий с его старцами, и другие чины греческих посольств от трёх патриархов – Рафаила Царьградского, Софрония Иерусалимского, Кирилла (Лукариса) Александрийского. Здесь же заседали и избирали главу Церкви монахи-старцы многих монастырей и скитов Северной и Северо-Западной России. 24 июня по общему приговору соборян «патриархом Всея России» был избран грек архиепископ Игнатий. Вслед за тем все делегаты церковного собора единодушно высказались за скорейшее венчание на царство царевича Димитрия. Датой венчания было определено 30 июля 1605 года.

Новый патриарх разослал по всем землям и епархиям России грамоты с известием о намеченном венчании и восшествии царевича Димитрия на престол, а также о избрании патриархом его – архиепископа Игнатия. Он призывал православных молиться за грядущего царя, дабы «возвысил Господь его царскую десницу над латинством и бусурманством».

* * *

В сентябре 190… года в Фонтанном доме Шереметевых в Петербурге за чашкой чая продолжался разговор двух уже известных персон…

– Сергей Дмитриевич, вернемся к Марине!

– Что ж, Марина – послушное орудие папы, кардинала-дяди и иезуитов – Чижовского и Левицкого. Сохранилось ее письмо, написанное в январе 1606 года: «…как Вашему Святейшеству заблагорассудится поручить мне что-либо, не следовало бы… обходить Светлейшего Преподобного господина Бернарда, епископа Краковского, моего любезнейшего дяди…» Этим все и объясняется… – рассказывал Шереметев.

– Но любил-то Расстрига Марину!

– Чисто женские категории! Но если продолжать разговор в столь легкомысленном духе, то сообщу Вам, что там была еще одна женщина… И эта женщина – Ксения Годунова… – парировал граф.

– Да, это широко известная история, но, по-моему, о любви в данном случае говорить не приходиться… – пожав плечами, возразила собеседница.

– Широко распространенное заблуждение! Легенда о распоряжении Расстриги погубить всю семью Бориса Годунова все более теряет почву. Он не мог и не хотел начинать свое царствование с тройного убийства. Он слишком дорожил мнением о себе! Ведь простил же он явного изменника – Шуйского! А Годуновы… – стал уверять Шереметев.

– Простите, граф, но опять применю «женские категории». На мой взгляд, Марина не выдерживает сравнения с Ксенией Годуновой, – возразила дама.

– Что говорить, увидев и узнав Ксению, Расстрига к Марине охладел… В этом крылась опасность для многих… На волоске держалось не только отношение московского царя к Марине, но и все «дело» латинской пропаганды. «Дело о браке идёт серьезно, но мы знаем, что оно затягивается присутствием Ксении», – таково мнение иезуитов. Об изгнании Ксении и об исполнении обещания напоминал Расстриге и Юрий Мнишек… – вслух размышлял Шереметев.

* * *

Церковный собор уже съезжался. Но не прошло и двух дней после встречи наследника престола в Москве, как Димитрий вызвал к себе князя Василия Мосальского, остался с ним наедине и учинил ему допрос о царевне Ксении. Тот отвечал, что царевна жива и здорова, только сильно исхудала, что мало ест и пьёт, да тоскует и кручинится по убиенным родным. Князь Василий держал её под охраной, ибо боялся за её жизнь и здоровье. При ней состояли лекарь и надёжная прислуга. Со двора её не выпускали, но во храм к обедне возили в закрытом возке. Обедню царевна выстаивала всю службу, молилась, исповедовалась и причащалась. Гуляла она только по двору или на гульбищах[81] под присмотром прислуги. Князь Василий не ограничивал её ни в чём другом. Всё платье её, украшения и шитьё не были пограблены, а сохранены. Книги её и иконы князь также перевёз к себе в дом из кремлёвского дома Годуновых. Оправившись от пережитого, царевна стала много читать и рукодельничать.

Рассказ князя Мосальского заинтересовал Димитрия, и тот решил, что нынче же навестит Ксению и расспросит её о всех нуждах и пожеланиях. Мосальский с пониманием улыбнулся, поклонился царевичу в пояс и отвечал, что будет рад видеть Великого государя в своём дому. Однако посоветовал навестить царевну вечером, как стемнеет, дабы избежать слухов и кривотолков. Он же со своей стороны обещал поговорить с Ксенией и подготовит её к встрече. На том и порешили.

* * *

Как состоялась их первая встреча?

Поздним и долгим июньским вечером, когда ещё мерцали последние сумерки и всполохи закатного света, Димитрий в сопровождении Отрепьева, Евангелика и Яна Бучинского приехал верхом в дом князя Мосальского в Китай-городе. Князь Василий встречал их сам. Предложил молодцам вина и медовухи. Отрепьев, Евангелик и Бучинский не отказались, и князь повёл их в гостевую палату. Царевич же отказался от хмельного, и просил провести его в покои Ксении. Девушка из прислуги отвела молодого человека к царевне в покои. Они прошли сенями в смежные покои. Девушка отворила тяжёлую окованную дверь и с поклоном пропустила Димитрия в палату. Сама же осталась за раскрытой дверью.

Перед царевичем стояла стройная, юная красавица-дева. Под лёгким платком из паволоки угадывались пышные тёмно-русые волосы. Длинная и густая коса, заплетённая голубой лентой, лежала на её маленькой, но крепкой груди близ левой руки. Большие и глубокие лучащиеся глаза с длинными бровями с тревогой и болью глядели на Димитрия. Долгий и прямой нос, червлёные уста в форме парящей чайки свидетельствовали о её благородном происхождении. Девушка явно исхудала и чуть осунулась, но и это было ей к лицу. В красивых и тонких дланях она держала убрус, в котором торчала игла с красной нитью. Она легко стояла на крепких стройных ногах. Движения её были плавны и исполнены достоинства. На ней был синий сарафан, накинутый поверх белой льняной рубахи. Всё в облике её было изящно и тонко. По возрасту, вероятно, она была ровесницей Димитрия.

Князь Иван Катырев-Ростовский – современник тех событий, не лишённый литературного дара, не скрывал своего восхищения Ксенией Годуновой и оставил описание облика красавицы-царевны. Вот её образ, дошедший до нашего времени, благодаря перу князя Ивана. В современном переводе с древнерусского языка XVII века, это описание звучало бы примерно так:

«Царевна Ксения, дочь царя Бориса – девица, по виду чудная отроковица, какую непросто и представить, столь красива она. Ликом бела, щеками румяна, уста её червлёны. Очи имеет чёрные, большие, наполненные светом. Когда же плачет, то и слёзы из очей текут и блещут. Брови имеет ровные и красивые. Фигурой она стройна и пышногруда, телом белокожа. Росту среднего, черные локоны густых волос лежат по плечам. Среди жен выделяется она благочинием, хорошо образована, любит книги. Речь её великолепна и исполнена благости. Во всех делах своих она последовательна, любит церковное пение и духовные песни. (Царевна же Ксения, дщерь царя Бориса, девица суща, отроковица чюднаго домышления, зелною красотою лепа, бела велми, ягодами румяна, червлена губами, очи имея черны великы, светлостию блистаяся; когда же в жалобе слезы изо очию испущаше, тогда наипаче светлостию блистаху зелною; бровми союзна, телом изобилна, млечною белостию облиянна; возрастом ни высока ни ниска; власы имея черны, велики, аки трубы, по плещам лежаху. Во всех женах благочинийша и писанию книжному навычна, многим цветяше благоречием, воистинну во всех своих делах чредима; гласы воспеваемыя любляше и песни духовныя любезне желаше)».

Мог ли Димитрий, раз увидев её, остаться равнодушным? Она же внимательно и вопрошающе взирала на него и боялась лишь одного – оскорбления своего. Они долго стояли молча и смотрели друг на друга в некотором смущении…

– Здрава буди, красавица-царевна, Ксения Борисовна, – наконец молвил Димитрий, чувствуя, как страсть закипает в его сердце.

– Здрав будь, государь. Прости, не ведаю, как величать тя, – тихо, но смело молвила царевна.

– Зови меня: «Государь мой, Димитрий», – сдерживая свои чувства, отвечал он.

– Точно ли Димитрий ты? Не гневишь ли Господа воровством имени чужого?

– Бог – свидетельствует обо мне, – спокойно сказал Расстрига.

– Тогда зачем велел погубити родных моих, не престало то законному царевичу?

– Прости меня, душа-девица! Не уследил яз, не уберег твою матушку и твово брата. Не успел яз дойти до Москвы, как поведали слуги мои о том беззаконии.

– Кто ж виноват в том? – спросила Ксения.

– Виноваты в том душегубцы-князья да бояре: Шуйские, Голицыны, да Мосальские. Правда, князь Василий тебя спас и уберёг от позору. За то я ему велию милость окажу и от наказания избавлю. Но с Шуйскими, да с Голицыными ещё посчитаюсь.

– Не казни их, государь мой! Бог – Судия им…

– Не знаю, красавица моя. Не буду наперёд обещати. Одно знаю, пока я жив, никто более не обидит тя. Заберу скоро тебя к себе во дворец и будеши там жити, яко и преж того жила.

– Ой ли, государь? И меня о том не спросишь? Хочу ли? – строго вопросила Ксения.

– Вот и спрашиваю ноне тя, душа моя, пойдешь ли во дворец жить в покоях царских, как и допреж того? – склонив голову, с надеждой и покорностью в голосе спросил очарованный Расстрига.

– Подумаю еще… Но ежели силою будеши брать, руки на себя наложу, – всё также спокойно отвечала девушка.

– Подожду и исполню всё по воле твоей, милая, душа моя, – произнёс Расстрига словно сквозь сон, пьянея от её слов и обоняя, словно волк, запах её девичьего естества. Расспрашивать девушку о кончине её родных он не стал, понимая, что слишком свежа была ещё её душевная рана.

* * *

Димитрий не отложил задуманное и уже 23 июня князья Василий, Димитрий и Иван Шуйские были взяты под стражу. Это вызвало сильнейший переполох у боярско-княжеской элиты. Шуйским предъявили обвинение, что они распускают слухи о самозванстве царевича и что готовят заговор против него. Вероятно, у Димитрия были для того основания. Шуйским царевич был нужен только для того, чтобы отстранить Годуновых от власти. Дело было поручено донским казакам во главе с Корелой. На следующий день напуганная Боярская дума приговорила князя Василия к смертной казни, а его братьев к заключению в темницу.

25 июня князь Василий взошёл на плаху, ибо был приговорён к отсечению головы. Широкоплечий и рослый палач разорвал на князе Василии чистую исподнюю рубаху, а тот с трепетом и со слезьми молился Богу и просил у православного люда прощения. Народ, собравшийся вокруг плахи на Болотной площади, где совершалась казнь, уже творил крестное знамение и кланялся Василью, молвя:

– Господь, да простит тя раб Божий!

Старики, покачивая седыми главами, обминая бороды, вспоминали былые казни, совершавшиеся в царствование Иоанна Грозного. Де сынок-то во отца пошёл. И тут прискакал гонец от царевича, который объявил о помиловании всех Шуйских. Василий спустился с «рокового помоста», шатаясь на трясущихся ногах, промокший до портов от смертного пота и рухнул на руки своей родне. Все три брата были сосланы в Галич, а их вотчины отобраны в казну.

* * *

Несмотря на круговерть событий, в первые же дни после вступления в Москву Димитрий постарался до конца выяснить, что же случилось с Годуновыми. Ему сообщили о печальном конце царевича Феодора и царицы Марии. Подробности этого преступления вывели Димитрия из себя. Он сорвался и ругал Петра Басманова, допустившего такой просчёт. Тот оправдывался, как мог. Царевич собирался было учинить расправу ещё над Голицыными и Мосальскими. Но совершённого было уже не исправить. И потому архиепископ Арсений и Отрепьев уговорили царевича оставить всё без последствий. Правда, Димитрий настоял на том, чтобы Годуновых похоронили достойно. Однако, прах царя Бориса по настоянию Арсения надо было вынести из Архангельского собора и перезахоронить вне его. Ведь собор с середины XIII века являлся усыпальницей только Московских князей из династии Великого князя Всеволода Юрьевича, прозванного «Большим Гнездом». Епископ заметил также, что князь Василий Мосальский заслуживает снисхождения, ибо пожалел красавицу-царевну Ксению и уберёг её от позора и бесчестия.

Затем Боярской думой было объявлено, что Фёдор и его мать отравились. Однако на их телах, выставленных на всеобщее обозрение, видны были следы борьбы и явной насильственной смерти. Как свидетельствует иноземец Петрей: «Следы от верёвки, которой они были задушены, я видел собственными глазами вместе со многими тысячами людей». Злодейская миссия цареубийства, пожалуй, впервые в истории России, была реализована и опробована высокородной и богатейшей русской элитой именно в июне 1605 года. А ведь дело можно было решить и без смертоубийства. История русского средневековья знала немало случаев отстранения от власти путём ссылки, опалы, заключения в монастырь, пострига и т. п. Возможно, что убийство было спровоцировано. Но совсем не в интересах нового законного русского царя было творить кровавое смертоубийство и губить своих противников. В глазах православного русского народа это являлось страшным грехом.

Известный цепкостью и придирчивостью своих замечаний и оценок современный исследователь А. Широкорад пишет по этому поводу: «Будь жив царь Борис, Лжедмитрий мог рассчитывать на какие-то политические дивиденды, устроив над ним судилище и приписав ему чудовищные преступления. Однако ни царица, ни царевич не успели совершить ничего ни хорошего, ни плохого, так за что же их казнить? Но время поджимало, и самозванцу пришлось пойти на мерзкое, с точки зрения морали, и глупое в политическом отношении убийство…». Указанный автор признаёт, что был совершён акт, глупый и мерзкий в политическом отношении. Нужен ли он был далеко неглупому и образованному Расстриге? А потом, кого поджимало время? Почему оно должно было поджимать Димитрия? А если это был заговор боярско-княжеской элиты, направленный на устранение неугодных лиц, обличённых властью, и реализованный в условиях начавшегося безвластия и анархии?

Фёдор Борисович был единственным московским царём (царевичем), над которым не был совершён обряд венчания на царство. Тогда же, в июне по указу царевича Димитрия прах Фёдора и Марии Годуновых, вместе с извлечённым из гробницы Архангельского собора прахом умершего 13 апреля царя Бориса Годунова, был захоронен в московском женском Варсонофьевом монастыре. Правда, покойных перенесли без почестей. Но перезахоронение было проведено с отпеванием и полным сохранением православного обряда.

* * *

Миновала «макушка лета». С окончанием «Петрова поста» отслужили в храмах литургию и встретили праздник первоверховных апостолов Петра и Павла. День медленно пошёл на убыль. Но солнце уже не играло, не «ярилось» на небесах, а щедро изливало свой жар и палило землю, травы, дерева, животных и людей. Лето полностью вошло в свою силу. Местами по уездам России начиналась сушь. Реки, озерца и колодцы мелели, болотца высыхали. Лишь изредка то с востока, то с севера ветры приносили вечерами прохладу. Днём же южный ветер сушил всё живое. Зерновые в полях налились и заколосились. Тёмно-зелёные массивы девственных, заповедных лесов и прозрачных берёзовых перелесков манили к себе прохладой.

Тем временем инокиня Марфа (бывшая царица Мария – мать Расстриги) была уже недалеко от Москвы. Сопровождал её князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, ведь он носил титул «Великого мечника». 15 июля мать – «инокиня» остановилась в дести верстах от Москвы – в селе Тайнинском, в путевом дворце, построенном царями на пути в Троицкую обитель. В этом дворце Марфа и решила выждать время и приготовиться к встрече. Могла ли знать она, кто предстанет перед ней – истинный сын её или самозванец?

Она должна была всерьёз подумать о том, как вести себя, в том случае, если бы Расстрига оказался самозванцем. Вдова-царица однозначно, понимала, что лишь стоило ей всенародно заявить, де она не знает его, то он будет немедленно убит холопами ненавистных ей бояр и обманутым простонародьем. Если, даже не узнав его, она заявит, что не может вспомнить, он ли это и выскажет сомненья, то и такой её ответ вряд ли спасёт Расстригу. Она, конечно, не знала, что на стороне Расстриги могли оказаться сотни его сторонников, но понимала, что отрицание сыновства с её стороны может вызвать кровавую свару. Мало того, Марфа и сама боялась обмануться, ведь она не видела сына уже 14 лет и лишь изредка до неё доходили слухи о нём. Во всяком случае, она должна была знать, что он жив. Но её мучали вопросы: «Где он?», «Он ли скоро предстанет перед ней?».

Неожиданно для себя инокиня Марфа узнала, что 17 июля Расстрига лично выехал к ней в Тайнинское. Они встретились на Ярославской дороге в поле близ села, где собралось около десяти тысяч человек москвичей и смердов окрестных сёл. Он сошёл с коня и направился к шатру, из которого вышла инокиня-царица. Они остановились на расстоянии десяти шагов и замерли. Инокиня и Расстрига внимательно посмотрели друг другу в глаза. Расстрига снял шапку с собольей опушкой и поклонился инокине в пояс.

Казалось, время остановилось. На поле воцарилась гробовая тишина. Слышно было только, как шумел ветер в ветвях дерев, как брехали псы, да мычали коровы в селе Тайнинском. Боярские холопы ощупывали рукояти сабель и ножей на поясах. Но и Отрепьев с Евангеликом и Корелой были при саблях. А с ними было десятков пять хорошо вооружённых донских и запорожских казаков. При любом исходе эти люди не сдали бы Расстригу. Но их было – «капля в море» среди тысяч вооружённых людей. Все были настороже и готовились к возможной кровопролитной схватке…

Зорким старческим оком инокиня озрела молодого человека. Через минуту-другую что-то вдруг дрогнуло в её лице. Увядшие ланиты и уста её побледнели, затем порозовели и задрожали. Мелко затряслись персты. Дрожавшей рукой сотворила она крестное знамение и что-то беззвучно прошептала. Расстрига покраснел, растерянно опустил глаза и не знал, что делать. Он явно не узнавал своей матушки. В уголках его детской памяти смутно маячил образ полнокровной, горячей женщины с живыми, чёрными очами. Но сейчас перед ним стояла полу-высохшая монахиня-старуха. Правда, одно обжигало, извлекало из детского полусказочного бытия и оживляло его воображение и память – огненные, чёрные глаза. Но он не смел смотреть ей в очи. А она вдруг улыбнулась и более явственно громко молвила:

– Как родити ся табе, воззрела яз на лик твой, сынок. И первее всего, что ýзрила – дак родимое пятнышко, что между десным глазком и переносьем. С тою же родинкой и батюшка покойный мой был! А так ликом ты – весь в покойного отца своего – государя Иоанна.

Молвила сие, и вдруг слёзы потекли из очей. Слёзы навернулись на глаза Расстриги. Он вдруг пал на колени, да так и пополз к своей родительнице. Охватил её руками за пояс и зарыдал. Она же гладила его по голове дланями и тихо причитала:

– Поплачь, поплачь сыночек. Сколько годов не зрела тя! А как поплачешь, так вставай и веди свою матушку под руку. Есть о чём перемолвить мне с тобою. Яз порасскажу табе, а ты мне поведаешь, как жилось тебе все эти лета.

Народ, окружавший их, с облегчением вздохнул. Никто не хватался боле за рукоять сабли или ножа. Многие плакали и утирали лики. Бояре с каменными лицами разъезжались по своим домам и усадьбам. А мать, обретшая сына, тайно и долго беседовала с ним в шатре под охраной верных Димитрию казаков.

* * *

Шумели липы старинного парка. Летний день 190…года был ветреный и мглистый, но теплый. В Михайловском, как и всегда летом, было много гостей. Граф Шереметев всегда любил утренние часы, до завтрака, когда многочисленные внуки еще не собрались в Большом доме и не шумели, обсуждая предстоящий день: поездку в Плесково, купание в Пахре и другие летние радости… Сегодня, в этот ранний час граф был не один. Собеседницей его была уже знакомая дама средних лет.

– Граф, простите, что не даю Вам покоя, но Ваши исследования столь интересны и поучительны, что невольно возвращаешься к ним. Я прочитала, всё написанное Вами. Но чтение не заменят разговора. Вы были так любезны, что пригласили меня, – с признательностью говорила женщина.

– Благодарю Вас за столь высокую оценку моих трудов. Должен сознаться, что общение с Вами доставляет мне истинное удовольствие. Но какие вопросы Вас тревожат нынче? – спрашивал граф.

– Хотелось бы узнать, как можно больше персонажей этого Дела. О чем они думали, к чему стремились… С кого все началось? – уточнила дама.

– Если обратиться к истокам, то надо, прежде всего, назвать Льва Сапегу. О, этот человек мог бы многое рассказать. Ведь он был свидетелем кончины Ивана IV, хорошо знал и события, последовавшие за ней. Члены Ближней Думы царя Федора Ивановича были ему прекрасно известны. Он еще и внимательно следил за каждым, изучая этих людей, преследуя собственные планы…

– Какие же? – с интересом спросила собеседница.

– Объединение под одним скипетром трех соседних стран: Руси, Литвы и Польши. Мысль эта «всплыла» еще при царе Иване. Тогда она овладела умами людей проницательных, желавших обоюдной пользы и мирного преуспеяния, – отвечал граф.

– Но мысль – это еще не действие… – с долей сожаления произнесла дама.

– Было и, как Вы изволили выразиться, действие. Сразу же после смерти Стефана Батория было послано в Москву посольство для тайных переговоров по вопросу о престолонаследии. В него входили такие известные тогда личности, как князья Зборажский и Корецкий «со товарищи». Известно, что посольство было царем принято и «того же году, июня в 4 день царь и Великий Князь послал в Литву послов своих».

– Дальше, граф, дальше…! – взмолилась женщина.

– Что ж, дальше… Это посольство бесследно исчезло… нахмурив брови, отвечал Шереметев.

– Сапега пытался возродить эти планы? – с надеждой в голосе спросила она.

– Во всяком случае, он довольно быстро понял, что планы царя поддерживают не все. Прежде всего, им не сочувствовал Годунов, но все-таки, соотносясь с государственной целесообразностью, он принял участие в переговорах 1600 года, во время которых мысль о единении начала, наконец, обретать форму… – неторопливо осмысливая слова, пояснял Сергей Дмитриевич.

– Если я правильно поняла Вас, граф, то человек, который должен был воплотить мечту десятилетий, будет убит в Москве в 160…-м году?

– Он будет убит, но мысль об объединении не погибла, и тот же Лев Сапега её проводил, но уже «под другой приправой», имея ввиду молодого королевича Владислава, – добавил Шереметев.

– О приглашении которого на российский престол было уже подписано соглашение… – догадалась дама.

– Но в конечном итоге избрали Михаила Романова, которого Сапега считал «неродословным человеком», – согласился граф.

– Но, ведь если он так высоко ставил родословие, то как же мог он связать свои надежды с человеком, по всеобщему мнению, «без роду, без племени», если б он не считал его царским сыном и желанным объединителем трех держав! – вновь взволнованно произнесла дама.

– Вы сами и ответили на свой вопрос, сударыня…

– Лев Сапега, бесспорно, одно из главных действующих лиц, но он все-таки находился далеко и от Углича, и от других мест, где разворачивались события. А кто же был рядом? – спросила дама.

– Во все времена путеводной нитью деяний людских является мировая сила женская. Главный герой обсуждаемой темы не раз говаривал сам, что его спасла «жена некая».

– И в данном случае «ищите женщину»? – переспросила собеседница.

– Попробуем разобраться. Семилетнему ребенку не нужна кормилица, хотя в штате царицы Марии она и значилась. Вероятно, за прежние заслуги ее держали при дворе, – рассуждал граф.

– Давала ли она показания Следственной комиссии?

– Давала. И они были самыми бессодержательными, по известному шаблону. Если же искать лицо женское, участвовавшее в спасении царевича, то искать его следует в другой среде. Меня удивило, когда я узнал, что Расстрига с каким-то особенным уважением и даже умилением относился к царице Ирине Федоровне Годуновой, – серьёзно произнёс Шереметев.

– Вы считаете, что она была посвящена в тайну происшедшего? – заинтригованно прошептала женщина.

– Судите сами… Царь Федор не поехал в Углич, где произошло кровопролитие, несмотря на искреннюю привязанность к младшему брату. Должен же он был как-то объяснить этой своей жене… – рассудил Сергей Дмитриевич.

– Понимаю… Ирине обязательно было в интересах и мужа, и брата добиться истины…

– Конечно, она должна была предвидеть, что обвинение в злодеянии будет направлено на брата и должна была использовать все свои возможности, чтобы приблизиться к истине, хотя бы для спокойствия собственной души… – резюмировал граф.

– Но не могла ли царица Ирина быть враждебно настроена к, так или иначе, но сопернику царя Федора на престоле? – с долей недоверия спросила дама.

– К семилетнему ребенку, да еще сыну благодетеля рода Годуновых? Нет, она была в курсе углицких влияний и углицкого заговора, и спасение царевича, как для неё, так и для мужа ее должно было быть лучшим исходом. Необходимо было скрыть след ребенка для успокоения совести царя и отвлечения опасности от брата. Да и тот факт, что царевича увезли к Студеному морю, в край, находящийся под контролем Бориса Мезецкого, связанного с царицей Ириной, – убедительно ответил Шереметев.

– Но, чтобы вершить такие дела, нужны были сообщники, – подметила дама.

– Одна из боярынь, бывших при царице, была из рода Барятинских, родственников Мезецким. Так вот именно Барятинские помогали Расстриге и его спутникам во время их пребывания в Борисоглебском Муромском монастыре!

– Ох, Сергей Дмитриевич! Ваши знания боярской генеалогии поражают! Но при всем при этом, царица Ирина какое-то время сама занимала престол! – молвила собеседница.

– Мудрая царица сама вступила на престол, чтобы выиграть время, в твердой решимости покинуть его. Когда? Когда покажется тень Димитрия, а это случилось после смерти царя Феодора.

– Где же в ее действиях логика?

– А логика такова: не дать тени законного наследника покинуть пределы России, освободить для него престол! – уверенно ответил Шереметев.

– Но тогда должен быть у царицы помощник-мужчина!?

– Разумеется! И это был Богдан Бельский! Но царица Ирина не дожила до крушения брата, а если бы дожила, то, вероятно, удержала бы и его, и патриарха Иова от оглашения имени Отрепьева, – убедительно произнёс Сергей Дмитриевич.

– Граф, благодаря Вам я уже могу ориентироваться в событиях и осмелюсь высказать предположение, что выбор имени был не совсем удачным…

– Конечно, ведь он указывал на человека, крепкими узами связанным с «названным Димитрием» еще со времен Углича. К тому же они в своих странствиях часто менялись именами… Но это-тема отдельного разговора, – подметил граф.

– Мы забыли про еще одну женщину в судьбе Расстриги – Ксению Годунову. Ведь, если бы он женился на ней, то уцелел бы… – предположила собеседница.

– Но это не входило в планы поляков, и прежде всего – Юрия Мнишка, который поторопил с приездом в Москву Марину. А кто еще точно не мог желать этого брака, так это Мария Нагая, которая к Годуновым не могла не относиться враждебно. Надо сказать, что ее поведение в этой истории для меня совершенно необъяснимо: она признает в Расстриге сына, затем, сердится на него за неповиновение. Потом же незаметно исчезает, и о ней ни словом не упоминается, – рассуждал граф.

– А у дочери Годунова должна быть ненависть к человеку, фактически погубившему её отца?

– Это сложный и спорный вопрос! Есть свидетельства иностранцев, что царь Федор Борисович собирался выйти навстречу входившему в Москву Расстриге. Кстати, в это время Отрепьева не отождествляли с Расстригой. Кто знает, как бы сложились события, если бы Шуйский не ускорил развязку с Годуновыми.

– А в результате и это обвинение было возложено на Расстригу – догадалась собеседница.

