Историко-публицистического альманах Прометей № 3

Автор-составитель Александр Колпакиди

Редакционная коллегия историко-публицистического альманаха «Прометей»

Спицын Евгений Юрьевич

Кончаловский Андрей Сергеевич

Шеин Олег Васильевич

Талеров Павел Иванович

Штырбул Анатолий Алексеевич

М. Полэ

Гедрюс Грабаускас

Кононова Ольга Алексеевна

Багдасарян Вардан Эрнестович

Лебский Максим Александрович

Капчинский Олег Иванович

Вахитов Рустем Ринатович

Азаров Николай Янович

Монахова Ирина Рудольфовна.

© Колпакиди А. И. (авт. сост.), 2023

© АИ «Вершины», 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Кредо «Прометея»

Слово редколлегии к читателям альманаха

Уважаемый читатель! В твоих руках новый выпуск историко-публицистического альманаха «Прометей» – принципиально нового издания, основанного участниками Клуба Левых Историков и Обществоведов (КЛИО).

Название альманаха не случайно. Прометея – легендарного древнегреческого титана, могучего защитника простых людей от произвола и деспотизма богов – Карл Маркс называл «самым благородным святым и мучеником в философском календаре». Ради счастья людей Прометей похитил божественный огонь у избранных, чтобы отдать его людям. Наш «Прометей» ставит именно такую задачу – сделать историческое знание уделом многих, осветить (и в прямом, и в переносном смысле) самые яркие эпизоды истории освободительного, антиабсолютистского движения нашего народа. Показать подлинные источники для его вдохновения, а также указать на влияние, которое оно оказало на современников и потомков. Свою задачу мы видим еще и в том, чтобы освободить от наветов и лжи имена замечательных людей, как в истории Родины, так и в истории мировой. Имена тех, которые подобно титану Прометею отдали пламень собственных душ во имя освобождения человека труда – самого благородного и жертвенного дела на Земле.

Данный альманах призван объединить усилия огромного числа ученых, которые в наше предельно трудное для отечественной науки время продолжают заниматься этой исключительно важной для нашей страны темой. Эту тему сегодня категорически не приемлют апологеты «официального» или «государственно-консервативного» взгляда на историю, представители которого безраздельно господствуют в общественно-политическом пространстве, независимо оттого к какой из групп этого, на самом деле единого, лагеря они принадлежат – к условному «либеральному» или условному «консервативному».

Авторы альманаха открыто заявляют, что их главная задача состоит в том, чтобы на основе объективного исторического анализа и объективных данных поставить заслон воинствующим фальсификаторам наиболее героических страниц отечественной истории, и в особенности ее советского этапа, как безусловной вершины в тысячелетнем движении народов России на пути к независимости, свободе и прогрессу. Истории, вместившей в себя ярчайшие страницы, которыми все народы нашей страны по праву могут и должны гордиться, и на примерах которой могут и должны строить свое настоящее и будущее.

Так же, как и многие герои нашего первого и всех последующих выпусков «Прометея», наш альманах отстаивает идеи прогресса, идею поступательного развития человечества. Мы будем спорить, предлагать новые идеи и трактовки, открывать архивы. Отживших «консервативных» стереотипов и представлений об истории Родины (в особенности тех, которые в нашей науке обанкротились еще 200 лет назад) «Прометей» категорически не признает. То же самое относится и к мировой истории, к ее ангажированным интерпретациям, которые, к несчастью, завладели сегодня многими умами.

Свою наиглавнейшую задачу «Прометей» видит в том, чтобы на примерах русского и мирового исторического процессов приучить наш народ к той важной, но категорически неприемлемой для многих представителей сегодняшних «элит» мысли, что не они (эти самые «элиты») и не их нынешние венценосные и скрепоносные кумиры-охранители есть подлинные вершители судеб Отечества и истории в целом. Что именно народ, который должен знать всю правду о своей собственной истории – как раз и является самым первым и самым главным ее созидателем и творцом. Именно эту, казалось бы, банальную, но крайне непопулярную сегодня истину, словно легендарный огонь Прометея, как раз и будет доносить до читателя наш одноименный альманах.

Хотите знать правду о прошлом и настоящем, правду об обществе и государстве, о социализме и черносотенстве, о «святых» царях и полузабытых революционерах-героях? Правду о том, как меняется мир – иногда даже непосредственно на наших с вами глазах? О том, кому выгодны религии и войны, кто и почему стравливает народы и усыпляет в нас классовое сознание?

Читайте «Прометей»! Редакция издания будет признательна всем, кто готов сотрудничать и поддерживать альманах в нашей общей борьбе за объективную историю любыми доступными вам способами: подписывайтесь на него, присылайте свои материалы, обсуждайте его и распространяйте среди товарищей и друзей. Наш альманах сможет сделать важные открытия в области общественных наук только при условии, если мы будем взаимодействовать в режиме диалога и взаимопомощи, если будем вместе. Если мы будем действительно товарищами.

Вместе – победим!

Актуальные биографии

Жизнь и судьба позабытого историка

Талеров Павел Иванович,

кандидат исторических наук, доцент, действительный член

Петровской академии наук и искусств (Санкт-Петербург)

Аннотация. О жизни и творчестве советского историка, чьи студенческие годы пришлись на рост революционной активности в России. В эмиграции примыкал к анархистам, был сподвижником П. А. Кропоткина. В Петербурге посещал заседания Религиозно-философского общества. После 1917 г. занимался журналистской деятельностью, работал в Пролеткульте. С 1920-х гг. собирал материалы об участии русских революционеров в I-м Интернационале и Парижской коммуне.

Ключевые слова: биография, русская история, анархизм, И. С. Книжник-Ветров, П. А. Кропоткин, Д. Богров, Религиозно-философское общество.

Сегодня мало кому известно это имя – Иван Сергеевич Книжник-Ветров (1878–1965), но и при жизни о нём знали немногие. Тем не менее он был писателем и оставил значительное научное литературное наследие[1]. Один только его фонд № 352 в Доме Плеханова Отдела рукописей Российской национальной библиотеки насчитывает более 1740 единиц хранения. А есть ещё документы в фонде № 668 Отдела рукописей Пушкинского дома (ИРЛИ). К сожалению, многое, что было написано Иваном Сергеевичем, так и осталось неизданным, хотя автором предпринимались активные усилия публиковаться. Такому положению было несколько причин, главная из которых – суровая сталинская цензура и жёсткая советско-партийная идеология, не допускавшая каких-либо отклонений от генеральной линии. Даже в эпоху «хрущёвской оттепели» консервативные партийные кадры ставили заслон пробивающимся «чужакам». Нельзя, по-видимому, сбрасывать со счетов и негласно существовавший антисемитизм, и непролетарское мелкобуржуазное происхождение…

Фото 1. Советский историки и революционер И. С. Книжник-Ветров. Фотография 1926 г.

Чем же может быть интересен нашему современнику Книжник-Ветров? Свои последние годы жизни Иван Сергеевич посвятил написанию мемуаров, небесталанно по крупицам описав свой непростой жизненный путь, совпавший с самыми трагическими страницами истории нашей страны XX века. Эти воспоминания, озаглавленные автором «Записки восьмидесятилетнего» так и не увидели свет. Не смог Иван Сергеевич и защитить докторскую диссертацию, в которой исследовал историю участия русских революционеров в западноевропейском революционном движении: в I-м Интернационале и Парижской коммуне, хотя защита кандидатской, подготовленной на архивных материалах о жизни Елизаветы Дмитриевой, прошла вполне успешно в 1945 г. в Ленинградском педагогическом институте им. А. И. Герцена.

Прожил Иван Сергеевич долгую и удивительную жизнь. В интернетовской Википедии можно прочитать далёкие от полноты и достоверности общие сведения о биографии Книжника-Ветрова, по-видимому большей частью взятые из статьи В. В. Кривенького в известной энциклопедии «Политические партии России конца XIX – начала XX вв.». Проблемы начинаются уже с имени нашего героя. Настоящие его имя и отчество – Израиль Самуилович[2] (отца звали – Книжник Самуил Александрович, мать – Хазан Ита Шабсовна). Родился 7 (20) июня 1878 г. в бедной многодетной еврейской семье кустаря-переплётчика[3] (никак не «бедного» раввина) в г. Ананьеве Херсонской губ. (после революции город стал относиться к Одесской обл.). Иваном Сергеевичем Израиль Самуилович стал после крещения в Петрограде в 1915 г. и женитьбе на православной Аристовой Марии Никитичне (1890 г. р., родом из г. Короче Курской губ.). После этого Иван Сергеевич в своих анкетах стал указывать себя русским, хотя в конце 1940-х однажды в 5-й графе «национальность» написал «еврей».

Казусом стало упоминание в биографиях будто бы его настоящей фамилии – Бланк. А Википедия даже поёрничала, ссылаясь в рубрике «Курьёзы» на описанный в «Книжном обозрении» 1980-х гг. случай: когда Книжник «нашёл в "Словаре псевдонимов" И. Ф. Масанова своё настоящее имя – Израиль Самойлович Бланк, он высказал своё искреннее недоумение: он давно привык считать себя русским человеком». К сожалению, автор заметки не стал докапываться до сути, которая, как оказалось, лежала на поверхности: фамилией Бланк Книжник воспользовался, когда был за границей в начале XX в., где на полулегальном положении занимался революционной деятельностью. Тем не менее, полиции эта его деятельность была хорошо известна и в соответствующих отчётах, поступающих от агентов в Россию, писалась как его подлинная фамилия, так и по паспорту, по которому он тогда жил[4].

Действительно, И. С. Книжник-Ветров крайне удивился (если не сказать – возмутился), увидев такой казус в словаре у Масанова[5] да ещё и в «Летописи жизни и творчества А. М. Горького»[6]. Всё это заставило Ивана Сергеевича обратиться с письмом к директору Института мировой литературы с просьбой исправить ошибку: «Я жил в эмиграции в 1905–1909 гг. по паспорту Бланка. Покойный Масанов на этом "основании" приписал мне в 1-м томе "Словаря псевдонимов" эту фамилию. Но в 3-м томе это недоразумение исправлено в "дополнениях"[7], а у Вас этого не заметили. Прошу Вас в 4-м томе "Летописи" поместить заметку, исправляющую эту ошибку. Моя фамилия Книжник, старейший псевдоним – Ветров, с 1930 г. я подписываюсь Книжник-Ветров»[8]. И на самом деле, в 4-м выпуске «Летописи…» [С. 720] такое исправление было сделано.

Иван Сергеевич, подписывая свои статьи, пользовался разными псевдонимами: Сергей Верусин, Андрей Кратов, И. Надеждин, И. Исаев, И. В., «бывший юрист», «интеллигент из народа» и др. Но ближе других ему был «И. Ветров». Интересную историю этого литературного псевдонима, органично затем вписавшегося и в саму фамилию историка, можно узнать из заметки исследовательницы Н. А. Зегжды[9]. Взял этот псевдоним Книжник после того, как 19-летним впечатлительным юношей узнал о произошедшей 8 февраля 1897 г. в Петербурге трагедии и последовавшими за ней событиями. Мария Федосеевна Ветрова, курсистка Высших женских курсов, активно участвовала в работе подпольной Лахтинской типографии, в результате разгрома которой летом 1896 г. была арестована и после безуспешных допросов в Доме предварительного заключения переведена в одиночную камеру Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Тяготы тюремного пребывания, постоянные унижения со стороны жандармов, глубокая депрессия привели, в конечном счёте, к нервному срыву – Мария опрокинула на себя горящую керосиновую лампу и после нескольких дней мучений скончалась от ожогов. Об этом происшествии стало известно в студенческой среде, и по всей стране прокатились выступления против властей, известные в истории как «ветровские демонстрации».

С этого момента И. Книжник, ставший в августе 1897 г. студентом историко-филологического факультета Киевского университета св. Владимира, «поклялся неустанно бороться против царского самодержавия и всех его гнусностей и решил сохранить для этой борьбы имя Ветровой в качестве псевдонима». Имя девушки связывалось у него «с могучим и вольным ветром революционной борьбы, который веял над всей страной»[10].

В студенческие годы И. Книжник овладевал не только знаниями научных дисциплин (а с 1898 г. он учился ещё и на юридическом факультете), но и методами протестных движений в студенческой среде, что, в конечном счёте, завершилось арестом и заключением в Лукьяновскую тюрьму[11] в Киеве в феврале 1902 г. и высылкой в мае того же года на родину под надзор полиции. И здесь он нашёл себе общественную работу, организовав социалистический кружок среди народных учителей и земских служащих. Вместе с тем, благодаря ходатайству одного из профессоров Киевского университета, Книжнику удалось сдать экстерном экзамены за университетский курс юрфака и получить диплом о высшем образовании.

Социалистическую пропаганду И. Книжник не оставил даже тогда, когда в связи с начавшейся войной с Японией его осенью 1904 г. призвали на военную службу и отправили в Кишинёв в 14 артиллерийскую бригаду. Правда, уже в октябре он, предупреждённый о грозящем аресте и военном суде, бежал за границу. В Париже Книжник примкнул к группе анархистов-коммунистов П. А. Кропоткина, вёл агитацию среди рабочих-эмигрантов, осенью 1907 г. участвовал в известном съезде анархистов-коммунистов в Лондоне, работал в редакции «Листков "Хлеб и воля"», о чём подробно поведал в 1922 г. в «Красной летописи»[12]. Свои воспоминания И. Книжник завершил панегирически: «Уверен, что и моё поколение и ближайшие два – три, чем более будут знать Кропоткина и дело его жизни, тем более будут его любить и ценить». Хотя вместе с тем мемуарист вынужден был (дань времени) сослаться на ошибочность тактики П. А. во время 1-й мировой войны и диктатуры пролетариата в России[13].

В феврале 1909 г. Книжник приехал в Петербург для ведения революционной анархической работы, но уже 22 марта был арестован, как выяснилось позже, по доносу небезызвестного Д. Богрова, убившего впоследствии П. А. Столыпина. Более того, паспорт, по которому И. Книжник нелегально вернулся в Россию, предоставил ему как раз тот же Дмитрий Богров[14]. Сосланный на три года в Тобольскую губ. Книжник столкнулся с совершенно далёкими от социализма анархистами-экспроприаторами, взгляды и действия которых разочаровали его во всей идеологии анархизма.

Об этом И. С. Книжник-Ветров написал в своей автобиографии 1934 г.[15] Год написания говорит сам за себя, если вспомнить тот сложный исторический период, предшествующий особо жёстким сталинским репрессиям, не обошедших стороной и героя нашего очерка[16]. А вот сочувствие к анархистским идеям и их носителям ещё долгое время оставалось в душе Ивана Сергеевича. Интересовался он и взглядами Л. Н. Толстого, его анархо-христианскими воззрениями. Но серьёзного увлечения, судя по воспоминаниям, так и не появилось. Ещё в эмиграции толстовцы в своём парижском журнале «Ere Nouvelle» («Новая эра») опубликовали доклад о русском анархизме, с которым Книжник-Ветров выступил в рабочем кружке. Этот доклад тогда же был перепечатан в итальянских и немецких анархистских журналах. А в Петербурге толстовцы “по недоразумению” (как высказался сам автор) выпустили в 1906 г. в своём издательстве «Обновление» брошюру И. Ветрова «Анархизм, его теория и практика», которая анализировала изученную автором литературу на эту тему, а также включала его впечатления от встреч с анархистами разного толка. На этом издании тогда, по словам В. Г. Черткова, настоял Пётр Прокофьевич Картушин, который сидел когда-то вместе с Книжником в киевской тюрьме[17].

Надо сказать, с анархистами и толстовцами Книжник активно знакомился и общался в эмиграции в Париже, когда около года посещал народный университет 14-го округа французской столицы и когда работал в группе анархистов-коммунистов П. А. Кропоткина. Кроме входящих в эту группу российскими эмигрантами М. И. Гольдсмит, В. И. Фёдоровым-Забрежневым, И. С. Гроссманом-Рощиным и др. Ветров познакомился тогда и с зарубежными анархистами: Ж. Гравом, А. Дюпуа, Д. Гильомом, М. Неттлау, а также с известными идеологами и сторонниками религиозного социализма, мистицизма, символизма Д. С. Мережковским, Д. В. Философовым, Н. М. Минским, К. Д. Бальмонтом, А. Белым и др. В эти и последующие годы И. С. Книжник явно находился в состоянии идейного поиска (более того – идейных метаний и разочарований[18]), стараясь утвердиться, найти своё место в разношёрстном, раздираемом противоречиями русском обществе начала XX в.

Вернувшись из ссылки в 1912 г. в Петербург, Книжник стал посещать заседания Религиозно-философского общества (РФО). С детства впитавший религиозные предрассудки своей семьи, он, по его собственному признанию, присоединил затем к ним «идеалистические философские и религиозные предубеждения, воспринятые на лекциях профессоров Г. И. Челпанова и князя Е. Н. Трубецкого в Киевском университете и от чтения философских сочинений Вл. Соловьева и Бергсона»[19]. Вместе с тем вряд ли можно считать глубокими временные увлечения Книжника обсуждаемыми в РФО религиозными теориями: в его статьях, заметках и записках этого периода можно заметить нотки скептицизма и разочарования, так же как и в отношении толстовства, и анархистского коммунизма. Так, побывав на собрании РФО 15 декабря 1912 г., он написал в газету «Речь» заметку под заголовком «Борьба за религию», в которой критически описал обстановку, сложившуюся в обществе: доклад И. Д. Холопова был длинён, изобиловал цитатами и публика, слушая его, изрядно скучала. Оживление вызвали прения, в которых выступили Е. П. Иванов и Д. С. Мережковский, обвинившие докладчика «в рационализировании того, что иррационально», но, по существу, ничего докладчику не возразили и даже «не постарались помочь публике понять его». Такая обстановка подвигла Книжника резко высказаться в отношении РФО: было проведено шесть заседаний, но «в пёстром чередовании докладов нет плана и связи. На каждом собрании вся деятельность общества начинается как бы с самого начала и ничем за вечер не кончается». В борьбе за религию, по мнению автора, РФО «только топчется на одном месте». Занятия в обществе «могли бы много выиграть в основательности и продуктивности своего влияния на русскую интеллигенцию», делает вывод автор, при «некоторой планомерности в чередовании докладов и при более внимательном отношении к каждому докладу в отдельности»[20].

В 1916 г. Книжника призвали на военную службу и зачислили нестроевым писарем околотка в 178-й запасной пехотный полк, дислоцирующийся в Старой Руссе. К 1917 г. Иван Сергеевич всё сильнее и сильнее стал симпатизировать большевикам, активно пропагандируя социализм среди солдат. После Февральской революции от полкового комитета его посылают делегатом в Петроградский совет и уже Октябрьский переворот он принимает с большим энтузиазмом и почти с первых дней начинает сотрудничать в газетах «Известия» и «Правда», публикуя статьи с поддержкой новой власти в её планах кардинальных преобразований российского общества. Как пропагандист с большим стажем практической деятельности, Книжник активно включается в распространение и воспитание коммунистического мировоззрения среди народных масс. В послужном списке Ивана Сергеевича в первые послереволюционные годы – заведывание библиографическим отделом в «Красной газете» и отделом народного образования в Петроградском райсовете, работа в Петроградском пролеткульте, в котором возглавлял литературно-научный отдел; был он также членом редакции журнала «Грядущее», организовывал студию пролетарских писателей[21]. Одновременно читал курс политграмоты и курс «Основы коммунизма и Советской конституции» в школе красных командиров, в студиях Пролеткульта, в рабочих клубах, а с осени 1922 г. преподавал историю рабочего движения в Военно-хозяйственной академии, затем – в Петроградском государственном университете и в комвузе имени И. В. Сталина. Короткое время в 1925-м был директором Института книговедения, а по общественной линии активно работал в Петроградском научном обществе марксистов на должности председателя ревизионной и библиотечной комиссий. И, вместе с тем, писал и публиковал свои статьи в различных газетах и журналах: «Книга и революция», «Юный пролетарий», Красная газета», «Красная летопись» и др. Несколько раз Книжник, изживая в себе «мелкобуржуазную стихию философского идеализма и мистицизма»[22], подавал заявление в большевистскую партию, но всякий раз ему отказывали, мотивируя прошлым увлечением анархизмом. Но, как говорил сам Иван Сергеевич, он считал себя «непартийным» большевиком. Вместе с тем его дочь Любовь (1919 г. рождения) состояла в ВКП(б).