– Да, а Ксению оставили в живых! И как она должна была отнестись к этому человеку, кого она увидела в нем? Беглого монаха или человека совсем другого уровня, другой среды и воспитания, с выдающимися способностями по отзывам людей, его знавших, с замыслами, достойными большого деятеля и с темпераментом незаурядного человека…

– Сергей Дмитриевич, Расстрига провел на царстве около года. Многие отмечали в нем «разумные начала». Но ведь он был не один! Были помощники, соратники…

– Были… Пётр Басманов, который предупреждал, что если убедится в подлинном происхождении Расстриги, то против него не пойдет. Что и исполнил… Он и убит был вместе с Расстригой. Был еще Скопин-Шуйский – «Великий мечник» Я уверен, что эта «троица» могла бы достичь многого…

* * *

На следующий день после встречи инокини Марфы с Димитрием состоялся их торжественный въезд в Москву. Царевич ехал верхом рядом с возком матери. Их сопровождали донские и запорожские казаки. Над Москвой плыл колокольный звон. После прибытия в Кремль мать и сын стояли литургию в Успенском соборе. Затем священство служило благодарственный молебен. Местожительством инокини-царицы стал кремлёвский Вознесенский монастырь. С этого дня царевич ежедневно бывал у матери и тайно совещался с ней.

* * *

Венчание Димитрия на царство состоялось в срок, как установлено было Поместным собором Русской Церкви. 30 июля путь от царского дворца в Успенский собор устлали коврами и золототкаными бархатными дорожками. Одетый в царское платье, Димитрий вошёл в Успенский собор в окружении своих сподвижников и виднейших бояр. Патриарх Игнатий совершил торжественное богослужение, подобное тем, что служились в Ромейской империи при венчании кесарей.

Затем пред царскими вратами на голову помазанника Божиего Димитрия патриарх возложил царский венец, которым венчался первый российский царь Иоанн IV Васильевич. Бояре поднесли молодому царю скипетр и державу. Следом процессия во главе с патриархом и царём двинулась в Архангельский собор. Там у гробов покойных царей Иоанна и Феодора патриарх повторил многие молитвы венчального обряда и вновь возложил венец на голову Димитрия. Следом Димитрий прошёл вдоль гробов Великих князей Московских, кланяясь им в пояс и целуя их. Затем у центрального портала собора архиепископ Арсений Элассонский возложил на голову царя шапку Мономаха и благословил молодого царя. Когда Димитрий вышел из собора бояре и князья осыпали его золотыми монетами и пшеничным зерном.

После венчания из ссылки были возвращены князья Шуйские. Награждены были все сподвижники Димитрия. Большое внимание было уделено родственникам по материнской линии. Выживший в ходе гонений Михаил Нагой получил боярство, чин конюшего и большие подмосковные вотчины Годуновых. Но более других получили Романовы. Возвращены из ссылки были все выжившие Романовы-Юрьевы. Насильно постриженный в монахи Годуновым инок Филарет (Феодор Никитич), также возвращён был в Москву и возведён в сан митрополита Ростовского.

Кое-что перепало и боярам. Князю Богдану Бельскому вернули все его вотчины, конфискованные Борисом Годуновым. Князь Феодор Мстиславский получил вотчину в Венёве. Даже прощёный князь Василий Шуйский получил небольшую вотчину.

Вскоре после этих событий Димитрий распустил повстанческие войска. Стрельцы возвратились в свои слободы. Дворяне и дети боярские разъехались по своим поместьям. Большинство запорожских и донских казаков возвратились на Дон и Днепр. Многие поляки и литовское дворянство возвратились домой – за рубежи. В Москве остались лишь небольшие отряды бывших боевых холопов, получивших вольную и казаков, решивших добровольно и далее служить молодому царю. Они поселились в Казачьей слободе и близ неё – в Замоскворечье. Не покинули столицу и несколько сотен поляков, решивших далее служить Димитрию. Они расположились на жительство в Занеглименье.

* * *

Когда известие о воцарении Димитрия дошло до Кракова, польский «краль» Сигизмунд отправил в Москву видного воеводу Александра Гонсевского. Официально посольство Гонсевского должно было поздравить Димитрия от лица польского короля. Сигизмунд также приглашал молодого русского царя на свою свадьбу с эрцгерцогиней Констанцией Австрийской. Но всё же более важной задачей Гонсевского было склонить Россию к союзу с Речью Посполитой и совместной войне против Швеции.

В один из августовских дней на приёме в Грановитой палате посол озвучил предложение короля о союзе и войне против северного соседа. Это предложение вызвало ропот и возбуждение чинов Боярской думы, заседавших здесь же вместе с царём. Димитрий, услышав предложение поляка, серьёзно задумался и явно не торопился с ответом. Затем подозвав к себе Басманова и Отрепьева, стал тихо совещаться с ними. Посол и люди из его окружения замерли в ожидании и лишь изредка переговаривались между собою.

Посовещавшись недолго со своими приближенными, Димитрий отвечал, что к войне со Швецией Россия не готова, тем более, что последняя война со шведами была для русских удачна. Ныне же Русская земля сильно пострадала от внутренней смуты, связанной с переменой власти и воцарением законного государя. Однако от союза с Речью Посполитой Россия не отказывается, ибо союз этот необходимо нацелить против Османской державы. Этот ответ был явным внешнеполитическим успехом молодого царя, доказавшего свою самостоятельность в принятии важных решений и отстаивавшего независимость России от претензий и предложений навязчивых соседей.

Когда Димитрий окончил свою речь, на лице Гонсевского и лицах посольских чинов выразилось недовольство и недоумение. Чины Боярской думы облегчённо вздохнули. Все понимали, что воевать со Швецией, владевшей превосходным флотом (вторым по своей боеготовности и оснащённости в Европе), отличными портами и крепостями на своих южных и юго-восточных рубежах, первоклассной, хорошо обученной сухопутной армией, было совсем неразумно. Но даже в случае победы Речи Посполитой и России над Швецией, зачем нужен был России столь сильный западный сосед. Ведь после победы «шведский сын» (претендент на шведский трон) Сигизмунд Польский устранил бы своего сродника «узурпатора Карла», занял его место и объединил бы Речь Посполитую со Швецией. И тогда Россия на своих юго-западных и северо-западных рубежах получила бы небывало мощного соперника, владевшего землями от Чёрного моря до Северного Ледовитого океана.

Кроме того, в королевском послании, озвученном Гонсевским, польский король титуловал царя Димитрия только «Великим князем Московским». Это явно не понравилось молодому государю, и он высказал то послу, указав, что именуется «Цесарем» и «Императором». Гонсевский вновь явил мину неудовольствия на лице и откланялся. Приём был окончен. Поляки удалились. Однако посольство продолжило переговоры и повело активную переписку с Сигизмундом.

* * *

В доме князя Василия Мосальского царевна Ксения жила с июня по конец июля. После венчания на царство (30 июля) Димитрий приблизил её к себе.

Была ли между ними близость и переросла ли она в любовь?

Димитрий велел поселить Ксению в тех же покоях дворца, где она жила в правление её отца и брата. Первую неделю после возвращения Ксении в Кремль, молодой царь всего лишь два раза ненадолго заходил к ней в окружении своих приближённых. И только в середине августа он пришёл к ней вечером один. Девушка заметила, что он слегка хмелён. Но когда они заговорили, она поняла, что он выпил для храбрости.

– Всё печалиши ся, красота ненаглядная? – тихо спросил девушку Димитрий, садясь на скамью близ стола в небольшой трапезной палате её покоев.

– Сердце печаль объяла. Хотя печалься, не печалься, государь, а вспять содеянного не воротить, – отвечала Ксения с тоской в дивных своих очах.

– Возьми сердце мое в содруги свои, государыня, Ксения. Томится сердце мое о тебе, душа моя, и хочет биться рядом с сердечком твоим. Хощу, чтобы стук сердца моего слышен был в груди твоей, чтобы слышало сердечко твоё, как печалуется сердце мое о тебе, – с трепетом прошептал молодой государь.

– Вижу и слышу, государь, что жалеешь меня, но не пойму, чего хочешь ты, и к чему клонишь, – наливаясь румянцем ланит и уст, прошептала Ксения.

– Дышать тобою хощу! Пить тебя, хощу как пиют крепкий мёд! – страстно прошептал Димитрий.

– Что речеши, государь мой, Димитрий!? Словеса твои яко патока, но очи твои яко у кречета на ловле, – слабея телом и всеми членами своего естества, шептала Ксения.

Димитрий властно охватил её голову и посмотрел в глаза. Она не сопротивлялась ему.

* * *

Скрежеща сталью угроз и льдом упрёков, русско-польская дипломатия вновь скрестила свои клинки. Старый хитрый лис король Сигизмунд решил испугать молодого русского царя Димитрия ложным известием о том, что Борис Годунов жив и скрывается в Англии. Сигизмунд обещал помощь Димитрию в борьбе с Годуновым. Димитрий не спасовал и через Гонсевского отвечал королю примерно так:

– Хотя немало не сомневаемся мы в смерти Бориса Годунова, и потому не боимся с этой стороны никакой опасности, однако с благодарностью принимаем предостережение королевское. И потому всякий знак расположения его приятен для нас.

С другой стороны, Отрепьев и пан Ян Бучинский посоветовали Димитрию возобновить связь с рокошанской шляхтой, отправив послание в Самбор. Пан Зебржидовский, получив письмо от русского царя, во всеуслышание объявил, что царь Димитрий шлёт на помощь рокошанам большое войско под началом Василия Шуйского. Это был сильный козырь в отношениях с Сигизмундом, и тот прикрыл рот.

* * *

Димитрий почти не вспоминал о Марине. Раннее чувство близости и единства с той женщиной уступило место ещё более значительному и великому чувству нежной страсти и стремлению быть с Ксенией. Чувство волшебной лёгкости в ногах, коленях, в руках и даже в перстах не оставляли его с той первой их ночи. Эта же лёгкость и воздушность вселились в ум и словно сгладили острые углы и грани предметов, сделав их поверхности зыбкими, плавными и приятными на ощупь. Казалось, что всё и вся улыбается ему, несмотря на хмурую осень, непогоду и редкие проблески солнца. Ему виделось, что чувства эти усиливались изо дня в день, из недели в неделю, и наконец, через месяц-другой превратились в настоятельную потребность, жизненную необходимость постоянно общаться с любимым человеком. Эта потребность и необходимость согревали душу изнутри, а снаружи одевали её тёплыми, непробиваемыми доспехами счастья, защищавшими от стрел неудач, разочарований, огорчений, обид. И Димитрий с трепетом одевал и носил эти доспехи счастья, внутренне удивляясь чудодейственной силе любви и наполненности жизни. От этой полноты он стал называть Ксению «милая». Она отвечала ему тем же. Он почти никогда не оставался у неё на ночь, но порой она приходила к нему под покровом ночи и оставалась с ним до утра.

Порой «милым» становилось тесно и душно в дворцовых покоях. И если на дворе устанавливалась холодная, но сухая и солнечная погода, они шли на воздух. Как правило это происходило вечером, на закате. До позднего часа они прогуливались по бровке кремлёвского холма вдоль спуска к стене у Москвы-реки. С реки был слышен плеск волн и это успокаивало, освежало их влажной, речной прохладой. А река жила и шумела своей жизнью: скрипом уключин и плеском вёсел, движением лодок и дощаников, отдалённым стуком колёс с мостов и переправ. Молодые люди в ночи слушали эти шумы, и угадывали место, с которого шёл шум.

Зачастую Димитрий рассказывал Ксении забавные истории из своей юности. Он делился с ней своими воспоминаниями и впечатлениями по-детски наивно. Она же, то улыбалась, то вдруг неожиданно роняла слёзы и всхлипывала. Она даже смеялась, когда он рассказал ей о нырках на Мезенской губе, но заплакала, когда рассказал о том, как его юнцом постригли в монашеский рясофор в Крыпецком монастыре. Ксения улыбалась, когда он рассказал ей о том, как приручил и объездил красивую молодую кобылицу по кличке «Тина». Димитрий думал, что её позабавит история о том, как его кобылица провалилась с ним под лёд и то, как он вытаскивал её у правого берега Днепра в Киеве. Но история эта вызвала у неё удивление и даже испуг. Он хотел рассказать далее, как заболел после ледяной купели и про то, что благодаря этой болезни о нём узнал и признал его князь Вишневецкий, но понял, что Ксения не готова к такому рассказу. Как-то милая спросила, помнил ли он свою матушку в годы отроческих и юношеских странствий и скитаний, писала ль она ему, давала ль знать о себе. Он отвечал, что не помнил и не знал матери… Его ответ вновь вызвал тихие слёзы Ксении.

Поскольку они гуляли вечерами и всё более в темноте, то им казалось, что их не видит никто. Однако Басманов во главе вооружённых слуг и своей челяди неусыпно следил за ними и охранял покой молодых людей. Порой он настойчиво убеждал Димитрия, чтобы тот перед ночной прогулкой вздевал под кафтан кольчугу и приторачивал к поясу ножны с ногайским ножом. Молодой государь иной раз и сопротивлялся тому, иной раз и внимал совету своего верного слуги.

Матушке Димитрия, конечно же, вскоре донесли об увлечении сына. Она не осуждала его, но высказала своё недовольство:

– Грех, сынок, жить так-то с женою без венца и благословения родительского. Но ты так долгонько был и вырос без меня, потому и благословения моего не испросил. Избаловалси поди в ляхах. Слыхивала, де и там-то жил с литовской девкой Мнишковной, а она ведь латынянка – еретичка. Исповедовал сие, а и нет?

– Исповедовал, матушка, – смущённо и кратко отвечал Димитрий.

– Отговорить-то тя от Годуновской дщери, не отговорю, всё одно не послушаеши меня. Но помяни слово мое; многие годы род наш – Нагих с Годуновыми в которах пребывал. Ещё и при батюшке твоем государе Иоанне судились твои дядья с Годуновыми, – поучала мать.

– То уж забылось давно, матушка. Да и Годуновы, Сабуровы, да Вельяминовы все в опалах и в ссылках ноне, – отвечал Димитрий.

– Ежели бы не так-то, и ты б на царство не пришёл и на стол царский не воссел. Гляди, не змею ль пригрел на персях своих!? Не Юдифь ли привёл на ложе свое? – укоряла мать.

Но и эти доводы не смущали молодого государя.

* * *

Близилось предзимье. Государственные дела то и дело отвлекали молодого царя от любовных утех. Уже в начале августа папа Павел V вновь обратил серьёзное внимание на события, происходившие в России. До него дошли депеши нунция Рангони, где тот рассказывал о венчании Димитрия. Папские грамоты полетели в Польшу: к польскому королю, к кардиналу Мациевскому, к Юрию Мнишеку, где папа Павел убедительно просил их предпринять шаги для возобновления переговоров с молодым царём Димитрием и Московским Патриархатом о церковной унии между Римом и Русской Православной Церковью. Рангони спешно послал в Москву Луиджи Пратиссоли – одного из своих секретарей.

Пратиссоли был принят Димитрием в конце октября. Когда молодой русский государь выслушал римского посла, то отвечал, что подумает о предложении папы и ответит ему письмом. Он действительно через несколько дней послал с письмом, состоявшего при нём польского патера Андрея Лавицкого, к самому папе Павлу. Это послание целиком было посвящено политике, где об унии не было не сказано ни слова. Царь Димитрий предлагал папе Павлу план совместного крестового похода против Османской империи. Россия должна была выступить как инициатор военного союза и выставить войско числом более двадцати тысяч. В этот союз предполагалось привлечь Речь Посполитую и Римскую (Австрийскую) империю. Димитрий писал папе о том, что уверен о вступлении в состав союза в ближайшее время римского кесаря (императора) и просил папу содействовать привлечению к союзу польского короля. В конце послания стояла подпись: «Император Димитрий».

Узнав об этом письме к папе, возликовали патриарх Игнатий и его сподвижники из среды греческой церковной иерархии: Митрополит Арсений Элассонский, митрополит Дионисий Палеологус, архиепископ Амиклонский Феодосиий с ближними старцами, и все иные чины греческих посольств от трёх Вселенских патриархов.

В Москве началась подготовка к походу против Османской империи и Крыма.

* * *

На дворе холодная и сырая ночь конца октября. Злой западный ветер гонит тяжёлые тучи над Москвой. Тучи то застят, то открывают ущербный лунный диск, сияющий тусклым, холодным светом. Но в домах и теремах москвичей, в царском дворце хорошо истоплены печи. В царской опочивальне сухо и тепло. На роскошном ложе, покрытым розовым шёлком двое – Димитрий и Ксения…

Государь рассказывал милой женщине о своих замыслах – совместном походе с римскими немцами, с литвой и ляхами в Крым на османов и татар.

– Мыслю, римский кесарь, да и король ляшский долго собираться не станут, егда уведают, де немалое войско русское у рубежа Крымского обретается, – рассказывал Димитрий.

Ксения, молча выслушивала его, лёжа на правом боку, опираясь на локоток и подперев голову правой дланью. Она некоторое время молчала, обдумывая что-то, затем неожиданно произнесла:

– Помысли и об ином, государь мой, яко отпустиши верные войска от себя за тысячу вёрст, какой повод дашь для заговора супротивникам своим – князьям, да боярам.

Молодой царь задумался и вымолвил не сразу:

– Надлежит писать и посылати на Дон и на Запорожье к казакам, де идти охочим людям из них на Москву на службу царскую.

– Казаков ты, позовёшь, государь. Но не след спешить ти и отсылати верное войско от себя из Москвы в дальний поход. Надо ти выждать время, прочно угнездиться на отцовском столе. А потом уж года через три-четыре, лет ли через пять… – рассуждала Ксения.

– Нешто поход на вражину – крымского царя – не дело утверждения царского, душа моя? – возразил Димитрий.

– Когда шёл ты, государь на Москву, весь люд православный поднялся за тебя. Княжата, да бояре, видя таковое, боялись тя. Ныне же, как улеглось всё, и воцарился ты, осильнели князья да бояре вновь. А сие – великую тревогу внушает, – пояснила женщина.

– Да, поменяло ся, осильнело боярство. Особливо Шуйские вознеслись. Да и яз не лыком шит! – скрипнув зубами отмолвил Димитрий.

– Молод ты, государь, неопытен. Батюшка мой покойный, горазд в сём деле был, а и тот князей, да бояр опасался, потому и чина царского принимать сразу не пожелал, всё обдумывал, да обгадывал. Только с третьего подхода согласился, егда всем собором излюбленные головы, чины духовные и люд московский его о том упросили, – пояснила Ксения.

После этих слов Димитрий с удивлением воззрел на желанную женщину, но только покачал головой и промолчал.

* * *

Подробности о событиях и тайнах жизни московского двора дошли и до Сандомира, да ещё и обросли сплетнями. Марина, узнав об увлечении своего жениха, сначала возмутилась и сгоряча решила письмом укорить Димитрия, да и отказать ему. Но, однако, её отец и духовник уговорили молодую женщину не делать опрометчивых шагов. В своём письме Юрий Мнишек, переживая и тревожась за будущее своей дочери, письмом упрекал жениха за его связь с царевной Ксенией: «Поелику известная царевна, Борисова дочь, близко вас находится, то благоволите, ваше царское величество, вняв совету благоразумных с сей стороны людей, от себя её отдалить. Ведайте, ваше царское величество, что люди самую малейшую в государях погрешность обыкновенно примечают и подозрение наводят».

Димитрий, получив письмо, прочёл его несколько раз, задумался, а потом порвал. Однако тревожные мысли не оставляли его. Он решил посоветоваться с матушкой и испросить совета у своего духовника – владыки Арсения. Вечером он послал к ним и просил их о встрече в Вознесенском монастыре.

* * *

Через день Димитрий прибыл в Вознесенскую обитель. Туда же приехал и владыка Арсений. Разговор произошёл в монастырской книгохранительной палате, куда вход иным монахиням был разрешён только с ведома матери-игуменьи. Инокиня Марфа сидела на стульце перед столом, на котором стояла чернильница с перьями, и лежало несколько рукописных богослужебных книг. Одета она была в серый монашеский куколь, а голова её была покрыта белым платком. Неяркий утренний свет пробивался сквозь оконца и освещал её исхудавшее, бледное лицо, ещё резче оттеняя черты его. Пред образами теплилась лампада.

Молодой государь, войдя в палату, поклонился матери и, поцеловав её руку, испросил благословения. Та благословила. Некоторое время они молчали. Она пристально, с любовью и тревогой взирала на него. Димитрий явно чувствовал себя неуверенно и собирался с мыслями. Только было начали они разговор, как пришёл и владыка Арсений. Он благословил обоих, и разговор потёк сам собой.

– Ведаю, сыне, получил ты письмо из Сандомира? – спросил владыка.

– Получил, отче. Но лутче бы не дошла до мя грамотца сия.

– Чему надлежит быти, того не миновать, – промолвил Арсений.

– Сколь веревочке не виться, всё одно конец будет, – добавила мать-царица.

– Сердцу, прикажешь ли!? – с мольбой и болью в голосе и в очах произнёс Димитрий севшим голосом.

– Неспокойно на Москве, сыне. Князи и знать стремятся подмять власть царскую. Сил у тя немного. Ты не на Сечи, не на Дону и даже не в Путивле. Пишет тебе Мнишек. Шли к нему, зови его и жди. Ляхи и православная Литва будут те подмогою на Москве, – увещевал владыка.

– Годуновых, да Салтыковых, да Вельяминовых и слуг единомысленных им из ссылки и опалы возверну, будут и оне мне опорой, – отвечал Димитрий.

– Поймёт ли тя народ русский, православный. Ведь добре помнят все «несчастливое царство Борисово», – подметил Арсений.

– Другое дело, сынок, выбор твой поспешный, неравный. Вот ежели б сватал ты дщерь ли, сестру королёву, аль бо кесареву. От слова своего не откажеши ся. Но и дщерь Годуновская не пара табе. Нет ныне у Годуновых ни на Москве, ни в Русской земле поддержки, – произнесла матушка.

– Внемли, сыне, про тя и дщерь Годуновых всякие слухи по Москве недобрые ползут, злая молва идёт. А Шуйские, да Голицыны, да Мстиславские и прочие соглядатаи их разносят, да ухищряются. Мое слово те – отпусти жену сию в дом князя Мосальского, где и ранее жила после водворения из Кремля. А там время покажет… – дал совет владыка.

– Сынок, поостерегись слухов. Побереги себя и нас всех, – молвила мать-царица.

Государь тяжело вздохнул, незаметно смахнул слезу, согласно кивнул головой.

* * *

Под Москвой шло формирование войска во главе с боярином Ф. И. Шереметевым. К середине ноября выпал снег, который так и не стаял. Вскоре встал надёжный санный путь, русское войско во главе с боярином Шереметевым выступило из окрестностей Москвы к Серпухову. В декабре оно должно было подойти к Туле, а затем двинуться далее. Весну войско готовилось встретить уже на южных рубежах в сохнущей и зеленеющей степи под Царёвом-Борисовом, где легко было прокормить коней. Главной целью этого соединения должно было стать овладение Азовом.

В составе войска было пять тысяч копий и сабель. Из них две тысячи верных Димитрию стрельцов и три тысячи детей боярских с боевыми холопами. Был собран и большой обоз, да придано 20 орудий разного калибра на станках и на колёсах. К войскам, собранным под Москвой, и двинувшимся к Серпухову, выехал сам молодой царь, чтобы дать наказы воеводам и убедиться в боеспособности войска.

Для усиления войскового соединения Фёдора Шереметева в Новгородской земле воеводы провели созыв дворянского ополчения. Новгородские помещики обязаны были выставить около восьми тысяч сабель: дворян, детей боярских и боевых холопов. Новгородским служилым приказали прибыть в Москву в конце апреля, а затем отправиться на юг вслед войскам Шереметева.

Накануне царь Димитрий определил состав посольства в Польшу во главе с дьяком Афанасием Власьевым. Посольству предстояло вернуться к вопросу о сватовстве к Марине Мнишек. Для того, чтобы сватовство было представлено, как требовала традиция, сватам необходимо было предъявить невесте и её семье портрет жениха.

* * *

Последняя встреча Димитрия и Ксении была и страстной, и трагичной…

Лишь когда страсть отпылала, Димитрий рассказал ей о своём разговоре с матушкой и владыкой Арсением. Ксения, узнав всё, сжалась в комок и задрожала всем телом, будто в болезненном ознобе. Димитрий, как мог, успокаивал и ласкал её. Так продолжалось более часа. Наконец, девушка стала успокаиваться и приходить в себя. Тут из очей её полились слёзы.

– Ведала яз, что не быть нам вместе, мой милый. Разумела, что разлучат нас, не дадут счастия испить до дна! – изрекла она со слезами в очах.

– Супротив благословения родительского и священнического не смогу пойти, – отвечал Димитрий.

– Не благословение тому виной, свет очей моих! Разлучает меня с тобою мир сей. А в миру правят мужи неправедные – князья мира сего.

– Не рви сердце мне, душа моя! – взмолился Димитрий со слезами в голосе.

– Чует мое сердце, не увидимся мы боле, государь мой, – отмолвила Ксения, утирая слёзы.

– Буду жив, Аксеньюшка, узрю ещё и чадо, что родишь мне. Ныне же не можем быть мы вместе. Прости мне мой грех!

– Бог простит, и я прощаю. Прости и ты мне, милый. Зрит Господь; ни в чём не согрешила я пред Ним и пред тобою.

На следующий день Ксения была тайно удалена от двора и вновь переселилась в дом князя Мосальского.

* * *

«Временник» дьяка Ивана Тимофева так описывает эти события: «А бдительно охраняемую девицу, он, после своего вступления в город, как рабу, без всякого царского чина, с ласковым принуждением вывел из царского дворца и в частном доме угождавшего ему и приближенного к нему нового вельможи, без её согласия, срезал, как недозрелый колос, – одел в монашеские одежды. И было бы удивительно, если не было ей чего-либо тайно-оскорбительного от отступника».

Шуйские настойчиво распространяли слух, де Ксения была изнасилована Расстригой, якобы отличавшимся общеизвестным сластолюбием. Князь Иван Катырёв-Ростовский, принуждённый лгать во спасение своей жизни и жизни своих близких, посвятил этому событию «немало горьких строк». По его более позднему и явно надуманному сообщению: «Царевну же Ксению, дщерь царя Борисову, девицу сущу, срамотне счиниша над нею и девство её блудом оскверниша…».

Видимо введённый в заблуждение позже и канцлер Великого княжества Литовского Лев Сапега, описывая судьбу семьи Бориса Годунова, писал: «Бог отомстил через этого человека на сыне Борисове, ибо и сына, и мать приказал удавить, а что он сделал с дочерью… ‹зачёркнутый текст›… а о других вещах не годится и говорить».

Более сдержанный в своих суждениях голландский купец Исаак Масса писал, что Расстрига «в течение некоторого времени проявлял свою волю над дочерью царя Бориса Годунова». Но самое интересное, что Ксения жила при царском дворе почти пять месяцев. Это было необычно для оклеветанного, якобы не отличавшегося постоянством Димитрия (позднее объявленного Шуйскими и их сподвижниками Лжедмитрием).

* * *

Римскому секретарю Луиджи Пратиссоли в Москве не удалось даже начать переговоры о церковной унии. 15 ноября ему пришлось отправиться с письмом обратно в Краков к нунцию Рангони. В письме царь просил представителя папы ходатайствовать в Кракове и в Риме разрешения для Марины Мнишек причаститься по православному обряду в день её венчания. Царь также просил для Марины разрешения соблюдать воздержание по средам. Об унии вновь не говорилось ни слова.

Папе ничего не оставалось делать, как поверить в искренность русского царя. Теперь ставкой в борьбе за унию стала Марина Мнишек. Сам папа писал в ответ Димитрию, что его брак с Мариной – дело в высокой степени достойное его великодушия и благочестия. Данным поступком, по мнению папы, Димитрий удовлетворил всеобщему ожиданию.

* * *

Тем временем в Самборе был получен портрет жениха.

Возвратимся к теме о портретном изображении Отрепьева. Напомним слова исследователя А. Широкорада: «На гравюре изображён малопривлекательный мужчина – приземистый, намного ниже среднего роста, непропорционально широкий в плечах…» и т. д.

Уточним! Это – портрет-гравюра, который многие именуют портретом Отрепьева. На нём изображён воинственный молодой человек, одетый толи в гусарский ментик с коротким рукавом, толи в расшитую казачью епанчу. На поясной перевези слева у него приторочена сабля. Правая рука упёрта в пояс. Изображение поколенное. Единственный подлинный оттиск этого изображения находился в собрании князя Владимира Чарторижского. Он был представлен на Краковской выставке 1856 года, где А. Пилинским была снята его фотолитографическая копия. Существенное отличие этого портрета от иных состоит в том, что на нём названный человек изображен еще и в мохнатой шапке («мурманке» – как называет её известный исследователь Ровинский).

По бокам гравюры расположен текст 18 Псалма. Внизу портрета – отдельная доска с гравюрой, изображающей битву Поляков с Москвичами и пространной надписью: «Веденные из великих Кончиц Юрием Мнишком, воеводою Сандомирским, мужественные и смелые поляки, вступились за обиду Господина и владетеля Московского Дмитрия Ивановича, сильно громили Москву. А хотя Поляки кровью печатали стены Московские, однако другие, хоть в малом количестве, самоуверенно и Царю обещая, хотя бы в недостатке не отступать, пока душа в теле. Воевода же, в то время преданный приятель царский, сожалея об его горе, прибавлял ему польского народа, утешая также теми обещаниями, что скоро посадит его на царство с помощью Божьей: что недолго свершилось. Ибо московский люд тревожился, видя польский люд выносливым на голод и всякую нищету, хотя их немного было. Тем мужественнее били и громили Москву: а Борис-изменник, так как ему не шло по его воле, отовсюду дурные вести (получал), народ ему всюду побеждали, сам отравился и издох (и) жена с сыном его. Так что Москва, увидев, встревожившись собою, Димитрия Ивановича Господином признала и приветствовала». Подпись к портрету такова: «Коронован лета Христова 1605 имея 24 года и таковым, как выше видишь. Франц Снядецкий, живописец Краковский, в печать отдал».

Итак, эту гравюру исполнил не Лука Килиан, а Франц Снядецкий, живописец Краковский. Гравюра же знаменитого художника Луки Килиана (1579–1637) была выполнена в Аугсбурге в 1606 году на основе оригинала Снядецкого и была схожа с изображением человека, которого уже не было в живых.

Напомним, что и возраст 23 года (что был указан исследователем А. Широкорадом) на первоначальной (поколенной) гравюре Снядецкого отсутствует. Там стоит надпись: «24 года и таковым, как выше видишь…» и относится она к концу 1605 года.

Вероятно, уже Афанасием Власьевым в Кракове 24 ноября 1605 года по случаю бракосочетания Марины с Российским царём были изданы поздравительные брошюры. В них использовались (с гравюр Снядецкого) плечевые изображения Российского царя и Марины Мнишек. Причём изображение персоны Российского царя давалось без шапки. Опять же основой для этих изображений на брошюрах послужили портреты-гравюры, некоего человека (в Москве) и Марины Мнишек (в Сандомире), сделанные Францем Снядецким. Итак, кто же изображён на портрете?

* * *

Среди поляков, гостивших в Москве осенью – зимой 1605 года, находился гравёр-живописец Франц Снядецкий. Ещё накануне отъезда к войскам молодого царя Снядецкий и был представлен ему. Димитрий беседовал с ним и поручил ему исполнить свой гравированный портрет, за что обещал щедро наградить художника. Но вскоре сам государь отъехал к войскам. Отъезжая, велел Отрепьеву, похожему на него, позировать Снядецкому. Так на белый свет и появилась известная гравюра Отрепьева, с пояснениями Снядецкого. Свой возраст Григорий назвал художнику сам.

Русское посольство во главе с Власьевым добралось до Кракова к исходу второй трети ноября. В составе посольства был и Франц Снядецкий. Отдельные члены посольства добрались и до Сандомира. Снядецкий был среди них. Вот тогда по поручению Власьева он и исполнил гравюру Марины Мнишек.

В Кракове Власьева принял и сам король Сигизмунд. Одним из вопросов, который пришлось обсуждать Власьеву с королём, был вопрос о военном союзе и войне с Крымским ханством и Османской империей. Однако Сигизмунд не торопился обсуждать этот вопрос с русским послом. А вот вопрос о сватовстве Димитрия к Марине Мнишек вызвал у короля особый интерес.

Сигизмунд стал объяснять Власьеву, что русский государь может вступить в брак более соответствующий его величию и что он, король, не преминет помочь ему в этом деле. Сигизмунд предлагал Димитрию в жёны свою сестру или княжну Трансильванскую. Однако Власьев отвечал, что царь Димитрий верен своему слову по отношению к Марине и не изменит своего решения. Здесь и возникает вопрос; если Сигизмунд III знал, или сомневался в том, что русский царь Димитрий является самозванцем, предложил бы он самозванцу руку своей сестры?

* * *

Между тем в Польше, в декабре 1606 года, кроме посольства Афанасия Власьева появился ещё один посланец из России. Это был тайный гонец Боярской думы – некто служилый иностранец-швед Петр Петрей. Бояре выбрали его потому, что Петрей лично был известен польскому королю Сигизмунду III. При свидании с королём Петрей заявил, что русский царь не тот, за кого себя выдаёт. Он привёл факты, надуманные боярами, доказывающие самозванство Димитрия. Швед рассказал и о «признании инокини Марфы», которая якобы повинилась перед боярами в том, что «узнала» в Димитрии сына. Петрей сослался и на мнение посла Гонсевского, который также недавно возвратился из Москвы и усомнился в личности Димитрия.

Встреча с Петреем отложилась в памяти польского короля, и, вероятно, удивила его. Сам Сигизмунд позднее подтвердил, что именно в дни свадьбы с герцогиней Констанцией, в первых числах декабря 1605 года, московские бояре вступили с ним в переговоры с целью организации заговора и свержения русского царя.

* * *

Молодой царь, вернувшись из Серпухова, всё более проникался государственными делами и заботами. Разлука с Ксенией и тоска по ней ещё более усугубляли в нём стремление уделять внимание государственным делам. Димитрий сознавал, что России необходим единый Свод государственных законов. По его приказу дьяки Земского приказа составили Сводный Судебник, в основу которого были положены постановления Судебника и Стоглавого собора государя Иоанна IV, включавший статьи о положении низших сословий государства.

Уже 7 января 1606 года Боярская дума под давлением молодого царя и его окружения утвердила новый «приговор о холопех». Всем было известно, что уже царь Борис запретил господам передавать «кабальных» (закабалённых, попавших в зависимость от господина при жизни, но не рождённых в холопстве) в собственность по наследству. Смерть господина рвала путы личной зависимости холопа. Такой порядок был неудобен для бояр и дворян. Для бояр этот порядок был особенно невыгоден, ибо бояре могли содержать при своём дворе десятки холопов. Господа искали множество способов нарушить такое положение дел. В кабальную грамоту князья и бояре стали вписывать рядом со своим именем имена сына или младшего брата в качестве совладельцев холопа. Подобные злоупотребления вызывали возмущение кабальных, отказывавшихся считать себя пожизненными холопами-рабами. Новый «приговор» царя Димитрия категорически запрещал писать кабалы на имя двух владельцев сразу и предписывал освободить кабальных, ставших жертвой беззакония. Первоначально новый указ Димитрия был встречен Боярской думой враждебно. Но молодой царь с помощью своих сторонников настоял на своём и родовитое боярство, скрипя сердцем, пошло на уступки. Под действие нового закона попадали все категории холопов. Но наибольшее значение приговор имел для «боевых послужильцев». Послабления по отношению к ним вполне объяснимы: боевые холопы были единственной группой феодально-зависимого населения, которая располагала и владела оружием. Боевые холопы составляли неотъемлемую часть вооружённых сил России[82]. И это царь Димитрий понимал очень хорошо.

Следом, 1 февраля 1606 года последовал указ царя о крестьянах. Указом предписывалось, что бояре и дворяне могут искать и возвращать в свои усадьбы и вотчины только тех крестьян, что бежали от них за год до великого голода или спустя год после голодных лет. Возврату подлежали и те крестьяне, что бежали в голодные годы «с животы» (с имуществом), следовательно, не от крайней нужды и не от страха голодной смерти. Кроме того, действие закона не распространялось на тех крестьян, которые бежали в годы голода «в дальние места из замосковских городов на украины и с украин в московские городы… вёрст за 200, и за 300 и больши». На указанном расстоянии к югу от Москвы находились Рязанская, Тульская, Воронежская, Орловская, Курская, Белгородская, Харьковская, Черниговская и прочие украины (окраины). Но дело было в том, что голод поразил в основном нечернозёмный центр и потому крестьяне бежали в голодные годы на плодородный юг. Потому закон 1606 года закреплял беглых крестьян за новыми владельцами «хто его (беглого) в голодное время прокормил». Этот закон был выгоден, прежде всего, южным помещикам-дворянам и детям боярским, которые первыми поддержали Димитрия, при вступлении его в пределы Южной России.

Так или иначе, но Димитрий попытался объективно оценить ситуацию, определявшую положение низших сословий и насколько возможно законодательно улучшить это положение.

* * *

В январе 1606 года после Петрея в Краков прибыл ещё один гонец Боярской думы Иван Безобразов. Он якобы должен был вручить Сигизмунду грамоты московского царя. Кроме официального поручения ему предстояло выполнить секретное задание, полученное им от вождей боярско-княжеского окружения – тайных врагов царя Димитрия. Любая огласка в этом вопросе могла привести на плаху и самого посла и тех, кто его направил.

Безобразов был принят в королевском дворце и «от имени своего государя» испросил у Сигизмунда «опасную» грамоту на проезд в Польшу великих послов из Москвы. Пока грамоту готовили, Безобразов тайно дал знать королю, что имеет секретное сообщение для него от имени бояр Шуйских и Голицыных. Король доверил вести секретное дело пану Гонсевскому. Свидание Безобразова с Гонсевским было тайным, но ближайшее окружение короля быстро узнало о переговорах. Гетман Станислав Жолкевский поведал о них в своих мемуарах. Словом, известия эти были переданы из уст третьего лица и потому вызывают значительные сомнения.

Устами Безобразова московская знать извещала короля о намерении избавиться от молодого царя, которого называла вором и самозванцем. Мало того, московские князья и бояре предлагали царский стол королевскому сыну Владиславу. Гонец говорил о царе в таких выражениях, которые поразили даже опытного Гонсевского. Безобразов якобы укорял короля в том, что тот пропустил на Московский престол человека низкого и легкомысленного, жаловался на жестокость Димитрия, его распутство и пристрастие к роскоши, и что «обманщик не достоин Московского царства».

Однако наступил уже 1606 год. В тот год польско-литовские магнаты и шляхта замыслили заварить рокошь (мятеж) и свергнуть «шведского сына» Сигизмунда III. В Польше и в Литве уже повсеместно распространился слух о том, что царь Димитрий готов поддержать польских и литовских рокошан деньгами и оказать им военную помощь. Потому польский король держался в деле переговоров с московскими боярами очень сдержанно и ничего не обещал.

* * *

От пристального взгляда молодого царя не спрятались, не остались без внимания и дальние Сибирские земли населённые многочисленными, неизвестными Европе народами, которые всё более прирастали к России. И Россия по размерам своим и статусу всё более походила на империю. Расширение территории государства Российского на Восток происходило стремительно, естественным путём, несмотря на страшную Гражданскую войну, развернувшуюся в центре его Европейского ядра.

После майских событий 1606 года представители всех правивших династий России целенаправленно повелевали чиновникам всех рангов выявлять, жечь и уничтожать архивы и любые документы, связанные с правлением царя Димитрия.

Тем большую ценность представляют те немногочисленные и редчайшие материалы, которые сохранились в архивах Сибири. В далёком Томске затерялась грамота «царя Димитрия Ивановича», помеченная 31 января 1606 года. Великий государь оказал милость населению этого недавно отстроенного сибирского города, велев объявить «жалованное слово» «служилым всяким людям, что царское величество их пожаловал, велел их беречи и нужи их рассматривати,… и они б, служивые и всякие люди, царским осмотрением и жалованием по его царскому милосердию жили безо всякие нужи». В своей грамоте царь оговаривал условия службы и получения жалования служилыми людьми.

Чуть позже, государевы чиновные люди, отправленные в Томск, получили задание собрать татар и остяков – «лучших» людей по нескольку человек от каждой волости. Необходимо было узнать об их нуждах, собрать жалобы, а уж потом заняться вопросом сбора налогов – «ясака». Причём молодой царь велел «ясаки имать рядовые (обычные), какому мочно заплатить, смотря по вотчинам и по промыслам; а на ком будет ясак положен не в силу (непосильный) и впредь того ясака платить немочно, и государь то велел сыскать, да будет ясак положен не по делу, и в том им тягость… веле им в ясаках льготить. А з бедных людей, кому платить ясаку немочно, по сыску имать ясаков не велел, чтоб им сибирским всяким людем ни в чём нужи не было… чтобы жили в царском жалованье в покое и тишине безо всякого сумнения».

Таким образом, не только великороссы – первопроходцы и колонисты новых земель, но и коренные народы Сибири входили в сферу опеки и внимания нового российского самодержца.

* * *

2 марта 1606 года из Сандомира в Москву отправился свадебный поезд в составе двух тысяч человек. Из них более полутора тысяч являлись профессиональными воинами или военными слугами и вооружёнными холопами. Практически все имели огнестрельное оружие: пистоли, пищали, мушкеты. 18 апреля этот поезд вступил на Русскую землю около города Орши. Шляхта вела себя настороженно и предупредительно в отношении к русскому населению. Через два дня в Лубно Михаил Нагой и князь Василий Мосальский приветствовали Марину от лица государя. Они уверили её, что государь Дитмитрий ничего не пожалеет для удобства и приятности её путешествия. Действительно, на западном направлении – на пути к Москве построили 540 мостов. В Смоленске Марине устроили великолепный приём. Она въехала в город в санях, обитыми соболями, запряжённых двенадцатью лошадьми. Для переправы через Днепр понадобились паромы. Однако один из них, слишком перегруженный, стал крениться посреди реки, а затем потонул. Погибло пятнадцать человек. Это событие испугало поляков. Многие были подавлены в ожидании очередной трагедии.

* * *

Экономическое положение страны в правление Димитрия улучшилось. Воспоминания о голоде ушли в прошлое вместе с царствованием «несчастливого царя» Бориса. На рынках вновь появились дешёвые: мука, рожь, пшеница, гречиха, овёс и прочие зерновые. Недорогими стали говядина, свинина, баранина и птица. Однако финансовая система оставалась неустойчивой. Разорённое войной население южной России не могло исправно платить налоги, образовались большие недоимки.

Молодой государь прекрасно понимал, что получил царский венец из рук восставшего войска и восставшего простонародья южных украин. Памятуя о той помощи, которую оказали Димитрию путивличи в войне за престол, молодой царь освободил население Путивля и Путивльской волости от всех налогов на десять лет. Димитрий осознавал, что заговорщики-бояре, воевавшие под Кромами сначала против него, а потом перешедшие на его сторону, лишь временно согласились принять его как самодержца, для того, чтобы устранить Годуновых.

Тем более отношения молодого царя с Боярской думой неизбежно стали меняться с того времени, как он распустил верные ему войска и стал управлять страной традиционными методами. Оказавшись на престоле, Димитрий столкнулся с теми же трудностями, что и его отец. В условиях военного времени он мог распоряжаться жизнью и смертью воинских и ратных людей, попавших к нему в плен, перешедших на его сторону, изменивших ему. Но в столице с каждым месяцем ситуация всё более менялась не в его пользу. Боярство затаило зло на молодого царя также и за то, что тот издал закон об освобождении холопов и беглых крестьян.

Димитрий понимал, что двух-трёх тысяч добровольцев из среды казаков, освобождённых боевых холопов, ратных литовцев и поляков, вставших на постой в Замоскворечье и в Занеглименье, ему явно не хватало для того, чтобы утвердиться в Москве. Силы бояр, князей и их вооружённой челяди явно превосходили силы сторонников молодого царя в несколько раз. Но сподвижники уверяли Димитрия, что население московского посада и стрелецких слобод не останется равнодушным к судьбе законного и справедливого государя. Отрепьев и Басманов клялись и обещали, что в случае угрозы царю со стороны бояр и князей сами поднимут посадский люд и стрельцов против царских супротивников.

Но на тайном совещании, прошедшем во дворце в начале марта решено было направить дьяка Третьяка Юрлова, Григория Отрепьева и сотника Юрия Беззубцева с небольшим отрядом казаков на Дон и в Запорожье за подмогой. В тайной грамоте, которую должен был везти казачьим атаманам Григорий Отрепьев, Димитрий просил прислать к нему на Москву для службы и охраны царского двора два полка казаков – полк донцов и полк запорожцев числом по тысячи сабель. За службу при дворе царь обещал платить казакам немалые деньги. Мало того, и в Раздоры, и в Сечь царь обещал отправить обозы с запасами пороха, сукна и продовольствия. Грамота была составлена, запечатана печатями и передана Отрепьеву. В середине марта тот в сопровождении дьяка Третьяка Юрлова и сотника Беззубцева, с десятком верных казаков отправился в путь по дороге на Воронеж.

* * *

После ухода войск воеводы Шереметева на юг, иностранных наблюдателей и поляков всё более поражали московские порядки, при которых царь уже шагу не мог ступить без Боярской думы. Бояре не только решали с царём государственные дела, но и сопровождали его повсюду. Государь не мог оторваться от боярской опеки и перейти из одного помещения в другое без кого-либо из бояр. Везде были уши и глаза бояр и князей. Младшие чины думы оставались в постельных покоях царя до утра. Несмотря на все усилия Димитрию не удалось разрушить стародавние традиции, которые опутали его подобно паутине.

Польские и литовские сторонники видели, что их влияние падает вместе с влиянием государя, и горько сетовали на обычаи, вынуждавшие самодержца большую часть времени проводить в кругу бояр. Стремясь положить конец столь тесному общению царя со знатью, поляки обсуждали различные пути достижения этой цели. Так они предложили Димитрию перенести столицу из Москвы в какой-нибудь другой город – южнее или западнее. Димитрий лишь мрачно усмехнулся в ответ и покачал головой. Эти несбыточные предложения показывали, сколь плохо иностранные советники понимали действие российского государственного механизма. Царю Иоанну Грозному понадобилась опричнина, чтобы ослабить влияние знати на дела управления государством. Не обычаи сами по себе, а могущество знати определяло политические порядки в Русском государстве. Проект о перенесении столицы, что предлагали царю иностранцы, стало возможно осуществить лишь через сто лет (в 1703 году). Но за эти сто лет Россия прошла длинную часть пути эволюции своей политической системы и акматической фазы жизни суперэтноса.

* * *

Молодой царь, как мог, сопротивлялся боярскому давлению. Он стал нарушать старые обычаи и традиции. Порой на заседаниях Думы Димитрий со злой улыбкой высмеивал князей и бояр, которые годились ему в отцы, а то и в деды. Он укорял представителей думской элиты как людей необразованных, незнакомых с историей своей страны, несведущих в военном и инженерном деле, не знающих медицины, физики, астрономии. Царь предлагал им ехать в европейские страны, чтобы научиться хоть чему-нибудь. Но сколько бы Димитрий не проявлял вольностей, не поучал бояр, он видел и чувствовал, что в Боярской думе растет невидимое недовольство им, а возможно зреет и заговор. Боярство всё более и более сплачивало свои силы, оказывая давление на молодого монарха.

* * *

В апреле 1606 года, в годовщину своей победы и под Кромами, на званном пиру во дворце царь потчевал бояр изысканными угощениями. Правда, стоял Великий пост, но Димитрий в честь торжества распорядился приготовить и мясное блюдо. На пиру среди приглашённых присутствовали поляки, которые уже встретили Пасху по-новому – григорианскому календарю и потому уже вкушали мясо. Потому к постным блюдам на стол подали и жареную телятину.

Конечно, никто не принуждал говеющих православных есть мясо. Но тут князь Василий Шуйский стал тихонько пенять царю на нарушение церковного поста. Димитрий оборвал его. Неожиданно князя Василия вдруг поддержал Михаил Татищев, считавшийся любимцем царя. Ещё отец Татищева оказал немалые услуги покойному царю Иоанну Васильевичу, за что получил в опричнине чин думного дворянина. Михаил же служил ясельничем при дворе Бориса Годунова. В 1604 году он был послан в Грузию и не участвовал в войне с Димитрием на юге России. При возвращении в Москву он был обласкан молодым царём и получил чин окольничего. На пиру Татищев не только принял сторону Шуйского, но и в грубой, оскорбительной форме прилюдно выбранил государя за приверженность к латинским традициям и к «нечистой» пище.

Услышав такое, Димитрий изменился в лице. Лик его налился ярким румянцем. Глаза метали молнии. Сжав правую руку в кулак, он со всей силы ударил ей по ручке своего резного престола. В пиршественной палате наступила гробовая тишина. Димитрий встал и грозно молвил:

– За дерзость твою быть табе, продажный пёс, в ссылке – в северном граде Вятке и содержать тя будут там в порубе, да в цепях, потаив имя твое!

– Взять окольничего и заковать в цепи, – рявкнул Басманов.

Через полминуты Татищеву заломили руки за спину двое стрельцов. Он был выведен из палаты и отведен в темницу. Пиршество постепенно пошло своим чередом и о Татищеве вскоре забыли. Но молодой царь и его окружение поняли, что окольничий был подкуплен Шуйскими и умышленно устроил свару.

* * *

Вскоре, как и полагал Димитрий, за Татищева, как за ревнителя благочестия, вступились все думские бояре. Царю пришлось отменить приговор и вернуть опального в Москву. Случай с Татищевым в очередной раз проявил самовластие и силу боярско-княжеской элиты. Но молодой царь и предположить не мог, что заговор против него уже созрел и что даже сроки переворота уже намечены.

Главою московского заговора были князья Василий, Дмитрий и Иван Шуйские, братья князья Голицыны, князь Иван Куракин, бояре Михаил Скопин и Борис Татев, окольничий Михаил Татищев и Иван Крюк-Колычев, дети боярские Валуёв и Воейков, московские купцы Мыльниковы. К заговору были причастны и многочисленные представители боярско-княжеской элиты и аристократических родов: Мстиславских, Куракиных, Трубецких и прочих.

Слухи о боярском заговоре множились и, нет – нет, но доходили до ушей молодого царя. Но он не хотел в серьёз принимать их. Однако Димитрий всё же чувствовал нарастающую опасность и поставил во главе стрелецкого приказа доверенное лицо – Петра Басманова. Из надёжных стрельцов была сформирована и дворцовая охрана. Царь постоянно держал в Кремле до двух тысяч хорошо вооружённых стрельцов. По традиции внутренние покои дворца охраняли «жильцы» – дети боярские. Димитрий заменил их наёмной иноземной стражей.

* * *

Политические настроения в стране были достаточно сложны. Ещё весной 1605 года яицкие казаки отправились в разбойный поход в Среднюю Азию, не откликнувшись на призыв Расстриги-царевича, оказать ему помощь. Менее чем через год вольные казаки на Тереке «стали думать всем войском, чтобы идти на Куру-реку, на море (Каспийское) громить турских людей на судах…». После долгих споров на войсковом кругу терцы отказались от похода на Каспий и собрались искать царского жалованья на Москве… Вероятно до них дошли известия о том, что Григорий Отрепьев собирает казачьи отряды для царской службы в столице. Однако терские казаки выдвинули из своей среды самозванца – «царевича Петра», выдав его за сына покойного царя Феодора и Ирины. Это попахивало новым восстанием казачества и простонародья против засилья бояр. Самозванцем явился некий казак Илейка Иванов. Снарядив струги, терцы во главе с атаманом Бодыриным и «царевичем» пришли морем с низовьев Терека в устье Волги. Здесь они осадили Астрахань, но взять астраханские укрепления не смогли. Затем основная часть казачьих отрядов двинулась к Саратову. Чёрный народ стекался к «царевичу» толпами. Повстанцы заняли три небольших волжских крепости, захватив там пушки. Они упорно продвигались вверх по реке на север, громя по пути купеческие караваны. Под знамёна атамана Бодырина и «царевича Петра» собралось до 4-х тысяч человек.

Этот новоявленный «царевич» писал молодому царю Димитрию от имени всего терского казачества. Как справедливо отмечал исследователь В. И. Корецкий, переписка казаков-повстанцев с Димитрием носила дружественный характер. Казаки были настроены не против молодого царя, а против «лихих бояр», из-за которых они лишились царского жалования. И московская знать имела все основания опасаться появления новых казачьих отрядов в столице, что было на руку молодому царю. По словам служилого иностранца Якова Маржарета, царь Димитрий отвечал казацкому «царевичу», что если тот подлинный сын его брата Феодора, то будет желанным гостем в Москве; если же он не истинный, то пусть удалится прочь. К грамоте прилагалась подорожная, предписывающая воеводам выдавать «царевичу Петру» корм на всём пути в Москву. Не исключено, что это письмо молодого царя вызвало колебания у «царевича»-самозванца и временно задержало движение терских казаков к Москве… Легитимного государя явно не устраивал союзник-самозванец. Димитрий не хотел дискредитировать своё имя и происхождение общением с «вором», хотя и нуждался в помощи казаков.

Среди редких архивных материалов, сохранившихся со времён Смуты и случайно или по недосмотру не уничтоженных царскими чиновниками в период правления последующих династий, сохранились отдельны документы и фрагменты из переписки «царевича Петра» с Григорием Отрепьевым и с царём Димитрием. Они отражены в Актах Археографической экспедиции, собиравшей и публиковавшей редкие архивные документы в 30-е годы XIX века[83]. Самозванец «Пётр» от лица войска терских казаков, двинувшихся в поход по Волге, писал в Москву: «Из-под Астрахани казаки пошли вверх Волгою к Гришке Ростриге двору, и дошли до Самары, и тут, де их встретили от Ростриги под Самарою с грамотою. И Третьяк Юрлов велел им идти к Москве наспех»[84].

Видимо Отрепьев и Беззубцев, находившиеся где-то юго-восточнее Воронежа (у Большой излучины Дона), торопили терских казаков, так как до них доходили вести из Москвы о сложном положении молодого царя.

Пытаясь объяснить столь странную политическую ситуацию, даже исследователь Р. Г. Скрынников отмечает: «Неверно было бы заключить, что вольные казаки и приставшая к ним чернь изверились в Лжедмитрии… Повстанцы же рассчитывали найти общий язык с московским царём, даже после того, как выдвинули из своей среды нового самозванца. Но они готовы были посчитаться с „лихими боярами“. Последнее обстоятельство дало повод московским властям обвинить Лжедмитрия (после его смерти) в том, что „сам вызвал человека“, который „со множеством казаков явился на Волге и в крайней нужде мог оказать ему помощь“»[85]. Оставим это суждение на суд Истории и суд царя Небесного. Добавим к этому лишь то, что указанный факт дал в очередной раз повод московской знати объявить самого легитимного и законного государя самозванцем.

Ясно одно – весной 1606 года Григорий Отрепьев, дьяк Третьяк Юрлов и сотник Беззубцев предпринимали на юге России все возможные меры, чтобы вновь собрать на Дону, Волге и Тереке отряды казаков для службы царю Димитрию в Москве. Между терскими казаками и молодым царём весной 1606 года велась переписка, в которой Димитрий призывал терских казаков в Москву к себе на службу, хотя в то же самое время, предостерегал их предводителя от самозванства.