В 1925 г. Книжник-Ветров, по его словам, «вплотную приступил к научной творческой работе», собирая разнообразные сведения о деятелях I Интернационала и Парижской коммуны в архивах и иностранной прессе. Этой теме посвятил остальные 40 лет своей жизни. Он публиковал статьи и новые материалы о П. Л. Лаврове, Е. Л. Дмитриевой, Луизе Мишель, о супругах Жакларах, о Е. Г. Бартеневой и др. Дополненная ещё в 1958 г. этими материалами вышеупомянутая защищённая кандидатская диссертация вышла только после вмешательства директора Института истории АН СССР В. М. Хвостова в 1964 г. в виде монографии «Русские деятельницы Первого Интернационала и Парижской коммуны. Е. Л. Дмитриева, А. В. Жаклар, Е. Г. Бартенева». Интересный факт: после выхода этой книги проживающая в Москве внучка Бартеневой, передала автору некоторые личные архивы, среди которых были воспоминания её бабушки о М. А. Бакунине. И. С. Книжник расшифровал рукопись, подготовил машинописные копии, но так и не успел издать эти весьма интересные мемуары о знаменитом русском анархисте-бунтаре[23].

Фото 2. Да здравствует Парижская Коммуна! Политический агитационный плакат времен Великой пролетарской культурной революции в КНР.

Не обошли нашего героя сталинские репрессии: около года обвиняемый в подготовке покушения на вождя народов Иван Сергеевич провёл в застенках НКВД, но был отпущен. Правда сразу после ареста его семья была переселена с отдельной квартиры в коммунальную…

Перед самой войной И. С. Книжник-Ветров работал в Архиве Октябрьской революции старшим научным сотрудником и заведующим библиотекой и читальным залом. В августе 1941 г. это учреждение было «свёрнуто» из-за войны и только через год (с 16 сентября 1942 г.), пережив страшную блокадную зиму, Книжник получил работу в Библиотеке Академии наук СССР в качестве старшего библиотекаря. Здесь же и в такой же должности стала трудиться и его супруга – Мария Никитична, которая до войны работала товароведом на находящейся недалеко от их дома тюлевой фабрике (Ленинградской государственной гардинно-тюлевой фабрике им. К. Н. Самойловой).

Уже в весьма солидном возрасте (в 1949–1950 гг.) И. С. Книжник-Ветров сделал неудачную попытку на материалах своих многолетних изысканий защитить докторскую диссертацию на тему «Первый Интернационал, Парижская коммуна и русские революционеры – их участники. Очерки и материалы о мировом влиянии марксизма в 1860-е годы». Два объёмистых тома он послал в один из московских вузов (МГПИ им. В. И. Ленина), от которого в конечном счёте получил разгромную рецензию и отказ в допуске к защите. Попытки апеллировать в ВАК также не принесли успеха[24].

С 1909 г. и до последних своих дней И. С. Книжник-Ветров жил в северной столице. После ссылки Иван Сергеевич проживал в Петербурге на снимаемых квартирах (вот несколько его адресов, выявленных по архивным источникам: Фурштатская ул., 9, кв. 37; Свечной пер., 5, кв. 20; Баскова ул., 14[25], кв. 38). С 1914 г. до начала 1920-х гг. Книжник-Ветров проживал с семьёй в знаменитом Доме писателей на наб. реки Карповки, 19, затем переехали на ул. Красных Зорь (позже – пр. Кирова, ныне – Каменноостровский пр.), дом 26–28, кв. 96. Последний адрес коммунальной квартиры, куда семью переселили в годы сталинских репрессий после ареста Ивана Сергеевича по вымышленному обвинению – в том же доме, но со входом с параллельной улицы: Кронверкская ул., 23/59, кв. 28.

Иван Сергеевич Книжник-Ветров жил в сложное время, судьба его была непростой и, тем не менее, прожил яркую и долгую жизнь. Чудом уцелевший от молоха сталинских репрессий он стал свидетелем многих трагических страниц нашей истории, о чём пытался откровенно рассказать своим современникам и потомкам. Однако наследие, которое он оставил после себя, ещё ждёт своего пристального и скрупулёзного исследователя.

Литература

1. Зегжда Н. А. История одного псевдонима // Смена / фото Г. Лугового. – Л., 1958. – № 96. – 24 апреля. – С. 2.

2. Зегжда Н. А. Список научных печатных работ Ивана Сергеевича Книжника-Ветрова / Ред. А. П. Могилянский. – Л.: тип. ГПБ, 1960. – 39 с.

3. Институт русской литературы (Пушкинский дом) (ИРЛИ РАН). Рукописный отдел. Фонд 668. Книжник Иван Сергеевич.

4. [Книжник-]Ветров И. [С.] Анархизм, его теория и практика. – [СПб.]: Обновление, 1906. – 32 с.

5. Книжник[-Ветров] И. С. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе (Страница из истории нашего революционного движения) // Красная летопись. – Пб., 1922. – № 4. – С. 28–51.

6. Книжник-Ветров И. С. Русские деятельницы Первого Интернационала и Парижской коммуны: Е. Л. Дмитриева, А. В. Жаклар, Е. Г. Бартенева. – М.; Л.: Наука [Ленингр. отд-ние], 1964. – 358 с., 3 л. порт. – (АН СССР. Ленингр. отд-ние Ин-та истории).

7. Российская национальная библиотека (РНБ). Отдел рукописей. Дом Плеханова. Фонд 352. Книжник-Ветров Иван Сергеевич.

«Азеф в юбке»

Страницы биографии Зинаида Федоровна Жученко-Гернгросс

Кононова Ольга Алексеевна,

историк, политолог, участник Клуба

левых историков и обществоведов

В августе 1909 года ЦК Партии социалистов-революционеров опубликовал сообщение:

«ЦК ПСР доводит до всеобщего сведения, что Зинаида Федоровна Жученко, урожденная Гернгросс, бывшая членом ПСР с сентября 1905 г., уличена, как агент-провокатор, состоявшая на службе ДП[26] с 1894 года.

Началом ее провокационной деятельности была выдача, так называемого Распутинского дела (подготовка покушения на Николая II в 1895 году).

В ПСР Жученко работала, главным образом, сначала в Московской организации, а потом и при Областном Комитете Центральной Области.

Последнее время проживала в Германии, но в заграничных организациях с.-р. не принимала никакого участия.

27/14 августа 1909 г».[27]

Как раз в это время партия переживала тяжелейший удар – разоблачение провокаторской деятельности Евно Азефа – одного из главных партийных авторитетов, лидера Боевой организации, на счету которой несколько удачных покушений на царских сановников. И вот еще один провокатор открылся в партийных рядах – женщина. «Азеф в юбке» – так прозвали ее французские газеты.

Зинаида Федоровна Гернгросс родилась 18 октября 1872 года, происходила из дворянской семьи. Гернгроссы были родом из Голландии. Предки по отцовской линии в 16 веке осели в Лифляндии и поступили на службу к русскому царю. А вот мать была бывшей крестьянкой семьи Гернгроссов. Зинаида окончила Смольный институт. Как и многие молодые девушки тех лет пыталась зарабатывать частными уроками. Видимо, это была не просто дань моде, но, действительная нужда, т. к. семья была небогата. Кроме этого, ее отношения с родителями оставляли желать лучшего. Она считала их «чуждыми по духу», называла «бюрократами».

Фото 3. Фотокарточка Зинаиды Федоровны Жученко-Гернгросс в специальном издании Департамента полиции. Типография Министерства внутренних дел, 1903 г.

Вот как описывали внешность Зинаиды, знавшие ее люди: «Она – очень высокого роста и очень худощава; правильное, симпатичное лицо с высоким лбом обрамлено светлыми, не густыми волосами. Золотые, под цвет волос, очки никогда не покидают ее носа. Сквозь них виднеются серые, слегка как бы задумчивые, всегда смотрящие прямо и уверенно, глаза. …. Узкие плечи, длинные, тонкие руки и выдающиеся углы лопаток очень портят ее фигуру. Только привычка держаться, зная слабые стороны своего сложения, скрадывает то неприятное впечатление, которое сближает ее извивающееся тело с хитрым пресмыкающимся»[28]. Ассоциации с «пресмыкающимся», естественно, более поздние, отмеченные «задним числом», уже после разоблачения. Во времена ее активной работы в партии социалистов-революционеров никто не замечал в ней двуличия и коварства. Скорее, наоборот.

Бывший начальник Московского охранного отделения полковник П.П. Заварзин, общавшийся с ней в 1910 г., оставил схожее описание внешности, с той лишь разницей, что привлекательной он ее не находил – «красотою не отличалась»[29]. При этом Заварзин вспоминает, что с первых же минут общения становилось понятно, что перед тобой человек с «большим характером» и «незаурядным умом», в ее глазах отражались свойственные умной женщине «проницательность, хитреца и увлечение» – увлечение любимым делом. Революционный публицист, гроза провокаторов, Владимир Львович Бурцев, в свою очередь, отмечал в Гернгросс внешний аристократизм и, воспитанность. Она увлекалась классической музыкой и регулярно посещала оперу.

В общении она, действительно, проявляла себя как женщина, умеющая к себе расположить – спокойная, рассудительная, вместе с тем, «нередко веселая». Ее возраст (на момент активной работы в партии ей было около 30 лет) и развитый ум позволяли ей говорить на одном языке и с более старшим поколением, революционерами 1880-1870-х гг., и с молодежью. С первыми она проявляла заинтересованность их опытом, историей движения, а со вторыми «была не прочь развлечься доступными удовольствиями, поболтать на свободе о пустяках, иногда подурачиться»[30].

Какой же путь привел благородную девицу в Департамент полиции? Однозначного ответа нет. Известно, что в 1893 году молодая смолянка, каким-то образом (якобы, через околоточного надзирателя, который, знал, что Зинаида ищет уроки и ей необходим заработок) знакомится с жандармским полковником Г.К. Семякиным. Тогда же, видимо, она и становится агентом[31]. Была ли она на тот момент членом какой-либо подпольной организации? Вопрос открытый. Она сама утверждает, что воспитывалась в ненависти к революционерам и их идеям. Единственное, что ее беспокоило при принятии решения о «сотрудничестве» (как она вспоминала позже) – готова ли она пережить «гражданскую смерть», которая всегда угрожает секретному агенту. Физической смерти она никогда не боялась.

В 1894 г., якобы, по семейным делам, Гернгросс приезжает в Москву, где тут же попадает под крыло знаменитого С.В. Зубатова (тогда еще заместителя начальника Московского охранного отделения) и работает с ним до апреля 1895 г.

Первое серьезное дело Гернгросс – т. н. «Дело Распутина» (о котором и упоминалось в разоблачительной публикации эсеров). В конце 1894 г., благодаря перлюстрации, полиция узнает, вокруг студента И.С. Распутина сформировался противоправительственный кружок, обсуждается крамола. В частности, в письмах членами кружка высказывались соображения о готовности народных масс к революции: «Интеллигенция готова, народ поддержит ее, недостает только руководителя, героя, но он явится, мы его создадим..»[32].

Кружок Распутина вырос из сибирского студенческого землячества. Но был ли он, действительно, так опасен? (Хотя Департамент полиции обвинял их именно в терроре и назвал не иначе как «распутинским террористическим кружком»). Бывший сотрудник московской охранки Л.П. Меньщиков выражает некоторые сомнения по этому поводу: «… не явилась ли идея о покушении первоначально у самого охранного отделения, которому, в виду предстоящей коронации, было очень выгодно создать громкое дело, чтобы хорошенько отличиться?»[33] Предположение Меньщикова находит подтверждение. Именно Гернгросс переводила иностранные химические пособия по изготовлению взрывчатых веществ и оказывала активное содействие в приобретении необходимых ингредиентов, хранила их у себя, подыскивала место для испытаний («проб»).

За членами кружка было установлено наружное наблюдение. (Уточним, что внешнее (наружное) наблюдение, по правилам, ничего не знало о внутренних сотрудниках и наоборот – это делалось для дополнительного контроля полиции над своими агентами и во избежание случайных провалов). Основными объектами слежки были четыре человека – сам Распутин, В.Д. Бахарев (химик), Т. Акимова и, собственно, Гернгросс. Из филерских отчетов мы узнаем, что молодые люди посещали аптеки, «электро-технический магазин», скобяную лавку, кладбище. Например: «25 апреля. Распутин и Бахарев пошли на Ваганьковское кладбище, перелезли через ограду в овраг у железнодорожного полотна; вскоре филеры услышали выстрел и увидели дым; наблюдаемые удалились потом на Ходынское поле; наблюдавшие подобрали в овраге стеклянную колбочку с желтоватым порошком…»[34].

Арест неудачливых злоумышленников был произведен 6 мая 1895 г., из квартиры Бахарева изъяты химические вещества. Молодые люди, в пылу юношеского идеализма сами дали на себя показания. Они заявили, что «целью жизни надо поставить вопрос о голодных и раздетых», а обратить внимание власти на это можно лишь путем террора. При этом при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что большинство т. н. «террористов» вовсе не разделяли идеи Распутина и его «стана погибающих за великое дело любви». А самыми активным деятелями кружка были Распутин, Бахарев и Гернгросс.

Зинаида, естественно, была задержана вместе со всеми. 11 месяцев она просидела в предварительном заключении в Бутырке и весной 1896 г выслана под надзор полиции на Кавказ, в Кутаис к родственникам. Она получила 1000 рублей вознаграждения, а Зубатов – орден св. Владимира.

На Кавказе она дистанцируется от местных оппозиционно настроенных кружков, не поддерживает старых знакомств и не заводит новых. Успевает выйти замуж и родить ребенка. Ее муж, студент Жученко, учится в Дерпте. В своей заметке Бурцев пишет, что Зинаида называла его «самым лучшем человеком, которого она встречала в жизни», но, понимала, что, если бы он узнал, чем она занимается, то «убил бы ее»[35].

В начале 1900-х, Зинаида сбегает от мужа в Европу, начинает распространять слухи о том, что он, якобы, избивал ее (надо же было объяснить неожиданный разрыв с ним). Видимо, это был период какой-то усталости от людей. Она решает отойти на некоторое время и от работы, отдаться воспитанию сына. С этой целью Жученко-Гернгросс осела в Гейдельберге. Но отдыхать ей пришлось недолго. В 1903 г. эсеры осуществили очередной теракт – убит уфимский губернатор Н.М. Богданович. Боевая организация все выше поднимает голову. В Департаменте вспоминают о Зиночке. В 1904 г. она уже налаживает связи с эсерами в Гейдельберге. От своего бывшего патрона Зубатова, на тот момент опального, она получает напутственное письмо со свойственными автору ехидными оборотами: «Сердечно радуюсь, мой дивный друг, что в вашей купели замутилась вода… Во-первых, расправите косточки и выйдете из нирваны, а свежий воздух и движение – вещь очень хорошая; а во-вторых – дело будете иметь с человеком, которого я очень ценил и уважал. Г[36]. – большой деляга: скромен, осторожен, выдержан; словом – с ним не страшно. Дай бог вам «совет да любовь»[37].

В 1905 году Гернгросс приезжает в Россию с заданием. Она становится, ни много ни мало, секретарем боевой организации областного комитета и принимает активное участие в событиях первой революции. В круг ее обязанностей входили: вербовка дружинников, снабжение оружием, распространение литературы и др. Зинаида пользовалась всеобщим доверием. Товарищей подкупали ее ответственность, готовность взяться за любую работу, при этом скромность и абсолютное (видимое) отсутствие тщеславия. Гернгросс отличало умение входить в доверие, не проявляя излишнего любопытства. В 1908 г. на съезд эсеров в Лондоне ее пригласили лично, по телеграфу, как представителя от Москвы. Информация о том, что обсуждалось на съезде, поступала в Департамент полиции от Евно Азефа и Гернгросс. Как-то она сказала: «Я избалована беспредельным уважением к себе»[38].

Было ли в этой женщине место человеческим чувствам? Известно, что она очень любила своего сына и переживала за его судьбу. Но испытывала ли она нечто похожее на любовь к кому-либо еще?

Здесь, наверное, стоит сказать о главе московской организации – неудавшемся террористе М. Сладкопевцеве по кличке «Казбек». Натура поэтическая, отчасти декадентская, нервная. «Таких людей, далеких от миросозерцания представителей 70-х и начала 80-х годов, к тому времени появилось не мало, и Казбек несомненно был из их числа. В этом отношении он, быть может, даже переходил известные границы; по крайней мере, в конце его пребывания в Москве стало известно, что он возомнил себя поэтом-декадентом и имеет уже готовую для издания книжку стихов. Все это, конечно, давало само по себе мало гарантий за успешность его боевых начинаний…»[39]. Но провалы любых начинаний дружины объяснялись далеко не только малопригодным для дела революции Казбеком, но и непосредственной близостью к нему «роковой женщины» Зинаиды Гернгросс.

Вообще взаимоотношения Гернгросс и Сладкопевцева полны драматизма. Последний, судя по всему, испытывал к ней какие-то живые, человеческие чувства. До последнего, не веря в то, что Зинаида агент полиции, он писал, разоблачившему ее Бурцеву: «Я ошеломлен. Мне не верится. Ведь провокация Ж. касается меня больше, чем кого-либо другого… обо мне лично она знала все. Во время нашей совместной работы не было ни одного ареста, который можно было бы объяснить ее провокацией. Правда, была арестована только что сформированная мною боевая дружина… В момент ареста этой дружины ею не было совершено ничего, что можно было бы рассматривать как политическое преступление. Наконец, – и это самое важное, – для чего нужно было Жученко спасать меня? … Ведь изо всей нашей компании человеком наиболее скомпрометированным был я… Сомнений у меня очень много. Осветите мне все это дело… Я отдал делу революции больше, вероятно, чем Вы думаете. Поэтому я имею право настаивать, чтобы у меня не отнимали по крайней мере последней веры в людей. Я прошу Вас сообщить мне все, по возможности, данные о Жученко. Она была для меня не только товарищ, но и близкий, очень близкий человек»[40].

В ответ на излияния души бывшего близкого товарища, Гернгросс высмеяла его. Через Бурцева она ответила Сладкопевцеву: «… мое начальство и я никогда не смотрели на вас как на серьезного революционера, и я взялась сама спровадить Вас из Москвы, что мне, принесши некоторую материальную жертву, и удалось. … мне было жаль Вас как больного человека, и Вы уехали на юг»[41]. Но, все-таки, при более внимательном прочтении в этих словах можно уловить неслучайность предоставленной Зинаидой Сладкопевцеву возможности уехать, избежать ареста. Было или не было что-то с ее стороны к этому мужчине – так и останется тайной. Сладкопевцев, разбитый параличом, скончался в Ницце в 1913 году.

Нежные отношения связывали Зинаиду и с представителями противоположной стороны баррикад. В 1906–1907 гг. начальником Московского охранного отделения был подполковник Е.К. Климович, под бережным руководством которого Зиночка работала особенно вдохновенно и эффективно[42]. В этот период была проведена подготовка покушения на московского градоначальника А.А. Рейнбота (февраль 1907 г.). Именно Гернгросс подала идею «убийства» градоначальника и снарядила на дело в Большой театр террористку Фруму Фрумкину. Из материалов допроса А.А. Рейнбота Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства в 1917 г.:

СУД Председатель. – Мы здесь установили такую точку зрения, что провокация есть участие секретного сотрудника в активных действиях, т. е. в преступлении, и одновременное состояние его на службе в охранном отделении, при чем это действие его может сводиться к участию в партийной организации или в отдельных актах, например, террористических. Ведь, вам известно, может быть, post factum, что было довольно легко открыть покушение на Вас Фрумы Фрумкиной, т. к. Жученко даже сама пришивала Фрумкиной карман, куда револьвер клала, отправляя ее в театр, и т. д.[43]

Фрумкина была задержана, помещена в Бутырскую тюрьму, впоследствии казнена по приговору военного суда.