* * *

В ясный морозный вечер 190… года по Пречистенскому бульвару в сторону Арбата медленно, прогуливаясь, шли мужчина и женщина. Закатное солнце золотило купола храма Христа Спасителя.

– Как хорошо, что Вы вернулись в Москву, граф! Ведь именно здесь, как мне кажется, Вам и живется, и работается лучше, чем в северной столице, – произнесла уже знакомая дама.

– А знаете, откуда пошло мое особое к Москве отношение? Было мне лет 16… После долгого перерыва я ехал в Москву с дядей Сергеем Сергеевичем. И вот, когда разом показались крыши домов, колокольни и купола церквей, дядя перекрестился и запел из «Жизни за царя»: «Здравствуй, матушка Москва, золоченая глава!». С тех пор я ни разу не подъезжал к Москве, чтобы мысленно не припомнить этого напева, – рассказывал граф Шереметев.

– Да ведь и традиции Вашего рода во многом связаны именно с Москвой… – заметила женщина.

– А детская моя память сохранила старика с белой бородой, который в разговоре с покойной матушкой произнёс такие слова: «Любите Москву, не переставайте быть московскими…», – с улыбкой согласился Сергей Дмитриевич.

– А что же это за старичок? – поинтересовалась собеседница.

– Представьте себе, митрополит московский Филарет! Но завет его я запомнил… Да, незадолго до отъезда я получил от Великого князя Николая Михайловича книгу патера Пирлинга о Смутном времени и «проглотил» ее с величайшим интересом! – увлечённо стал рассказывать Шереметев.

– Подробности, граф, подробности! – произнесла дама.

– Так вот, я признаюсь Вам, что ждал ее с большим интересом; ведь я и раньше читал о предстоящем ее выходе, о том, что там будут представлены новые факты и документы…

– И что, книга разочаровала Вас? – спросила дама.

– Вся аргументация Пирлинга и его уверенность в том, что в Москве на царстве был Отрепьев, основана на письме об этом Вишневецкого. И в том, что молодой царь хорошо был знаком с монашеским бытом русских монастырей.

– По-моему, последнее только подтверждает Вашу мысль о претенденте и о его знании монастырской жизни… – рассудила собеседница.

– Но и это еще не все! Вся книга Пирлинга пронизана недовольством по отношению к тому человеку, который царствовал в Москве, – отметил Сергей Дмитриевич.

– Интересно, чем же он, католический священник, мог быть недоволен? – спросила собеседница.

– Так ведь разговоры об отречении Расстриги от Православия были только разговорами. Реальных шагов навстречу Риму он не предпринимал. И, если разгадка таинственного дела явлена в Риме, то в Риме «новом», то есть в Константинополе; но я предполагаю, что разгадка не здесь и не там, а у нас дома.

– Сергей Дмитриевич, у меня уже нет сомнений в том, что Расстрига-Отрепьев и Расстрига-Димитрий – разные люди. Но не совсем ясно, какая же роль отводилась Отрепьеву?

– Вы правы. Герои наших многозначных диалогов действительно оба были расстрижены из рясофорного монашества одним и тем же иерархом Православной Церкви и в одно время. А роль Отрепьева была совершенно определенная и значительная… Но свою особую роль сыграло и его имя. Посмотрите, после майской трагедии 1606 года и Годуновы, и Шуйские, и Романовы убитого называют Отрепьевым, а ведь интересы они преследовали разные и каждые – свои, – пояснял Шереметев.

– В чем же дело? – спросила дама.

– Во-первых, все они знали, что в Москве убили царя; во-вторых, раз предприятие не удалось, нужно думать о будущем, о новом царе, а от того, что было раньше, можно и отречься…

– Граф, а как же такие известные источники, как «Извет» Варлаама? – поинтересовалась собеседница.

– «Извет» подвергся жестокой критике со стороны такого маститого историка, как Платонов. И, если откинуть Варлаама, как участника событий, то останутся два лица: Отрепьев и Повадин, а ведь Борис Годунов писал Цесарю Рудольфу, что бежали трое… Кто же третий?

– Вам, граф, ответ на этот вопрос хорошо известен! – подметила дама.

– Благодарю Вас… Но мне необходимо прояснить до конца роль монастырей и людей духовного звания в этом деле. Не только светочей духовной жизни, за монастырскими стенами, не забывавшими интересы России, но и тех, чье участие было сокровеннее, тех, кто носил рясу подневольную, таящих в себе великую злобу, жажду мщения, не примирившихся с Годуновым и ожидавших нетерпеливо возмужания царевича Димитрия! А были и те, чьи имена известны только монашеские…

– Кто же это? – спросила собеседница.

– Например, Ферапонт, появившийся в 1591 году на Обноре и Монзе. Известно, что он тесно общался с Пафнутием Крутицким и Трифоном Вятским. Встречался и с Авраамием Амосовым. И еще интересный факт: он был автором «Плача всему дому его». Мне думается, что под именем Ферапонта скрывался Федор Федорович Нагой, отец царицы Марии, – предположил Шереметев.

– Знаете, Сергей Дмитриевич, мне вспомнились слова Ломоносова: «Вероятности отрещись не могу, достоверности не вижу…» Их можно отнести ко многим событиям этой загадочной истории. Мне все-таки не совсем понятны, как Вы их называете, женские влияния… Если я правильно представляю, это были: царица Ирина, Марья Григорьевна Годунова-Скуратова и, наверное, Ксения Ивановна Романова-Шестова?

– Совершенно верно… Царь Феодор не случайно не оставил завещания… Он предоставил на волю Божию избрание того, кто всего более имел на то право. Отстранилась от власти и царица Ирина, тем самым перекрыв путь к трону и Романовым, и Шуйским, ведь не представлялось возможным предъявлять права на престол, если от него отказалась та, на которую указал умирающий.

– Ведь между ними было и соперничество, – молвила дама.

– Соперничество Романовых и Годунова было на руку врагу и тех, и других. Это же был и враг угличского царевича – род князей Шуйских! Их соперничество престола ради не могло бы разгореться, если бы не было тайного оружия, а это была тень царевича! – уточнил граф.

– Простите меня, но ведь царствовал же Годунов! – воскликнула женщина.

– А вспомните его колебания, едва ли они были личиною… А при такой честолюбивой жене, как Марья Григорьевна, в конце концов отпали и они…

– А как же это допустила инокиня Александра – царица Ирина?

– Судьба того, кого за рубежом называли Bastard – Bruder была неизвестна… Но, если взвесить, кто в те годы нужнее был России – четырнадцатилетний царь-юноша, или зрелый государственный муж, то для пользы государства опытная рука Годунова-правителя была все ж желаннее…

– Так ведь в правление Годунова, в 1600 году в Москву пребывает посольство литовского канцлера Льва Сапеги…

– Да, и в это время Сапега решительно расходится с королем Сигизмундом. Мало того, положение короля, не любимого страной, было критическим. А тут альтернативой выступает не простой союз двух государств, а Уния… (России и Великого княжества Литовского-Русского, возможно и без Польши). Условия Унии были подробно изложены и заключали прозрачный намек на возможность перемены правления обоих государств. Будущее их виделось в отсутствии и Сигизмунда, и Годунова. Оговаривалась и роль того, кто будет верховным правителем этой Унии над обоими государствами…

– Это же целая программа!

– Эта программа включала и оборонительный и наступательный союз. И проект этот, смелый, широкий, увлекательный. Получается, что Расстрига на престоле являлся выразителем тех мечтаний, которыми преисполнен был проект.

– Но все-таки, граф, трудно было рассчитывать на удачу этого посольства? Царь Борис не мог не чувствовать подкоп под себя…

– Да, неудача была полная… Но, сорвавшись на Расстриге, Сапега готов был видеть осуществление прежних идей в лице царя московского – Владислава!

– Скажите, Сергей Дмитриевич, а Ваш предок, Федор Иванович Шереметев, мог встречаться с Расстригой?

– О, как многое он мог бы мне поведать в таком случае! Но, что я знаю совершенно точно, так это то, что Федор Иванович был близок князю Ивану Борисовичу Черкасскому, в доме которого оказывалось гостеприимство сыну боярскому Юрию Отрепьеву, «иноку Григорию». Отрепьев еще по Угличу не мог не знать и Семена Олферьева, сестра которого была замужем за одним из братьев Нагих. А главным авторитетом для указанных лиц был в то время Ростовский митрополит Варлаам Рогов, бывший настоятель Кирилло-Белозерского монастыря.

– Опять в нашей истории появился этот монастырь! – отметила дама.

– Да, «Север, Север, чародей…». Скажу Вам больше, Кириллов монастырь, в лице игумена Сильвестра, признал Дмитрия за московского царя, сына Ивана Грозного… Борис же затаил на монастырь обиду.

* * *

В последней трети апреля свадебный поезд Марины Мнишек достиг Вязьмы. Здесь Юрий Мнишек оставил дочь и поспешил в Москву, куда прискакал 24 апреля. В Москве он занялся приготовлениями к встрече дочери. Димитрий, сколь мог, помогал будущему тестю. Тем временем князь Василий Мосальский позаботился отправить Ксению из Москвы в одну из своих подмосковных вотчин.

Сама Марина и всё её сопровождение добрались до Москвы 2 мая. Прибытие польского вооруженного кортежа в столицу ободрило молодого царя. Он сам встречал свою невесту близ Москвы у Подхожего стана[86]. В окружении молодого государя не было ни одного члена Боярской думы. Его сопровождали только ближайшие сторонники из среды казаков и поляков. Тем временем свадебный поезд остановился. Встреча была тёплой и дружеской. Польские шляхтичи и дамы почти в пояс кланялись государю. Тот, верхом, проезжая мимо сопровождавших и свиты своей невесты, отвечал всем наклоном головы.

Когда молодой царь поравнялся с возком Марины, то остановил коня и оставил седло. Он, словно верный рыцарь, обнажил голову и встал на одно колено, когда принимал руку невесты, выходившей из крытого возка. Когда Марина оставила возок, он поцеловал её запястье. «Рыцарство» и дамы улыбались и рукоплескали молодым. Затем разрумянившаяся и счастливая Марина вернулась в свой возок. Поезд тронулся далее. А Димитрий сел в седло и сопровождал его вплоть до Москвы.

Свадебный поезд въехал в Москву. Москвичи тысячами высыпали на улицы столицы и приветствовали царскую невесту радостными криками. Многие размахивали руками, шапками и платками. А Марина, высовывая голову и руку из возка, улыбалась и махала в ответ. Поезд разделился у Варварских ворот Китай-города. Большая часть возов и вооружённых верховых поляков во главе с воеводой Мнишком двинулась в Занеглименье. Там на Арбате и на Чертолье потеснили духовенство и монашество и расселили поляков. А невеста и её ближайшее сопровождение въехали в Кремль. По приказу царя для размещения родных невесты и свадебных гостей из кремлёвских дворов временно выселили духовных лиц и бояр.

Марина остановилась в Воскресенском женском монастыре, там же, где проживала мать молодого царя – инокиня Марфа. Димитрий и раньше часто посещал мать, но теперь стал ещё чаще бывать там, хотя по обычаю жених после сватовства не должен был видеть невесту до свадьбы. Димитрий и Марина, видимо, всё же встречались в монастыре несколько раз. А 6 мая невеста переехала в отдельные дворцовые покои.

Свадьба состоялась 8 мая. Сначала после обмена кольцами молодых проводили в Успенский собор. Там патриарх Игнатий совершил обряд миропомазания невесты. Однако Марина отказалась от причастия, что вызвало удивление и возмущение присутствующих православных. Это было нарушением традиции и приличий. Правда, католики-поляки были довольны. После этого дьяки выставили всех иностранцев из храма, и патриарх обвенчал Димитрия с Мариной по православному обряду. Между тем в городе чуть ли не ежедневно стали происходить стычки «литвы и ляхов» с москвичами.

* * *

После 12 мая положение в Столице стало напряжённым. Столкновения и схватки с поляками грозили превратиться в восстание. Исаак Масса писал, что в ночь на 15 мая несколько тысяч москвичей взялись за оружие, готовясь к вооружённому перевороту. Однако, узнав, что заговор раскрыт, они «устрашились, притихли и спрятали оружие»[87].

Приведённое свидетельство не заслуживает доверия. Заговор, организованный боярско-княжеской верхушкой, носил тайный характер, и число его участников было невелико. О тысячах вооружённых людей, якобы собранных заговорщиками под свои знамёна за несколько дней до переворота, не могло быть и речи. Иезуиты, находившиеся в Москве в те дни, с полным основанием утверждали, что Шуйские привлекли на свою сторону бояр, «но между народом имели очень мало соучастников». С той же позицией согласен и отечественный историк Р. Г. Скрынников[88]. Назревавшее в столице народное восстание не угрожало непосредственно власти молодого царя, поскольку возмущение и гнев москвичей вызывал не сам царь, а иноземное наёмное воинство. Цели народа и бояр явно не совпадали. Тем не менее, бояре рассчитывали в нужный момент использовать недовольство москвичей и московского посада. Они торопились, ибо до них доходили известия, что терские казаки во главе с атаманом Бодыриным и «царевичем Петром» встали лагерем около Самары и готовы идти на соединение с Григорием Отрепьевым, который собирал казачьи отряды для похода на Москву.

Первые крупные волнения в Москве произошли 14 мая. В тот день гайдук князя Вишневецкого избил посадского человека и скрылся за воротами двора, где стояли поляки. Народ осадил двор и потребовал от Вишневецкого выдачи виновного. К ночи подле двора собралось до 4 тысяч человек. Посадские грозили разнести хоромы в щепы. Всю ночь возбуждённые толпы москвичей заполняли улицы и площади столицы. Князь Вишневецкий самолично вывел к москвичам провинившегося гайдука связанным и обещал народу наказать его плетьми.

Царь же не сомневался в преданности народа. Тем не менее, он принял необходимые военные меры. По тревоге в стрелецких слободах было поднято несколько тысяч стрельцов. Караулы в Кремле были удвоены. Польские роты бодрствовали всю ночь, не выпуская из рук оружия. Время от времени они палили в воздух, надеясь этим устрашить москвичей и удержать их от выступления.

* * *

С утра 15 мая в Москве весело защебетали и запели птицы. Яркое весеннее солнце поднялось на востоке и алым золотом засияли кресты и главы храмов. Но в городе с ночи царила зловещая тишина. Новая шумная и бурная весна несла новые вспышки общего недовольства и новые потрясения. Торговцы отказывались продавать иноземцам порох и свинец. Да и лавки с другим товаром также были закрыты или закрывались рано. Вечером несколько пьяных польских гайдуков остановили возок и силой вытащили оттуда боярыню. Боярские слуги отчаянно отбивались. Народ ринулся на помощь. В городе ударили в набат. 16 мая царю вручили жалобу на лиц, виновных в бесчестии боярыни. Но дело так и не было решено.

Бесчинства пьяной шляхты привели к тому, что царская канцелярия была завалена жалобами москвичей на поляков и встречными жалобами польских солдат и шляхты. Царь приказал запретить принимать от народа и от поляков доносы и жалобы. Но то, что касалось дел об оскорблении государя, то их разбирали без всякого промедления.

Прямые оскорбления царя Димитрия и распространение поносных слухов про него, не имели какого-либо успеха в народе, тогда как насилия со стороны солдат или челяди поляков вызывали мгновенный отпор. Так на одной из рыночных площадей был пойман человек, ругавший царя. Однако, когда стража схватила смутьяна, народ даже не попытался отбить его. Когда государю донесли о случившемся, он приказал пытать бунтаря, чтобы добиться выдачи его единомышленников. Однако бояре, руководившие допросом, донесли ему, что смутьян болтал, будучи пьян и скудоумен, ныне же, протрезвев, он ничего сказать не может.

Бояре вели хитрую игру. Они сознательно отвлекали внимание молодого царя от подлинной опасности, грозившей со стороны заговора. В конце концов Пётр Басманов и сыскное ведомство, подчинённое ему, сосредоточили все усилия на охране поляков и предотвращении столкновений между москвичами и польскими наёмниками с «рыцарством».

* * *

В течение четырёх дней Димитрий получил несколько предостережений от капитанов, руководивших придворной стражей. 16 мая, когда государь осматривал лошадей на Конюшенном дворе, один служилый немец, оказавшись подле царя, передал ему записку с предупреждением о том, что изменники выступят на следующий день – 17 мая. В тот же день 16-го мая во дворец явились польские военачальники – братья Стадницкие с тем же предупреждением. Правда, Стадницкие заявили, будто «москвичи собираются напасть на царя и на поляков». Царские секретари и окружение отклонили их заявление и объявили, что народ предан государю.

Среди москвичей у молодого царя было много доброхотов. Не имея доступа ко двору, они пытались действовать через царского тестя. Мнишек явился во дворец сразу вслед за Стадницкими. Он передал зятю донос, поступивший от солдат, а затем вручил около сотни челобитных от москвичей, предупреждавших царя о заговоре. Но Димитрий по-прежнему был убеждён, что главная опасность грозит не ему, а полякам. Он укорил тестя в малодушии и отверг любые сомнения в преданности народа ему.

Однако столь упорные и неоднократные предупреждения сыграли свою роль. Испытывая смутное беспокойство, Димитрий отдал приказ об усилении военный охраны Кремля и поляков. Басманов вновь поднял на ноги стрельцов. Он расставил усиленные караулы в тех местах города, где можно было ожидать нападения на солдат Мнишека. В Кремле было введено чрезвычайное положение. Стрельцы получили приказ стрелять в каждого подозрительного, кто попытается незаконно проникнуть внутрь Кремля.

* * *

16-го мая, как только стемнело, на подворье князей Шуйских в Китай-городе стали незаметно съезжаться их ближайшие единомышленник и сторонники. В гостевой палате боярского дома собралось около двадцати человек. Всё это были в большинстве своём представители древних княжеских родов и династий. Здесь было светло и душновато, ибо окна и оконца с цветными стёклами были закрыты наглухо. Но на длинном и широком дубовом столе стояли подсвечники с десятками горевших свечей, глиняные крынки и кувшины, чаши и ендовы, наполненные мёдом и винами. Пред иконами теплились лампады. Присутствовавшие щедро угощались хмельным, но пьяных здесь не было.

Оживлённый, но приглушённый разговор то затихал, то разгорался вновь и вновь.

– Люд московский и посацких не поднять нынче на Расстригу, – с тревогой говорил Дмитрий Иванович Шуйский, отпивая из серебряной чаши красного фряжского вина.

– А стрельцы-т и того боле, за царя стоят. Жалует их, платит чистым серебром. Да и много их ныне на Москве, пришлецов с украинных станов и порубежных волостей. И все в стрелецких слободах прижились, – согласно с Дмитрием Шуйским добавил князь Борис Татев.

– То всё яснее ясного, братие, – согласился с ними князь Василий Шуйский. – Но промедление смерти подобно. На Дону и на Волге Гришка Отрепьев собирает казаков и вновь готовит ся походом на Москву идти. Вон тéрские казаки-воры с атаманом Федькой Бодыриным Астрахань осаждали, а таперь уж под Самарой станом стоят и с Отрепьевым снеслись и скоро к Расстриге на подмогу прии́дут. А их тыщи четыре, а то и пять будет. Коль прии́дут на Москву не совладать нам.

– Надо к Отрепьеву Гришке, да к Юрлову подослать кого-нито с зельем, да опоить, пока не поздно, – угрюмо молвил Михаил Татищев.

– И то верно, – согласился князь Василий Шуйский.

– Но лучше подослать к ним надёжных людей, да ночью и свершить всё, – приглушённым голосом произнес Татев.

– С тем не умедлим, – немного поразмыслив, добавил князь Василий.

– Нам, братие, помыслити надлежит, как дале на Москве делу быти, – возвращая всех к главному вопросу, промолвил князь Василий Голицын.

– Ни дня помедлити не мочно! Заутря же, как зачнёт светать надоти сполох подымать, в набат ударить! – грозно молвил князь Куракин.

– Сполох то мы подымем, но сил маловато. Кремль-то стрельцы сторожат! – осторожно подметил Дмитрий Шуйский.

– Вот, братие додумал яз! Ноне под Москвою станом стоят новгородские дворяне да дети боярские. Их тысячи две – три сабель. А с боевыми холопами вдвое больше. И по слухам многие из них не хотят к воеводе Шереметеву и в поход на Крым, да на турка идти. Уж больно далеко от Новгородской-то земли до Крыма и моря Чёрмного. Вот энтих и надо к нам на помочь звати. Да поведати им, что де на столе царском вор сидит, а не законный государь! – высказал своё предложение Василий Голицын.

– Верно, князь Василий! И быти безотлагательно у тех новгородских воинских людей окольничему Мише Татищеву. Да уговорити их, да к нам на помочь привести.

Василий Шуйский на несколько секунд замолк, утёр краем рушника мокрую от пота лысину, отпил вина из чаши, оглядел внимавшее ему окружение, и, найдя взглядом Татищева, продолжил:

– Да сказывай оным, Миша, де вор-Расстрига посылает их походом на Крым, да на Туречину на прямую погибель. Штоб помыслили, де пои́дут на Крым, кто знает, когда возвернутся, да и возвернутся ль, – добавил Шуйский.

Татищев согласно склонил голову, беспрекословно готовясь отправиться в дорогу и выполнить приказание Шуйского.

– Не спеши, окольничий, – промолвил Голицын, – Князь Василий, Татищеву надлежит в дорогу с собою калиту с серебром ять, дабы «дворянских голов» новгородских одарить, ущедрить, да перекупить на нашу сторону. Не ровён час не пои́дут к нам!

– Да сказывай им, Миша, де послушаются табя, исчо награду и жалование получат, – добавил он, обращаясь к окольничему.

– И то верно, князь Василий, – согласился Шуйский. – Ты, Миша, поначалу ступай с моим постельничим в мою казнохранительную палату, да прими, калиту, што он дасть табе. А ты, Ерофей, – обратился он к своему слуге, – сопроводи окольничего, да выдай ему.

Татищев и постельничий с поклоном удалились.

– Ты, князь Борис, – обратился к Татеву Василий Шуйский, – как в Кремль взойдём, сразу ж посылай на звонницы холопи свои, да на Иван Великий сам подымись, и во все колоколы́ звоните, аки сполох и набат по всей Москве, пока яз не воспрещу вы.

– Всё сполню, князь Василий, – согласился Татев.

– Но како ж люд московский на бунт подбити? – задал самый важный вопрос Дмитрий Шуйский.

– Како, како?! Помыслити надо! – молвил Голицын и отпил вина.

– Ести таковой замысел! – произнёс негромко Василий Шуйский.

В покоях наступила полная тишина. Все заговорщики обратили взоры на князя Василия.

– Яко Татищев новгородских воинских людей к Москве приведéт, ты князь-воевода, – обратился Шуйский к Борису Татеву, – Тферские ворота в Скородоме откроешь. Людей там своих сей же час поставь. А следом и в Белом городе, и в Китай-городе врата растворишь и к моему двору новгородцев приведéшь. А от моего двора с Богом к Фроловским воротам[89] тронем. Здесь нужно на стрельцов нежданно напуск свершить, и ежели не побегут, то посечь их там-от. А дале ко дворцу Расстригу имать, а там… как Бог дасть. А как люд московский по набату дле Кремля соберётся, так выкрикнем: «Де ляхи и литва бьют государя!» И на ляхов чёрный люд напустим.

– Ну и хитёр ты, Василий Иванович! – качая головой, произнёс Василий Голицын и вновь отпил вина.

– Хитер ли, время покажет! – отвечал Шуйский.

– Не иначе быть табе государем, князь Василий, – произнёс князь Куракин.

* * *

В ту ночь страсть Димитрия к Марине в опочивальне молодой царицы была бурной, но скоротечной. Возможно, и Марина была несколько холодна, так как устала за день от навязчивых приёмов и поздравлений… Они мимоходом поцеловались в уста. Он лёг рядом, желая хоть недолго поговорить с ней, посоветоваться о делах. Надеялся, что она сама спросит его о чём-то. Димитрий некоторое время лежал с ней молча, обнимая её левой рукой за плечи. Но Марина развернулась спиной к нему, и, не шевелясь, стала дышать ровно и глубоко. Дмитрий тихо поднялся с ложа, бесшумно оделся и тихо пошёл в свои покои.

Уходя, вдруг вспомнил и представил Ксению. Осмыслил, почувствовал, как верно тяжело ей сейчас. Сердце молодого человека сжалось от боли. Он понял, что не может жить без неё, без её любви. С ужасом осознал, что прошлого уже не вернуть. Перед тем, как закрыть дверь в опочивальню жены, Димитрий прислушался… Марина по-прежнему дышала ровно, глубоко и явно уже спала. Да, его супруга спала спокойно и не обременяла свою душу терзаниями.

Димитрий неторопливо прошёл коридором в свои покои…

Уже у себя он налил чашу красного фряжского вина из узкогорлого кувшина, что стоял на столе. Вино немного успокоило молодого государя и слегка ударило в голову. Он недолго посидел на краю ложа, ещё раз вспомнил и поразмышлял о делах в Москве. Затем снял подкафтанье и лёг. Образ Ксении не заставил себя долго ждать. Засыпая в своей постели, он вспоминал поцелуи любимой женщины, её сладостные и жаркие объятия, её горячее дыхание, её дивные большие очи, полные огня и желания. Не успел он уснуть, как она явилась ему во сне. Ксения что-то шептала, прикладывая палец к устам, словно предупреждая об опасности.

* * *

Один из начальников дворцовой стражи Яков Маржарет был посвящён в планы заговорщиков и сам отвёл от царских покоев внешнюю стражу ещё перед рассветом. Во внутренних покоях оставалось не более 30 стражников. К тому времени стрельцы, стоявшие на карауле у польских казарм в Занеглименье, также сняли ночные караулы и были распущены по домам.

Под покровом глубокой ночи Татищев привёл к Тверским воротам Скородома более трёхсот верхоконных новгородских дворян, детей боярских и их боевых холопов. Перед рассветом Тверские ворота Скородома были открыты. Уже в Белом городе новгородцы разделились на три отряда и потекли по разным улицам Москвы в сторону Китай-города. По бревенчатым мостовым застучали сотни кованых копыт, бряцали оружие и доспехи. Верховые бородачи в байданах, тегиляях, куяках и шишаках лихо выпрастывали наскоку сабли из ножен, накручивали на запястье десниц паверзы и ремешки шестопёров и топориков. Не дай Бог, попасть таким на пути; стопчут конём, ссекут саблей, клюнут шестопёром. Воевода Татев открыл им все ворота на пути в Китай-город. Конные новгородцы к рассвету съехались у подворья князя Василия Шуйского. Никто не оставлял седла. И четверти часа не прошло, как к ним присоединились ещё около ста человек боевых холопов и вооружённой челяди из отрядов бояр-заговорщиков. Бояре приурочили начало переворота к тому часу, когда во дворце происходила смена караула.

Только стало светать, как верхом во Фроловских воротах Кремля появились в сопровождении трёх слуг бояре – братья Шуйские и Голицын, хорошо известные стрельцам в лицо. Бояре милостиво заговорили со стрельцами и стали угощать их мёдом. Стрельцы с удовольствием пили мёд прямо из крынок, утирая усы и бороды, благодаря бояр за угощение. Вдруг на противоположной стороне площади из-за торговых рядов выкатился вооружённый отряд в несколько сотен верховых. И двух секунд не прошло, как раздался громкий свист, и верховые пустили коней через Красную площадь к Фроловским воротам. Мало кто из стрельцов успел разрядить свой мушкет или пищаль, а верховые тут как тут с саблями наголо начали сечь и теснить стрельцов. Опешившие стрельцы побежали…

* * *

Ксения что-то тревожно шептала Димитрию в его сне. Он пытался успокоить её, развеселить, но это не удавалось ему. Наконец она склонилась к его уху и очень явственно прошептала:

– Милый встань, проснись, немедля седлай коня и скачи вон из Москвы.

Димитрий проснулся, встряхнул головой, потёр очи. По обыкновению, он проснулся на заре. Голос, произнёсший слова, услышанные во сне, казалось был похож на голос Ксении, но Димитрий чувствовал, что всё же это был иной голос. Молодой государь сел на постели, посидел. На душе было тревожно. Поднялся, сходил по малой нужде, натянул сапоги на босу ногу, накинул поверх нижнего белья на плечи подкафтанье и, позёвывая, вышел во внутренние покои дворца. Басманов, как был в кафтане и при сабле на поясе, так и прилёг ночью на широкой лавке у стены, положив подушку под голову. Спать он не спал, но время от времени забывался лёгкой дремотой. Услышав шум шагов из внутренних покоев, а походку государя он знал хорошо, Басманов отряхнул остатки сна, поднялся на ноги и в пояс поклонился Димитрию.

– Как спалося табе, государь наш? – спросил боярин.

– Спаси Христос! – отвечал Димитрий. – Всё ли спокойно в Занеглименье, боярин?

– Всё слава Господу. Ночью недобрых вестей не было, – отвечал Басманов.

– Ложись ко, Пётр Федоровичь коли так. Да поспи ещё часок-другой.

– Наше дело служивое, государь. Ишо поспим, как поутихнет на Москве, али уж на том свете отоспимся, – мрачновато пошутил боярин.

– Типун табе на язык, Федорович. Ложись ко, да выспись.

С этими словами Димитрий прошёл на Красное крыльцо. В проёме дверей стражники-иноземцы в кирасах с копьями в руках и тяжёлыми мечами у поясов, приветствуя государя, склонили головы, щёлкнули каблуками сапог. Царь отвечал им лёгким поклоном. На Красном крыльце государя поджидал дьяк Власьев. Димитрий огляделся. Холодная, кровавая заря расплескалась по горизонту на востоке. С реки тянуло прохладой и сыростью.

Здрав буди государь наш! – вымолвил дьяк с поклоном. Царь поклоном отвечал на приветствие. Недолго порасспросив дьяка о переписке с Веной, с Краковом и с Римом по поводу воинского союза против османов, он отпустил его.

* * *

Тем временем, зазвонили в колокола на звоннице Ильинского храма. Потом подняли сполох в торговых рядах. Завладев воротами в Кремль, заговорщики ударили в колокола на Иване Великом. Москвичи спозаранку спешили за покупками. У торговых рядов на Пожаре (на Красной площади) собралась уже немалая толпа.

Димитрий, вернувшись в царские покои, с удивлением услышал набат. Тут же он послал Басманова узнать, отчего поднялся шум. Дмитрий Шуйский и другие бояре, оказавшиеся утром в царских палатах и не спускавшие глаз с царя, стали успокаивать его, де в городе, верно, начался пожар. Набат всё нарастал. По всему городу забили в «набаты градские», затем ударили в колокола в Успенском соборе. Послышались крики: «Кремль горит! В Кремль! В Кремль!» Москвичи со всех сторон спешили на Красную площадь, не подозревая, что же створилось в Кремле.

Шум и набат поднял на ноги поляков и литовцев в Занеглименье. Схватив оружие, ко дворцу бросилась литва. Роты, стоявшие на постое близко к центру города, в полном вооружении в боевых порядках с развёрнутыми знамёнами выступили в сторону Кремля. Стремительная и организованная атака литовцев и поляков могла ещё выручить Димитрия. Но заговорщики-бояре давно были готовы упредить грозящую им опасность с этой стороны.

– Братия, ляхи и литва хотят побитии царя и бояр! Не пущайте супостатов в Кремль! Бейте поганых латынян! – орала во всю глотку боярско-княжеская челядь.

– Ратуйте, братия, за веру православную! Бейте ляхов! – кричали переодетые в монашеское платье боярские слуги.

С Красной площади во все стороны поскакали глашатаи, призывая народ бить латынян-иноземцев. Призывы пали на подготовленную почву. Народ, вооружившись чем попало, преградил литовцам и полякам все дороги в Кремль. Улицы, ведущие туда, были немедленно завалены брёвнами. У этих завалов закипели ожесточённые, кровавые схватки москвичей с ляхами и литвой. Литовские паны с их вооружёнными слугами и наёмные польские роты, свернув знамёна, отступили к своим казармам…

* * *

Шум на площадях в Кремле и возле него усиливался. Димитрий, сильно взволнованный происходящим, предчувствуя что-то недоброе, вновь послал Басманова узнать, что же происходит. Тот, вернувшись, сообщил, что народ требует лицезреть царя. Димитрий, понимая, что происходит неладное, не пошёл на Красное крыльцо, но выглянул в окно и осмотрелся. Соборная площадь и площадь перед дворцом были полны вооружённых до зубов конных и пеших воинов. Распахнув оконные створы, царь помахал рукой, но в ответ раздалось несколько выстрелов. Пули ударили в стену и в свод оконного проёма. Димитрий отпрянул.

Увидав это, Басманов решил спасти положение, и смело вышел на Красное крыльцо, где собрались бояре. Именем царя он стал просить воинский люд успокоиться и разойтись. Многие люди прибежали ко дворцу, ничего не ведая о заговоре. Здесь же оказалось несколько десятков стрельцов, из внешней охраны Кремля, также не понимавших, что происходит и готовых повиноваться своему стрелецкому голове – Петру Басманову. Но Басманов совершил ошибку – он вышел вперёд, оставив заговорщиков позади себя. Видя, что толпа колеблется, и люди не понимают, что происходит, бояре решили положить конец затянувшейся игре. Голицын прошептал на ухо Татищеву. В мгновение ока тот вытянул из-за голенища сапога ногайский нож, ударил Басманова в спину под левую лопатку и заорал:

– Петька Басманов подкупленный вор и иуда! Ворота в Кремле открыл ляхам и литве царя и бояр погубить!

Верный царёв слуга с удивлением и болью в очах развернулся в сторону убийцы, и, хватаясь за рукоять сабли, пал на колени, а затем стал заваливаться на бок. Кровь обагрила кафтан на спине.

– «Бедный государь мой!», – прохрипел Басманов, упав на землю.

То были его последние слова, услышанные командиром иноземной стражи. Изо рта царского слуги потекла алая струйка крови. Иван Куракин ударом сапога столкнул дёргающееся тело стрелецкого головы с крыльца под ноги вооружённой челяди. Стрельцы и народ опешили. Но боярская челядь и новгородцы бросились добивать Басманова. Димитрий с ужасом наблюдал за происходящим из окна. Тогда лишь понял он, что это – заговор и обратился за помощью к охране из наёмников-немцев.

* * *

Расправа с Басмановым послужила сигналом к приступу. Новгородцы и боярская челядь ворвались в сени дворца и обезоружили копейщиков, охранявших дворец. Туда же ринулись и десятки москвичей, не вполне понимавших, что происходит, но желавших убедиться, что царь жив. Димитрий с небольшой кучкой наёмников заперся во внутренних покоях. Двери трещали под ударами нападавших.

– Государь, беги, пока ми сдес. Удержим их силой оружия! – прокричал Димитрию один из офицеров-наёмников.

Димитрий, вдруг вспомнил утренний сон, явление Ксении и её слова. Согласно кивнул головой офицеру и побежал к покоям Марины. Добежав до дверей в её опочивальню, он ударил в них обоими кулаками. Створы дверей оказались плотно заперты. Никто не ответил. За дверями была гробовая тишина. Отчаянно стуча в двери, он кричал:

– Сердце моё, измена! Не выходи из опочивальни!

Тут он услышал грохот. Понял, что двери во внутренние покои сорваны с петель и обрушены. Следом послышался звон скрещенных клинков, боевые крики и мат. То наёмники вступили в схватку с заговорщиками. Мысль молодого царя работала лихорадочно и быстро. Понимая, что Марину и её окружение заговорщики не тронут, а возьмут в заложники, он побежал в сторону баньки. Воспользовавшись потаённым ходом, покинул дворец и попал в каменные палаты на «взрубе». Палаты располагались высоко над землёй. От окон до земли было около семи саженей. Но Димитрию не приходилось выбирать. Сотворив крестное знамение и прочтя молитву «Царю Небесный», он распахнул оконные створы. Перекинул ноги за окно, развернулся лицом к оконному проёму, ухватился дланями за подоконник, и, опускаясь, повис на руках.

– Эх, не послушался тебя, Ксенюшка. Надоти было ране!.. – мелькнуло в его голове.

Слегка оттолкнувшись коленями от стены, решительно разжал кисти рук. Сердце зашлось от ужаса падения вниз… Удар! Жгучая боль в десной стопе… Сознание на несколько минут померкло…

* * *

Стражу у ворот, закрывающих ход во внутренний дворик, неподалёку от каменных палат, нёс верный государю караул. Здесь были и стрельцы, пришедшие из Северской земли и обосновавшиеся в одной из стрелецких слобод. Они слышали, что на Соборной площади творится что-то невообразимое, но не оставляли своего поста, готовясь оборонять ворота. Увидев, что из окна каменных палат на землю с большой высоты выпал человек, они подбежали к упавшему. Сразу узнали в нём государя. Полили ему на лицо водой из фляги. Придя в себя, Димитрий стал умолять стрельцов «оборонить его от Шуйских». Теперь государь уже точно знал, с какой стороны придётся очередной удар. Подняв царя с земли, стрельцы бережно внесли его в палаты ближайшего дома.

Между тем мятежники, не обнаружив государя во дворце, принялись искать его по всему Кремлю. Удача ускользала из их рук. Москвичи всё более прибывали в Кремль. Шуйские и Голицыны орали во всю глотку на своих холопов и челядь, гоня и рассылая их во все стороны. Наконец один из слуг Голицыных узнал от стрельцов, что охромевшего государя спрятали в доме за каменными палатами. Ватага заговорщиков и новгородцев с обнажёнными саблями и шестопёрами в руках ринулась туда. Но тут они нарвались на вооружённый отпор. Караульные стрельцы дружно выпалили по нападавшим. Несколько человек из них замертво пали на землю. Нападавшие отпрянули назад. Положение заговорщиков вновь, заколебалось, как чаша весов. Тогда кто-то из новгородцев по подсказке Василия Шуйского заорал:

– Стрельцы, кого тут прячете!? Чего тут стоите!? Ляхи и воры стрелецкую слободу запалили, жён и детей ваших грабят и истребляют! Пожар по всей Москве!

Многие московские стрельцы заволновались и стали оставлять караул у ворот. Не ушли только северцы. Заговорщики вновь бросились на поредевший караул и смяли его.

Попав в руки врагов, молодой государь отчаянно цеплялся за жизнь. Ему вывернули руки за спину и поставили на колени.

– Изменники, воры! Что творите, безумные! Отведите меня на Лобное место, поставьте пред очи православного люда и священства, и они решат, чему быти, – кричал Димитрий.

– Кто ты таков, чтобы мы слушались слов твоих!? Упроси своих ляхов, чтоб спасли табя! – с издёвкой отвечали ему холопы Шуйских и Голицыных.

– Есть ли средь вас хоть един православный христьянин!? Пусть позовет и приведет сюда мою матушку! Дайте хоть с ней увидеться пред смертию! – в отчаянии просил Димитрий со слезами на глазах.

– Инокиня Марфа, отреклася и не признает табя сыном своим! – выкрикнул Василий Голицын, отнимая у государя последнюю надежду на спасение.

Слова Голицына положили конец колебаниям. Новгородцы содрали с поверженного царя платье, оставив его в исподнем. Полностью оттеснив стрельцов и немногих москвичей, прибежавших сюда, около сотни заговорщиков окружили Димитрия плотным кольцом. Одни осыпали его ударами по голове и спине. Другие, измываясь над ним, выкрикивали:

– «Кто ты такой, сукин сын!? Таких царей у меня хватает дома на конюшне!»

* * *

Вот как описывает ту страшную и трагическую ситуацию отечественный историк советского времени Р. Г. Скрынников:

«Василий Голицын не мог отказать себе в удовольствии наблюдать за расправой над самозванцем. Василий Шуйский вёл себя осторожнее. Он понимал, сколь изменчиво настроение народа, и остался за пределами дворца. Разъезжая по площади перед Красным крыльцом, боярин призывал чернь „потешиться“ над вором. Предосторожность Шуйского не была лишней. Даже такие противники Лжедмитрия, как И. Масса, признавали, что самозванец, если бы ему удалось укрыться в толпе, был бы спасён, ибо „народ истребил бы всех вельмож и заговорщиков“. Не ведая о заговоре, многие москвичи полагали, что поляки вознамерились умертвить царя, и бросились в Кремль спасать его.

Толпа москвичей продолжала расти, и заговорщики, опасаясь вмешательства народа, решили покончить с самозванцем. После переворота много говорили о том, что первый удар Лжедмитрию нанёс то ли дворянин Иван Воейков, то ли сын боярский Григорий Валуев»[90].

* * *

На повторную просьбу Димитрия привести его на Лобное место, дозволить говорить с народом и испросить последнего духовного благословения московский купец Мыльников закричал:

– «Нечего давать еретикам оправдывать ся, вот я дам тебе благословение».

С этими словами он изо всех сил ударил Димитрия палкой по голове. Царь лишился чувств и упал. Тогда Воейков и выстрелил из своей пищали-ручницы в сердце молодому государю[91]. Заговорщики спешили довершить дело. Они продолжали колоть, рубить и расстреливать Димитрия, распростёртого на полу, даже после того, как он перестал подавать признаки жизни.

А московский люд ещё шумел на Соборной площади, хотя стрельцы и разбежались по своим домам. Страшась народного гнева, бояре объявили с Красного крыльца, будто «вор сам повинился в том, что он не истинный Димитрий, а расстрига Григорий Отрепьев». Люди опешили. Гробовая тишина воцарилась на площади. Затем обнажённый труп царя выбросили из палат на улицу и сразу поволокли к обители, где жила инокиня Марфа. Монахиню силой вытолкали на крыльцо. Обезображенное тело Димитрия предъявили его матери.

– Узнаешь ли сына свово? – осклабившись, пьяным и сиплым фальцетом спросил её Василий Голицын пред скопищем вооружённых до зубов, хмельных новгородцев и вооружённых холопов.

– Об том надобно было спрашивать, когда жив он был. А ныне он уже не мой, – с достоинством отвечала инокиня и, утирая слёзы, удалилась с крыльца в свою келью.

* * *

Тайна беззакония вновь воплотилась в ходе антигосударственного боярского заговора и мятежа. Вслед за тем прах убиенного русского царя-мученика был предан поруганию… Завершая настоящий труд, зададимся вопросом: «Мог ли действительно иметь место, изложенный ход событий?». И, несмотря на предсказуемый ответ «осведомлённых специалистов» – «исследователей» этого вопроса: «Де, такого не могло быть, потому, что не могло быть никогда!», ответим: «Никогда не говори: „Никогда“!»

В тот же день на Красной площади близ Лобного места, откуда недавно были убраны обезображенные тела царя Димитрия и Петра Басманова, бояре и их челядь выкрикнули Шуйского на царство. Так воплотилась в жизнь вековая мечта русской правящей элиты устранить самодержавие и разделить власть с царём. Наконец-то князья и боярство дорвались до власти. Им предстояло теперь управлять государством в лице своего ставленника и, попущением Божиим, оправдать в глазах общества и народа, возложенную на них власть и пролитую невинную кровь…

Как же они справились с вверенной им властью? Для ответа на этот вопрос достаточно напомнить хотя бы одно: не прошло и нескольких месяцев, как новое повстанческое войско казаков, крестьян и холопов во главе с атаманом Бодыриным и «царевичем» Петром двинулось с волжских берегов на Москву. А в южных и юго-восточных уездах России началось широкомасштабное восстание под руководством казачьего предводителя Ивана Болотникова… Кратковременное правление царя Димитрия в России не только не разрушило веру народа в «доброго царя», но способствовало ещё более широкому распространению в народе подобных взглядов и надежд.

После переворота Василий Шуйский щедро наградил своих сообщников. Так торговых людей Мыльниковых пожаловал столичным двором одного из ближайших сподвижников убиенного царя.

За рубежом говорили, что в дни переворота в Москве погибло более 2 тысяч человек. Несколько поляков – очевидцев мятежа московской знати составили именные списки убитых. Сопоставление этих списков позволяет установить, что жертвами стали 20 шляхтичей, близких ко двору молодого царя и около 400 сот их слуг и челядинцев. Те же цифры назвали в письмах из Москвы иезуиты из окружения убиенного государя. Кроме того, в схватках с москвичами погибло ещё несколько сот наёмных солдат из польских рот. Скорее всего, и потери москвичей, дравшихся против поляков, приблизительно равнялись тысячи человек.

Узнав о событиях в Москве и о провале своих планов и надежд, связанных с Москвой вожди заговорщиков-рокошан Николай Зебжидовский, Ян Щасный Гербурт, Станислав Стадницкий и виночерпий Литвы Януш Радзивилл в мае 1606 года призвали польско-литовскую шляхту к открытому восстанию против короля. Но время было упущено, восстание было подавлено…

Уже в начале XX века были обнаружены документы о заупокойных вкладах, сделанных около 1606–1610 года инокиней Марфой (вдовой царицей Марией Нагой) по своему сыну Димитрию. Но и в том же 1606 году царевич Димитрий был канонизирован. Отныне всякий, кто выдавал себя за него, становился святотатцем. Впрочем, это не остановило самозванцев. Останки же убиенного государя были сожжены сподвижниками Шуйского и захоронены на кладбище близ подмосковного села Нижние Котлы.

Судьба и конец Григория Отрепьева скрыты в недрах истории. Тогда след Отрепьева и его соратников, вероятно, затерялся где-то южнее Воронежа – в казачьих станицах большой излучины Дона. Может быть яд или ножи заговорщиков достали их и там? Хотя, узнав о событиях в Москве в мае 1606 года, Отрепьев мог «нырнуть» в омут казачьей вольницы где-нибудь на Волге или на Дону и «вынырнуть» в ходе Смуты под другим именем позже. Как знать? Не прост был Юрий Отрепьев…

Положение Ксении, принявшей постриг (инокини Ольги) изменилось с воцарением Василия Шуйского. Сначала её перевели в Успенский Княгинин монастырь. Затем в том же 1606 году царь Василий приказал торжественно перенести тело Бориса Годунова, его жены и сына из Варсонофьева монастыря в Троице-Сергиеву Лавру. Гроб Фёдора Борисовича несли 20 бояр. В Троице-Сергиевом монастыре в особой усыпальнице они покоятся и ныне.

Инокиня Ольга следовала за процессией в закрытых санях. Иностранцы сообщают о плаче инокини-сироты по своим близким во время этой процессии. Затем она поселилась в находящемся неподалеку Подсосенском монастыре (ктитором монастыря был её отец Борис). Там в то же время находилась и бывшая Ливонская королева Мария Владимировна – дочь князя Владимира Андреевича Старицкого. Она была вдовой короля Магнуса. До пострига она была следующей в линии престолонаследия после царевича Димитрия…

* * *

Нарождающееся крепостное право, насаждаемое верхами, напрямую связанное с его антиподом – широкомасштабным, произвольным, колонизационным процессом, развернувшимся в низах – это только одна из основных, но далеко не единственная причина грядущей Смуты. Каковы же были другие причины этой социально-политической и социально-экономической трагедии – Гражданской войны начала XVII века:

Династический кризис в России того времени – закономерен. Этот кризис свидетельствовал о необходимости создания и оформления новой (законодательной) системы преемственности власти. Эта проблема была только рождена той эпохой, временно разрешена на завершающем этапе Смуты (в 1613–1618 годах), но окончательное её решение принадлежит лишь концу XVIII века (1797 году).

С династическим кризисом напрямую были связаны чаяния древних княжеско-боярских родов и фамилий, стремившихся разделить власть с царём и этим ослабить усиливающееся самодержавие в свою пользу. Эта тенденция всё явственнее просматривалась уже со второй четверти XVI века. Она же привела и к кровавым расправам в период правления царя Иоанна Грозного, в том числе и к опричной политике. И это стало ещё одной важной причиной Смуты.

Дорогу боярско-княжеской элите, то рвущейся, то крадущейся к власти преградило более молодое и не менее сильное военно-служилое сословие – дети боярские и дворяне. Это сословие вступило в ожесточённую борьбу за своё влияние и положение у кормила государственной власти. Противоречия и усиление борьбы, нараставшие в отношениях между феодальной элитой и мелким военно-феодальным сословием, неотвратимо вели к Смуте.

XVI столетие породило новые военно-служилые сословия, среди которых наиболее активными и многочисленными были – казачество и стрельцы. Последние, по условиям своего социально-экономического положения были тесно связаны с посадским, торгово-ремесленным населением. В силу своего размещения у южных и восточных границ государства, а также более пассионарное казачество выступало самостоятельно, и потому наиболее последовательно и решительно. Пополнение рядов казачества, а также его социально-экономическая стабильность базировались на постоянном притоке беглых крестьян и посадских людей на окраины из центральных уездов России. В силу сохранения и консервации в социально-экономическом укладе жизни казаков элементов военной-демократии, казачество безоговорочно выступало противником закрепощения крестьян. Поэтому оно являлось и противником интересов всех феодальных сословий и, прежде всего, дворянства и детей боярских, заинтересованных в прикреплении крестьян к земле на новых, колонизируемых землях. Но если (как показала история) интересы казачества и боярства не совпадали никогда, то с дворянами-помещиками южных уездов России, казачество периодически находило компромиссы. Правда, компромиссы эти были кратковременны и, как правило, заканчивались кровопролитием. И всё это также подвигало Россию к Смуте.

На первый взгляд, в ходе Смутного времени никоим образом не проявились какие-либо этно-политические противоречия. Однако начальный этап Смуты явно связан с юго-западными уездами Российского государства. Вероятно, московским властям той эпохи хотелось верить и казалось, что многочисленное, военизированное и неспокойное население отдалённых, юго-западных Черниговских, Гомельских, Новгород-Северских, Путивльских земель – те же самые подданные Московского царя, как и все остальные. Казалось, что это такое же по своему этническому составу русское население, как где-нибудь у большой Засечной Черты – у Серпухова, Калуги, Тулы, Рязани или даже южнее – у Белгорода, Воронежа, Козлова, Тамбова, Саранска, Симбирска. На юге и юго-востоке это было действительно так или похоже на то. Но на юго-западе оказалось не так, и даже совсем не так. Многовековое нахождение этих земель в составе Великого княжества Литовского-Русского не прошло бесследно для западнорусского населения этих территорий. Несмотря на древнюю вражду Черниговщины и Северщины с Галицкой и Волынской землёй (Юго-Восточной Руси с Юго-Западной Русью) за овладение Киевом, их нахождение в составе одного государства – Великого княжества Литовско-Русского сблизило этнические группы этих земель. В течение XIV–XVI веков значительно нивелировались этно-культурные и этно-политические разногласия между элитами и населением этих древних регионов Русской земли. Отныне этническое самосознание западных русских обрело своё единство в рождении и становлении малороссийского козачества – «черкасов». А идеальным воплощением его стала «Запорижская Сичь», козачьи вольности и привелеи. Юго-Западные козачьи окраины и украины не желали мириться с нарождающимися крепостническими порядками Московского государства. Великороссы были для малороссов и даже для южных россиян «москалями». И, прежде всего, это происходило потому, что население этих Украин не чувствовало, не осознавало себя великорусским. Оно и не принадлежало к нему! Оно уже приобрело свою идентичность. Этнически оно хоть и являлось русским, но уже малороссийским и называло себя – козачеством. Так рождался и формировался многовековой великорусско-малороссийский антагонизм. И это – тоже одна из серьёзнейших причин Смуты, оказавшихся одной из самых устойчивых и репродуктивных.

Далеко не всё ладилось в этно-политическом устройстве и на востоке молодого Великорусского государства. В Среднем Поволжье против власти князей и бояр, против власти Шуйского поднялись в землях от Суры до Вятки многие «понизовые люди, мордва и черемисы». Уже в 1606 году «мордва, бортники, боярские люди и крестьяне, собрався, придоша ратью под Нижний Новгород». Однако им не удалось взять хорошо подготовленный к обороне Нижегородский кремль. В 1607 году в Сибири произошло восстание остяков, осадивших Берёзов. Но их смог отбросить от крепости русский гарнизон. В 1608 году отряды мордвы и марийцев вновь пытались захватить Нижний Новгород. Восстание развернулось на территории вплоть до Хлынова (Вятки). Московские воеводы сумели подавить восстание. В 1609 году остяки Берёзовского уезда готовили новое восстание во главе с княгиней кодских остяков Анной. Заговор был раскрыт, и вожди остяков были схвачены и казнены. Слухи о событиях в Москве волновали также вогулов и сибирских татар. Те желали, «чтобы быть им себе царством, как было при Кучуме царе». Местные воеводы с тревогой сообщали в Москву о всеобщей «шатости и измене». И главной проблемой здесь было то, что российская правящая элита ещё «училась» управлять формирующимся многонациональным Российским государством. (В полной мере эта наука была освоена лишь к середине XIX века). Но в тот период именно боярская элита, пробравшаяся, дорвавшаяся до власти в лице Василия Шуйского в силу своей политической ограниченности быстро привела страну к тому, что, сполна узрела картину общего расстройства государства.

Представители всех феодальных сословий, казачество, стрельцы являлись яркими носителями пассионарного начала в среде российского социума той эпохи. Но в то же время эти сословия не могли гарантировать какую-либо стабильность и перспективу развития российской государственности. Менее активно в ходе Смуты выступали все слои посадского населения, но это не означало, что народ российского посада был равнодушен к животрепещущим вопросам российской действительности и лишён пассионарности. Наоборот, посадский люд – становой хребет российской тягловой системы (основные налогоплательщики) выступал главным поборником государственной самостоятельности и политической стабильности России. Что же касается русского духовенства, особенно монашества, то оно являлось духовным ядром политической стабильности и самобытности Русской земли.

Начинающаяся Смута знаменовала и начало нового этапа в истории формирующегося великорусского суперэтноса, который приходится на исход XVI века. Этот этап, по мнению выдающегося отечественного этнолога и историка Л. Н. Гумилёва, определяется как пассионарный перегрев, который, то усиливаясь, то ослабевая, продолжался около 300 лет. Молодой великорусский суперэтнос был «непразднен», «тяжёл» Смутой. Но великие народы болеют великими потрясениями. Этот перегрев (акматическая фаза в истории этноса) ярко высветил и очертил мессианское предназначение России, её непредсказуемость и своеобразие, её вселенскую неповторимость.

Эпилог

На розвальнях, уложенных соломой,

Едва прикрытые рогожей роковой,

От Воробьевых гор, до церковки знакомой

Мы ехали огромною Москвой.

А в Угличе играют дети в бабки

И пахнет хлеб, оставленный в печи.

По улицам везут меня без шапки,

И теплятся в часовне три свечи.

Не три свечи горели, а три встречи —

Одну из них сам Бог благословил,

Четвертой не бывать, а Рим далече —

И никогда он Рима не любил.

Ныряли сани в черные ухабы,

И возвращался с гульбища народ.

Худые мужики и злые бабы

Переминались у ворот.

Сырая даль от птичьих стай чернела,

И связанные руки затекли;

Царевича везут, немеет страшно тело —

И рыжую солому подожгли.

Осип Мандельштам, 1916

Послесловие

Линия жизни каждого человека содержит множество событий, значимых для отдельно взятой судьбы. Иногда они, переплетаясь и пересекаясь, сливаются в широкую дорогу, по которой движется История. На этой дороге случаются удивительные встречи, обусловленные как логикой исторических процессов, так и Господним проведением.