В 1916 г., будучи в должности директора Департамента полиции, Климович, как мог, оказывал финансовую поддержку дорогой его сердцу Зинаиде Федоровне, оказавшейся в немецкой тюрьме по подозрению в шпионаже. Об этом свидетельствует перед ЧСК Бурцев, встречавшийся с Климовичем буквально за год до революционных событий: «Я вчера получил документы о том, что Климович посылал ей деньги в тюрьму в Германию в 1916 году – целый год…»[44].

Фото 4. Рабочая обстановка типичной подпольной типографии XIX в.

Вообще среди т. н. заслуг перед Департаментом у Гернгросс не было незначительных. При ее непосредственном участии были раскрыты четыре эсеровские типографии и химическая лаборатория и др. А их тандем с Климовичем можно назвать «звездным». Все тот же Бурцев сообщает: «Так вот: роль этой Жученко я считаю одной из самых характерных в области провокации. И роль Климовича, в этом отношении, – столь же характерной. … В 1906 г. она была членом боевой организации эсеров, в Москве, была адъютантом при Сладкопевцеве …. Эта группа совершила целый ряд террористических актов, совершила экспроприацию. В курс всего этого была введена Жученко, и сама принимала участие в этих делах. … она была посредницей между Азефом и местными боевиками. Она, провокаторша, приводила к провокатору всех боевиков, рекомендуя их и посылая для дальнейшей активной деятельности. Она же создала новые организации. Вот какая ее роль в этом деле. … Вот это я считаю типичным проявлением провокации со стороны Климовича и Жученко, так как она была членом упомянутой организации»[45].

К концу 1908 г. Зинаида почувствовала близость провала, стала размышлять – бежать, скрываться или подождать? А через несколько месяцев в редакцию «Былого», к Бурцеву, пришел некий «общественный деятель», который, поведал о своей встрече с бывшим директором Департамента полиции С. Г. Коваленским. Последний, в частности, намекнул, что революционеры часто бывают жестоко обманываемы «самыми близкими людьми». И привел в качестве примера «женщину, близкую к боевым сферам», которая работает по заданию Департамента в Москве. Позже, по настойчивому требованию эсеров осведомитель назовет фамилию Гернгросс, к сожалению, слишком поздно для другой, ни в чем не повинной женщины.

Дело в том, что эсеры на тот момент уже подозревали свою соратницу Татьяну Лапину, которая опрометчиво слишком эмоционально защищала практически разоблаченного на тот момент, Азефа: «Если Азеф провокатор, то и я!». О Лапиной поползли слухи, остановить которые в такой острой ситуации было трудно. Она требовала судебного разбирательства, стремилась оправдать свое честное имя, но в результате, просто не выдержала психического давления и покончила с собой[46].

А Гернгросс в феврале 1909 г. убегает за границу. На ее московской квартире полиция устроила показательный обыск со вспарыванием диванов и т. д. Но Бурцев все еще сомневался. В июне 1909 года он назначил свидание в горах Савойи бывшему чиновнику по особым поручениям Московского охранного отделения Меньщикову, который говорил уклончиво и отвечал вопросами на вопросы: «У вас есть сведения, что она агент-провокатор?» Бурцев пошел ва-банк и сказал, что уверен. В ответ получил подтверждение, полунамеками – это профессиональный «язык» бывших охранников, но для Бурцева вполне ясный и однозначный.

В августе 1909 г. Бурцев приехал в Берлин, в предместье Шарлоттенбург, для личной встречи с Зинаидой. Вот как он сам (в данном случае – в третьем лице) описывает свое появление в квартире Жученко: «Он шел и от поры до времени останавливался около афиш, будто читая их. А, на самом деле смотрел, не следят ли за ним. Но слежки не было, и он осторожно юркнул в подъезд одного дома. Поднялся на 3-й этаж и позвонил. Ему отворили дверь. – Здесь г-жа Жученко? – спросил он. – Здесь. – Я к ней по делу. – Войдите»[47]. Статья о встрече Гернгросс и Бурцева была написана со слов последнего сотрудником «Русских ведомостей» Н. Каржанским и опубликована под псевдонимом «Н. Волков» в двух номерах издания за 1910 г.

Итак, от наблюдательного взгляда охотника за провокаторами не ускользает ни одна мелочь. Бурцев отметил уютную, буржуазную обстановку (мягкая мебель, гравюры, цветы, рояль с нотами). Вбежавший в комнату мальчик лет 10–11 позвал мать, и перед Бурцевым предстала высокая, стройная женщина в очках, лет 35, напоминавшая учительницу.

Далее их общение напоминает психологическую и интеллектуальную дуэль, как в лучших шпионских детективах. Проверив друг друга на наличие «хвостов», через день они снова встретились. Даже многоопытного Бурцева спокойствие Зинаиды вывело из себя – он признается, что в какой-то момент, во время вежливых препирательств на тему того, почему первая назначенная встреча в кафе не состоялась, он резко оборвал ее и прямо спросил: «Не будем спорить! Это и не важно. Меня интересует другое. Я хочу теперь просить Вас, не поделитесь ли Вы со мной воспоминаниями о Вашей 15-летней агентурной работе в ДП и в охранке?».

В тот момент у Бурцева уже не было ни капли сентиментальности, которая, было, проснулась в нем при виде маленького ребенка. Он сразу предупредил, что никакой информацией делиться с ней не намерен, и был немного удивлен тому, что Зинаида не пыталась отрицать обвинения, а сразу все признала. Собственно, у нее были причины вести себя именно так. Во-первых, она прекрасно понимала, что если Бурцев пришел, то доказательств у него достаточно и спорить с ними бесполезно. Во-вторых, ее вдохновляла вера в правоту своего дела, а в-третьих – правильное профессиональное понимание происходящего. Недавно был разоблачен Азеф – одна из ключевых фигур в партии, и она готовилась к тому, что следующей будет она. А тот факт, что первым явился Бурцев, а не эсеры – большая удача, которой надо воспользоваться. Если ее захотят найти, то найдут и убьют. Сейчас же она могла попытаться получить «охранную грамоту» с помощью Бурцева. Она тонко и умело давила на жалость, заявила, что не боится смерти, но у нее сын, перед которым она очень виновата: «Я не имела права быть матерью ребенка». Даже попыталась прослезиться.

В разговоре с Бурцевым Гернгросс говорила достаточно много, но медленно, обдумывая и взвешивая каждое слово. На какие-то вопросы категорически отказывалась отвечать. «Это был ужасный рассказ. В каждой фразе мелькали слова: браунинг, бомба, тюрьма, каторга, виселица, аресты, обыски, высылки», – вспоминает Бурцев[48]. (Особенно не вязался такой рассказ с любезно предложенным кофе в антураже уютной гостиной). Конечно, для него образ жизни революционного подолья не был новостью, но, думаю, что именно личность молодой женщины, сидящей перед ним, не могла не впечатлять. Он ей так и сказал – что не презрение, но ужас вызывает она своими откровениями. Разговор продлился далеко за полночь, но не был окончен, и Бурцев назначил еще одну встречу в кафе «Монополь». Встреча состоялась: «Скоро и она пришла, и вдали от входа они уселись за чашкой кофе и мирно беседовали об ужасах крови и смерти. О чем они говорят, об этом никто не догадался бы, глядя на них. Это была по виду заурядная «буржуазная» парочка»[49].

Гернгросс прекрасно умела владеть собой, в тот же вечер несостоявшейся встречи с Бурцевым, написала письмо своему руководителю и другу фон-Коттену: «Я так себе и представляла. Именно он (Бурцев – мое прим.) должен был прийти ко мне»[50]. На следующий день, после уже состоявшегося интервью с Бурцевым, она подготовила письмо, которое должно быть доставлено фон-Коттену в случае ее смерти. Тревожила Зинаиду не сама смерть, а три момента с нею связанные: судьба сына, изложение Бурцевым ее показаний (опасалась искажений) и, как ни странно, способ возможного возмездия со стороны эсеров – она боялась серной кислоты. В целом бывшая «сотрудница» чувствовала себя бодро и, судя по всему, гордилась собой: «Несколько раз представляла себе, как будет, что я буду ощущать, когда меня откроют – и к своему счастью вижу, что это гораздо легче. Просто-таки великолепно чувствую себя. При мысли, что они застрелят меня, конечно»[51].

Ее не застрелили. Вероятно, в тот момент было уже не до сведения счетов, а, может, Бурцев замолвил слово – она, все-таки, произвела не него впечатление своим фанатизмом. В 1910 г. в Германии разразился скандал, русскую шпионку хотели выдворить из страны по запросу К. Либкнехта (на тот момент – депутата прусского ландтага) министру внутренних дел. Но российским властям удалось замять это дело.

Естественно, Гернгросс никогда не признавала свою деятельность провокацией. В письме Климовичу она с досадой писала: «Интересно знать, когда это вошло в обращение слово – провокация? Кажется с 1905 года. И вот с тех пор нас обвиняют всегда в провокации. И пусть!»[52].

Известный А. И. Спридович, в 1900–1902 гг. – соратник Зубатова, знавший о Зиночке не понаслышке, на допросе перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного Правительства рассуждал о том, что человек, занимающийся политическим сыском, должен быть хорошо образован и иметь «нравственные устои». Это, по его слова, не позволит перейти тонкую грань, отделяющую от провокации. Бывший жандарм так объяснял суть дела Комиссии: «Позвольте привести пример. В этой комнате собралось сообщество, решается вопрос о каком-нибудь революционном предприятии. Сидит в этой комнате десять человек. Одиннадцатый вносит чай. Он не принадлежит к этому кружку, но он знает тех, кто здесь сидит, и служит в качестве осведомителя»[53]. Но на прямое замечание Комиссии о том, что основные сведения царская полиция получала, все-таки, не от тех, кто «разносит чай», Спиридович не нашелся, что ответить.

Фото 5. Сергей Зубатов – крупнейший деятель политического сыска, начальник Московского охранного отделения и Особого отдела Департамента полиции министерства внутренних дел Российской империи

Можно ли говорить о неких «нравственных устоях» такого человека как Зинаида Гернгросс? Она пыталась убедить Бурцева, что «служила идее», была «честным сотрудником», а эсеры, «преступная шайка», причиняющая народу вред. Так верить ей или нет, верить в ее идейность и бескорыстность – задается вопросом Бурцев?

Скорее всего, это не так уж важно. Порочность крылась в самой системе, а человек всегда найдет, чем оправдать свою причастность. Совершенно справедливо писал В.Б. Жилинский по горячим результатам исследования архивов Московского охранного отделения: «Задача охранки была трудна, ибо она стремилась не только к подавлению революционного движения и изъятию из обращения неблагонадежных лиц, но, …, и к постоянным заботам о том, чтобы движение, избави Бог, не заглохло, к поддержанию того напряженного состояния перед грозой, которое так способствует ловлению рыбы в мутной воде, получению всякого рода чинов и отличий»[54].

Кроме этого, здесь важен и психологический момент – «товарищи», которых Гернгросс знала лично, открывались для нее с двух сторон. Она видела их поведение среди товарищей и знала другую сторону, из допросов, отчетов слежки, перлюстрированных писем. Такое знание развращает, дарит ощущение вседозволенности и власти над людьми.

В последующей переписке с «любезным другом» Зубатовым Зиночка негодует по поводу публикаций Бурцева: «Обещал, прохвост, только правду и правду говорить, т. е. печатать. И сорвался. Сегодня появилась из Парижа, конечно, с его слов корреспонденция в Berliner Tageblatt о «женском Азефе» M-me З. Гернгросс (оказывается, я жила с мужем в Лейпциге, а потом мы были разведены), чего, чего только не наврано. … А как хотелось использовать свой провал для морального щелчка всем нашим «Бледным коням»[55], поднять престиж агентуры, показать, что есть в ней честные слуги.»[56].

За свои услуги она получала 500 рублей ежемесячно. Это совсем немало. Но, все-таки, не деньги являлись для нее основным мотивом. Заварзин был убежден, что Зинаидой двигала «любовь к таинственности, риску, отчасти авантюризму», но, кроме этого «убежденность в разлагающем влиянии революционеров на русский народ»[57]. Вопрос – не действовали ли на народ разлагающе монархическая система и способы ее охранения, как говорится, риторический.

В данном контексте справедливым кажется вывод все того же Бурцева: «Во всяком случае, это – незаурядная жизнь, и все человеческие ценности в ней перевернуты вверх дном. Она «служила идее»? Да, может быть. Но она лгала, притворялась, играла роль, была искусной лицедейкой. Она «не боялась смерти»? Несомненно. Но скольких людей, отправив в тюрьму и на каторгу, она приблизила к смерти на многие годы!»[58].

По личному докладу П.А. Столыпина осенью 1909 г. царь назначил Гернгросс пожизненную пенсию. «Признавая … участь Зинаиды Жученко заслуживающей исключительного внимания и озабочиваясь ограждением ее личной безопасности и обеспечением ей возможности дать должное воспитание сыну, всеподданнейшим долгом поставлю себе повергнуть на монаршее вашего императорского величества благовоззрение ходатайство мое о всемилостивейшем пожаловании Зинаиде Жученко из секретных сумм департамента полиции пожизненной пенсии, в размере трех тысяч шестисот (3600) рублей в год, применительно к размеру получавшегося ею за последние годы жалования», – говорилось в заключительном абзаце доклада, подводящем итог перечисленным заслугам Гернгросс[59]. На полях Николай написал «согласен». В случае ее смерти, сын получал 900 рублей в год вплоть до совершеннолетия, либо обучение за казенный счет.

В первые дни войны, в 1914 г., она была арестована по обвинению в шпионаже, где просидела до 1917 г. Дальнейшая судьба «Азефа в юбке» на сегодняшний день неизвестна. Есть версия, что уехала в Бельгию к одному из своих бывших руководителей Гартингу-Геккельману, который обосновался там в 1920 г.

Сибирские страницы политбиографии М. Н. Рютина

Штырбул Анатолий Алексеевич,

доктор исторических наук, профессор Кафедры всеобщей истории, социологии и политологии Омского государственного педагогического университета

Надолго вычеркнутый из истории

Мартемьян Никитич Рютин – один из тех, кто ценой своей жизни спас честь большевистской партии в то время, когда на неё пала черная тень беззакония, политического насилия, диктата и культа личности. Объявленный «врагом народа» в начале 1930-х гг., он был реабилитирован только в августе 1988 г. [1, с. 177]. И в течение этих почти 60-ти лет его имя было фактически вычеркнуто из истории. В «лучшем случае» оно просто не упоминалось в исторических работах, в том числе и в работах сибирских историков о революции и гражданской войне в крае, а ведь тогда он был одним из известнейших революционных военно-политических деятелей Сибири. Даже в работах 1970-х гг. такого серьезного и скрупулёзного исследователя событий Гражданской войны на территории Сибири, как В. С. Познанский, мы не найдём даже упоминания о Рютине. Нет его в посвященном данному периоду 4-м томе истории Сибири (Л., 1968), и в насыщенной событиями и именами хронике событий «Октябрь в Сибири» (Томск, 1987).

В худшем же случае отдельные партийные историки задним числом обосновывали «вредительскую» деятельность Рютина вообще, и в сибирский период его биографии в частности. В этой связи приведём красноречивую цитату из работы иркутского партийного историка конца 40-х гг. М. Ф. Потапова, у которого применительно к одному из трёх иркутских периодов политбиографии Рютина (март 1920 май 1921 гг.) не только не нашлось ни одного доброго слова о нём, но и представлен ряд совершенно потрясающих инсинуаций:

«Борьба с оппозицией усложнялась вследствие того, что в [Иркутском] губкоме были люди, клеветавшие на нашу партию, сеявшие семена сомнения в правильности избранного пути, срывавшие борьбу с троцкистской оппозицией, вроде Рютина, бывшего секретаря губкома.

Кулацкий выродок Рютин не видел и не хотел видеть огромной роли партии в деле создания советского общества, не видел тех героических усилий, которые проявили коммунисты в борьбе за победу идей Маркса – Ленина – Сталина. Не хотел он видеть и того, что вся деятельность партии сообразовывалась с законами прогрессивного общественного развития. Глядя глазами кулака на нашу большевистскую партию, он хотел видеть в ней случайное скопление людей, идейно не связанных между собой. [2, с. 31].

Было сделано всё, чтобы вычеркнуть М. Н. Рютина из истории. В 1937 г. деревни Верхне-Рютино и Нижне-Рютино и Рютинский сельсовет были переименованы в Верхне-Ангарское и Нижне-Ангарское. Была репрессирована и семья, уцелела только лишь дочь, Любовь Мартемьяновна, которая с середины 1950-х гг. вела самоотверженную борьбу за честное имя отца [3, с. 46].

Фото 6. Советский политический и партийный деятель, кандидат в члены ЦК ВКП(б) в 1927–1930 гг. Мартемьян Рютин в кругу семьи.

До самой реабилитации одними из первых и немногих, в режиме исключения, положительных или хотя бы нейтральных упоминаний о Рютине стали сборник документов «Борьба за власть Советов в Иркутской губернии» (1959) [4, с. 55] (при этом в именном указателе сборника Рютин отсутствует), и книга Г. И. Андреева о революционном движении на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД) (1983). [5].

После реабилитации появились исследования о М. Н. Рютине как ярком и последовательном оппоненте Сталина, о созданном с его решающим участием «Союзе марксистов-ленинцев», о репрессиях, которым подверглись Рютин и его сподвижники. [1, 3, 6, 7]. Вышел сборник исторических материалов о Рютине, в том числе и некоторых его работ (автором сборника значится М. Н. Рютин). [8]. Но сибирские страницы политической биографии М. Н. Рютина, за небольшим исключением двух-трех статей современных иркутских краеведов, кажется, пока так и не стали предметом специального исторического исследования.

Политическое становление

По происхождению Мартемьян Никитич Рютин – коренной природный сибиряк, крестьянин. Он родился 13 февраля 1890 г. в деревне Верхне-Рютино Уст-Удинской волости Балаганского уезда Иркутской губернии, в самой что ни есть глухомани районе Среднего Приангарья, в 120 верстах от железной дороги [9, с. 55]. Заочное представление о подобных местах того времени уважаемый читатель может получить, например, по произведениям В. Я. Шишкова «Тайга» и «Угрюм-река».

М. Н. Рютин появился на свет в семье крестьянина-середняка, однако в течение нескольких лет семья разорилась и превратилась в бедняцкую. С детства Мартемьяну приходилось и землю пахать, и разные дела по хозяйству выполнять, тем более что отец в отчаянии горько запил. Одновременно мальчик тянулся к знаниям и, поскольку никакой даже самой низшей школы в деревне не было, с 7 лет учился у политического ссыльнопоселенца Виноградова, а после его побега – у такого же ссыльнопоселенца учителя Перепелицына. После открытия в соседнем селе начальной школы стал учиться там и в 11 лет её закончил [9, с. 51].

В 13 лет Мартемьян отпросился у отца на заработки в Иркутск, где работал, как тогда говорили, «мальчиком» сначала на кондитерской фабрике, затем в мелочной лавке. Здесь он познал труд пролетария и тяжелейшую эксплуатацию, которую особо отмечает в своей автобиографии, уточняя, что его в таком возрасте заставляли работать как взрослого [9, с. 52].