Шереметевы ведут свою историю с середины XIV века. Во всяком случае, именно с этого времени сведения о них сохранились в документах. Согласно легенде, их предок по имени Гланда Камбилла, происходивший из владетельного рода потомков прусского короля Прутено, прибыл на службу к московскому великому князю Ивану Калите.

Вероятно, по созвучию имя и фамилия Гланда Камбилла трансформировались на русский манер: Гланда превратился в Андрея (даже с отчеством – Иванович), а Камбилла – в Кобылу. Боярин Андрей Кобыла действительно упоминается в русских летописях под 1347-м годом. От его пяти сыновей пошло большое потомство – более двадцати родов. Многие потомки Кобылы («Кобыличи») хорошо известны в русской истории – Романовы, Шереметевы, Сухово-Кобылины, Колычевы, Епанчины, Боборыкины и др.

Еще до того, как в русскую историю вошли Шереметевы, рядом с московскими князьями находились потомки Андрея Кобылы – Федор Кошка и Константин Беззубцев. Первый был одним из ближних бояр князя Дмитрия Ивановича: он подписался как свидетель на его духовной грамоте, а это доверялось только проверенным людям. О Федоре Кошке как о выдающемся политике вспоминал в 1408 году хан Едигей. До сих пор сохранилось Евангелие Федора Кошки с изображением четырех евангелистов, написанных мастерами школы Андрея Рублева.

Константин Александрович Беззубцев (внук Кошки) принимал участие в походах против ордынцев, а при Василии II был главным воеводой во время похода на Казань. Его сын Андрей, по прозвищу Шеремет, в 1478 году принимал со своей дружиной участие в походе на Новгород.

Историк XVIII века Герард-Фридрих Миллер утверждал, что «прозвание „Шеремет“ неизвестно от чего происходящее». Исследователь рода Шереметевых А. П. Барсуков считал, что оно имеет сербские или турецкие корни, и в доказательство этого утверждал, что имя Шеремет встречается в сербских песнях, а в Болгарии до сих пор одно местечко носит название «Шеремет». Один из турецких пашей XV века тоже назывался Шереметем. Так или иначе, но Андрей Шеремет был последним родовым боярином. Позднее боярство стали жаловать за службу.

В правление Ивана IV оставили след многие из рода Шереметевых. Так, в «избранную тысячу» были записаны Федор, Никита, Иван Васильевич Шереметевы. Семен, Никита и Иван принимали участие в походе на Казань, в походах против крымских татар, в Ливонской войне…

Никто из Шереметевых не входил в опричнину, но, учитывая отношение Грозного к боярству, легко представить, что царский гнев их не миновал. Известно, что Никита Васильевич был удавлен по приказу царя. Иван Большой Васильевич, несмотря на то, что во время тяжелой болезни царя требовал немедленной присяги его сыну – младенцу Дмитрию, был ранен в сражении с Девлет-Гиреем, участвовал в Ливонской войне, не раз впоследствии испытает на себе царский гнев, будет посажен в темницу, куда к нему, по словам Андрея Курбского, приходил царь, а в конце жизни примет постриг в Кирилло-Белозерском монастыре с именем Ионы. Он будет упомянут в послании Ивана IV игумену монастыря. Курбский считал, что Шереметева «уморили в монастыре по приказу царя». Во время опричнины Иван Васильевич служил земщине. В 1567 году «ведал Москву»…

В историю царствования Ивана IV вошла и Елена Ивановна Шереметева. Она была третьей женой старшего сына Ивана IV – царевича Ивана Ивановича. Елена Ивановна невольно послужила причиной его смерти. Как говорит предание, однажды Иван Грозный неожиданной войдя в покои к снохе, застал ее одетой в «нижнее платье», и, «впав в гнев», ударил ее. Царевич заступился за жену, которая ждала ребенка. Царь ударил сына посохом, и через несколько дней царевич скончался.

Не менее трагично сложилась судьба Петра Никитича Шереметева. Во время свадьбы Ивана IV с Марией Нагой он был «мовником». Не меньшим доверием он пользовался и у царя Бориса Годунова: принимал участие в церемонии встречи датского принца, нареченного жениха царевны Ксении. При Василии Шуйском Шереметев получил сан боярина, но принял участие в заговоре против царя и был отправлен в почетную ссылку на воеводство в Псков. Когда город восстал против Шуйского, Шереметева посадили в тюрьму. Он отказался целовать крест новому самозванцу, Лжедмитрию II, и 13 июня 1609 г. был убит в тюрьме.

Шереметевы всегда находились в центре событий. В течение второй половины XVII века Россия старалась урегулировать отношения одновременно с Польшей, Турцией и ее вассалом – Крымским ханством. Двадцать один год провел в крымском плену Василий Борисович Шереметев. Несмотря на перемирие, заключенное с Речью Посполитой, он был выдан поляками татарам. Вернувшись из плена, боярин вскоре заболел и скончался.

Век XVIII во многом начинается именем Бориса Петровича Шереметева. Начав карьеру в 1665 году комнатным стольником, в 1686 году он принимает участие в подписании «вечного мира» с Польшей. Участвует в заграничных путешествиях в 1697–1699 годах; на Мальте становится кавалером Мальтийского ордена. Ему принадлежит слава первого победителя шведов при мызе Эрестфер в 1702 году и заслуженная любовь солдат, сложивших о нем не одну песню. В 1706 году он становится первым русским графом, с этого времени в России начинается род графов Шереметевых, ими становятся потомки фельдмаршала. Оставили след в истории и братья Бориса Петровича – Василий и Владимир. Они обучались морскому делу в Италии и стояли у истоков становление регулярной армии в России. Но ни карьера, ни государевы пожалования не заслоняли для Шереметевых чувства чести и долга. Ни один из них не поставил свою подпись под смертным приговором царевичу Алексею.

Граф Петр Борисович Шереметев с 1762 года состоял в звании обер-камергера и являлся автором «Устава о должностях и преимуществах обер-камергера». В 1767 году он участвовал в работе комиссии по составлению нового Уложения. В 1780 году стал предводителем московского дворянства. Прославился устройством летней загородной увеселительной резиденции в Кусково, а также тем, что собрал и в 1774 году издал бумаги своего отца, фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева. «Добрый гражданин» – так назвал его в надгробном слове московский метрополит Платон.

Внук военачальника – граф Николай Петрович Шереметев – вошел в историю как известный меценат, одаренный музыкант-виолончелист, поднявший шереметевский крепостной театр на небывалую высоту. В 1792 году он заложил в Москве Странноприимный дом (строительство закончено в 1810 году). Продолжая благотворительную деятельность, в 1806 году основал в Петербурге Невскую богадельню. Известен он и романтической историей женитьбы (1801 год) на крепостной актрисе Прасковье Ивановне Ковалевой-Жемчуговой.

Родовым качеством Шереметевых была воинская доблесть. В Бородинском сражении участвовал граф Николай Алексеевич; тогда же «был ранен саблей в лицо» Сергей Васильевич Шереметев. В Крымской войне принимали участие Василий Сергеевич, Сергей Сергеевич и Борис Сергеевич Шереметевы. В русско-турецкой войне 1877–1878 годов в составе Рущукского отряда был граф Сергей Дмитриевич Шереметев.

Дальнейший пунктир по XIX веку будет выглядеть так: Алексей Васильевич Шереметев был членом «Союза благоденствия», а Николай Васильевич Шереметев, будучи подпоручиком лейб-гвардии Преображенского полка, состоял в Северном обществе декабристов. В декабре 1825 года он был арестован в Петербурге и отправлен в Кронштадтскую крепость, в которой провел три месяца. После этого он был переведен из гвардии на Кавказ в 43-ий егерский полк под секретный надзор полиции.

Не чужды были Шереметевы и русской культуре. Дружба Василия Васильевича Шереметева с Грибоедовым привела к трагедии: он был убит на дуэли графом А. Г. Завадовским. Одним из секундантов на этой дуэли был А. С. Грибоедов, по отзывам современников, ничего не сделавший для предотвращения этой дуэли. Алексей Васильевич и Петр Васильевич Шереметевы были знакомы с А. С. Пушкиным. Первому он посвятил несколько строк в поэме «Братья-разбойники», а второго упомянул в первой главе «Путешествия в Арзрум». Александр Васильевич Шереметев состоял в переписке с И. С. Тургеневым. Борис Сергеевич Шереметев в свое время был известным композитором, он автор романса на стихи А. С. Пушкина «Я Вас любил», а граф Александр Дмитриевич Шереметев сделал популяризацию классической музыки делом всей жизни. Под его руководством был создан духовой и симфонический оркестры, организовывались общедоступные музыкальные вечера. С 1901 по 1917 год он являлся директором Императорской певческой капеллы.

Мы умышленно опускаем здесь очерк о графе Сергее Дмитриевиче Шереметеве. О нем речь пойдет впереди. Судьбы же его детей и внуков неразрывно связаны с историей нашей страны.

Ближе всех к отцу по увлечениям и роду деятельности был его второй сын, граф Павел Сергеевич Шереметев (1871–1943). Он состоял во многих обществах и комитетах, ратовавших за распространение исторических знаний и сохранение культурного наследия. Он был автором издательского проекта «Русская усадьба», а также исследований по истории рода Шереметевых. В 1920-е годы работал в музее-усадьбе Остафьево. Последние полтора десятилетия своей жизни провел в Новодевичьем монастыре, где у него была жилплощадь, мало пригодная для жизни, в одной из башен. Здесь же рос и его сын, граф Василий Павлович. Участник Великой Отечественной войны, он был замечательным художником. Его работы – это полные света и воздуха пейзажи, портреты, выполненные в графической манере, написанные маслом или нарисованные пастелью; иллюстрации к литературным произведениям и бытовые зарисовки. Его творчество высоко ценили Игорь Грабарь и Павел Корин. С последним Василий Павлович работал при оформлении станции метро «Киевская» кольцевая…

Но вернемся в XIX век.

Граф Сергей Дмитриевич Шереметев (1844–1918) по праву своего рождения занимал высокое положение и достиг значимых постов во время службы. В 1884 году он выходит в отставку в чине генерал-майора и переходит на гражданскую службу действительным статским советником. Как государственная, так и общественная деятельность графа уже становились объектами исследований. Мы бросим на нее лишь беглый взгляд, дабы убедиться в неординарности воззрений Сергея Дмитриевича, в его искреннем желании принести пользу Родине.

В 1885 году московское дворянство избирает его на два срока своим предводителем. Это время, когда повсеместно отмечалось 100-летие «Жалованной грамоты дворянству», было временем надежд на восстановление пошатнувшегося авторитета российского дворянства, к чему, прежде всего, привели финансовые трудности дворян-земледельцев после отмены крепостного права. Созданное в 1897 году Особое совещание по делам дворянского сословия предложило программу помощи разоряющимся дворянам. Граф Шереметев, как член Особого совещания, считал, что эта поддержка должна осуществляться на правительственном уровне, так как именно «усадебная Россия» станет тем краеугольным камнем, который поможет сохранить и культуру, и государственность, и, в конечном итоге, независимость Родины. Он писал: «Помещичьи усадьбы… если суждено им пасть, то вместе с ними опустеют и дворцы, когда же государство лишится последнего и главнейшего своего оплота – Церкви, тогда суждено оно будет на справедливое разрушение!» Возглавлявший Особое совещание С. Ю. Витте называл графа Шереметева «реакционером и ретроградом», а тот в это время писал очерки о дворянских усадьбах и их значении для России.

В 1900 году Сергей Дмитриевич становится председателем Археографической комиссии. Опыт отбора материалов и подготовки их к публикации граф приобрел, еще работая в Обществе любителей древней письменности, членом которой он состоял с 1888 года. Общество ставило своей целью издание «памятников древней письменности и культуры» и тем самым способствовало введению в научный оборот малоизвестных памятников.

Работал граф и в Обществе ревнителей русского исторического просвещения. Впоследствии об этом Обществе напишут, что идеи, которые оно проповедовало, имели «архиреакционную сущность». Но упоминание лишь некоторых его членов, а это были видные историки К. Н. Бестужев-Рюмин, С. Ф. Платонов, И. Е. Забелин, свидетельствует о том, что деятельность Общества приносила определенную пользу. В этом есть заслуга и графа Сергея Дмитриевича. В программных документах Общества он писал: «…Борьба идет совсем не между сторонниками свободы с одной стороны и представителями власти с другой, а между всеразлагающим космополитизмом и русским народно-историческим самосознанием… нужно доказать научно, на основании твердых исторических фактор,… что космополитизм обманно и притворно поднимает соблазнительное для толпы знамя свободы…» В этих строчках отразились сокровенные мысли Сергея Дмитриевича, болеющего за Россию и стремящегося помочь ей.

В 1900 году он становится членом Государственного совета и останется им до 1912 года. Сколь непростыми были для него эти годы, можно судить по брошенным вскользь словам в письмах близким по духу людям: «…Два новых назначения – двух князей – доказывают прочность системы пополнения членов Государственного совета… по этому пути мы действительно дойдем до пределов… Простите… Человека, чувствующего, что ему не поставят в вину слово горечи и обиды – ради любви к Родине!»

Знаменательно, что в 1912 году, незадолго до столь торжественно отмечаемого 300-летия Дома Романовых, он приходит к решению уйти от дел. А 12 июля 1913 года исполнилось 50 лет государственной и общественной деятельности графа С. Д. Шереметева.

Этот день он провел в Кускове в обществе родных и близких. Сотни поздравительных писем, телеграмм и поздравительных адресов были приняты им в эти дни. Вероятно, с особым сердечным чувством читал граф строки, написанные его соратниками по «историческим трудам»: по Обществу любителей Древней Письменности, по Археографической комиссии, по Русскому генеалогическому обществу, от сотрудников Императорской публичной библиотеки, не раз оказывавших графу помощь в его научных трудах. Отметила заслуги графа и пресса. Многие газеты писали о «впечатляющих плодах его деятельности на ниве русской науки».

Интерес к истории у Сергея Дмитриевича появился еще в детстве, чему немало способствовал его учитель Михаил Петрович Мосягин. Список обязательной литературы для чтения, составленный юным графом под влиянием учителя, включал труды Карамзина, Костомарова и Соловьева, многотомное жизнеописание императора Николая I, составленное Шильдером; книги по истории Древнего мира и России… Этой привычке – читать исторические исследования – граф оставался верен всю жизнь. Когда же интерес его сосредоточился на Смутном времени, то самым внимательнейшим образом им вновь были перечитаны труды историков по этой проблематике. К тому времени историография Смуты была представлена именами таких исследователей, как Карамзин, Соловьев, Ключевский, Бестужев-Рюмин, Костомаров, Иловайский, Иконников, Платонов…

Первые профессиональные русские историки – В. Н. Татищев и М. М. Щербатов – при описании событий Смуты следовали летописной традиции и летописным свидетельствам (Скрынников Р. Г. Социально-политическая борьба в русском государстве в начале XVII века. Л. 1985. С.3.) Татищев в основном цитировал произведения XVII века, созданные «в пику» Годунову его противниками. Исследование М. М. Щербатова – значительный шаг вперед. Несмотря на то, что работа Щербатова носит характерное название: «Летопись о многих мятежах и о разорении Московского государства от внутренних и внешних неприятелей и от многих тогдашних времен многих случаев, по представлении царя Ивана Васильевича… собрано из древних тех времен писаний» (Спб., 1771.), автор сделал попытку указать причины социальных катаклизмов конца XVI века. Исследование Щербатова выходит на новый уровень понимания Смуты (у Татищева это лишь «безумная распря знатных шляхетских родов»); для него это «буйство народное», причиной которого прямо называется политика закрепощения крестьян времен Бориса Годунова.

Н. М. Карамзин в своем исследовании Смуты в рамках «Истории государства Российского» не видел сколько-нибудь закономерных причин в выступлении народа и казачества, однако, в качестве причины событий отмечал болезнь («разврат») общества в целом «от черни до вельможного сана» (Карамзин Н. М. История государства Российского, т. 12 Спб. 1843, С. 15.). Если Щербатов разумел под причинами Смуты сугубо экономические аспекты (аграрную политику правительства, не принятую ни дворянством, ни крестьянством, ни боярством), то у Карамзина на первый план выходило «худое происхождение» Годунова, помешавшее ему стать подлинным царем в глазах народа, узурпаторский характер его власти, а также и внешний факто – стремление соседей Московии к ее ослаблению всеми возможными средствами. Вмешательство внешних врагов Карамзин считал главной причиной Смуты.

Абсолютно новую трактовку событий Смутного времени предложил С. М. Соловьев. Отбросив «экономические посылки» народных волнений, поставленные на первый план Татищевым и Щербатовым, автор принципиально отошел также и от Карамзинского подхода к изучению этого явления. Господство внешнего фактора он заменил тезисом о плохом состоянии общественной нравственности накануне событий Смуты и о поврежденных нравах – главной ее причины. Годунов, сам человек болезненно подозрительный, мелкодушный и боязливый, уже олицетворял, по мнению Соловьева, возможность начала социальных катаклизмов. Подобная же болезнь «прикинулась и развилась во всем общественном теле, потому что тело это заключало в себе множество дурных соков. Борьба между князьями за волости сменилась борьбою государей московских… Борьба эта достигла до ужасных размеров в царствование Грозного. Водворилась страшная привычка не уважать жизни, чести, имущества ближнего, сокрушение прав слабого перед сильным…» (Соловьев С. М. Об истории Древней России. М. 1997. С. 280–281.).

Кроме того, развитию конфликтов в московском обществе изучаемого периода благоприятствовало еще одно, указанное автором обстоятельство – стремительное становление и развитие со второй половины XVI века казачьего сословия. Казак виделся Соловьевым как «беглец… из общества», который не мог «согласить своих интересов с интересами государства» (Там же. С. 282.), постоянно действуя вопреки этим интересам. Казак здесь – некий социально-психологический тип. Обладатели «казацкого характера», недовольные своим состоянием, примкнули к вступившим в пределы страны «украинцам». Смута, считает автор, была выгодна людям такого рода с их «противуобщественным» бытом. Потому Смута у Соловьева может быть рассмотрена как борьба двух начал – общественного и антиобщественного, борьба земских людей – собственников, заинтересованных в стабильности, с «казаками» – людьми безземельными и «бродящими», стремящимися к жизни за счет общества.

Если рассмотреть концепцию Смуты этого автора в свете его общей теории русской истории, которая легла в основу «государственно-юридической школы», то Смутное время – один из рецидивов пережитков родового строя, когда каждый человек по-прежнему ощущал себя не членом общества, а «особе», в то время, как внешне процесс государственного строительства казался завершенным. Последние события Смуты стали первым этапом процесса формирования подлинного государственного общества, который завершил уже Петр I.

Последствия Смуты занимают центральное место в трудах двух крупнейших последователей Соловьева – В. О. Ключевского и С. Ф. Платонова.

Ключевский в своем «Курсе русской истории» применил новые подходы к событиям Смутного времени, предложив сместить акценты в сторону изменения характера взаимодействия государственных институтов (прежде всего, царской власти) с обществом нового типа, нарождающимся в России. Автор видел своей задачей «обзор событий Смутного времени в их последовательном развитии и внутренней связи» (Ключевский В. О. Курс русской истории. М. 1904. С.285.). Так была создана стройная концепция «постепенного вхождения в Смуту всех слоев тогдашнего московского общества».

Исследование Ключевского опирается на исторические источники и документы.

Деятельность боярства в первые годы после смерти Федора Ивановича заложила, по мнению Ключевского, фундамент будущих потрясений. Главным же толчком к общественно-политическому кризису стало насильственное пресечение правящей династии и узурпация трона, с одной стороны, а с другой – обнаружившаяся со временем полная неготовность тогдашнего московского общества к новым политическим реалиям. Обстоятельства вытесняли представления о царе, как о хозяине всей земли, о поголовном «холопском» статусе всего населения страны. Приходило сознание того, что не может быть государства без народа; взамен старому стереотипу, что государство может быть без народа, но не без царя.

Одновременно с этим фактором, Ключевский отмечает и другие, подготовившие почву для социального взрыва. Это – тяжелое экономическое положение после царствования Грозного, политические устремления боярской верхушки, несправедливое распределение государственных повинностей, порождавшее социальную рознь. К ним также относится плохое состояние «общественной нравственности», прямым олицетворением которой был в глазах современников образ действий самих верховных правителей, начиная с Ивана IV.

Ключевский, как человек своего времени (времени конституционных мечтаний интеллигенции), особое внимание уделял метаморфозам политического сознания людей эпохи. Во-первых, одной из причин Смуты он видел отсутствие у «выбранного царя» – Годунова – желания дать какую-либо «запись», ограничивающую его власть. Во-вторых, итогом событий рубежа XVI–XVII веков является не только появление новой династии, но также и изменения в мировоззрении – формирование представлений об обществе, как о неотъемлемой составляющей государства, прекращение отождествления государства и персоны царя. Политическими последствиями Смуты автор считает расстройство системы местничества и, как следствие этого, изменение структуры общества в целом (усиление роли среднего и мелкого боярства и дворянства, упадок боярства, как политической силы), возрастание (на определенное время, для поддержания авторитета новой династии) роли Земских соборов.

Еще более полно раскрыл сложный внутренний кризис второй половины XVI века, вылившийся позднее в Смуту, С. Ф. Платонов. В отличие от Ключевского, который считал началом Смуты 1605 год, Платонов ввел ее отсчет со смерти царя Федора, и, в отличие от своих предшественников, особое внимание обратил не на канву событий, а на борьбу родовых группировок при дворе. Потому он и предложил исследование на уровне персоналий и их личных взаимоотношений на фоне различия политических интересов.

Исследование причин Смуты привело автора к мысли о том, что «Смута имела корни в московской жизни, а не была сюрпризом», подготовленным московскому государству «польскими кознями и папской интригой». (Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве. М. 1995. С.82.) В государстве время переживаемого тяжелого перелома – это конфликт между властью и земледельческой аристократией, с одной стороны, и конфликт между землевладельческим классом и крестьянством – с другой. Эту проблему поставят во главу угла в советской историографии исследователи: Греков, Корецкий, Маковский, Скрынников, Зимин и др.

Платонов впервые отмечает, как важнейшую черту эпохи, запустение центральных областей вследствие земельной политики «опричных времен»; говорит об особом развитии «украинного» казачества в рассматриваемую эпоху и об особой, скорее отрицательной, его роли в ходе Смуты.

Такие черты времени, плюс династический кризис, стали фундаментальными причинами начала социальных катаклизмов. «Сильное правительство, – пишет Платонов, – могло бы господствовать над положением дел… но лишь только в Москве сменил Грозного царя слабый и больной царь Федор, болезненные процессы в общественном организме стали выходить наружу». (Там же. С.122.).

В целом, Платонов продолжает традиции изучения Смутного времени, заложенные Ключевским. Это касается и общей концепции Смуты, и анализа ее итогов, в качестве которых он называет качественное изменение общественного сознания, отход от традиционного понимания характера царской власти и роли народа в государстве, политическое «поражение» как старой боярской аристократии, так и казачества.

Труд Платонова вызвал ряд положительных отзывов в научных изданиях. В процессе работы автор учитывал мнение и переписывался с другими исследователями, в том числе и с графом Шереметевым. (Платонов С. Ф. Письма С. Ф. Платонова графу С. Д. Шереметеву о Смутном времени. Архив русской истории. 1993, № 3, С. 177–186.).

Рецензенты отмечали, что Платонов не был сторонником внешнеполитического характера самозванческой интриги, как, например, Д. И. Иловайский, и на первый план выдвигал внутриполитические проблемы, ставшие почвой для социального конфликта. Однако, некоторые историки (среди них на первом месте следует отметить В. С. Иконникова) справедливо замечали отсутствие необходимых для такого полного исследования характеристик основных действующих лиц Смутного времени.

Эту задачу взял на себя и успешно решал граф Сергей Дмитриевич Шереметев. Его работы представляют собой разработку отдельных сюжетов, казавшихся автору ключевыми для той эпохи. Но этим сюжетам присуще то, что, в конечном счете, не хватает практически всем исследователям – психологических портретов деятелей времени и психологической характеристики их поступков. Подробно о работах графа Шереметева о Смутном времени будет рассказано ниже.

В работе Н. И. Костомарова «Смутное время Московского государства» приводится широкий источниковедческий материал, на основании которого автор приходит к выводу, что причину «московской трагедии» следует искать за границей – в Польше и Риме. Там специально был создан Отрепьев с «легендой» достоверно убитого Димитрия, и сам самозванец прекрасно знал, какая у него роль в этом «действе». Внутреннее развитие России, по мнению Костомарова, «вообще идущее чрезвычайно последовательно, но его разумный ход будто перескакивает через Смутное время…», то есть эпоха катаклизмов вовсе не была подготовлена событиями предыдущих десятилетий, а была принесена извне. (Костомаров Н. И. Смутное время Московского государства в начале XVII века: исторические монографии и исследования. кн. П. СПб. 1904.).

С таким взглядом полностью согласен и Д. И. Иловайский. В своей работе «Смутное время Московского государства» он прямо называет виновниками кризиса поляков и иезуитов. Смута в его представлении – «адский замысел против Московского государства» (Иловайский Д. И. Смутное время Московского государства. М. 1894, С.3.). Самозванство он представляет как главную черту времени, а «заводчики» ее в России – Мнишики, Вишневецкие и Сапеги. «Идея самозванства витала в воздухе – как внутри Московии, так и за ее пределами».

Другое кардинальное отличие концепции Костомарова – это утверждение, что Смута ничему не научила русское общество. «Чаще всего в истории за потрясениями такого рода следовали важные изменения в политическом, общественном и нравственном строе той страны, которая их испытала. Наша смутная эпоха ничего не изменила, не внесла в государственный механизм, в строй понятий, в быт общественной жизни, в нравы и стремления… Таким образом, рассмотрев разные стороны русской жизни, мы приходим к заключению, что смутная эпоха не произвела коренного переворота во внутреннем мире исторической жизни русского народа и русской земли…» (Костомаров Н. И. Указ. соч. С.779.). Тезис этот довольно спорный, однако же внешние влияния (им уделял особое внимание и С. Д. Шереметев) в эпоху Смуты интересовали многих исследователей (в частности, И. С. Беляева).

Ближе всех к пониманию и изучения событий Смутного времени с позиций, близких С. Д. Шереметеву, стоял К. Н. Бестужев-Рюмин – автор «Русской истории». Одна из глав этой работы была посвящена проблемам рассматриваемой эпохи (Бестужев-Рюмин Н. К. Русская история, гл.10 «Обзор событий от смерти царя Ивана Васильевича до избрания на престол Михаила Федоровича Романова» Журнал Министерства народного просвещения, 1887, №№ 7,8.). Исходя из представлений о закономерности кризиса конца XVI – начала XVII вв., автор пишет: «…в беглецах в пограничную Северскую землю и в казаках разных наименований… было уже готовое войско… Новый порядок только еще создавался в русской земле, еще не примирились с ним окончательно те, кто не успел забыть старого… боярство ожило в своих надеждах ввиду возможного пресечения династии… В старых вечевых городах… ожили старые предания… Правительство Годунова было непрочно, выбор Годуновых на царство хотя и свершился в самых торжественных формах, но в полную искренность выбора едва ли многие верили…» (там же, с. 94.). Наряду с внешними факторами (благодаря особым отношениям с Польшей, Швецией и Австрией) была создана взрывоопасная ситуация, «…но для успеха всех этих разнообразных стремлений… необходимо найти общее знамя. Таким знаменем мог стать только представитель старой династии…» (там же, с.95.).

Бестужев-Рюмин выдвигал на передний план две основные, на его взгляд (а также и на взгляд С. Д. Шереметева), проблемы в исследовании эпохи – события 1591 года в Угличе, а также связанный с ними вопрос о происхождении и личности Димитрия (самозванца?).