Проработав в Иркутске с перерывами около двух лет, он снова вернулся в деревню, где их семейное хозяйство к этому времени пришло уже в полнейший упадок. Но вскоре ему помог знакомый отца, политссыльный Б. В. Марковин, социал-демократ. Он подготовил Мартемьяна к поступлению в Иркутскую учительскую семинарию, куда тот успешно поступил в возрасте неполных 15-ти лет [9, с. 52–53].

Учащимся семинарии Мартемьян встретил 1905-й год и стал свидетелем бурных событий Первой российской революции в Иркутске – листовок, митингов, демонстраций, схваток дружинников с черносотенцами. «Но смысла событий я все же [тогда] не понимал, – признавался позднее М. Н. Рютин – Во мне кипела злоба против богачей деревенских и городских, но для меня политическая борьба и её смысл всё ещё были тайной за семью печатями». Применительно к этому времени он в автобиографии называет себя стихийным якобинцем. Там же он признаётся, что одно время стал увлекаться анархизмом с его бунтарством, но это влечение оказалось неглубоким и недолгим. [9, с. 53].

В 1909 г., вскоре после окончания Учительской семинарии и начала работы в сельской школе, Рютин впервые познакомился с марксистской литературой (работы Ленина, Каутского, Богданова, Бебеля) и стал её серьезно штудировать. В 1912 г. он уже выписывал «Правду» и по собственной инициативе организовал марксистский кружок. В это же время происходят изменения в его семейном положении: в 1909 г. Мартемьян женится на землячке Евдокии Михайловне, дочери крестьянина-бедняка Балаганского уезда. В 1910 г. у них рождается первенец – сын Владислав. [9, с, 54, 63].

В конце 1913 г. Рютин стал учительствовать в Иркутске и вскоре на учительском съезде был избран членом Общества взаимопомощи учителей. Продолжал изучать марксистскую литературу и в том же 1913 г. проштудировал три тома «Капитала» К. Маркса. Эти книги, по его признанию, очень помогли ему осознать смысл происходившего вокруг. Одновременно сотрудничал в ряде местных легальных газет, проводя в своих статьях классовую пролетарскую линию. Именно в это время он заявляет о себе ещё и как политический публицист. Вскоре после начала Мировой войны М. Н. Рюрин окончательно и бесповоротно примкнул (в октябре 1914 г.) к фракции (а фактически уже к партии) большевиков. К этому времени в семье Рютиных уже трое детей: два сына и дочь [3, с. 5; 9, с. 55–56, 63].

В июне 1915 г. был призван в царскую Русскую армию и определен в команду вольнопределяющихся, но в начале октября как человек с образованием, был откомандирован в школу прапорщиков (младших офицеров ускоренной подготовки военной поры), которую и окончил 1 января 1916 г. Затем полгода служил, ожидая отправки на фронт, во Втором Иркутском запасном полку. В это время ему удалось организовать большевистский солдатский кружок [9, с. 56].

На Китайско-Восточной железной дороге (июнь 1916 – декабрь 1917 гг.)

В конце мая 1916 г. Рютин был откомандирован в «столицу» российской полосы отчуждения Китайско-Восточной железной дороги в Манчжурии («Китайской “Сибири”») – город Харбин – в качестве младшего офицера в 618-ю пешую Томскую дружину, в которой сразу же назначен командиром роты. Развернув большевистскую агитацию, он создал из наиболее надёжных солдат небольшую ячейку в 5 человек. Одновременно стал отправлять корреспонденции в журнал А. М. Горького «Летопись» [9, 57].

Его деятельность не осталась незамеченной, и накануне Февральской революции он был арестован командиром дружины, но вести о свержении самодержавия в корне изменили обстановку, и он вышел на свободу, сразу же приступив к созданию Совета солдатских депутатов Харбинского гарнизона. На первом же организационном собрании солдатских депутатов его избрали председателем этого Совета. Именно Совет солдатских депутатов произвел аресты наиболее одиозных представителей царской администрации (в Совете рабочих депутатов сразу же образовалось засилье меньшевиков, и он не проявил должной решительности) [9, с. 57–58].

Весь 1917 г. политическая обстановка на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД) характеризовалась чрезвычайной сложностью. В дополнение к соглашательскому Совету рабочих депутатов (большевистским он станет только в сентябре 1917 г.) существовала насквозь контрреволюционная администрация КВЖД во главе с генералом Д. Л. Хорватом, который собирал под свое крыло реакционные элементы (среди них со временем оказались такие известные правые деятели, как Колчак, Будберг, Устрялов, Путилов). Китайские власти в Манчжурии также были настроены враждебно к революционным силам КВЖД и готовы в любой момент прийти на помощь местной российской контрреволюции. Будущий известный писатель и драматург В. Билль-Белоцерковский, возвращавшийся с группой политических эмигрантов из США в Россию по КВЖД, вспоминал, как враждебно встретили их в конце мая 1917 г. в Харбине представители местного эсеро-меньшевистского Совета рабочих депутатов, и как они, совместно с местным реакционным офицерством препятствовали дальнейшему следованию эмигрантов, не выпуская их из пределов Манчжурии в Россию. И только вмешательство солдат и рядовых рабочих-железнодорожников помогло тогда вырваться из неожиданного «плена» [10, с. 273–276].

20-21 июля 1917 г., в качестве приглашённого, М. Н. Рютин участвовал в Иркутской губернской объединенной конференции РСДРП, где с новой силой и остротой встал вопрос об окончательном организационном размежевании большевиков с меньшевиками. Вернувшись в Харбин, он потребовал решительного размежевания с местными меньшевиками, и к началу сентября здесь возникла самостоятельная организация РСДРП(б), которую он и возглавил [3, с. 6; 11, с. 62–64].

В октябре 1917 г. М. Н. Рютин, являвшийся лидером местной организации РСДРП(б) и председателем уже объединенного Харбинского Совета рабочих и солдатских депутатов, был выставлен кандидатом в Учредительное собрание. В это время он – один из самых популярных политических деятелей Харбина и КВЖД. Его соперники на выборах – меньшевик Н. А. Стрелков, эсер Ф. А. Вольфович и от Харбинского отдела «кадетской» партии – генерал Д. Л. Хорват. С незначительным перевесом в 1500 голосов победил Стрелков, набравший 13 139 голосов (Рютин – 10 612). [5, с. 38].

С победой Советской власти в Петрограде и началом «триумфального шествия» новой власти по стране, политическая ситуация в российской полосе отчуждения КВЖД обострилась ещё сильнее. Большевики готовились к взятию власти, но обстановка становилась все более для них неблагоприятной. Иностранные консулы делали всё, чтобы укрепить позиции администрации КВЖД во главе с генералом Д. Л. Хорватом. В Манчжурию стекались контрреволюционные элементы из России. Китайские власти, следуя указаниям Антанты, были готовы оказать Хорвату военную помощь. Эсеры и меньшевики были на стороне контрреволюции. По мнению исследователя Г. И. Андреева, местные революционные силы и лично Рютин не проявили в этот момент должной решительности и выжидали [5, с. 45–47]. Это мнение представляется довольно спорным, если учитывать все непростые политические обстоятельства, сложившиеся в это время на КВЖД, в полосе отчуждения и на территории Манчжурии в целом.

Утром 13 декабря 1917 г. хорошо вооруженные китайские войска в сопровождении белогвардейских офицеров окружили казармы слабо вооруженных революционных частей. Стремясь избежать кровопролития, командование решило сдать оружие. Во время сдачи китайцами был убит командир одной из частей полковник Давыдов, которого, вероятно, те приняли за М. Н. Рютина. Разоружив русские революционные части, китайцы разгромили Совет рабочих и солдатских депутатов. [5, с. 56; 9, с. 59–60].

Разоружённые солдаты были посажены в вагоны и отправлены в Забайкалье, но в районе пограничной станции Манчьжурия подверглись нападению, грабежу и избиениям со стороны отряда атамана Г. М. Семёнова, при этом несколько солдат и комиссар Харбинского Совета Аркус были расстреляны. Двум другим руководителям Совета – Б. А. Славину и М. Н. Рютину (за поимку которого была объявлена денежная награда) лишь чудом удалось спастись. [5, с. 56; 9, с. 60].

Накануне и в начале Гражданской войны (1918 г.)

В самом начале января 1918 г. М. Н. Рютин прибыл в Иркутск, где только что закончились десятидневные декабрьские бои с белогвардейцами и была установлена Советская власть. Находившийся в Иркутске ЦИК Советов Сибири (Центросибирь) сразу же назначил его командующим войсками Иркутского военного округа. В данной должности он проработал около 2,5 месяцев. В марте 1918 г. избран заместителем председателя Иркутского губернского исполкома Советов и проработал на этой должности до 13 июня 1918 г. В мае 1918 г. Рютину пришлось участвовать в подавлении мятежа в родном Балаганском уезде и ликвидировать там белогвардейский офицерский отряд. 31 мая он активно участвовал в ликвидации белогвардейского восстания в Иркутске и был членом Ревтрибунала [9, с. 60]. Кроме того, Мартемьян Никитич в это время являлся членом объединённой редакционной коллегии советских газет Иркутской губернии [11, с. 170].

Фото 7. Один из железнодорожных составов мятежного чехословацкого корпуса. Весна-лето 1918 г.

В конце мая – начала июня 1918 г. обстановка в Сибири резко изменилась не в пользу Советской власти: началось контрреволюционное выступление Чехословацкого корпуса, к которому присоединились вышедшие из подполья бело-офицерские, бело-казачьи и эсеровские вооруженные формирования. В течение июня – июля Советская власть в Западной Сибири была ликвидирована, а в Восточной Сибири она продержалась до конца августа 1918 г., но в течение всего лета советская территория здесь непрерывно уменьшалась.

15-29 июня 1918 г. в Иркутске проходил съезд советов крестьянских, рабочих, красноармейских и бурятских депутатов Иркутской губернии. М. Я. Рютин был избран одним из двух заместителей председателя съезда. Из 17 вопросов повестки дня самым главным и определяющим работу съезда стал «Текущий момент»: военно-политическая ситуация в губернии для Советов на глазах ухудшалась. В последний день своей работы съезд объявил «добровольную мобилизацию всего населения, способного носить оружие и готового встать на защиту завоеваний нашей крестьянской и рабочей революции». [11, с. 171].

К середине июля 1918 г. белогвардейцы захватили Иркутск, и Центросибирь была вынуждена эвакуироваться в Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ). Забайкалье и Приамурье были пока ещё советскими, но ситуация всё заметнее менялась в худшую сторону. Белые и интервенты продолжали наступать на этот последний советский анклав в Восточной Сибири и Сибири вообще. В советском тылу безобразничали (по-другому не сказать!) отряды союзничков-анархистов во главе с Пережогиным, Караевым, Лавровым [12, c. 14–20].

После оставления Иркутска Рютин в составе советских войск с боями отступал в Западное Забайкалье. Здесь он сначала являлся заместителем командующего фронтом П. К. Голикова, а затем комендантом полевого штаба. Железной рукой наводит революционный порядок, решительно пресекает анархию и пьянство [3, с. 8–9].

17-18 августа 1918 г. у станции Посольская произошли упорные бои, фактически – генеральное сражение советских войск Центросибири и белогвардейцев. В результате красные потерпели катастрофическое поражение, и фронт неудержимо и стремительно покатился к Чите, куда накануне эвакуировалась Центроисибирь. Белые захватили Читу 26 августа. С Советской властью в Сибири было покончено (на Дальнем Востоке последние крохотные советские анклавы в Амурской области пали 17–18 сентября).

В кровопролитном сражении под Посольской участвовал со своим отрядом и М. Н. Рютин. После разгрома выход был один – уйти в тайгу и готовиться к партизанской войне. Именно такое решение приняла конференция руководящих работников Центросиибири на станции Урульга 28 августа 1918 г. [13, с. 187–189]. Но ещё и до этого решения отдельные разрозненные красные отряды, преследуемые победителями, стали уходить в тайгу.

По всей территории бело-эсеровской «Сибирской республики» (а это в сентябре 1918 г. была практически вся территория Сибири) контрреволюция праздновали победу. В начале сентября иркутская газета «Дело» на радостях сообщила, а затем другие газеты «Сибирской республики» с явным удовольствием перепечатали информацию о гибели М. Рютина. В «столичном» Сибирском вестнике в хроникальной заметке сообщалось:

«Смерть Рютина. Со слов одного из очевидцев прибайкальского поражения красной армии передаём о смерти хорошо знакомого иркутянам Рютина.

При занятии станции Снежной нашими войсками он находился во главе конного отряда, который был окружён. Рютин и его товарищи намеревались прорваться через кольцо наших стрелков, но меткие пули их уложили весь отряд вместе с его начальником». [14, с. 3].

Но белогвардейские газеты поторопились. Снова чудом уцелевшему, Рютину с отрядом удалось уйти в тайгу.

В борьбе с колчаковщиной (ноябрь 1918 г. – 1919 г.)

Поражение деморализует, и не каждый готов и способен найти в себе силы противостоять этому. Деморализация коснулась и отряда, с которым Рютин сумел уйти от разгрома: после двух недель странствий в тайге его бойцы решили сдаться в плен и покинули своего командира.

«Я остался один, – вспоминал позднее М. А. Рютин. – Так как у меня не было никаких документов, ибо мы на этот счёт были тогда весьма беззаботны, то мне пришлось одному около полутора месяцев скитаться по Забайкальской тайге [и] только благодаря тамошним железнодорожным рабочим разъезда Мандриха я благополучно пережил это тяжёлое время. Затем мне тайгой удалось около сотни вёрст пробраться до станции Танхо. А оттуда я при помощи одного рабочего сел в поезд и, по счастливой случайности, хорошо доехал до Иркутска». [9, c. 60–61].

Однако в Иркутске связи с городским подпольем установить не удалось и, приобретя с помощью своего знакомого лодку, Рютин отправился вниз по Ангаре в те места, где раньше учительствовал. Плыть приходилось ночью, а днем укрываться в прибрежной тайге. Прибыв в село Шивера, он сутки пробыл в нём, а затем из-за угрозы ареста пришлось отправиться в лес [9, с. 61].

В тайге Рютин сумел выйти на нескольких таких же как он сторонников Советской власти, скрывавшихся от белых. Первой задачей у них было пережить в тайге суровую сибирскую зиму. Они создали «лесную коммуну»: построили землянку и стали готовиться к борьбе. «Положение было чрезвычайно тяжёлое, для работы среди крестьян на первых порах почвы ещё никакой не было. В Иркутск мне ехать было нельзя, так как меня там знал чуть ли не каждый обыватель. Я бы там, несомненно, сразу провалился. Оставалось одно: первые месяцы вариться в собственном соку» [9, с. 61].

Характеризуя политическую ситуацию в Иркутской губернии применительно к осени 1918 – весне 1919 гг., контрразведка докладывала:

«Тот разгром, который потерпел большевизм при занятии [Иркутского военного] округа в 1918 г. в июне месяце, заставил деятелей, которые работали в 1917–1918 гг., сойти со сцены: часть из них погибла (как, напр., Посталовский, Сташевский, Аугул, Лобзин), власть арестована (Луцкий, Гаврилов, Таубе, Шумяцкий, Рябиков), часть бежала на восток или в Монголию и вообще скрылась (Лазо, Постышев, Пережогин, Трилиссер, Клейман, Шевцов, Парняков, Трифонов, Кларк, Зотов и Янсон), но так или иначе они, как политические деятели, все сошли со сцены, и пока только есть сведения, что Рютин стоит во главе банды, оперирующей севернее Иркутска» [4, с. 55].

В начале 1919 г. Рютину наконец удалось связаться с руководством Иркутского большевистского подполья и предложить себя для партийной работы в городе, но Иркутский подпольный комитет РКП(б) отклонил данное предложение, мотивируя это тем, что хорошо известный в Иркутске Рютин мог привлечь к подполью дополнительное внимание. Было рекомендовано пока вести работу в сельской местности и ждать [9, с. 61].

Позиция крестьянства Сибири в это время стала постепенно меняться от дружественного нейтралитета по отношению к Советской власти к готовности выступить за ее восстановление с оружием в руках. К лету 1919 г. колчаковская диктатура умудрилась своими действиями восстановить против себя большую часть сибирского крестьянства. Всю весну и начало лета 1919 г. таёжные подпольщики группы Рютина продолжали жить в тайге и вели в окрестных деревнях антиколчаковскую агитацию. К этому времени колчаковским властям через свою агентуру было уже хорошо известно о таежных подпольщиках и о том, что ими руководит Рютин. «За это время [весна 1919 г. – А. Ш.] меня пытались поймать два белогвардейских отряда: один из них казачий, но это им не удалось. Пришлось им ограничится тем, что они в нескольких деревнях выпороли по нескольку крестьян, и этим ещё более озлобили против колчаковщины крестьянство». [9, с. 61].

В июне 1919 г. Иркутский комитет РКП(б) нашел Рютину применение: через связного ему было передано предложение перебраться в Новониколаевск и связаться там с подпольем. Связной также передал Рютину удостоверение, 400 рублей и пароль для связи с подпольщиками в Новониколаевске [9, с. 61–62].

На подготовку и переезд ушло около двух месяцев, что по тем временам и в той обстановке неудивительно. И в очередной раз беда прошла совсем рядом с Рютиным: прибыв в Новониколаевск под видом простого крестьянина и с соответствующими документами на имя Никифорова, он попытался выйти на связь в начале сентября, а буквально накануне конспиративная квартира, куда он явился, была провалена и, более того, находилась под наблюдением. И снова буквально чудом Рютин избежал ареста. «Только благодаря тому, что я не растерялся, мне удалось ускользнуть из квартиры и удрать, – вспоминал он. – Так как других никаких связей в Новониколаевске у меня не было, мне пришлось дать дерака в ближайшую деревню». Нанявшись батраком и проработав в этой деревне две недели, Рютин вернулся в Новониколаевск и поступил плотником на строительство мыловаренного завода. Работая там, он начала искать и устанавливать связи с подпольем и вести пропаганду в среде солдат колчаковских частей. Подпольная работа продолжалась до 14 декабря 1919 г., когда в Новониколаевск вошли части Красной армии [9, с. 62].

В тот же день активные участники подполья Г. К. Соболевский и М. Н. Рютин организовали регистрацию коммунистов, работавших в подпольных партийных пятерках. 15 декабря состоялось первое организационное собрание членов РКП(б) Новониколаевска. Было избрано временное организационное бюро горкома партии, в состав которого по рекомендации председателя Сибиревкома И. Н. Смирнова вошёл и М. Н. Рютин. 17 декабря Сибревком утвердил состав Новониколаевского ревкома, в состав которого вошёл и М. Н. Рютин (одновременно – начальник земельного отдела ревкома). [15 с. 113, 114].

В конце декабря 1919 г. Сибревком назначает Рютина чрезвычайным уполномоченным Сибревкома по организации управления угольными копями Кузбасса, а также для налаживания в этих районах советской работы. Основная задача: организовать как можно скорее добычу угля и переброску его к Сибирской железнодорожной магистрали. Эта задача была им выполнена в течение месяца. [9, с. 62].

Во главе Иркутской губернии (март 1920 – май 1921 гг.)

В марте 1920 г. партия перебрасывает Рютина в его родную губернию. В конце марта в Иркутске его делегируют на Вторую губернскую партконференцию, на которой избирают председателем Иркутского губкома РКП(б) [9, с. 62]. По тем временам руководитель губернской партийной организации – это фактически руководитель губернии. В этой должности он проработал полгода, а затем ещё полгода был руководителем президиума, оставаясь фактически лидером организации.

Вся эта работа пришлась на период кризиса политики военного коммунизма. На Рютина как руководителя губернии свалились заботы по хлебозаготовкам, преодолению разрухи, борьбе с антисоветским повстанчеством и политическим бандитизмом, охватившими губернию осенью 1920 – весной 1921 гг. и, наконец, внутрипартийная дискуссия о профсоюзах, в которой, по мнению партисторика М. Ф. Потапова, руководство губкома во главе с Рютиным, «в борьбе с оппозицией занимало примиренческую линию, всячески ослабляя борьбу с фракционерами». [2, с. 31].