В неопубликованной статье «О задачах русского историка» в числе других проблем отечественной истории, требующих разработки, он называл «уяснение личности Лжедмитрия I и установление его подлинности, так как под наслоением клевет, подтасовок, подлогов, скрывается тайна, освещающая весь последующий период нашей истории» (Шереметев С. Д. О задачах русского историка, РГАДА. Ф. 1287. Оп.1.Д. 4323.).

С. Ю. Витте в своих воспоминаниях пишет: «11 декабря 1891 года. Заезжает ко мне граф Сергей Шереметев… сообщает о занимающем его теперь разыскании исторических документов, доказывающих, что Самозванец был не Лжедмитрий, а настоящий царевич. Со стороны графа Шереметева подобное исследование может быть неуместно». Действительно, не один Витте считал труды графа «наскоками дилетанта на русскую историю», но интерес к определению личности Лжедмитрия проявляли Петр I и Екатерина II, Николай I и Александр III. Еще в XVIII веке историк Герард-Фридрих Миллер считал Лжедмитрия истинным Дмитрием, но говорил: «Я не могу высказать свое убеждение в России…» (Русская старина. 1897. Т.XVIII. С.320.).

В 1823 году Н. М. Карамзин сообщил М. П. Погодину только что сделанное им открытие… Это открытие должно было разрушить установившееся понятие об убиении царевича Дмитрия по приказанию Годунова (Карамзин Н. М. Воспоминание о поездке в Троице-Сергееву Лавру. М. 1825. С.235.). Но, по выходе очередного тома «Истории государства Российского», М. П. Погодин, как и все остальные читатели, прочитал официальную версию событий в Угличе. (Необходимо заметить, что труды писателя и историка М. П. Погодина оказали заметное влияние на формирование исследовательского метода графа Шереметева. Вслед за Михаилом Петровичем граф на многие исторические процессы и события смотрел сквозь призму субъективных причин. Если Погодин реформы Петра I объясняет, как отдаленное следствие гибели царевича Дмитрия, то вслед за ним и Шереметев считает, что история – «целый курс психологии в лицах».) Не имел твердой точки зрения на личность Лжедмитрия и Н. И. Костомаров. В 1864 году он писал: «У нас общепринятое мнение о самозванце есть то, что он был чернец Чудова монастыря Гришка Отрепьев. Между тем, до сих пор остались неразобранными, неисследованными и непроверенными места из источников, на которых основано это мнение». (Костомаров Н. И. Кто был первый Лжедмитрий? СПб. 1864. С. 1.).

Так случилось, что человек, известный в истории как Лжедмитрий I, практически не оставил после себя ни вещественных, ни документальных следов. Сохранился синодик Макарьевского Унженского монастыря, где в списке царей между царем Федором Ивановичем и Михаилом Романовым помещено имя инока Леонида, хотя в том же синодике для иноков было выделено особое место. (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 4449. Л. 41.).

В архиве Ватикана хранилось донесение папского нунция К. Рангони о личности появившегося претендента на престол. Впоследствии оно бесследно исчезло. Но осталось мнение епископа Арсения Елассонского: «Царь этот, будучи образованным и мудрым, мудро управлял и царствовал, подражал царям, прежде него бывшим, и в особенности стремился, чтобы превзойти их во всяком царском деянии и успехах, полюбив, однако, более славу человеческую, нежели славу Божию». (Там же. Л. 1.).

А что же граф Шереметев? В Российском государственном архиве древних актов хранятся его неопубликованные работы «Угличское событие», «Море Студеное», «Расстрига». Эти работы, а также переписка графа с Александром и Николаем Барсуковым, К. Н. Бестужевым-Рюминым и другими единомышленниками дают возможность попытаться в полной мере оценить новизну научного метода исследователя. Он в процессе работы обращался за помощью в архивных розысках к Н. К. Никольскому – одному из крупнейших исследователей истории монастырей, в том числе Севера России, автору книги «Кирилло-Белозерский монастырь и его устройство во второй четверти XVII века». Это был запрос о дьяках Огурцове и Истомине. Ответ на этот запрос должен был заложить фундамент под новую гипотезу (Никольский Н. К. Письмо Н. К. Никольского графу С. Д. Шереметеву о дьяках Кирилло-Белозерского монастыря Огурцове и Истомине 8 июля 1893 года. Архив русской истории, 1995, вып. 6. СС. 170–180.). Еще одни корреспондентом графа Шереметева был И. С. Беляев, который занимался архивными поисками документов Смуты, особенно по Угличу. Беляев разделял сомнения графа в правоте официальной версии о судьбе царевича Димитрия. (Беляев И. Д. К вопросу о смерти царевича Димитрия. Русская старина, 1913, № 4.). Огромный интерес вызывает и переписка С. Д. Шереметева с Н. К. Бестужевым-Рюминым (Н. К. Бестужев-Рюмин Письма Н. К. Бестужева-Рюмина С. Д. Шереметеву о Смутном времени. – СПб., 1898.).

«Письма…» писались в период с 1892 по 1896 гг., в самый разгар подготовки С. Д. Шереметевым своего труда по угличским событиям и позволяют определить ход и динамику процесса исследования. В конце концов, Бестужев-Рюмин принимает концепцию графа, однако в переписке предлагает ему ряд своих вопросов, в том числе и о роли патриарха Филарета в Тушине.

Ответам на них посвящено «Угличское событие», написанное с благословения Бестужева-Рюмина, отмечавшего, что «путь, выбранный Вами, самый надежный. Если до сих пор Смутное время оставалось книгой за семью печатями, то причиной было отсутствие детальной разработки; в такой разработке на первом плане стоят взаимные отношения деятелей, разумеется, на общих основаниях условий времени…» (Н. К. Бестужев-Рюмин Письма Н. К. Бестужева-Рюмина С. Д. Шереметеву о Смутном времени. – СПб., 1898. С. 8.). Этот методологический посыл был в полной мере реализован графом в своих трудах…

С. Д. Шереметев, современник расцвета «государственно-юридической школы», по своим методологическим взглядам и манере исследования был близок к М. П. Погодину. Его исследования отличали психологизм, личностный подход к описанию исторического процесса, основным объектом его разработки становились судьбы людей на арене исторических событий. Отсюда и проблематика его работ о Смутном времени, где нет целенаправленного стремления рассмотреть социальные процессы, политическую борьбу. (Правда, попытка такого рода, естественно, рассматривается, но она не является главной в исследовании). Здесь нет и оценки глобальных сдвигов в общественном сознании и в истории государственных институтов (как у Ключевского, Платонова), а есть стремление разобраться в психологии поступков героев Смутного времени.

«Сложное и загадочное Угличское событие, – писал С. Д. Шереметев, – …побуждает исследование других путей, других „беспристрастных показаний“, вопрошая даже землю, ради некоторого частного освещения отдельных событий Смутного времени». (Шереметев С. Д. От Углича к морю Студеному //) Подобная формулировка глобальной исследовательской задачи определила всю теоретическую и методологическую основу исторических изысканий графа, посвященных Смутной эпохе.

Интерес графа к сюжетам Смутного времени объясняется во многом и тем, что его предки принимали активное участие в этих событиях. Петр Никитич Шереметев сражался с войсками самозванца, но не был лишен сомнений в правильности своего выбора. Известны его слова: «Трудно воевать с природным государем». Василий Петрович Шереметев был стольником на свадьбе Лжедмитрия и Марины Мнишек. Считается, что при его участии был убит Прокопий Ляпунов. Иван Петрович Шереметев одно время воевал в войске атамана И. М. Заруцкого. Федор Иванович Шереметев принимал участие в обороне Кром против Самозванца, но, как и многие другие, в мае 1605 года принес ему присягу. Он поддерживал патриарха Гермогена, считавшего необходимым избрать на царство русского царя, но, как член «Семибоярщины», подписал приглашение на русский престол польского королевича Владислава. На всем протяжении «осадного сидения» в Кремле он заведовал Казенным двором. Именно Федор Иванович в 1613 году склонял Земский собор к избранию царем Михаила Романова (Барсуков А. П. Род Шереметевых. Т. I–VIII, СПб., 1881–1904.). В 1618 году Федор Иванович вел переговоры с Польшей о заключении мира. За это он получил награды: шубу соболью с золочеными пуговицами; кубок серебряный и золоченый; прибавку к жалованью в размере ста рублей; вотчину в 500 четвертей земли. (Временник императорского Московского общества истории и древностей Российских. Кн. 5. М. 1850.).

Не один год работал граф над интересующей его темой. Он придавал ей большое значение и считал, что отголоски Смутного времени проникли и в XVIII век. «Царевич Алексей и его злополучное „дело“ до сих пор еще не выяснены, но важно то, что по признанию одного из главных заговорщиков, Суздальского архиепископа Досифея, главою заговора был никто другой, как царевич Дмитрий Углицкий. Он будто бы явился Досифею, указывая ему необходимость подняться на Петра». (Шереметев С. Д. Заметка по поводу Семибоярщины. СПб. 1906. С. 17.). Слухами о его исторических изысканиях «полнилось» научное сообщество. В июне 1892 года друг Шереметева, предводитель дворянства Можайского уезда Алексей Константинович Варжневский писал ему: «Как продвигается твое „Угличское событие“? Москва полна о нем слухами. Тебя даже в ереси обвиняют. Но ты не обращай внимания…» (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 78. Л. 14.). Шереметев не обращал внимания на слухи, окружающие его многолетний труд по истории Смутного времени в России, но довести его до конца и опубликовать ему так и не удалось.

Спустя почти два десятилетия писатель и историк К. Валишевский заметил: «Смерть маленького Дмитрия в Угличе научно не доказана. Я позволю себе еще прибавить, что хотя историческая критика в России, по соображениям не строго научного характера, все еще далека от признания этого предварительного сведения, а все же в последнее время несколько приблизилась к нему. И может быть, решительный шаг (в изучении Смутного времени) был бы уже сделан, если бы книга графа Шереметева – труд долгих лет – вышла в свет, но вряд ли можно надеяться, что она может быть издана в ближайшем будущем и что мы познакомимся доподлинно с теми документами и новыми обстоятельствами, на которых основано убеждение автора, находившегося в наиболее благоприятных условиях для того, чтобы черпать прямо из источников, даже таких, которые недоступны большинству ученых». (Валишевский К. Смутное время. 1911. С. 51.). Что же увидел Сергей Дмитриевич в тех исторических документах, которые до него видели и изучали многие и многие историки? Какими новыми материалами, позволившими по-другому взглянуть на то далекое время, воспользовался он?

Основными сюжетами исторических исследований графа становятся политическая борьба придворных группировок после смерти Ивана IV, внешние контакты Московского государства и «государевых людей» – как официальные, так и на уровне частных сношений, в период до и после рокового события в Угличе, а также гипотеза о спасении якобы убиенного царевича и вывозе его в один из северных монастырей на Двине. Особое внимание граф будет уделять «женскому фактору» в подоплеке исторических событий, а также, каким образом земельные владения и их распоряжение могут влиять на расстановку политических сил.

Для решения этих задач необходимо было широкое использование архивных документов (особенно часто автор использовал писцовые книги по городам и уездам, а также документы из Московского архива Министерства юстиции и Московского архива Министерства иностранных дел). Наработки на их основе по сюжетам Смутного времени привели автора к формированию не только новой, оригинальной точки зрения на события в Угличе, но также и к созданию нового подхода к подбору и исследованию источников в рамках историко-краеведческой разработки той или иной проблемы. Профессиональные историки живо интересовались трудами графа. «Вчера посетил нас В. О. Ключевский и сказал нам, что очень желает познакомиться с ходом Ваших исследований по Смутному времени… У Ключевского ум проницательный и бездна познаний по этой части и, сколько мне известно, самый метод Ваш ему весьма по душе». (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 70. Л. 161.). Это сообщал Сергею Дмитриевичу его близкий друг Николай Платонович Барсуков. Историк по образованию, он переживал за успехи Сергея Дмитриевича на историческом поприще. «…Радуюсь, что Вы познакомились с Иконниковым… Из всех русских ученых он ближе всех к Вашему воззрению на Расстригу…» (Там же. Л. 228.). А вот и мнение самого Н. П. Барсукова: «Стоит только вспомнить, что Ваши труды по Смутному времени суть творческие, но вместе с тем они есть кропотливое собирание источников, и если бы Вы пожелали, то могли бы издать несколько книг по этому предмету». (Там же. Л.71.). Историк И. С. Беляев свой труд «Следственное дело об убиении Дмитрия-царевича в Угличе 15 мая 1591 года» (М., 1907.) посвятил графу С. Д. Шереметеву. Интересно отметить и факт использования самим Беляевым методики исследования Сергея Дмитриевича, который объясняет исторические события в том числе и межличностными отношениями: «Может быть, спасение Шуйского от плахи последовало благодаря заступничеству Нагих, заплативших тем дань за ловкое поведение их бывшего следователя». (Беляев И. С. Следственное дело об убиении Дмитрия-царевича в Угличе 15 мая 1591 года. М., 1907. С. 6.).

Н. И. Костомаров же писал: «Вопрос о том, кто был этот загадочный человек, много занимал умы и до сих пор остался неразрешенным. Его поведение было таково, что скорее всего его можно было признать за истинного Дмитрия». (Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1990. С. 629.).

Непосредственно события в Угличе 15 мая 1591 года подробно разобраны в работе С. Д. Шереметева «Угличское событие». С. Д. Шереметев, следуя советам К. Н. Бестужева-Рюмина и отчасти призыву В. С. Иконникова пересмотреть все наработанные по этому историческому сюжету данные, предлагает в своем исследовании обратиться к личностям – непосредственным участникам событий, – и их действиям «с особой исследовательской тщательностью». В ходе разработки данной проблемы С. Д. Шереметев выдвигает гипотезу о том, что царевич Дмитрий, вопреки официальной версии комиссии Шуйского, не зарезался при игре «в тычку» сам в припадке «падучей», а также не был убит подосланными из Москвы Михаилом Битяговским и Осипов Волховым, на чем настаивало подавляющее большинство современных С. Д. Шереметеву исследователей, а был тайно вывезен на север Московского государства, в один из монастырей, а именно в Антониево-Сийскую обитель на Двине, с которой у Углича имелись связи. Тело же в гробу, предъявленное комиссии, принадлежало вовсе не царевичу, а «невинно убиенному мальчику из городского посада, который пал жертвой большой политической игры».

Следственное дело по поводу убийства царевича Дмитрия изучалось не единожды и многими. Неоднократно указывалось и на спорные моменты в деле, начиная от внешнего вида и состава документов (подчистки, помарки, подписи на обороте листов, отсутствие в деле такого важного документа, как описание тела убитого царевича) и заканчивая содержанием. Свидетели по-разному говорят о самой смерти царевича: Андрей Нагой утверждает, что его «убили», патриарх Иов – сто «не стало Божьим судом», а слуги – «убили», а кто – «не ведают». Не совсем благополучно обстояло дело и с телом убитого царевича – мало кто его видел, слишком быстро перенесли тело в собор и собор закрыли (С. Д. Шереметев говорит о преднамеренности этого поступка со стороны родственников царевича). Участник следственной комиссии Андрей Луп-Клешнин «затрепетал, оцепенев, стоял неподвижно, обливаясь слезами» (К. Н. Бестужев-Рюмин посоветовал С. Д. Шереметеву убрать это «ненаучное» свидетельство), увидев, по мнению исследователя, подлог одного ребенка другим… Вскоре после этого, указывает С. Д. Шереметев, окольничий удаляется в Пафнутьев Боровский монастырь, а незадолго до смерти принимает схиму с обетом молчания.

Давно известны были исследователям воспоминания иноземцев – очевидцев событий. Скептически относились некоторые из них к заявлению Жака Маржерета об убийстве «подложного принца»: «Как считают, мать и некоторые другие вельможи, зная об опасности, которой младенец мог подвергнуться, изыскали средство подменить его и подставить другого на его место». С. Д. Шереметев по-новому посмотрел и на сообщение Джерома Горсея о его встрече с Афанасием Нагим в ночь после убийства: «…Царь и Совет отослали меня на время в Ярославль… Однажды ночью я получил свою душу Богу, думая, что мой час пробил. Кто-то застучал в мои ворота в полночь. Вооружившись пистолетами и другим оружием,… я и мои пятнадцать слуг подошли к воротам… „Добрый друг мой, благородный Джером, мне нужно говорить с тобой“. Я увидел Афанасия Нагого… „Царевич Дмитрий мертв, дьяки зарезали его около 6 часов, один из слуг признался на пытке, что его послал Борис, царица отравлена и при смерти, у нее вылезают волосы, ногти, слезает кожа. Именем Христа заклинаю тебя, помоги мне, дай мне какое-нибудь средство! Увы! У меня нет ничего действенного“. Я не отважился открыть ворота, вбежал в дом, схватил банку в чистым прованским маслом и коробку венецианского порошка… я отдал все через забор, и он ускакал прочь». Связав этот факт с фактом отсутствия в следственном деле показаний Афанасия Нагого, С. Д. Шереметев сделал вывод, что родственника царицы Марии в день снятия показаний действительно не было в Угличе.

С. Д. Шереметев считал Афанасия Нагого «самым необходимым лицом в начале задуманного мероприятия», то есть спасения царевича. Не могла остаться чуждой делу и мать, царица Мария Нагая. Без нее и ее согласия нельзя было приступить к делу. Чтобы начать такое сложное и небезопасное дело, ей нужен был человек вполне надежный, и таковым был, прежде всего, старший из Нагих, Афанасий Федорович. Он должен был посвятить себя этому делу и исчезнуть. С. Д. Шереметев считал, что он исчез из Углича 15 мая…

По мнению исследователя, не было в городе и убитого царевича; этот вывод он сделал, проанализировав вклады в крупнейшие монастыри. От царя Федора, известного современникам своим благочестием и искренней любовью к младшему брату, не поступило ни одного заупокойного вклада по царевичу Дмитрию; в то же время, были сделаны крупные вклады на помин души Михаила Битяговского, одного из главных убийц по официальной версии. И еще одна из тех самых «деталей тщательной разработки», подмеченная С. Д. Шереметевым – могила «убиенного царевича» в Угличе была заброшена настолько, что когда понадобилось везти тело в Москву, его едва отыскали. Объяснение этому С. Д. Шереметев видит только в одном – и глава следственной комиссии Василий Шуйский, и Борис Годунов, и царь Федор знали, что убит не царевич, а подставное лицо.

Около десяти работ С. Д. Шереметева посвящено Смутному времени. Все они были ступеньками, по которым он поднимался к заветной цели – написанию подробного исследования о судьбе царевича Дмитрия. Непосредственно об убийстве в Угличе им были написаны работы «По поводу родословия Нагих» (СПб., 1900 г.) и «От Углича к морю Студеному» (СПб., 1900 г.), в неопубликованном варианте – «Море Студеное» (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 4466.). Основными трудами историка по этой теме стали «Расстрига» (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 4449.) и «Угличское событие» (Там же. Д. 4410–4414.). Эти рукописи хранятся в Российском государственном архиве древних актов.

Новизна исследовательского метода, разработанного С. Д. Шереметевым, состоит в том, что, рассматривая причины и следствия событий Смуты, он уделяет основное внимание не политическим хитросплетениям, не движениям армий и ополчений и не мудрости (или глупости) правительств. Все то, что происходило в Угличе и в Москве, Тушине, Рязани и Нижнем Новгороде было, по мнению графа, следствием имущественных (главным образом – земельных), а также межличностных отношений. «Если же допустить влияние отдельных лиц на события, вопреки известной теории, – писал Шереметев, – то и самые события с их последствиями получат более определенное освещение». (Шереметев С. Д. Заметка по поводу Семибоярщины. СПб., 1906. С. 3.). Например, анализируя тяжбу Дмитрия Гавриловича Битяговского с Иваном Засецким, он отмечает: «Следует обратить внимание на слова Дмитрия Битяговского, что у него с Иваном Засецким „великая недружба“. Мало того, „у родственников моих (то есть – Битяговского) с родственниками его… – недружба“. Это уже не личное дело, а семейное». (Шереметев С. Д. Дело Дмитрия Гавриловича Битяговского. СПб. 1903. С. 15.). Вспомнит об этом обстоятельстве граф, работая с «Собранием государственных грамот и договоров». Он обратит внимание на то место в Угличском деле, где говорится о приезде в Углич Темира Засецкого: «А как приехал во фторник в вечеру в Угличь и Михайло Нагой учал говорити, что ножи собрати да положити на тех погиблых людей… и палицу железную велел взяти у Михаила Битяговского в клети…» Приезд этот, по мнению Сергея Дмитриевича, был в прямой связи с действиями Нагих, «последствиями коих был разгром и гибель Битяговских… В таком случае понятна их наследственная недружба…». (Там же. С. 16.).

Наиболее яркий пример исследования «человеческого фактора» представляет собой работа Сергея Дмитриевича «Ближняя дума царя Феодора Ивановича» (М., 1910.). Достаточно простого перечня тех материалов, которые изучил граф, рассматривая роль каждого из членов Думы в политической жизни тех лет, чтобы убедиться: Сергей Дмитриевич Шереметев был серьезным исследователем.

Приведем примеры:

В связи с Иваном Федоровичем Мстиславским в списках проработанных материалов значатся: Собрание государственных грамот и договоров (М., 1813.); Акты Археографической экспедиции (СПб., 1836.); Акты исторические (СПб., 1841.); Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских (1846.); исследование В. Н. Смольянинова «Материалы для родословия князей Гедиминовичей» (М., 1905.).

С особой тщательностью проработаны исследователем «Симбирский сборник» (М., 1844.) и материалы архива Министерства иностранных дел. В сборнике Сергей Дмитриевич находит упоминание о посольстве из Литвы в Россию в 1587 году. В архиве же он находит документы о русском кандидате на польский престол. Это «работает» на его версию о наличии заинтересованных лиц в сохранении во что бы то ни стало жизни царевича Дмитрия (ведь именно его имели в виду послы Речи Посполитой как кандидата на престол). Относился ли к числу этих лиц Иван Мстиславский? Вполне возможно, ведь перед приездом иностранных послов он уходит в монастырь, и не в какой-нибудь, а в Кирилло-Белозерский, который, по мнению Сергея Дмитриевича, станет местом, где будет скрываться спасенный царевич.

Собирая материалы об Иване Петровиче Шуйском (Погодин М. П. Русский исторический сборник. М., 1838; Цветаев Д. В. Царь Василий Шуйский. М., 1910.), граф отмечает: «Не мирились Шуйские с положением Угличского царевича. Ведь Василий Иванович Шуйский возвратил роду более того, чем они пользовались, как князья удельные. Он перешагнул через двойную кровь и достиг давнего, сокровенного желания». (Шереметев С. Д. Ближняя дума… С. 27.).

Также подробно и детально исследователь рассматривает каждого из тех, кто, по его мнению, мог влиять на события, так или иначе связанные со Смутным временем. «Без подробного разбора генеалогических отношений и земельных ничего мы не добьемся. История Сийского монастыря одно из тех косвенных доказательств, которых у Вас подобрано много, и притом одно из самых сильных», – таково мнение историка К. Н. Бестужева-Рюмина об исследовательской методике графа. (Бестужев-Рюмин К. Н. Указ. соч. С. 62.).

Вслед за исследователем попробуем применить его методику. Итак,… Царевич Дмитрий по пути в Углич был привезен в Троице-Сергиев монастырь, который был близок роду Нагих. Многие из них были там похоронены, о чем свидетельствуют соответствующие списки. С. Д. Шереметев пишет: «…Состав братии, указывающий на многоразличные связи семейные, сосредотачивающиеся в Троицкой обители… Близость Нагих к этой обители свидетельствуется документами, вкладами, числом погребенных членов семьи. В среде братии должны быть, конечно, сторонники угличского двора. Связи Нагих с Троице-Сергиевой обителью явны из целого ряда грамот о вкладах их в Лавру…». (Шереметев С. Д. Угличское событие. Т.1. С. 105. (личный архив Е. В. Шереметевой, Москва). Исследование охватывает широкий круг лиц и отношений не только в «смутную пору», но и много ранее и много позднее. Из группировки лиц по родственным связям и иным отношениям исследователь надеется узнать состав и настроение партий, придворных и политических, и, таким образом, «следить за течением жизни».

Особо отмечаются географические и экономические связи обители с Угличем. «…Ей принадлежали в Угличском уезде, в Городском стану село Прилуки, к нему деревни Хамино, Ильинское, Семохино, Тестениково, Осенево, Захеино, Ескино, Пряниково, Моисеево, Алатаево, Степаново, Котлышкино, Васильево, Большое Порелино, Малое Порелино, Ворожино, Здвиженское, Костяниново, Милейцы, Машнино, Родионово, Луговицыно, Ильино, Новое, Внуково, прежних грамот село Красное, к нему деревни Нефетино, Красное, Гребенево, Курьяново, Заручье, Моймеры, пустошь Савинская… починок Олисеев… Заболотье, починок Середка, село Климентьево, к нему деревни Добрилево, Якимцово, Ременино, Плоховка, Катунино, Горки, в Елоцком стану Морская, Голодово, Починково, Климово…». (Там же. С. 110.). Изучая географическое положение всех этих сел, деревень, починков, С. Д. Шереметев выходит на поиск «ключа на Север», так как надо было найти путь, по которому увозили царевича, и верных людей, которые помогали делать это. Он пишет, предваряя свой историко-краеведческий анализ: «Ближайшее изучение этого направления может осветить северный край неожиданностями, а искание именно подобного пути определенно указывает на бегство из Углича на север». (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 4449. Л. 86.). В этом его поддерживал К. Н. Бестужев-Рюмин. В июне 1893 года он писал графу: «…Я полагаю, что Вы на настоящей дороге: в том, что „ключ“ на Севере я вполне убежден». (Бестужев-Рюмин К. Н. Указ. соч. С. 6.). И, несколькими неделями позднее: «Бегство на Север очевидно…» (Там же. С. 16.).

Исследованию судьбы царевича на Севере посвящена, помимо «Угличского события», работа «Море Студеное» (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 4466.). В изданном варианте – «От Углича к морю Студеному» (1904). В ней подробно рассматриваются «северные связи» участников угличских событий. С. Д. Шереметев предлагает не совсем традиционный подход к исследованию, ставя в качестве исследовательской проблемы выяснение ролей нескольких лиц в событиях до и после 15 мая 1591 года. Поиск на Севере людей, оказавшихся там после известных событий, и выяснение роли, сыгранной в них северными монастырями, прежде всего, Антониевым-Сийским и Кирилло-Белозерским, заставляет его обратиться к краеведческим и генеалогическим изысканиям.

Поиск «северных следов» исследователь начинает с двух из непосредственных, по его мнению, участников «дела» царевича Дмитрия из Углича – Пашина и Буторина. Во время сыска по делу об убийстве царевича они отвечали, что находились в «таборах» около города и, услышав набат, в город не пошли. У Буториных свое место на угличском посаде, на «земле животворящей Троицы Сергиева монастыря». Впоследствии Буторины появляются на Вятке, Антоний Буторин возникает среди братии Коряжемского монастыря в Устюжской провинции (Сольвычегодский уезд). «Северные связи» Буториных обнаруживаются в Немьюге, Пинеге, Мезени, Олеме. (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 4466. Л. 208.).

Особый интерес с историко-краеведческой точки зрения вызывают у автора северные обители, которые стали тюрьмой для многих деятелей Смуты и сыграли не последнюю роль в их судьбе. В традиционной историографии заточение в монастырь означало «политическую смерть», что мы видим у всех исследователей по отношению к Щелкалову, Мстиславскому, Марии Нагой и другим. Счастливым исключением в этом ряду является, безусловно, Ф. Н. Романов. Известно, что в марте 1605 года царю Борису было донесение, что старец Филарет живет не по монастырскому чину, «всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье, про птиц ловчих и про собак… старцев бранит и говорит им: „Увидите, каков я вперед буду!“» (Дело о ссылке Романовых // Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 437.).