В это время, по мнению Потапова, в Иркутске и Иркутской губернии «борьба как с “левыми”, так и с правыми оппортунистами не получила сначала должного развития вследствие того, что во главе губернской парторганизации стоял оппортунист Рютин. Под крылышком Рютина проповедовалась теория безудержного отступления, давались теоретические обоснования для правооппортунистической практики» [2, с. 31]. Подобные оценки деятельности М. Н. Рютина на посту руководителя Иркутской губернской организации РКП(б) базируются исключительно на политической конъюнктурности автора и имеют мало общего с действительностью.

Общая военно-политическая обстановка в Иркутской губернии в этот период была на редкость сложной. В ряде местностей сопредельной Забайкальской области, входившей тогда в Дальневосточную республику, все ещё находились семёновцы и японцы. Осенью 1920 г. в Иркутской губернии в ответ на чрезмерную продразвёрстку и злоупотребления продкомиссаров на местах громыхнул ряд восстаний в сельской местности, в том числе и в родном уезде Рютина – Балаганском.

23 октября 1920 г., в разгар крестьянских восстаний в губернии, под председательством Рютина состоялся чрезвычайный расширенный пленум Иркутского губкома РКП(б) с представителями с мест. Рассматривались вопросы о злоупотреблениях ряда представителей власти на местах, в том числе и некоторых чекистов, о контрреволюционных выступлениях в сельской местности и о ходе продразверстки. Решения пленума были непреклонными: продолжать продразверстку и при этом решительно пресекать вооруженное сопротивление контрреволюционных элементов. Отдельным пунктом принято решение жёстко пресекать злоупотребления и должностные преступления представителей власти, провоцирующие недовольство и сопротивление крестьян [16, с. 603–604].

Среди многих антисоветских партизанских отрядов (банд), возглавляемых, как правило, кулаками, бывшими белыми офицерами и эсерами, выделяется и особенно интересна очень беспокойная и боеспособная банда Дмитрия Донского – крестьянина-бедняка (!) Евсеевской волости Балаганского уезда, участника Первой мировой войны, бывшего унтер-офицера царской армии. Неуловимая банда Донского оказалась «долгожительницей» – она действовала до 1924 г., когда её предводитель был убит. [16, с. 620–621]. Партийному руководству губернии и лично Рютину было над чем задуматься.

Фото 8. В. И. Ленин, К. Е. Ворошилов и Л. Д. Троцкий (в центре) в группе делегатов Х съезда РКП(б) – участников подавления кронштадтского мятежа. Москва, Кремль, март 1921 г.

И ещё одна страница биографии. В марте 1921 г. М. Н. Рютин – делегат X съезда РКП(б) (сибирские делегаты по железной дороге буквально с боем прорывались через охваченную Западно-Сибирским кулацко-эсеровским мятежом Тюменскую губернию). А в дни работы Х съезда часть его делегатов была отправлена из Москвы в Петроград для подавления Кронштадтского мятежа, и Рютин в их числе принимает участие в штурме Кронштадта [3, с. 10]. В который уже раз за последние годы М. Н. Рютин снова овеян боевой революционной славой.

Но непростой и непреклонный характер Рютина не нравился многим, в том числе и в среде руководящих работников губернии, подчиненных ему. Последовали интриги, рапорты, жалобы, которые в конце концов сработали и привели к снятию его с поста руководителя Иркутской губернской организации РКП(б) и переводе в другую губернию, – Томскую.

На партработе в Томской губернии (июнь – декабрь 1921 г.)

В мае 1921 г. М. Н. Рютин был направлен в Томскую губернию. Сначала – в Кузбасс, где в это время строилась железнодорожная линия от Кольчугино до Кузнецка. В это время в Кузбассе всё кипело, и именно тогда родилась идея образования там из рабочих-американцев, добровольно прибывших в Россию, Американской производственной автономной колонии «Кузбасс» («АИК “Кузбасс”»), которая просуществует с 1922 до конца 1926 г. В Кузбассе Мартемьян Никитич занимал должность секретаря районного комитета партии и являлся редактором газеты «Трудовой фронт» [9, с. 63].

После четырех месяцев работы в Кузбассе решением Сиббюро ЦК РКП(б) Рютин переводится в Томск, где вскоре на губернской партийной конференции избирается членом Губернского комитета РКП(б). «Там я проработал 3 месяца, т[ак] к[ак] с председателем губисполкома и губпрофсовета я разошёлся по ряду принципиальных вопросов, и на этой почве возникли трения между нами, то я был снят постановлением Сиббюро из Томска и постановлением ЦК РКП(б) назначен в Ростов ответственным редактором “Советского Юга”, органа Югвостбюро ЦК РКП(б) и Крайэкономсовета» [9, с. 63].

Так после Сибири последовали новые этапы судьба М. Н. Рютина в 1920-е гг.: руководящая партийная работа в Ростове-на-Дону, Дагестане, Москве.

И снова Сибирь (1929 г.)

В Москве М. Н. Рютин, будучи заведующим агитпропотделом Московского комитета РКП(б) и руководителем Краснопресненского райкома партии, неизменно отстаивал генеральную линию партии, решительно боролся против троцкистско-зиновьевской оппозиции и одно время даже снискал славу верного сталинца. В этом для Рютина нет ничего странного, тем более что и И. В. Сталин, и его политическая линия ещё не были такими, какими стали позднее, в 1930-е гг.

Многое изменилось в 1928 г. с началом чрезвычайной политики в стране и, особенно, в деревне. «Чрезвычайщину» и последовавшую за ней форсированную коллективизацию М. Н. Рютин не принял. Эта его позиция усилилась с пребыванием в 1929 – начале 1930 гг. в качестве уполномоченного ЦК ВКП(б) по коллективизации в Восточной Сибири. Именно тогда он окончательно убедился, что практика сталинской коллективизации ведет к катастрофе. Он стал свидетелем того, как середняков, в том числе бывших красных партизан, если они отказывались вступать в колхозы, раскулачивали и ссылали. Рютин наблюдал, как перегибы в колхозном движении ведут к росту недовольства крестьян, и что деревня стоит на грани гражданской войны. И всё это не являлось случайностью, а направлялось и поощрялось сверху лично И. В. Сталиным и его помощником по коллективизации Л. М. Кагановичем. Мартемьян Никитич много беседовал с сибирскими партийными и советскими работниками на местах, встречался с крестьянами. По свидетельству современников, он принимал участие в деревенских сходах, в неформальной маёвке на одном из островов Ангары [1, с. 155].

Из пребывания в Сибири периода разгара коллективизации М. Н. Рютин сделал для себя и своих единомышленников важные выводы. Фактов для этого более чем хватало. Кулачество, безусловно, сопротивлялось, и проявляло при этом серьезную активность. Однако сопротивление принудительной коллективизации по стране в целом и по Сибири в том числе, было гораздо шире, чем деятельность политически активной части кулачества. Сталинская практика сплошной коллективизации и нажима объективно вызвала массовое сопротивление крестьянства: кулаков, значительной части середняков, а в ряде случаев – и бедноты. Власть привычно отвечала репрессиями. В приказе прокурора и председателя суда Сибкрая окружным прокурорам и председателям судов от 28 февраля 1930 г., в частности, вменялось квалифицировать по статье 58/10 пропаганду и агитацию, направленную к подрыву или ослаблению правительственных мероприятий по колхозному строительству и посевной кампании [17, с. 281].

В первые месяцы 1930 г. по всей стране (и в Сибири тоже), в ответ на нажим произошел резкий рост массовых антиколхозных выступлений, в том числе и открытых восстаний. В закрытом письме ЦК ВКП(б) о задачах колхозного движения в связи с борьбой с искривлениями партийной линии» от 2 апреля 1930 г. Сибирь называлась в числе регионов с наиболее значительным количеством массовых антиколхозных выступлений наряду с Украиной, ЦЧО, Московской областью, Казахстаном, Средней Азией, Закавказьем и Северным Кавказом, причем отмечалось, что зачастую эти массовые антиколхозные движения перерастают в движения антисоветские [18, с. 390, 391].

В Сибири только с января по март 1930 г. произошло несколько десятков крестьянских выступлений, квалифицированных властью как выступления кулачества. В ряде случаев так оно и было, но отнюдь не во всех. Как и в других районах страны, в Сибири в период коллективизации возникло немало вооруженных групп (как правило, мелких, но иногда и значительных), которые вели партизанскую борьбу против сельских органов власти, администрации, колхозов. Иногда крестьянские выступления охватывали значительные территории, как это было в Минусинском округе («Каратузское восстание», июнь 1930 г.), где повстанцы захватили большое село Кожебару и объявили о свержении Советской власти и создании земской управы. Аналогичные по размаху восстания произошли в Бийском округе («Уч-Пристанское восстание», март 1930 г.), Омском округе («Муромцевское» или «Рязанское восстание», март 1930 г.), в Забайкалье («Усть-Карийское восстание», май 1930 г.).

В составе мелких отрядов («банд») в 1930 г. решающий удельный вес, как правило, принадлежал кулакам – наиболее активной социальной группе сопротивления. В более крупных отрядах большинство составляли крестьяне-середняки. В Западной Сибири в 1930 г. было ликвидировано 537 банд [19, с. 235.]. Районами наиболее интенсивного и массового сопротивления принудительной коллективизации на территории Сибири стали Алтай, Минусинский край, Забайкалье. В 1931–1932 гг. сопротивление продолжалось, причем в ряде мест произошли новые крестьянские восстания. По данным, приведенным чуть позднее М. Н. Рютиным в политической платформе «Союза марксистов-ленинцев», в 1929 – первой половине 1930 гг. «…в стране прошла волна невиданных крестьянских восстаний середняцко-бедняцких масс… (…) Лишь крупных восстаний с тысячами участников в каждом в этот период по СССР было более 500, а мелких – и того больше». Это были факты в том числе и из собранного М. Н. Рютиным в Сибири материала о коллективизации и сопротивлении перегибам [20, с. 167]. Было ясно, что дело здесь не только в сопротивлении кулачества и в деятельности «недобитых» белогвардейцев.

Вернувшись из Восточной Сибири в Москву, Рютин подготовил и направил в Политбюро ЦК ВКП(б) подробное письмо о недостатках и перегибах в колхозном движении. В нём обосновывалась мысль, что, по сути дела, идёт свёртывание нэпа, отказ от решений XV съезда ВКП(б) по работе в деревне. Письмо вызвало резко отрицательную реакцию Сталина. И ещё в большей степени Кагановича. Однако есть все основания полагать, что через несколько месяцев многие из положений, высказанных Рютиным, были использованы Сталиным в знаменитой статье «Головокружение от успехов», а затем в резолюции ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлении партлинии в колхозном движении» [1, с. 155–156].

В отличие от реальных троцкистов и зиновьевцев, большинство членов Союза марксистов-ленинцев во главе с М. Н. Рютиным выступало не против индустриализации страны и её социалистической модернизации, намеченных руководством ВКП(б), а против сталинской тактики «чрезвычайщины», форсирования и нажима, за более сбалансированный процесс перехода к социализму. Но Сталину уже любые, даже самые минимальные возражения против его линии казались недопустимой и непростительной контрреволюцией.

Поэтому трагическая развязка судьбы Союза марксистов-ленинцев и его лидера М. Н. Рютина была предопределена…

Источники

1. Старков Б. А. Дело Рютина // Они не молчали / Сост. А. В. Афанасьев. М.: Политиздат, 1991. С. 145–178.

2. Потапов М. Ф. Иркутские большевики в борьбе за восстановление хозяйства (1921–1925 гг.) Иркутск: Облгосиздат, 1949. 167 с.

3. Старков Б. А. Тяжкий путь прозрения // Рютин М. Н. На колени не встану / Сост. Б. А. Старков. М.: Политиздат, 1992. С. 3–48.

4. Борьба за власть Советов в Иркутской губернии (1918–1920 гг.). (Партизанское движение в Приангарье): Сб. документов. Иркутск: Кн. изд-во, 1959. 276 с.

5. Андреев Г. И. Революционное движение на КВЖД в 1917–1922 гг. Новосибирск: Изд-во «Наука»: Сиб. отд-ние, 1983. 142 с.

6. Старков Б. Честь партии // Знание – сила (Москва). 1988. № 10. С. 79–85.

7. «Союз марксистов-ленинцев» // Реабилитация: Политические процессы 30-50-х годов / Под общей ред. А. Н. Яковлева. М.: Политиздат, 1991. С. 92–104.

8. Рютин М. Н. На колени не встану / Сост. Б. А. Старков. М.: Политиздат, 1992. 351 с.

9. Автобиография члена РКП(б) Рютина Мартемьяна // Рютин М. Н. На колени не встану. С. 50–63.

10. Билль-Белоцерковский В. Рассказы и очерки. М.: Советский писатель, 1965. 304 с.

11. Съезды, конференции и совещания социально-классовых, политических, религиозных, национальных организаций в Иркутской губернии (март 1917 – ноябрь 1918 гг.). Томск: Изд-во ТГУ, 1991. 205 с.

12. Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в первой четверти XX века. Ч. 2. (1918–1925 гг.). Омск: Изд-во ОмГПИ, 1996. 175 с.

13. Съезды, конференции и совещания социально-классовых, политических, религиозных, национальных организаций Забайкальской области (март 1917 – ноябрь 1918 гг.). Томск: Изд-во ТГУ, 1991. 204 с.

14. Сибирский вестник (Омск). 1918. 11 сентября. С. 3.

15. Хроника Новосибирской организации КПСС (1891–1987 годы). [Ч. 1]. (1891 – июнь 1941). Новосибирск: Кн. изд-во, 1988. 352 с.

16. Шишкин В. И. Сибирская Вандея: Вооружённое сопротивление коммунистическому режиму в 1920 году. Новосибирск: Олсиб, 1997. 710 с.

17. Из истории земли Томской. Народ и власть. 1930–1933: Сб. документов и материалов Томск, 2001. 446 с.

18. Документы свидетельствуют: Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927–1932 гг. / Под ред. В. П. Данилова, Н. А. Иваницкого. М.: Политиздат, 1989. 526 с.

19. Гущин Н. Я., Ильиных В. А. Классовая борьба в сибирской деревне (1920-е – середина 1930-х гг.). Новосибирск: Наука: Сиб. отд-ние, 1987. 330 с.

20. Платформа «Союза марксистов-ленинцев» («Группа Рютина»). Сталин и кризис пролетарской диктатуры // Известия ЦК КПСС (Москва). 1990. № 9. С. 165–182.

Актуальная история

К юбилею Карибского кризиса

Спицын Евгений Юрьевич,

российский историк, автор издания «Полный курс истории России

для учителей, преподавателей и студентов» в V томах

Аннотация. В данной статье на основании обширного источниковедческого материала раскрываются предыстория, развитие и основное содержание одного из самых известных военно-политических конфликтов эпохи «холодной войны» – Карибского (кубинского) кризиса. В статье приводятся оценки данного события в отечественной историографии, делаются выводы относительно способов разрешения конфликта, а также его результатов для отечественной и международной политики.

Ключевые слова: СССР, США, Карибский кризис, кубинский кризис, Куба, Хрущев, Кастро, Кеннеди, дипломатия, холодная война, кубинская революция.

Как известно, этому знаменитому кризису, который в историографии трех главных его участников называют «Карибским», «Кубинским ракетным» или «Октябрьским», посвящено огромное количество разных по своему масштабу и значению исторических работ, в том числе статьи и монографии Р.Г.Пихои, Б.Г.Путилина, Н.А.Шеповой, С.А.Микояна, С.Я.Лавренова, И.М.Попова, А.А.Фурсенко, Т.Нафтали, Н.Н.Ефимова, В.С.Фролова, В.А.Бородаева и К.Лечуги. [1] Поэтому нам нет особой надобности слишком подробно говорить на нём. Но на основных моментах этого события всё же следует остановиться, тем более что главным его застрельщиком стал герой нашего повествования.

Как известно, в январе 1959 года в результате успешного военного переворота или так называемой операции «Решающее вторжение» на Кубе был наконец-то свергнут ненавистный режим диктатора Ф.Батисты и к власти пришло революционное правительство радикальных националистов во главе Фиделем Кастро. Несмотря на то, что это событие произошло на «заднем дворе» США, Администрация президента Д.Эйзенхауэра первоначально отнеслась к новому правительству без особой враждебности. Да и новое кубинское правительство тоже пока что воздерживалось от активной антиамериканской пропаганды. Но уже к концу 1959 года разногласия между Вашингтоном и Гаваной стали нарастать как «снежный ком», поскольку Фидель Кастро развернул жестокие репрессии против сторонников свергнутого режима, которые довольно быстро переросли и в подавление всей проамериканской оппозиции, особенно после того, как президент Д.Эйзенхауэр, сославшись на свою «занятость», отказался встречаться с новым лидером Кубы.

Фото 9. Советский агитационный плакат в поддержку независимости и суверенитета социалистической Кубы. Художники Ю. Кершин и С. Гурарий. 1963 г.

В результате на территорию Соединённых Штатов хлынул поток кубинских беженцев, которые в основном осели в самом ближайшем штате Флорида, где, образовав целое сообщество эмигрантов, стали оказывать активное влияние на американское общественное мнение. Пытаясь как-то повлиять на политику Гаваны, американская администрация прибегла к экономическим санкциям против Кубы, добавив к эмбарго на поставки вооружений запрет и на закупку кубинского сахара, а также поставку своей нефти. А поскольку тростниковый сахар был всегда главной статьёй кубинского экспорта, все эти меры крайне больно ударили по всей кубинской экономике. В ответ на эти действия Вашингтона кубинское правительство «красногвардейской атакой на капитал» не только национализировало буквально все американские банки и компании, но и резко активизировало свои контакты с Москвой. Уже в феврале 1960 года по личному поручению Н.С.Хрущёва в Гавану прилетел Анастас Иванович Микоян, с которым Фидель Кастро подписал ряд соглашений, в том числе о восстановлении дипотношений, разорванных при И.В.Сталине в 1952 году, о торгово-экономическом сотрудничестве и взаимопоставках нефти и сахара, и о советском кредите в размере 100 млн долларов. [2] Затем в мае 1960 года в Москву с визитом прилетел младший брат кубинского лидера, министр Революционных вооруженных сил Кубы Рауль Кастро, в ходе которого были подписаны соглашения о поставках на Кубу советской военной техники и вооружений и о направлении советских военных советников, в основном из числа испанских офицеров-«эмигрантов». А уже в начале июля 1960 года в Гавану прибыл и первый советский посол из когорты кадровых дипломатов – Сергей Михайлович Кудрявцев.

Между тем, новое обострение ситуации вокруг очередных Ближневосточного и Берлинского кризисов на время отвлекли внимание ведущих мировых держав от ситуации на Кубе. Однако после прихода к власти в Вашингтоне новой Администрации президента Дж. Кеннеди началось резкое обострение американо-кубинских отношений, поскольку Демократическая партия США считала кубинский режим тоталитарно-репрессивным, а демократы, в отличие от республиканцев, всегда были очень чувствительны к проблеме «защиты прав человека» и «демократических свобод». Учитывая это обстоятельство, вся кубинская эмиграция, центром которой стала Флорида, стала оказывать постоянное и довольно жёсткое давление на Администрацию президента Дж. Кеннеди с целью побудить её принять любые меры для свержения режима Ф.Кастро. Тем более, что еще в марте 1960 года его предшественник президент Д.Эйзенхауэр подписал секретную директиву СНБ, где прямо предписывалось «организовать, вооружить и подготовить кубинских эмигрантов в качестве партизанской силы для свержения режима Кастро». [3] Во исполнение этой директивы уже в ноябре того же года во Флориде началось формирование сводной десантно-штурмовой бригады, до зубов вооружённой американским оружием.