С. Д. Шереметев отказывается от привычного взгляда на монастырское заточение и пытается продемонстрировать в своем исследовании степень влияния монастырей на жизнь в окружающих их местностях, определить их роль на севере и развеять миф о политической «безжизненности» этого края.

Особый интерес историка вызывают, прежде всего, те обители севера, которые могут быть связаны с интригами вокруг малолетнего царевича и с его спасением – Святого Антония Сийского на Северной Двине, Святого Артемия на Верколе, Кирилло-Белозерская обитель… Таким образом, исследователь подошел к дальнейшей разработке сюжетов, связанных со спасением Дмитрия из Углича, при помощи глубокого краеведческого анализа территорий Русского Севера, жизни крупнейших монастырей и городских посадов.

Антониев-Сийский монастырь – главная обитель Севера после Соловецкой, «сильный монастырь» с обширными владениями и широким влиянием. С. Д. Шереметев отмечает особую роль Сийской обители в политической жизни эпохи Смутного времени, называя ее «в известном смысле даже пунктом стратегическим, и близким, прежде всего, к сторонникам угличского царевича, тут в 1584 году заточен П. А. Нагой, а с 1601 года – Федор (Филарет) Романов».

Особое внимание С. Д. Шереметев обращает в своем исследовании на связь этих мест с Угличем и Москвой, и находит ее в знаменитом соколином промысле. Мастера этого дела поставляли птиц к «царской потехе». Граф упоминает стан «Соколиная нова», находившийся в устье реки Мезени, поселения «кречатных помытчиков», которые располагались и под Переславлем, и под Угличем, в Юхотской волости князей Мстиславских. Нагие были потомственными ловчими при русских великих князьях (Василии III) и царях – Федор Нагой был в этой придворной должности при Иване Грозном. «Связь с Двинским краем по делам потехи ловчей не прекращалась…», – пишет Шереметев (Шереметев С. Д. Угличское событие. С. 223.), подразумевая еще одну нить, связывающую угличский двор с Севером.

Использование историко-краеведческого метода дает небывалую возможность для расширения исследовательского поля при разработке тех или иных сюжетов Смуты, и позволяет сделать С. Д. Шереметеву неожиданные выводы. Приведем пример. Одна из грамот времен Бориса Годунова (1600) сообщает о наличии пути морем из Мезени дальше на север в Мангазею и Пустозерск, через Окладникову слободу на том месте, где две реки, Кулой и Мезень, почти сходятся устьями. Наличие этого пути, отмеченное также и С. Д. Шереметевым, позволяет ему сделать вывод о «невольном сближении» Мезени, Обдорского края, Мангазея и Углича. Этот регион исследователь называет первым русским «окном в Европу», средоточием активной экономической и внешнеполитической жизни.

Обширный краеведческий очерк о Русском Севере предполагает у С. Д. Шереметева географические и исторические привязки тех иных мест к конкретным историческим личностям.

В «Море Студеном» исследование начинается с попытки отыскать судьбу отца Марии Нагой, «Федца» Нагого, следы которого были им обнаружены неподалеку от места ссылки самой царицы Марии, то есть «недалеко от Вексы, и в Галицких, Отрепьевских пределах». С. Д. Шереметев обращает внимание на судьбу еще одного жителя «галицких пределов» – Пафнутия Обнорского, который «…из Обноры (имеется в виду Обнорский монастырь – М. К.) перешел в Чудов монастырь, когда в числе братии соборных был Замятня Отрепьев, родной дядя того сына боярского Юрия, который, уже приняв с постригом имя Григория, временно пребывал в Чудове, будучи пострижеником Трифона Вятского…» Свидетельство об Обноре: «Обнора была на большом пути в Вологду из Ярославля, и в этом монастыре были хоромы для приезжающих. Обнора и Менза в близком друг от друга расстоянии и в пределах Отрепьевских, где угличское событие должно было особенно отразиться. Путь через Обнору и далее к северу, водою, вел на Тотьму Суморинскую и Истоминскую, и оттуда мелким волоком в Верховажье мимо Леванидовой пустыни и Лукавина… Далее Вагой в Двину и через Сийский монастырь, где томился П. А. Нагой, и на Кулой, во владения этого монастыря, доходившие до Студеного моря в пределах Кеврольских и Карьепольской пустыни и селения Долгая Щель близ впадения Мезеги». (Там же. С. 112.). По реке Ваге отмечен кратчайший путь на Север, к области реки Двины, что имеет важное значение для гипотезы Шереметева. «Нам дорог этот кратчайший путь на Север, из Ярославля в Вологду и так далее. Но он должен быть не только кратчайшим, но и „безопаснейшим“. Места же у Важского волока и доныне глухие…»

Для С. Д. Шереметева практически вся предыстория и история Смутного времени находится в зависимости от семейных, родственных и дружественных связей. Он считал: «Если допустить влияние отдельных лиц на события, вопреки известной теории, то и самые события с их последствиями получат более определенное освещение». (Шереметев С. Д. Заметки по поводу Семибоярщины… С.3.). В этой же работе граф писал: «Есть одно обвинение, которое по господствующему мнению тяготеет над всеми деятелями „Семибоярщины“ – обвинение в кривде – в государственной измене; здесь, мне кажется, следует глубже вникнуть в положение и тщательней разобраться в составе „Семибоярщины“… Попрошайничество „деревнишек“ так же неприглядно в глазах потомства, как и „перелеты“ в Тушинский лагерь. Однако, кто же не побывал в этом лагере?.. Сам Филарет подал тому пример. Доблестный князь Пожарский не был чужд сильных колебаний…» Эта заметка была в известном смысле ответом на книгу И. Е. Забелина «Прямые и кривые в Смутное время» (М., 1904.), в которой он писал: «Седьмочисленный сонм бояр, который поспешил присягнуть королевичу Владиславу, потом отдал власть в руки поляков, подписал договор в Жолкевским, у Сигизмунда выпрашивал богатые вотчины». Полемизируя с известным историком, С. Д. Шереметев открывал новые подходы к рассмотрению исторических сюжетов.

Для решения этой проблемы граф считал необходимым прежде всего «изучение родственных связей, благодаря коим представилась бы возможность расширить круг „ближних“ царевича Дмитрия и его угличской обстановки», а также доскональное выяснение политической ситуации, предшествующей событиям, выявление тех ключевых моментов, которые и привели к великим потрясениям в российском государстве.

Кирилло-Белозерский монастырь издавна считался крупным политическим, экономическим и культурным центром Русского севера. Имел монастырь свое подворье и в Угличе. Известно, что в мае 1591 года там находились кирилловские дьяки Огурцов и Истомин. (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Д. 4449. Л. 12.). А спустя несколько лет в монастыре появился новый инок, получивший имя Феодосия, и появился он в тот год, когда умерла малолетняя наследница русского престола – царевна Феодосия. Этот инок был никто иной, как известный государственный деятель царствования Ивана IV Андрей Щелкалов. По мнению графа, в государстве Щелкалов занимал исключительное положение. Ему были известны государственные тайны и «кто лучше его мог быть у источника начинаний и движений, и их последствий, направляемых против Бориса Годунова». (Там же. Л. 7.).

С. Д. Шереметев считал, что появление Щелкалова в монастыре было обусловлено необходимостью воспитания и образования того, кто по смерти царевны становился наследником престола. Его переводят из Сийского в Кирилло-Белозерский монастырь. Тогда же слухи о некоем таинственном отроке, воспитываемом в монастыре, через купцов-иностранцев, торговавших с Русским Севером, проникают за рубеж.

Граф считал, что без «подробного разбора генеалогических и земельных отношений ничего не добиться в разгадке тайны». Изучая историю Сийского монастыря, он находит в ней имена галичан, связанных родством с Отрепьевыми. (Бестужев-Рюмин К. Н. Указ. соч. С. 62.).

В России же, по приказу Бориса Годунова, проходит по северным монастырям перепись, фиксирующая «монастырских детенышей»…

Исследования о личности Дмитрия захватывают широкий круг лиц, событий и географических названий, которые связаны не только непосредственно со Смутой, но и с более ранним периодом русской истории.

Работая с архивными материалами, изучая их, Сергей Дмитриевич открывает следующее: соседний и ближайший к Кирилло-Белозерскому монастырю – монастырь Кирилла Новозерского основан жителем Галича Кириллом Белым. Он находился в центре обширного озера у Кобылиной горы, стоял на сваях и был особенно удобен для «сокровенного пребывания». А рядом с поместьем Белых на берегу реки Монзы находилось поместье Отрепьевых, сыну которых, Григорию, и пришлось сыграть странную, до сих пор до конца не выясненную роль. Семья Отрепьевых имела давние связи с Костромским краем. Их родовое гнездо было на Монзе, и там же находилась вотчина Романовых – село Домнино. Монашеский сан Григорий Отрепьев принял в Железноборском Галицком монастыре.

Исследователь относит Григория Отрепьева к тому самому «детскому элементу» города Углича, на глазах у которого разворачивались кровавые события. Григорий Отрепьев, хорошо известный Романовым, по мнению С. Д. Шереметева, специально готовился для отводимой ему тайной роли. «Юрий Отрепьев… постриженик Трифона Вятского и тем самым облегчивший себе доступ в Чудов монастырь. Здесь он не мог не обратить на себя внимание царя Федора своим дарованием и искусством как составитель канонов и церковных песнопений… занимал достаточно благоприятное место, будучи в Чудовом монастыре и в Кремле, чтобы иметь возможность следить за готовящимся наследством царя Федора, дни которого были уже сочтены». (РГАДА. Ф. 1287. Оп. 1. Ч. 1. Д. 4449. Л. 86.).

Междуцарствие завершилось полным торжеством Бориса Годунова. Григорию Отрепьеву уже нечего делать в Чудовом монастыре. Он направляется в Угрешский монастырь, затем уходит в «Галичские пределы», откуда рукой подать на Железный Борок. Здесь он соединяется с иноком Леонидом, тем самым, таинственным, воспитанным в монастырях отроком. В дальнейшем их пути расходятся. Факт, что «инок Леонид» имел непосредственное отношение к престолу, по мнению С. Д. Шереметева, подтверждается и тем, что «…в числе открыто протестовавших против избрания Бориса Годунова была братия Псково-Печерского монастыря, который близок был к обители Крыпецкой, а в ней пребывал некоторое время инок Леонид…» (Там же. Л. 48.).

Смутным временем С. Д. Шереметев занимался не одно десятилетие. Он изучал различные аспекты этого периода истории. В решении же главного вопроса точка поставлена так и не была. Можно только пожалеть о том, что он не успел посетить князя Сангушко в его имении Славута. Князь, трагически погибший во время революции, предоставил в его распоряжение свою библиотеку. Здесь находились неизданные документы и бумаги о Расстриге на латинском и польском языках. (Воспоминания С. Д. Шереметева. Личный архив И. С. Багратион. Нью-Йорк).

Приведем эпиграфы к одному из томов «Угличского события». Их содержание и последовательность говорят о многом:

Заклан бысть царевич Дмитрий за

Его же кровь облилася Русская земля…

Лет. (Так в рукописи. – М. К.)

Новый еретик Гришка Отрепьев Рострига льстиво

Назвался всея Руси Царевичем Дмитрием и безстудно

Яко пес на Царский престол Великие России вскочи…

Вивл. (Так в рукописи. – М. К.)

Ведь это ересь – Отец Игумен

– Ересь, святый владыко, сущая ересь…

А. С. Пушкин (Угличское событие)

Каков же был конец жизни графа Шереметева, члена Государственного Совета, обер-егермейстера, почетного члена императорской Академии наук, основателя и сотрудника многочисленных обществ, содействующих охране и возрождению русской духовности? Он умер в декабре 1918 года в Воздвиженском доме Шереметевых в Москве, а месяцем раньше им было написано письмо князю Н. С. Щербатову: «Дорогой князь, Вы знаете, нынче арестованы после обыска четыре сына и оба зятя… мне нездоровится, да и трудно поправиться…» (СОПИ ГИМ, ф.270, д.92, ил.9, 11.). Погребен Сергей Дмитриевич был на новом кладбище Новоспасского монастыря, которого в настоящее время уже не существует.

Род Шереметевых оставил по себе обширную вещественную память, воплощенную, прежде всего, в усадьбах и домах. Но есть память и иного свойства. Историки искусств благодарны Петру Борисовичу и Николаю Петровичу Шереметевым за создание дворцово-парковых ансамблей, портретных галерей и театров. Военные историки знают о том, что одна из первых российских подводных лодок носила гордое имя «Фельдмаршал Шереметев»; наверное, пришла пора и историкам Смуты обратить внимание на работы в этой области и исследовательский метод С. Д. Шереметева.

В основу предлагаемой читателю книги положена неопубликованная работа графа – «Расстрига». Диалоги между графом и неизвестной дамой написаны с использованием писем и дневниковых заметок графа.

За время работы над книгой авторы, безусловно, приняли версию графа относительно судьбы царевича Димитрия. Предлагаем подумать об этом и Вам.

Примечания

1

Сейм речи Посполитой – сословно-представительный орган, подобный парламенту, рейхстагу, кортесам в странах средневековой Европы. В России с середины XVI века таким органом были Земские соборы. В польско-литовском сейме в большинстве своём были представлены католическое духовенство, знать и шляхта.

2

Дмитрий Иоаннович – последний сын царя Иоанна IV Грозного.

3

Володихин Д. М. Иван IV Грозный царь Всея Руси. М.: Вече, 2013. С. 207.

4

Буганов В. И., Сахаров А. Н. История России с древнейших времен до конца XVII века. Учебник для общеобразовательных учреждений. М., «Просвещение», 2012. С. 226.

5

Дощаник – позднее название однопалубной ладьи в России XV–XVII вв.

6

Студёное море – название Белого и Баренцева морей в русском языке XII–XVIII вв.

7

Ругодив – русское название города Нарвы в XVI–XVII вв.

8

Скородом – внешняя, четвертая (после Кремля) система укреплений столицы 1591–1592 годов, построенная в виде рвов, валов, бревенчатых стен и башен под руководством зодчего Ф. С. Коня, и пролегавшая по линии современного Садового кольца. До 1611 года линия этих оборонительных сооружений 68 башен.

9

Затинные пищали – гладкоствольные, мелкокалиберные пушки, с удлинённым стволом, не имеющие станков и колёс. Заряжались со ствола и закреплялись казённой частью (специальным крюком) за стену или другой статичный объект для погашения отдачи при выстреле.

10

Воинский служилый люд, занимавший первую ступень в иерархии свободных служилых людей России. По своему чину дети боярские были на одну ступень ниже дворян, а в социально-экономическом отношении являлись дворянами-однодворцами, имевшими небольшие земельные наделы-поместья, но не имевшими крестьян в этих поместьях.

11

«Посоха» – «посошная рать» – вспомогательные, военно-строительные отряды в системе вооружённых сил России, периодически набиравшиеся на время военных действий из среды крестьянства и посадских людей, в целях обеспечения деятельности профессиональных воинских соединений.

12

Укрепления Белого города – 3-я линия оборонительных укреплений Москвы, построенных в период 1585–1593 годах под руководством зодчего Ф. С. Коня. Начиналась от Водовзводной башни Кремля, шла вдоль Пречистенской набережной, по линии Бульварного кольца до реки Москвы, затем до Москворецкой набережной и стены Китай-города. Протяжённость стены – 9.5 км. Насчитывала 27 башен, из которых 9 были воротными.

13

Дворянские головы – военачальники (офицеры) среднего ранга в полках дворянской конницы.

14

Суд – следствие.

15

Великий день – Пасха.

16

Лукоморьем в старину в русском языке называли морской залив.

17

Средовек – мужчина средних лет.

18

Полуденное (Западное, Варяжское) море – Балтийское море. Полуденные моря – западные моря Европейского континента – восточная акватория Атлантического океана.

19

Лядские (ляшские) короли – короли Польши.

20

Уния 1386 года (Кревская уния) – военно-политический союз, объединение в одном государстве Великого княжества Литовского и королевства Польского, создание государства Речи Посполитой. Одним из условий унии было крещение литовцев по римо-католическому обряду и установление господства римо-католической конфессии, как государственной религии. Последнее повлекло ущемление прав православных малороссов и белорусов, составлявшего почти половину населения Речи Посполитой.

21

Свейское королевство – королевство Швеция. «Свея», «свеи» – древнерусское наименование шведов.

22

Засечная Черта – линия оборонительных, пограничных укреплений по Оке и южнее Оки.

23

На день отодвигать – продвигать на юг.

24

Серки – особый вид тюленя, известного на берегах Белого моря под разными именованиями, смотря по возрасту.

25

Стрельница – средневековое русское название крепостной башни, связанное с главным назначением этого узлового объекта оборонительной системы – стрельбой по камнемётам врага, осаждавшего крепость.

26

Прясло – участок стены между двух стрельниц.

27

Перси – в древнерусском языке – «грудь».

28

Захаб – проезд между двух высоких каменных стен, сложенных в плане виражом, и ведущих к воротной системе, или устроенный за ней внутри крепости. На стенах захаба располагались боевые ходы, для поражения противника, стремившегося овладеть воротной системой.

29

Юрьев день – в Православной Церкви день памяти св. Георгия Победоносца.

30

Предшествующими законами – Судебником 1497 года государя Иоанна III и «Царским» Судебником Иоанна IV 1550 года.

31

Пожилое – плата за то, что крестьянин и его семья жили во владениях и пользовались пашнями, покосами, лесом, рекою, колодцами и пр. недвижимым имуществом помещика, боярина или монастыря.

32

Заповедные годы – приблизительно 1582–1588 гг.

33

Ливонская война – 1558–1583 гг. Война России против Ливонского Ордена, Швеции и Речи Посполитой за земли Прибалтики и утверждение на побережье Балтийского моря.

34

Духовная – завещание.

35

Рытари – название рыцарей в русском языке XIII–XVII веков.

36

Тульский Кремль построен в первой половине XVI века как регулярный оборонительный комплекс, прямоугольный в плане. Имеет четыре угловых круглых (или многогранных) башни, и пять башен в пряслах стен (четыре из них воротные).

37

Зарайский Кремль также построен в первой половине XVI века как регулярный и прямоугольный в плане. Имеет четыре угловых круглых (или многогранных) башни и три воротных башни в пряслах стен.

38

«Товарищ» – заместитель главы (судьи) приказа.

39

«Сын шведский» – прозвище короля Сигизмунда III. Этот государь, являясь принцем шведского королевского дома, занял королевский престол Речи Посполитой по приглашению польско-литовского сейма.

40

Реестровые казаки – или приписное казачество – часть, принятых Польшей на государственную военную службу для организации обороны южных границ польско-литовского государства и выполнения полицейских функций (в Речи Посполитой, прежде всего, против остальных казаков). Служба казаков была организована в Войске Запорожском, состав которого регламентировался правительственным списком (реестром). Обязанности, плата за службу и привилегии реестровых казаков определялись сеймом и королём Речи Посполитой. Реестровые казаки были выделены в отдельное сословие.

41

Баниция (польск.) – изгнание за пределы страны с непременным условием, что вернувшийся без прощения изгнанник будет казнён на плахе, посажен в тюрьму или отправлен в кандалах на каторгу.

42

Хоругвь (польск.) – отряд, полк, выступающий под одним знаменем.

43

Тягинь – город Бендеры.

44

Поход запорожских казаков во главе с кошевым атаманом Григорием Лободой в Молдавию против турок-османов.

45

В Сечь – на остров Базавлук во время гетманства Богдана Микошинского в июне 1594 года явились послы императора Рудольфа II Габсбурга с целью привлечения казаков к широкой антитурецкой коалиции. Руководитель миссии моравский дворянин Эрих Лясо́та, находившийся на службе у императора, около месяца прожил здесь, оставив впоследствии любопытные воспоминания о своем пребывании на Запорожье. «Дневник» Э. Лясоты является важным свидетельством того, что до середины 1590-х годов Войско Запорожское уже серьезно заявило о себе, как о самостоятельном политическом субъекте, с которым у правительства Московского царя Федора Иоанновича были налажены устойчивые связи. Более того, автор «Дневника» недвусмысленно намекал, что запорожцы находились у него на службе. Для удачного завершения миссии императорских послов о привлечении казаков в антитурецкую коалицию необходимо было получить согласие московского царя. Косвенно догадку Э. Лясоты подтверждает и тот факт, что московский посол был принят гетманом Богданом Микошинским и старшиной 19 июня на день раньше посольства императора Рудольфа II, а также то обстоятельство, что о прибытии на Сечь императорских послов запорожцы известили Москву.

46

Историческая Молдавия расположена западнее реки Прут – в бассейне реки Сирет. Древняя столица Молдавии – Яссы. Восточнее – за рекой Прут находится Бессарабия, в ту эпоху территория спорная, сопредельная с Речью Посполитой и Молдавией, зависимая от Крымского ханства и Османской империи.

47

Секеи – венгерский субэтнос, предками которого, вероятно, были печенеги.

48

Обычно от 2 до 6 рядов возов, соединённых в каре.

49

Дроб – средневековое русское название артиллерийской картечи. Прим. автора.

50

«Филиокве» – вставка в латинском Символе Веры, означающая исхождение Святаго Духа как от Бога-Отца, так и от Бога-Сына. «Филиокве» противоречит православному догмату о Святой Троице, где Святый Дух исходит только от Бога-Отца.

51

Евхаристия – таинство причастия, соединения человека со Христом.

52

Пресуществление – таинство превращения хлеба и вина в святые дары – в тело и кровь Христа. Лютер порвал отношения с Цвингли и до конца своей жизни сохранил неприязнь к нему и его последователям. Кроме того, Лютер большое внимание уделял в своём учении тезису об «оправдании верою» на Страшном суде, что было не совсем принято Цвингли. По вопросу о Евхаристии с Цвингли расходился и Кальвин. Он скорее был здесь ближе к Лютеру, ибо считал Евхаристию таинством, в котором верующие «духовно, но действительно воспринимают тело Христово, находящееся одесную Бога».

53

Учение о предопределении – Кальвин утверждал, что вера и спасающая благодать даруются Богом только тем людям, относительно которых Он, по своему предвидению, наперёд знает, что они должны спастись. Значит, Он заранее предопределил одних к вечному спасению, а других – на вечную погибель.

54

Тявзинский мир 1595 года.

55

Московским первопечатником Иваном Фёдоровым.

56

Эту книгу, напечатанную и изданную в Остроге в 1594 году, обнаружил в середине XX века исследователь А. Добротворский в книгохранилище Загоровского монастыря на Волыни.

57

В 1601 году перемирие с Речью Посполитой было продлено на 20 лет.

58

Кром – средневековое русское название крепости (эволюция термина: «кром»-кремник-кремль). Прим. автора.

59

Неделя – средневековое русское название Воскресенья, которое завершало седмицу (современную неделю). Прим. автора.

60

Зелье – средневековое русское название пороха. Прим. автора.

61

Печуры подошвенного боя – амбразуры в арочных проёмах нижней части оборонительных стен. Прим. автора.

62

Исследователем XIX века Пирлингом засвидетельствовано, что в Ватиканском архиве хранилось и включено было в опись донесение Рангони о письме и личности «претендента», появившегося в Литве в начале XVI века. Однако в дальнейшем само письмо было утрачено.

63

Легальное, узаконенное древними правами восстание и союз польской шляхты против короля.

64

С начала 1590-х годов Сигизмунд III проводил политику последовательного сближения с Габсбургами, что значительно ущемляло права многочисленного мелкого польско-литовского шляхетства и городских сословий.

65

Вожди рокошанского движения.

66

До 1876 года портреты хранились в одном из замков князей Вишневецких. Но следом они были выкуплены императором Александром II и подаренные им Государственному Историческому музею в Москве.

67

Широкорад А. Портреты Смутного времени. Ростов н/Д. Феникс. С. 168–169.

68

Широкорад А. Портреты Смутного времени. Ростов н/Д. Феникс. С.170–171.

69

Шереметев С. Д. Труды по истории Смутного времени/ Сост. М. Д. Ковалёва, А. В. Топычканов, С. Ю, Шокарев. М., 2015. С. 239–241.

70

Граф С. Д. Шереметев. Труды по истории Смутного времени. Составители: Ковалёва М. Д., Топычканов А. В., Шокарев С. Ю. М., 2015. С. 285–287.

71

Граф С. Д. Шереметев. Труды по истории Смутного времени. Составители: Ковалёва М. Д., Топычканов А. В., Шокарев С. Ю. М.,2015. С.287–288.

72

Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII века. Иван Болотников. Л., «Наука». 1988. С. 7.

73

Показаченных – принятых в казаки.

74

Маржарет вскоре перешёл на сторону Расстриги.

75

«Чело» – центр расположения войска.

76

Согласно исследователю А. В. Висковатову («Историческое описание одежды и вооружения российских войск». Изд. Второе. СПб., 1899. С. 32–33). Устройство тегиляя было следующим: «Это было платье с короткими рукавами и с высоким стоячим воротником, употреблявшееся такими ратниками, которые, по бедности, не были в состоянии явиться на службу в доспехе. Делался тегиляй из сукна, также из других шерстяных или бумажных материй, толсто подбивался хлопчатою бумагою или пенькою, иногда с прибавлением панцирных или кольчужных обрывков, и был насквозь простеган. В таком виде тегиляй был почти столь же надежною защитою, как и всякий доспех. Надевался он в рукава, как кафтан; в длину был ниже колен, а застегивался пуговицами на груди».

77

Гусария (польск.) – гусары.

78

Сороковины – сорокадневный траур. В православии считается, что до сорока дней душа покойного пребывает в ожидании первого суда, определяющего её будущее.

79

Но опять же, все эти положения верны, при одном условии, что Пётр Басманов был действительно в те дни в Москве, а не при дворе Расстриги или в Серпухове. А это было вполне возможно – прим. автора.

80

Девятиглавый собор, построенный мастерами Бармой и Постником Яковлевым, что стоит на Красной площади близ Спасских ворот «на рву» именуется Свято-Троицким, так как самым ранним его престолом является престол в честь Святой Троицы. Все его иные названия: «Собор Василия Блаженного», «Покрова на рву», являются поздними и неточными топонимами и не отражают его первоначального посвящения.

81

Гульбище – длинный балкон или наружная балюстрада, пристроенные к терему или жилому дому на столпах на 2-м ярусе.

82

Уступки холопам явно противоречили интересам боярства и после смерти Димитрия «приговор о холопех» был предан забвению. Со временем и само имя царя Димитрия было вымарано из текста указа о холопах.

83

«Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею Имп. Академии Наук» (ААЭ), – серия документов по истории России, изд. Археографической комиссией (т. 1–4, СПБ, 1836–1838.).

84

Акты Археографической экспедиции. Т. 2. С. 175.

85

Скрынников Р. В. Смута в России в начале XVII века. Иван Болотников. М.1988. С. 30.

86

«Подхожий стан» находился на северо-западе близ Москвы на реке Ходынке. В этом месте останавливались посольства всех западных государств, готовясь к торжественному приёму в Москве.

87

Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 50.

88

Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII века. Иван Болотников. Л., «Наука». 1988. С. 31.

89

Фроловские ворота – Спасские ворота Кремля.

90

Скрынников Р. Г. Смута в России в начале XVII века. Иван Болотников. Л., «Наука». 1988. С.38.

91

С того дня проклята та фамилия, отмеченная цареубийством и в 1918 году.

Content

Дмитрий Абрамов, Марина Ковалёва
Царь Димитрий
Загадки и тайны Смутного времени

Преуведомление

Предисловие и посвящение

Глава 1 Скрещенье судеб (1591–1598 гг.)

Долгая прелюдия русского перегрева (1591–1601 годы)

Глава 2 Междуцарствие 1598 года Великая болезнь Российской державы

Глава 3 Царь Борис Фёдорович (Бориска на царстве… 1599–1604 годы)

Глава 4 Самое загадочное время Смуты

Эпилог

Послесловие

Примечания