В этой ситуации гаванские правительство стало форсированным маршем укреплять свои контакты с Москвой, и уже в сентябре 1960 года в Нью-Йорке на сессии Генеральной Ассамблеи ООН состоялась личная встреча Ф.Кастро с Н.С.Хрущёвым. Официальным предметом переговоров лидеров двух стран стал вопрос о дальнейшем развитии процесса деколонизации на Азиатском, Африканском и Латиноамериканском континентах, который тогда стал одним из столпов советской внешней политики. Но во время неофициальной встречи лидеров двух стран Н.С.Хрущёв в присутствии сотен журналистов намеренно публично заявил о том, что если США позволят себе агрессию против Кубы, то в ответ «получат град советских ракет». Затем в ноябре 1960 года с визитом в Москве побывал глава Национального Банка Кубы Эрнесто Че Гевара, в ходе которого была достигнута договоренность о новых поставках военной техники и различных вооружений и направлении очередной группы советских военных специалистов во главе с генерал-майором А.А.Дементьевым. [4]

Между тем межгосударственные отношения Гаваны и Вашингтона приобрели настолько неприязненный характер, что в январе 1961 года, после высылки из кубинской столицы всех штатовских дипломатов, американская сторона разорвала дипотношения с соседом. Более того, в марте 1961 года в Майами из кубинских эмигрантов было сформировано марионеточное правительство, так называемый Кубинский революционный совет, в состав которого вошли Хосе Миро Кардона, Мануэль Верона и Мануэль Рей. А буквально через месяц американо-кубинский конфликт вообще перерос в открытое вооружённое столкновение.

4 апреля 1961 года на заседании Совета национальной безопасности (СНБ) США под председательством президента Дж. Кеннеди был утвержден план вторжения на Кубу под кодовым названием «Плутон», разработанный под руководством генерала Ричарда Бисселла, занимавшего ключевую должность заместителя директора ЦРУ по стратегическому планированию. [5] Кстати, как позднее установил А.А.Фурсенко, буквально за два дня до начала этой операции от «гватемальских товарищей» в мексиканскую резидентуру КГБ поступила информация о содержании этого плана и в тот же день в Гавану полетело соответствующее сообщение за подписью председателя КГБ СССР А.Н.Шелепина. [6]

17 апреля бригада «2506» кубинских коммандос во главе с капитаном Пепе Сан Романом начала высадку на побережье бухты Качинос в районе Плайя-Хирон и захватили небольшие плацдармы на его берегу. Однако благодаря решительным и умелым действиям кубинских вооруженных сил и отрядов народной милиции под командованием Эрнесто Че Гевары и Хуана Альмейды Боски через три дня они были разбиты и почти 1200 командос взяты в плен. Разгром интервентов был настолько полным и неожиданным, что директор ЦРУ Ален Даллес вскоре подал в отставку и был заменен Джоном Маккоунон, назначенным на эту должность президентом Дж. Кеннеди даже без согласия Сената США.

Однако несмотря на столь позорный провал американских стратегов, команда президента Дж. Кеннеди вовсе не собиралась отказываться от новых планов свержения кубинского режима, в том числе и вооружённым путём. Уже в ноябре 1961 года при Совете национальной безопасности США была создана Особая расширенная группа во главе с генералом М.Тейлором и генеральным прокурором Р.Кеннеди для разработки нового плана под кодовым названием «Мангуст». Этот план представлял собой целый правительственный проект, включавший в себя экономическую блокаду и политическую изоляцию Кубы, организацию подрывной работы на её территории, террористические планы по устранению политических лидеров Кубы, прежде всего самого Ф.Кастро, и военное вторжение на остров, руководителем которого был назначен давний сотрудник ЦРУ генерал-майор ВВС Эдвард Лансдейл.

Затем 31 января 1962 года под явным и очень жёстким давлением Вашингтона и вопреки позиции руководства Мексики, Чили, Уругвая и Боливии, Куба была исключена из Организации Американских государств. А 3 февраля 1962 года президент Дж. Кеннеди подписал закон о тотальной торговой блокаде Кубы и отдал распоряжение о создании сводной рабочей группы во главе с бригадным генералом Б.Харрисом для координации планов по свержению режима Ф.Кастро, в состав которой вошли представители всех видов вооруженных сил и аппаратов Объединённого Комитета начальников штабов (ОКНШ) и Разведуправления Министерства обороны США.

В своё время профессор Р.Г.Пихоя заявил о том, что «остается неизвестным, знало ли советское руководство» о плане «Мангуст» и предположил, что у Москвы «не было точных разведывательных данных о подготовке вторжения на Кубу». [7] Однако более поздние исследования, в частности того же академика А.А.Фурсенко, показали, что советская резидентура (по линии обоих ведомств – КГБ и ГРУ) была в курсе всех этих планов и постоянно информировала Москву о них, в том числе о том, что уже к середине марта 1962 года работа над планом «Мангуст» была полностью завершена.

До недавнего времени ещё одной проблемой был вопрос о том, как и когда высшее советское руководство приняло решение о размещении ядерных ракетных комплексов на Кубе. В публицистической и даже в исторической литературе долгое время тиражировалась байка г-на Ф.М.Бурлацкого [8], что данное решение было принято Н.С.Хрущёвым во время его официального визита в Болгарию, когда, прогуливаясь с маршалом Р.Я.Малиновским по набережной Варны, тот, указав ему в сторону Турции, приватно сообщил, что там размещены американские ракеты PGM-19 Jupiter, которые за двадцать минут могут долететь до Москвы. Срочно вернувшись обратно домой, в самом конце мая 1962 года Н.С.Хрущёв провёл беседу в узком кругу с участием А.И.Микояна, А.А.Громыко и Р.Я.Малиновского, где и поведал им о своей идее разместить советское ядерное оружие на Кубе. А уже на следующий день на расширенном заседании Совета Обороны СССР все его члены, невзирая на возражения А.И.Микояна, поддержали Н.С.Хрущёва, и тот дал указание срочно начать проработку данного вопроса. Чуть позже появилась и версия Д.А.Волкогонова [9], который заявил о том, что весной 1962 года на одном из заседаний Политбюро ЦК, где обсуждался доклад Р.Я.Малиновского об испытании новых баллистических ракет, Н.С.Хрущёв впервые и поставил вопрос о размещении советских ракет на Кубе. Несмотря на то, что в архивах этот факт не нашёл своего подтверждения, А.А.Фурсенко [10] посчитал эту версию не такой уж «фантастической», поскольку «она соответствует образу мыслей и поведения» самого Н.С.Хрущёва. По его мнению, в любом случае этот вопрос обсуждался в Кремле в марте-апреле 1962 года, особенно после того, как хрущёвский зять Алексей Иванович Аджубей представил в ЦК отчёт о своей поездке в США и переговорах с президентом Дж. Кеннеди. [11] Позднее эту версию также поддержал и С.А.Микоян [12], который ссылаясь на воспоминания отца, заявил, что действительно где-то в конце апреля или в начале мая после доклада Р.Я.Малиновского Н.С.Хрущёв принял решение о размещении ядерных ракет на острове Свободы.

Между тем в начале мая 1962 года в Москву был вызван советник советского посольства в Гаване, а на самом деле кадровый чекист и резидент советской разведки Александр Иванович Алексеев, который был сразу принят самим Н.С.Хрущёвым, от которого он узнал о своем назначении новым советским послом на Кубу. Дело в том, что первый советский посол С.М.Кудрявцев, в отличие от А.И.Алексеева, так и не смог установить доверительных личных отношений с кубинским руководством, что, по мнению Москвы, было очень большим минусом в деле реализации задуманного плана. Именно поэтому, напутствуя нового посла, Н.С.Хрущёв дословно заявил ему следующее: «ваше назначение связано с тем, что мы приняли решение разместить на Кубе ракеты с ядерными боеголовками», так как «только это может оградить Кубу от прямого американского вторжения». [13] Через пару дней он вновь был вызван в Кремль, где прошла ещё одна конфиденциальная встреча, но теперь уже с участием Н.С.Хрущёва, А.И.Микояна, Ф.Р.Козлова, Ш.Р.Рашидова, А.А.Громыко, Р.Я.Малиновского и С.С.Бирюзова. В ходе этого приватного разговора были согласованы все детали и, вопреки устоявшемуся мнению о некой «фронде» А.И.Микояна, никто реально не высказался против установки ракет с ядерными боеголовками. Правда, А.А.Громыко и А.И.Алексеев все же высказали робкие сомнения относительно того, что их удастся разместить скрытно, но на этот довод уже никто внимания не обратил. Лишь после этого решения Н.С.Хрущёв по приглашению Первого секретаря ЦК Компартии Болгарии Тодора Живкова и вылетел с официальным визитом в Софию.

Судя по документам, окончательное решение по Кубе было принято 24 мая 1962 года на совместном заседании Президиума ЦК и Совета Обороны СССР. [14] А уже 28 мая для согласования всех вопросов с кубинским руководством в Гавану вылетела советская партийно-правительственная делегация в составе кандидата в члены Президиума ЦК, Первого секретаря ЦК КП Узбекистана Шарафа Рашидовича Рашидова, назначенного для конспирации главой этой делегации, заместителя министра обороны и главкома РВСН маршала Сергея Семёновича Бирюзова, заместителя начальника Главного штаба ВВС генерал-лейтенанта С.Ф.Ушакова и сотрудника Главного Оперативного управления Генштаба генерал-майора П.А.Агеева, которые также для сокрытия истинных целей визита, летели под вымышленными фамилиями. Вместе с ними на Кубу вылетели и новый советский посол А.И.Алекеев. Несмотря на изначальный скепсис по поводу позиции кубинского руководства, которое вначале было явно озадачено советским предложением, после многочасовой личной встречи с Фиделем и Раулем Кастро, а затем и с Че Геварой и детальных разъяснений со стороны Ш.Р.Рашидова было получено их полное согласие на размещение советских ракет и принято решение, что для уточнения конкретных деталей предстоящей операции в Москву вылетит Рауль Кастро.

Во время этого визита, прошедшего в начале июля 1962 года, и ряда встреч с Н.С.Хрущёвым и Р.Я.Малиновским был согласован текст секретного договора о размещении советских Вооруженных Сил на территории Республики Куба. Сам Р.Кастро предлагал придать ему гласный и официальный характер, но Москва не пошла на этот шаг. И в результате, парафировав этот договор, он повез его в Гавану для согласования со старшим братом и другими членами высшего кубинского руководства. И только после этого, уже в конце августа 1962 года в Крымскую резиденцию Н.С.Хрущева прибыла новая делегация кубинцев во главе с Э. Че Геварой, которая привезла ему отредактированный текст этого договора. Однако он так и не был подписан, так как Н.С.Хрущёв почему-то побоялся дать козыри в руки противников Дж. Кеннеди на выборах в Конгресс США, и это дело ограничилось только публикацией совместного Коммюнике, а вся дальнейшая работа уже шла исключительно на базе устных договоренностей между Москвой и Гаваной. [15]

Между тем, как свидетельствуют очевидцы, в частности генерал А.И.Грибков [16], уже в конце мая 1962 года, сразу после окончания заседания Совета Обороны СССР, его секретарь начальник Главного Оперативного управления Генштаба генерал-полковник Семён Павлович Иванов дал указание своим подчиненным в строго секретном режиме срочно подготовить план операции по переброске советских войск на Кубу. В рамках ГОУ ГШ был даже создан специальный отдел во главе с полковником И.Г.Николаевым, который уже к 10 июня представил готовый план операции, получивший кодовое название «Анадырь». Причём, ввиду особой спешки он был принят без утверждения в вышестоящих инстанциях и после получения согласия Ф.Кастро, стал быстро претворяться в жизнь.

Фото 10. Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущёв и Министр обороны СССР в 1957–1967 г., Маршал Советского Союза Р. Я Малиновский.

В тот же день 10 июня 19062 года состоялось заседании Президиума ЦК, где после доклада Ш.Р.Рашидова о его визите на Кубу, министр обороны маршал Р.Я.Малиновский доложил план операции «Анадырь», согласно которому на Кубе создавалась новая Группа советских войск (ГСВК) численностью 50.870 человек. Командующим этой Группой был назначен очень опытный вояка генерал армии Исса Александрович Плиев, возглавлявший Северо-Кавказский военный округ, а его заместителем стал генерал-лейтенант Павел Борисович Данкевич, который до этого командовал 43-й (Винницкой) ракетной армией. В состав этой группы вошли 51-я сводная ракетная дивизия генерал-майора И.Д.Стаценко, на вооружении которой находились 40 ЗРК с 36 ракетами Р-12 и 24 ракетами Р-14, снабжённых ядерными боеголовками; четыре отдельных мотострелковых полка – 302-й, 314-й, 400-й и 496-й, – каждый из которых по своему составу де-факто был мотострелковой бригадой; 10-я зенитная и 11-я зенитно-ракетная дивизии ПВО, в составе которой были 12 ЗРК С-75 со 144 тактическими ракетами; 32-й гв. истребительный авиационный полк в составе 42 новейших фронтовых истребителей МиГ-21; 437-й отдельный вертолетный полк в составе 33 вертолетов Ми-4, 561-й и 584-й полки крылатых фронтовых ракет и другие части. Причём для обучения кубинских летчиков на остров Свободы была направлена группа советских асов из Кубинского авиацентра во главе маршалом авиации Евгением Яковлевичем Савицким. Кроме того, предполагалось сформировать в морской акватории Кубы 5-й флот ВМФ под командованием вице-адмирала Георгия Семёновича Абашвили. В состав этого флота вошли 36 надводных и подводных кораблей, в том числе 2 крейсера «Михаил Кутузов» и «Свердлов», 4 ракетных эсминца «Гневный», «Бойкий», «Светлый» и «Справедливый», бригада из 12 скоростных ракетных катеров проекта «Комар», 7 дизельных ракетных подлодок проекта 629 и 4 дизельных торпедных подлодки проекта 641, а также минно-торпедный авиационный полк в составе 33 бомбардировщиков Ил-28. Для переброски сухопутных войск и боевой техники по прямому указанию Президиума ЦК Министерство морского флота СССР во главе с В.Г.Бакаевым предоставило Министерству обороны СССР 85 транспортных, торговых и пассажирских судов. А общее руководство проведением всей операцией «Анадырь» было возложено на двух человек – заместителя министра обороны СССР маршала И.Х.Баграмяна и генерал-полковника С.П.Иванова. [17]

7 июля 1962 года перед отлётом на Кубу на встречу с Н.С.Хрущёвым и другими членами Президиума ЦК в Кремль был приглашён весь руководящий состав ГСВК, в том числе её командующий генерал армии И.А.Плиев, его первый зам. генерал-полковник П.Б.Данкевич и пять «рядовых» заместителей – начальник штаба генерал-лейтенант П.В.Акиндинов, начальник ПУ генерал-майор П.А.Петренко и командующие ПВО, ВВС и ВМФ генерал-лейтенант авиации С.Н.Гречко, генерал-полковник авиации В.И.Давидков и вице-адмирал Г.С.Абашвили. Выступая на этой встрече, Н.С.Хрущёв в привычной для него манере заявил, что «мы в ЦК решили подкинуть Америке «ежа» и разместить на Кубе наши ракеты, чтобы Америка не могла проглотить остров Свободы. Согласие кубинской стороны имеется, а цель всей операции одна – помочь выстоять кубинской революции от агрессии США». Хотя, конечно, Никита Сергеевич лукавил. У этой операции была ещё одна, куда более важная цель – заставить Вашингтон убрать свои ракеты из Европы, где к началу 1962 года было уже размещено более 100 американских баллистических ракет среднего радиуса действия, в том числе в Великобритании 60 ракет проекта PGM-17 Thor и в Италии и Турции— 45 ракет проекта PGM-19 Jupiter.

Все подробности реализации плана «Анадырь» давно, документально и очень подробно описаны многими историками и участниками тех событий, поэтому нам нет особой нужны останавливаться на этом. Скажем, лишь о том, что сами военные на июльской встрече с Н.С.Хрущёвым высказали веские сомнения о возможности скрытно перебросить и развернуть на Кубе столь внушительный контингент советских войск. Но это предостережение опять не было услышано высшим руководством страны.

А тем временем уже в конце августа – начале сентября американские средства воздушной разведки обнаружили на Кубе места дислокации советских ЗРК С-75 и истребителей МиГ-21, о чём директор ЦРУ Джон Маккоун предупреждал Дж. Кеннеди ещё 23 августа 1962 года. Однако тот, точно так же как его советник по национальной безопасности Макджордж Банди, проигнорировали эту информацию.[18] Теперь же эта информация настолько сильно возбудила Вашингтон, что уже в конце сентября – начале октября 1962 года Конгресс США сначала принял резолюцию № 230, которая давала право президенту Дж. Кеннеди использовать вооружённые силы страны против кубинского режима, а затем и вовсе рекомендовал ему начать прямую интервенцию против Кубы под прикрытием Организации Американских государств, а также призвать на службу 150.000 резервистов, что он сразу и сделал.

Но самое интересное состоит в другом. Как установил А.А.Фурсенко [19], распоряжение о доставке ракет с ядерным оружием на Кубу Н.С.Хрущёв отдал Р.Я.Малиновскому только после принятия всех этих решений, 7 сентября 1962 года, поставив соответствующую резолюцию на его докладной записке от 6 сентября. Поэтому абсолютно правы те историки, в частности Н.Н.Платошкин и Д.З.Мутагиров [20], которые утверждают, что истинный Карибский кризис возник гораздо раньше общепринятой даты (обнаружения советских ядерных ракет в октябре 1962 года) и вовсе не по вине Ф.Кастро и Н.С.Хрущёва, на чём особо настаивает беглый «лондонский профессор кислых щей» В.М.Зубок [21], а исключительно по вине американских «ястребов», окопавшихся в Конгрессе и Администрации США.

Как известно, советские ЗРК с ядерными боеголовками на ракетах Р-12 были обнаружены лишь 14 октября 1962 года в ходе полета самолета-разведчика U‑2, пилотируемого майором Р.Хейзером. Только через два дня, 16 октября, когда экспертиза всех фотоснимков подтвердила их достоверность, президент Дж. Кеннеди срочно собрал секретное совещание членов так называемого «Исполнительного комитета» СНБ, которые предложили ему ряд возможных вариантов разрешения этой ситуации. Бывший военный советник президента, только что ставший председателем Объединённого Комитета начальников штабов, генерал Максвелл Тейлор, начальник штаба ВВС генерал Кертис Лемей и министр финансов Кларенс Диллон, страдавшие особой ненавистью к коммунистам, выступили с предложением немедленно начать вооружённое вторжение на Кубу. Однако эта идея была тут же отвергнута президентом Дж. Кеннеди, который резонно опасался, что «даже в том случае, если на Кубе советские войска реально не предпримут активных действий, то их ответ немедленно последует в Берлине», что неизбежно приведёт к ещё большей эскалации конфликта. Затем последовали и другие предложения: никак не реагировать и ничего не предпринимать, оказать активное дипломатическое давление на Москву через обращение в ООН о проведении международной инспекции или провести секретные переговоры с Ф.Кастро и попытаться убедить его отказаться от советских ракет. Но в сухом остатке было принято предложение министра обороны Роберта Макнамары начать военно-морскую блокаду Кубы, которого поддержали сам президент Дж. Кеннеди, его советник по национальной безопасности М.Банди, зам. госсекретаря Дж. Болл и зам. министра обороны Р.Джилпатрик. [22]

Тем временем 18 октября 1962 года, находящийся на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, министр иностранных дел СССР А.А.Громыко и советский посол А.Ф.Добрынин встретились с президентом Дж. Кеннеди, а чуть позже и госсекретарём Д.Раском, которым они высказали озабоченность Москвы столь значительным призывом резервистов и, признав военное сотрудничество с Гаваной, ни словом не обмолвились о наличие советского ядерного оружия на Кубе. Об этом, кстати, вопреки расхожей версии, не спрашивал и президент Дж. Кеннеди, который уверил своих собеседников, что «у его правительства нет никаких планов нападения на Кубу», но если она «станет военной базой со значительными наступательными возможностями для Советского Союза, то наша страна сделает все необходимое для защиты своей безопасности, равно как и безопасности своих союзников». После этих встреч А.А.Громыко сразу отбил шифротелеграмму, в которой уверил Москву в том, что «вероятность кризиса заметно снизилась», тем более, что вечером того же дня президент Дж. Кеннеди покинул Вашингтон и направился с рабочей поездкой в Кливленд и Чикаго.

Однако на самом деле интенсивность подготовки к решительным действиям со стороны США, напротив, значительно возросла. Уже 20 октября президент Дж. Кеннеди, госсекретарь Д.Раск, министр обороны Р.Макнамара и другие члены СНБ США проголосовали за установление морской блокады Кубы. Одновременно Стратегическое авиационное командование (САК) ВВС США отдало приказ о переводе всех своих частей в положение «военная опасность», а Тактическое авиационное командование (ТАК) ВВС США определило 4 бомбардировочно-штурмовых эскадрильи для нанесения первого удара по Кубе.

Между тем в Вашингтоне прекрасно сознавали, что согласно международному праву любая блокада являлась актом войны, в то время как размещение ракет в Турции и ответное размещение таких же ракет на Кубе никаких соглашений не нарушало. В результате США оказывались в роли агрессора, развязавшего войну, и в связи с этим обстоятельством в Вашингтоне возникли резонные опасения по поводу того, что эта акция США не встретит поддержки у всего мирового сообщества. Поэтому решение о введении блокады Кубы было вынесено на обсуждение Организации Американских государств, которая, опираясь на «Пакт Рио», единогласно поддержала введение санкций против Кубы, но не в форме «блокады», а в виде «карантина», что означало не полное прекращение морского сообщения, а лишь запрет на поставки вооружений на остров Свободы. К обеспечению этого «карантина» американская сторона привлекла 238 различных военных кораблей, в том числе 8 авианосцев, 2 крейсера, 118 эсминцев и 13 подводных лодок. [23]

Фото 11. 35-й президент США Джон Кеннеди и член Президиума ЦК КПСС и первый заместитель Председателя Совета Министров СССР Анастас Микоян. В ноябре 1963 года именно А. И. Микоян представлял советское руководство на похоронах убитого в Далласе президента Кеннеди.

Вечером 22 октября госсекретарь Дин Раск вызвал посла А.Ф.Добрынина в Госдеп и передал ему личное послание Дж. Кеннеди Н.С.Хрущёву, а также текст его обращения к американскому народу. В тот же день советский лидер собрал заседание Президиума ЦК, в повестке дня которого стоял вопрос «Об определении позиций по дальнейшим шагам в отношении Кубы и Берлина», но фактически обсуждался только кубинский вопрос. Судя по протокольным записям заведующего Общим отделом ЦК В.Н.Малина, все члены Президиума ЦК сошлись на том, что не надо торопиться с принятием новых решений до выступления президента США. [24]

Вечером 22 октября 1962 года Дж. Кеннеди обратился к американскому народу с предельно лживым и полным алармистских нот выступлением, где заявил, что «внезапное, тайное и необъяснимое размещение коммунистических ракет за пределами советской территории является преднамеренным изменением статус-кво, которое абсолютно неприемлемо для нашей страны». Сейчас «никто не может предугадать дальнейший ход событий, предсказать размеры материальных и человеческих жертв», у нас (американцев) «впереди месяцы самопожертвования и самодисциплины, месяцы, которые будут проверкой нашей воли и выдержки, месяцы, таящие в себе множество неожиданных бед, незаслуженных обвинений, которые заставят нас быть начеку».

После этого выступления в США началась настоящая паника, а Вооруженные силы страны, напротив, были приведены в боевую готовность № 3, что давало возможность начать любые боевые действия немедленно. Тем более, что под рукой у президента Дж. Кеннеди уже были отмобилизованные силы вторжения в количестве 250.000 пехотинцев и 90.000 десантников и морпехов. Но в Вашингтоне также прекрасно понимали, что любое нападение на Кубу, против которой был уже введен абсолютно незаконный «карантин», чревато крайне непредсказуемыми последствиями. Тем более, что в тот же день по приказу Ф.Кастро в кратчайшие сроки были развернуты 54 пехотные дивизии и более 120 зенитных батарей и дивизионов реактивной артиллерии численностью в 270.000 человек. Аналогичные меры были приняты и командующим СГВК генералом армии И.А.Плиевым, в распоряжении которого уже находилось почти 44.000 военнослужащих, 42 ракетные установки и 164 бомбовых и ракетных ядерных зарядов. [25] Мир реально оказался на грани ядерной войны…

В эти тревожные дни между Н.С.Хрущёвым и Дж. Кеннеди завязалась острая полемическая переписка, в которой каждая из сторон пыталась обосновать правомерность своих действий. При этом советские транспортные корабли с ядерными ракетами на борту продолжали следовать в направлении кубинских портов, и любая попытка американских военных остановить советские суда могла стать поводом для начала войны. Фактически происходила встречная эскалация конфликта, и противостоящие стороны не знали, каким образом выйти из этого тупика.

Однако утром 23 октября брат президента Роберт Кеннеди в неофициальном порядке посетил советское посольство в Вашингтоне, где в ходе секретных переговоров с советским послом А.Ф.Добрыниным была сделана первая, но не очень удачная попытка нащупать возможный компромисс. Тогда же к поиску реального компромисса подключился и глава резидентуры КГБ полковник А.С.Феклисов, который через корреспондента «ABC News» Джона Скали установил прямой контакт с Белым домом. [26] Кстати, как уверяют ряд историков (И.В.Лебедев, Р.Г.Пихоя [27]), к этому времени уже, как минимум, существовало 17 подобных каналов связи между американским и советским руководством. Помимо двух указанных выше, это были неформальные, но реальные контакты Анатолия Фёдоровича Добрынина со спецпомощником и спичрайтером президента Теодором Соренсеном и очень влиятельным и популярным политобозревателем Уолтером Липпманом, Андрея Андреевича Громыко с Дином Раском, Василия Васильевича Кузнецова с председателем Фонда Форда и Совета по международным отношениям Джоном Макклоем и постпредом США при ООН Эдлаем Стивенсоном, постпреда СССР при ООН Валерианом Александровичем Зориным с и.о. генсека ООН У Таном, а также резидента ГРУ полковника Георгия Никитовича Большакова с министром юстиции США Робертом Кеннеди.

Между тем суть возможного компромисса, о котором первоначально шла речь на всех этих встречах, была такова: Москва убирает свои ракеты с Кубы, а Вашингтон дает твердые гарантии ненападения на остров Свободы. Кстати, судя по протокольным записям В.Н.Малина и его сотрудника А.К.Серова [28], именно о том же самом Н.С.Хрущёв говорил и на заседании Президиума ЦК, которое состоялось 25 октября 1962 года, где он особо подчеркнул, что сейчас нужно «прекратить пикировку», не доводить конфликт «до точки кипения», а пойти на взаимный компромисс. И в этом его поддержали все участники этого заседания Президиума ЦК, что, по мнению А.А.Фурсенко, имело исключительно важное значение. В результате уже на следующий день Н.С.Хрущёв направил в Вашингтон больше послание президенту Дж. Кеннеди, которое было написано в довольно примирительном тоне. В тот же день и.о. Генерального секретаря ООН У Тан обратился к Дж. Кеннеди и Н.С.Хрущёву

с призывом не допустить прямого столкновения двух стран. Однако именно в этот день американский президент отдал два распоряжения министру обороны Р.Макнамаре и госсекретарю Д.Раску: завершить подготовку вооружённого вторжения на Кубу и приступить к выполнению чрезвычайной программы, предусматривавшей установление гражданского правления на Кубе после вторжения на остров и его оккупации. [29] Более того, вечером того же дня генерал армии И.А.Плиев информировал Москву, что, по мнению кубинских товарищей, удар американской авиации «по нашим объектам на Кубе следует ожидать в ночь с 26 на 27 октября или на рассвете 27 октября 1962 г.». [30]

Но уже 27 октября Дж. Кеннеди получил новое послание от Н.С.Хрущёва, которое стало поворотной точкой в развитии кризиса. Даже несмотря на то, что в этот день по приказу генерал-лейтенанта С.Н.Гречко первой же ракетой С-75 был сбит самолет-разведчик U-2, пилотируемый майором Р.Андерсоном.

Утром следующего дня после очень бурного обсуждения возникшей ситуации в «Исполнительном комитете» СНБ Роберт Кеннеди посетил советского посла А.Ф.Добрынина и дословно заявил ему, что «Правительство США готово дать заверения, что никакого вторжения на Кубу не будет, и все страны Западного полушария готовы дать аналогичные заверения». В ответ советский посол, придерживаясь инструкций из Москвы, вновь поднял вопрос о необходимости «бартерной» сделки: советские ракеты на Кубе в обмен на американские в Турции. На что Р.Кеннеди заметил, что «президент не видит непреодолимых трудностей в разрешении этой проблемы, но американские ракеты находятся в Турции по решению НАТО, и для проведения необходимых переговоров и дальнейшей эвакуации ракет потребуется не менее 4–5 месяцев».

В результате была создана реальная база для компромисса, главные условия которого были таковы: 1) Вашингтон делает официальное заявление об отказе от любых попыток свергнуть режим Ф.Кастро вооружённым путём; 2) Москва берет на себя обязательства немедленно начать демонтаж своих ракетных установок и их вывод с территории Кубы в течение ближайших трёх месяцев; 3) Вашингтон в соответствие с секретной частью соглашения берет на себя обязательства о выводе с территории Турции всех американских ядерных ракет после формального согласования этого вопроса с турецкой стороной и всеми членами НАТО.

Кстати, как до сих пор считают многие историки, последняя договоренность, ставшая одним из главных итогов Кубинского кризиса, была инициирована советской стороной в хорошо известном послании Н.С.Хрущёва Дж. Кеннеди от 27 октября 1962 года. Однако, как установили А.А.Фурсенко и Т.Нафтали [31], обмен мнениями по поводу турецких ракет был инициирован отнюдь не советским руководством, а окружением самого Дж. Кеннеди сразу после его послания 22 октября по каналам тайной связи, в том числе через полковника Г.Н.Большакова. Трудно понять, почему это предложение это не обсуждалось до 27 октября, но, вероятно, это было связано с тем, что до определённого момента «бартерный обмен» ракетами казался Вашингтону неприемлемой уступкой. Теперь же, когда мир оказался на волоске от ядерной войны, такая «уступка» показалась мелочью, тем более что сам Дж. Кеннеди задолго до кризиса уже принял решение о выводе 15 ракет PGM-19 Jupiter с территории Турции.

Это соглашение было достигнуто в обход руководства Кубы и Н.С.Хрущёв, конечно, понимал, что Фидель Кастро и его ближайшие соратники воспримут эти договорённости с Вашингтоном как предательство со стороны Москвы. Поэтому для ведения переговоров с ними был отряжён самый опытный член Президиума ЦК Анастас Иванович Микоян, который был неплохо знаком со всеми членами высшего кубинского руководства. Правда, перед прибытием в Гавану, 3 ноября он провел переговоры с Дж. Макклоем и Э.Стивенсоном, давших ему гарантии ненападения на Кубу, и только на следующий день он вылетел в кубинскую столицу, где ему предстояли крайне тяжелые, даже с чисто психологической точки зрения переговоры с Ф.Кастро. Но А.И.Микоян прекрасно сознавал всю важность своей миссии, о чём чрезвычайно зримо говорил тот хорошо известный факт, что он не вернулся в Москву на похороны собственной супруги Ашхен Лазаревны Туманян, скончавшейся 5 ноября 1962 года. В ходе жарких и очень продолжительных дискуссий, продолжавшихся два дня, всё же была достигнута очень важная договорённость, что кубинская сторона более не будет настаивать на сохранении советских баллистических и тактических ракет, всех ядерных зарядов и фронтовых бомбардировщиков, а советская сторона подпишет с Гаваной новый договор о военно-техническом сотрудничестве, в котором будет оговорено сохранение всего неядерного оружия, боевой техники и советских военных специалистов, способных обучить кубинцев владению этим оружием и техникой.

Тогда же в начале ноября для ведения конкретных переговоров с янками в Нью-Йорк был направлен зам. министра иностранных дел СССР Василий Васильевич Кузнецов, которому пришлось вести долгие и трудные баталии с постпредом США при ООН Э.Стивенсоном и главой ЦРУ Дж. Маккоуном. Юридической базой для этих баталий стал совместный советско-кубинский проект Протокола, состоящий из 15 пунктов, который 15 ноября 1962 года был направлен и.о. генсека ООН У Тану. Однако американская сторона делала всё для затягивания этих переговоров и резко выступала против их ведения в рамках СБ ООН. В результате 7 января 1963 года В.В. Кузнецов и Э.Стивенсон обратились с совместным письмом к новому Генеральному секретарю ООН У Тану, где отметили, что, хотя обоим правительствам «не удалось разрешить все проблемы», связанные с Карибским кризисом, тем не менее они считают, что достигнутая степень согласия между ними по урегулированию кризиса «делает ненужным сохранение данного вопроса в повестке дня Совета Безопасности ООН».

И последнее. Вопрос о том, кто одержал победу в этом противостоянии, и кто сыграл более существенную роль в достижении исторического компромисса, до сих пор является предметом давней дискуссии. Так, целый ряд историков (Р.Г.Пихоя, А.А.Фурсенко [32]) резонно полагают, что данную проблему следует рассматривать в трёх основных аспектах: 1) с военно-стратегической точки зрения от этого кризиса скорее выиграл Советский Союз, поскольку были устранены американские ракетные базы с территории Турции, а позднее и Италии, а также была гарантирована неприкосновенность территории Кубы; 2) в политико-пропагандистском плане выигрыш был, конечно, на стороне Вашингтона, который предстал в глазах мирового общественного мнения как жертва советского экспансионизма и стойкий защитник идеалов и принципов западной демократии; 3) наконец, с геополитической точки зрения – это был первый и последний ракетно-ядерный кризис, который доказал, что атомное оружие не может быть оружием в собственном смысле этого слова, то есть инструментом реализации политических целей военными средствами.

Что касается второй проблемы, то, как считает тот же А.А.Фурсенко, вопреки расхожему мнению американских историков и политологов о решающей роли президента Дж. Кеннеди в разрешении этого кризиса, первым «лавровую ветвь мира» протянул все же Н.С.Хрущёв.

Понятно, что в период Карибского кризиса напряжённость в послевоенной системе международных отношений достигла своего пика, поскольку мир реально оказался на грани всеобщей ядерной войны. Биполярная структура мира при хрупком балансировании СССР и США на грани «большой горячей войны» оказалась крайне опасной формой организации нового миропорядка. От третьей мировой войны всех удержал только животный и реальный страх перед применением сверхмощного ядерного оружия, поэтому требовались немедленные усилия для установления иных, более строгих правил поведения в наступивший ядерно-космический век.

По мнению многих современных авторов (М.М.Наринский, А.Д.Богатуров, В.В.Аверков, А.В.Орлов, А.А.Фурсенко, Т.Нафтали [33]), Карибский кризис не только стал наивысшей точкой военно-стратегической нестабильности в истории международных отношениях всей второй половины XX века. Он реально обозначил определённый рубеж окончания политики балансирования «на грани войны», которая определяла атмосферу международных отношений на протяжении целой полосы международных кризисов в 1948–1962 годах. Таким образом, «холодная война» в узком смысле этого понятия в принципе уже закончилась, однако сама конфронтация двух систем сохранялась вплоть до гибели СССР. Вместе с тем именно теперь наступила эра «конфронтации по правилам» или, как выразился американский историк Д.Л.Гэдисс [34], эра «длинного мира», которая позволяла решать все задачи внешней политики сверхдержав без риска лобового столкновения между ними. В реальности этот «длинный мир» в международной системе безопасности воплотился в форме «конфронтационной стабильности», которая несмотря на резкое и постоянное чередование волн снижения и роста международной напряжённости, в целом сохранилась вплоть до крушения Советского Союза и Варшавского договора, а с ними и биполярного мира в начале 1990-х годов.

Фото 12. «Руки прочь от Кубы!» Массовая демонстрация в Москве против посягательств правительства США на суверенитет кубинского народа. Прорыв демонстрантов к зданию американского посольства. 1961 г. Фотограф James Whitmore.

Как считают те же авторы, применительно к 1960-м годам «конфронтационная стабильность» выражалась в активизации диалога между Вашингтоном и Москвой, сближении их позиций по проблемам контроля над вооружениями и международной ситуации на Европейском континенте на фоне довольно высокого уровня конфликтности в региональных подсистемах, прежде всего Восточноазиатской и Ближневосточной, где вскоре полыхнули Вьетнамская война, очередная Арабо-израильская война, а затем и Советско-китайский военный конфликт. Между тем интенсивность всех конфликтов на периферии, в которые Москва и Вашингтон были неизбежно вовлечены, мало сказывалась на глобальном советско-американском диалоге, поскольку основное внимание советских и американских государственных деятелей и экспертов снова стали занимать европейские дела и вопросы контроля над вооружениями. В целом же события Карибского кризиса отрезвляюще подействовали на руководство великих держав, которые:

– предприняли реальные шаги по расширению технических возможностей для ведения прямого диалога СССР и США в чрезвычайных ситуациях, и уже в июне 1963 года между Москвой и Вашингтоном была установлена прямая линия «горячей связи», которая в режиме круглосуточной работы позволяла лидерам обеих держав общаться друг с другом;

– резко активизировали переговорный процесс по всем вопросам контроля над ядерными вооружениями, который шёл по трём узловым проблемам: во-первых, ограничения испытаний ядерного оружия, во-вторых, регулирования вопросов использования космического пространства в военных целях и, в-третьих, введения полного запрета на любую передачу ядерных материалов и технологий их использования всем государствам, не обладавшим ядерным оружием;

– продолжили модернизацию существующих военно-политических доктрин, чтобы реально повысить порог возможного советско-американского ядерного конфликта, сократить риск непреднамеренного столкновения и перерастания обычного регионального вооружённого конфликта с участием великих держав в ядерную войну.

Между тем, уже к весне 1963 года руководство американской администрации, прежде всего сам президент Дж. Кеннеди, его советник по нацбезопасности М.Банди и министр обороны Р.Макнамара, окончательно пришли к очень неутешительному для себя выводу о реальной неприемлемости концепции «первого удара», и в рамках доктрины «гибкого реагирования» американские стратеги стали разрабатывать новую доктрину «взаимного гарантированного уничтожения», которая исходила из основного тезиса, что стратегической неуязвимости американской и советской территорий больше не существует. Гонка ядерных вооружений не могла теперь гарантировать ни одной из сторон приемлемого уровня защиты от удара вероятного противника. Если даже одна сторона превосходила другую по численности боезарядов в несколько раз, то у второй их было уже настолько много, что она могла полностью уничтожить потенциального противника своим ответным ударом. Это умозаключение затем было подтверждено целым рядом научных исследований, в том числе Ю.Н.Смирнова, который констатирует, что на конец 1963 года в арсеналах трех ядерных держав было 34.326 ядерных боезарядов, в том числе США 29.808 боезарядов, СССР 4.238 боезарядов и Великобритании 280 боезарядов. [35]

После Карибского кризиса идея динамичной конкуренции с США начинает отступать на задний план и у советского политического руководства, которое постепенно обращается к логике признания глобального статус-кво. Причём применительно к переговорам о полном запрете испытаний ядерного оружия признание этого статус-кво де-факто означало фиксацию соотношения тех переговорных позиций, которые были достигнутых представителями СССР, США и Великобритании ещё на Женевской встрече по разоружению в самом конце октября 1958 года.

Общим местом всей учебной литературы, да и многих научных работ является утверждение, что к началу 1960-х годов в мире существовало четыре ядерные державы: СССР, США, Великобритания и Франция, а Китай только-только начал работы над созданием собственной атомной бомбы и смог провести первое ядерное испытание в 1964 году. Однако это не совсем так, поскольку первые ядерные заряды у Франции, как и у Китая, появились именно в 1964 году. [36] Поэтому Париж и Пекин отказывалась принимать на себя какие-либо обязательства по ограничению своих ядерного программ, ссылаясь на серьёзное отставание в этом процессе от тройки ведущих мировых держав. Более того, Шарль Де Голль и Мао Цзэдун рассматривали ядерное оружие как важнейшее средство обеспечения не столько блоковой, сколько собственной национальной безопасности в условиях довольно высокой вероятности войны с внешним врагом.

Вместе с тем Москве, Вашингтону и Лондону стало совершенно очевидно, что переговорный процесс по вопросам разоружения и ограничения ядерных вооружений, либо надо подписывать немедленно в той форме и с тем составом участников, которые согласились к нему присоединиться, либо заключение этого договора будет отложено на неопределённо долгий срок. Поэтому в июле 1963 года, когда советская сторона сняла все свои последние возражения по тексту данного договора, было решено его подписать. 5 августа 1963 года в Москве в присутствии Н.С.Хрущёва и Генерального секретаря ООН У Тана главы дипломатических ведомств трёх великих держав – А.А.Громыко, Д.Раск и А.Дуглас-Хьюм подписали Договор «О запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой», который после его ратификации парламентами трех держав 10 октября того же 1963 года вступил в законную силу. Московский договор носил бессрочный и открытый характер и позднее к нему присоединились более 100 государств мира, в том числе Франция и Китай.

Литература

1. Пихоя Р.Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. М., 1998; Путилин Б.Г. Шепова Н.А. На краю пропасти (Карибский кризис 1962 года). М., 1994; Микоян С.А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006; Лавренов С.Я., Попов И.М. Советский союз в локальных войнах и конфликтах. М., 2003; Фурсенко А. А., Нафтали Т. Адская игра: Секретная история Карибского кризиса 1958–1964 гг. М., 1999; Фурсенко А.А. Россия и международные кризисы. Середина XX века. М., 2006; Ефимов Н.Н., Фролов В.С. Карибский кризис 1962 г. (новые данные) // Вопросы истории. 2005. № 10; Бородаев В.А. Анатомия Карибского кризиса // Вопросы истории. 2008. № 4; Лечуга К. В центре бури: Ф.Кастро, Н.С.Хрущев, Дж. Ф.Кеннеди и ракетный кризис. М., 1995.

2. Леонов Н.С. Лихолетье. М., 1995; Лавренов С.Я., Попов И.М. Карибский кризис: мир на грани катастрофы // Советский союз в локальных войнах и конфликтах. М., 2003; Микоян С.А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006.

3. Лавренов С.Я., Попов И.М. Карибский кризис: мир на грани катастрофы // Советский союз в локальных войнах и конфликтах. М., 2003.

4. Путилин Б.Г. Шепова Н.А. На краю пропасти (Карибский кризис 1962 года). М., 1994; Пихоя Р.Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. М., 1998. Позднее, в августе-сентябре 1961 года в разгар Берлинского кризиса будут подписаны еще два советско-кубинских соглашения о военно-техническом сотрудничестве, по которому для закупки военной техники и вооружений Москва предоставит Гаване очень выгодный кредит в размере 198.050 млн. долл. (Мелиаи П.Г. Меры кубинского правительства по обеспечению государственной безопасности в ответ на подготовку прямого вооруженного вторжения США: Соглашения и военные договоры между Кубой и СССР в 1961 и 1962 гг. // Карибский кризис 1962 г. в архивных документах России, США и Кубы: анализ, итоги, уроки. М., 1994.)

5. Сергеев Ф.М. Тайная война против Кубы. М., 1982.

6. Фурсенко А.А. Проблемы изучения истории Кубинского кризиса // Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива. М., 2003.

7. Пихоя Р.Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. М., 1998.

8. Бурлацкий Ф.М. Вожди и советники. О Хрущёве, Андропове и не только о них. М., 1990.

9. Волкогонов Д.А. Семь вождей. Кн. 1. М., 1995.

10. Фурсенко А.А. Проблемы изучения истории Кубинского кризиса // Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива. М., 2003.

11. АПРФ. Ф. 4. Оп. 6. Д. 7. Л. 8.

12. Микоян С.А. Анатомия Карибского кризиса. М., 2006.

13. Добрынин А.И. Карибский кризис: свидетельство участника // Международная жизнь. 1992. № 7. Алексеев А.И. Карибский кризис: как это было // Карибский кризис 1962 г. в архивных документах России, США и Кубы: анализ, итоги, уроки. М., 1994.

14. Путилин Б.Г. Шепова Н.А. На краю пропасти (Карибский кризис 1962 года). М., 1994; Фурсенко А.А. Проблемы изучения истории Кубинского кризиса // Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива. М., 2003.

15. Акоста Т.Д. Роль Кубы в развертывании группировки советских войск в стране. Позиция Кубы в отношении возможности секретного развертывания этих сил // Карибский кризис 1962 г. в архивных документах России, США и Кубы: анализ, итоги, уроки. М., 1994.

16. Грибков А.И. Разработка и осуществление плана операции «Анадырь» // Карибский кризис 1962 г. в архивных документах России, США и Кубы: анализ, итоги, уроки. М., 1994.

17. Грибков А.И. Разработка и осуществление плана операции «Анадырь» // Карибский кризис 1962 г. в архивных документах России, США и Кубы: анализ, итоги, уроки. М., 1994.

18. Фурсенко А. А., Нафтали Т. Адская игра: Секретная история Карибского кризиса 1958–1964 гг. М., 1999.

19. Фурсенко А.А. Проблемы изучения истории Кубинского кризиса // Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива. М., 2003.

20. Платошкин Н.Н. Че Гевара. М., 2017; Мутагиров Д.З. Подлинные причины Карибского кризиса // Политическая экспертиза. 2013. Т. 9. № 2.

21. Зубок В.М. Драчливый премьер: внешняя политика Хрущева // Родина. 2004. № 3.

22. Лавренов С.Я., Попов И.М. Карибский кризис: мир на грани катастрофы // Советский союз в локальных войнах и конфликтах. М., 2003.

23. Мутагиров Д.З. Подлинные причины Карибского кризиса // Политическая экспертиза. 2013. Т. 9. № 2.

24. Фурсенко А.А. Проблемы изучения истории Кубинского кризиса // Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива. М., 2003.

25. Грибков А.И. Разработка и осуществление плана операции «Анадырь» // Карибский кризис 1962 г. в архивных документах России, США и Кубы: анализ, итоги, уроки. М., 1994; Пихоя Р.Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. М., 1998. Надо сказать, что сами участники Кубинского кризиса до последнего дня вели жаркие споры о полномочиях И.А.Плиева в отношении ядерного оружия. Так, генерал-лейтенант Н.К.Белобородов утверждал, что он был лишен права его самостоятельного применения, а генерал армии А.И.Грибков, напротив, уверял, что такое право в присутствии маршала Р.Я.Малиновского и генерала С.П.Иванова ему лично «даровал» сам Н.С.Хрущёв. Правда, речь шла только о новейших тактических ракетах «Луна» и только в том случае, «если будет отсутствовать связь с Москвой».

26. Феклисов А.С. За океаном и на острове. М., 1994; Фурсенко А.А. О переговорах Фомина – Скали во время урегулирования Кубинского кризиса // Русское открытие Америки. М., 2002. Кстати, профессор Р.Г.Пихоя не придает особого значения роли этого канала в урегулировании Карибского кризиса, утверждая, что ещё до шифротелеграммы А.С.Феклисова (Фомина) в Москве было принято аналогичное решение.

27. Лебедев И.В. Карибский кризис 1962 г. в архивных документах России, США и Кубы: анализ, итоги, уроки. М., 1994; Пихоя Р.Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. М., 1998.

28. Фурсенко А. А., Нафтали Т. Адская игра: Секретная история Карибского кризиса 1958–1964 гг. М., 1999.

29. Лавренов С.Я., Попов И.М. Карибский кризис: мир на грани катастрофы // Советский союз в локальных войнах и конфликтах. М., 2003.

30. Garthoff R.L. Reflections on the Cuban Missile Crisis. Wash., 1989.

31. Фурсенко А.А. Турецкие ракеты в Кубинском кризисе // Россия в XIX–XX вв. СПб., 1998; Фурсенко А. А., Нафтали Т. Адская игра: Секретная история Карибского кризиса 1958–1964 гг. М., 1999.

32. Пихоя Р.Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. М., 1998; Фурсенко А.А. Россия и международные кризисы. Середина XX века. М., 2006

33. Наринский М.М. История международных отношений. 1945–1975. М., 2004; Богатуров А.Д., Аверков В.В. История международных отношений 1945–2008. М., 2010; Орлов А.С. Холодная война. М., 2000; Фурсенко А. А., Нафтали Т. Адская игра: Секретная история Карибского кризиса 1958–1964 гг. М., 1999.

34. Гэддис Дж. Предварительные оценки послевоенного противостояния // Новая и новейшая история, 1991. № 3; Gaddis J. L. We Now Know: Rethinking Cold War History. Oxford, 1997.

35. Смирнов Ю.Н. Холодная война как явление ядерного века // Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива. М., 2003.

36. Смирнов Ю.Н. Холодная война как явление ядерного века // Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива. М., 2003.

100-тие СССР: Советский проект и современность

Образ СССР по материалам социологических опросов: феномен ресоветизации

Багдасарян Вардан Эрнестович,

доктор исторических наук, профессор

Аннотация. На основании социологических материалов, констатируется, что симпатии к СССР остаются доминирующими в восприятии российским населением прошлого. Доказывается сохранение в преобладающей части российского социума приверженность советской системе идей и ценностей. Делается вывод о проявлении на современном этапе тенденций аксиологической ресоветизации. Полученные выводы предполагают постановку вопроса о пересмотре взглядов на советское прошлое в учебной литературе, соотнесение их с идеями и ценностями большинства российского населения. Констатация доминирования советской системы ценностей определяет необходимость учета их при реализации государственных политик федеральными и региональными органами власти Российской Федерации.

Ключевые слова. Историческое сознание; СССР; советские ценности; социологический опрос; десоветизация; ресоветизация; общественное мнение

Введение

Тридцать лет, минувших с гибели СССР, дает возможность для осмысления советского феномена в развертке мировых исторических процессов, частично преодолев аберрацию близости. И это переосмысление выводит на повышение планки оценки советско-социалистической модели организации государства и общества. Высказываются мнения, что СССР представлял собой уникальный исторический эксперимент, повторить который невозможно. Заявляется позиция, согласно которой, Советский Союз предпринял историческую попытку совершить прыжок в будущее, преодолеть отчуждение, создать нового человека, и в этом отношении обозначал перспективу выхода на следующую ступеньку эволюции.[60] Получили достаточную популярность идеи реставрации Советского Союза как СССР-2.0, связываемые в одном случае с реинтеграцией евразийского пространства, в другом – со сменой капиталистической модели.[61]

Вместе с тем, сохраняется в общественном дискурсе и позиция радикального антисоветизма. Она выстраивается трех платформах – либеральной, националистической и религиозной, составлявших исторически консенсус борьбы с СССР. Согласно либеральному концепту, Советский Союз представлял собой систему, имманентно направленную на подавление личности, являлся тоталитарным государством.[62] О том, к каким последствиям может привести развитие теории тоталитаризма, демонстрирует кампания по обвинению фашистской Германии и коммунистического СССР как будто бы подобных друг другу государств тоталитарного типа.[63] Националистическая критика Советского Союза выстраивалась на положение об утрате субъектности русского народа, неприятии идеологемы советского интернационализма.[64] Наконец, претензии к СССР с платформы религии состояли в гонении на Церковь, преследовании священников, государственный пропаганде научного атеизма.[65]

В основание школьных учебников положен взгляд, сообразно с которым Советский Союз в новых реалиях перехода к модели постиндустриального мира системно отставал от стран Запада, и его гибель как аутсайдера в глобальной конкуренции была предопределена. Принятый в 2014 году Историко-культурный стандарт легитимизировал эту версию в качестве официальной государственной позиции.

Различие позиций в общественном дискурсе важно соотнести с представлениями российского общества в целом, историческим сознанием народа. Цель проводимого исследования и состоит в определении доминантных взглядов населения России на советское прошлое, исторический феномен СССР.

Методологическая основа исследования определяется его предметной спецификой и заключается в опоре на принципы изучения исторического сознания. Ключевым исследовательским инструментарием работы является методика исторической социологии. Эмпирическую основу работы составили материалы опросов ведущих российских социологических агентств – ВЦИОМ, ФОМ, Левада-Центра по выявлению отношения общества к советскому прошлому. Использовались опросные данные 2020–2021 годов, представляемые социологическими агентствами в динамической связи с аналогичными опросами более ранних лет.

Обращение к тематике общественной рефлексии вокруг восприятия образа СССР актуализируется также новой дискурсивной волной критики капитализма. О том, что капиталистическая система продуцирует для человечества фундаментальные риски и угрозы, фактически привела к кризису антропологическому является сегодня одной из центральных проблем в повестке мировой философии.[66] О тупике, в который завел человечество капитализм, было заявлено в юбилейном докладе 2017 года Римского клуба.[67] В 2021 году о позиция том, что капитализм себя исчерпал была поддержана на Валдайском форуме президентом России В.В. Путиным.[68] Констатация тупиковости и исчерпанности капиталистического пути развития обусловливает поиск альтернативных моделей, что побуждает к переосмыслению опыта СССР как реальной исторической альтернативы капитализму.

Гипотеза исследования

Важно зафиксировать различие двух акцентов негативного отношения к гибели СССР. Они могут быть соединены в рамках одной платформы отрицательного взгляда на произошедшее в 1991 году, а могут и представлять каждый самостоятельную позицию. Первый акцент связан с распадом единого государства, потерей территорий. Сожалеть о территориальном распаде могут как симпатизанты советской идеологии, так и ее противники, включая, в частности, в число последних и приверженцев имперской идеи, и сторонников идей национализма большой нации. Для этой части респондентов ключевым в их негативной реакции является восприятие гибели СССР как «геополитической катастрофы».[69] Слова о геополитической катастрофе подразумевают негатив именно в связи с распадом единого государства, но не в связи с отказом от коммунистической идеологии и советского типа государственности. Второй акцент негативной оценки на факт гибели Советского Союза состоит в отказе от модели устроения государственной и общественной жизни. Основным в этой позиции является отрицательное отношение к произошедшей декоммунизации. Территориальный распад является в понимании второй группы респондентов лишь следствием упразднения советской идеологической скрепы. Именно вторая позиция и определяет собственно приверженность в обществе к советской системе ценностей. И оценить удельный вес в российском обществе группы населения, которую условно определить идейно, ценностно и ментально как «советские» составляет ключевую задачу представляемого исследования.

В качестве гипотезы исследования рассматривается версия, что компонента «советских» представляет значимую, а, возможно, и доминирующую по-прежнему составляющую в структуре российского общества. Подтверждение этого предположения будет означать фиксацию аксиологического раскола между народом и элитой. То, что формирование элит, включая механизм выборов, осуществляется в противоречие со взглядами и ценностями большинства социума, обозначает проблемы организации российской политической системы, нефункциональность принципов народовластия. Определенную историческую аналогию можно в этом отношении провести с императорской Россией, в которой параллельно сосуществовало два общества с различными воззрениями, ценностями, нормами жизни. Имели эти сообщества и принципиальные расхождения в восприятии допетровской Руси.[70]

То, что большинство населения СССР было против демонтажа единого государства свидетельствуют результаты голосования на референдуме 17 марта 1991 года о сохранении Союза. На эти результаты часто ссылаются в обосновании нелигитимности Беловежских соглашений.[71] Но, по всей видимости, большинство населения было не только против ликвидации Союза, но и против смены социальной модели. Если это предположение верно, то нелегитимными, противоречащими позиции большинства, оказывались и реформы, направленные на переход от социализма к системе капиталистических отношений. Принятие такой оценки дает основание для пересмотра утвердившейся в учебной литературе интерпретации реформирования начала 1990-х годов как демократического процесса. Вывод о недемократичности в институционализации постсоветского государства позволяет, в свою очередь, констатировать, что современные политические проблемы развития Российской Федерации были заложены на стадии генезиса новой системы.

Симпатии к СССР объяснялись поначалу на уровне властного дискурса ностальгией по годам молодости старших поколений. Предполагалось, что с течением времени, ввиду объективной смены поколений, они будут ослабевать. И тенденции изменения общественного мнения действительно подтверждали этот прогноз. Однако он не имел линейной направленности. В противоречие с прогнозом в последние годы обнаружился запрос на советские образы, идеи и ценности среди молодежи. Определенные сдвиги в отношении к советскому произошли и на уровне властного дискурса. Происходит признание эффективности советской системы по определенным позициям при отрицании ее идеологических позиций, как утопии, противоречащей реальной политике. Советские бренды стали активно эксплуатироваться в новых культурных нарративах, в том числе в поисках образцов героики в современном российском кинематографе.[72] Хотя героям войны, спорта, труда противопоставляется в соответствующих художественных образцах подавлявшая личность система советской бюрократии. Фиксируемый поворот, проявляемый в массовом сознании, а также государственных установках, обозначается как процесс ресоветизации.

Всероссийский центр исследования общественного мнения

Опрос ВЦИОМ декабря 2021 года предлагал респондентам назвать до пяти известных личностей советской эпохи, которые могли бы быть, по мнению респондентов, позиционированы в качестве героев. Понятие герой при этом не уточнялось. Опрос отличался от опросов по выявлению «лучших правителей». В понимании респондентов при определение героического могли оцениваться качества личного мужества, а не масштабность свершений. Перечень героев интервьюерами не задавался и был сформирован снизу. На то, что разброс выбора оказался значительным указывает итоговый результат – 62 % получили персоналии, не преодолевшие условный трехпроцентный уровень популярности. Такое положение указывает на отсутствие в современной России пантеона исторических героев, который был определен официально или сложился на основе общественного консенсуса. Тем не менее, тройка героев-лидеров оказалась в существенном отрыве в итоговом рейтинге от остальных исторических персоналий: Гагарин набрал 41 % голосов, Жуков – 22 %. Сталин – 20 %, при том, что занявший 4-е место Брежнев – только 9 %. Наряду с ними от 3 и выше процентов голосов получили: Королев, Ленин, Маресьев, Сахаров, Терешкова, Рокоссовский, Космодемьянская, Матросов. Позиции первой тройки объяснимы соотносимой с их фигурами семантикой: Гагарин – освоением космоса, Жуков – победой в Великой Отечественной войне, Сталин – государственным величием. С антисоветским нарративом оказалась семантически связана только одна фигура – Сахарова, набравшая 4 % голосов.[73]

Особого внимания заслуживает распределение голосов по возрастным группам, находящееся в противоречие с прогнозом о снижении популярности советских образов среди молодежи.

Распределение мест в первой тройке по возрастным группам 45–59 и от 60 и старше совпало с общим результатом – Гагарин, Жуков, Сталин. Причем, в группе 60 и старше Сталин, к удивлению, набрал наименьший среди всех генераций удельный вес голосов – всего 8 %. Наименьший в ней результат в сравнении с другими возрастами получил и Ленин – только 3 %. Такой результат в группе, считающейся традиционно главной опорой рейтинга популярности советских вождей, может быть объясним включением в старшие группы тех, чья молодость пришлась на период демонтажа СССР. В возрастных группах 25–34 и 35–44 года места в тройке лидеров поменялись – Сталин вышел на вторую позицию, опередив Жукова. Очевидно, что образ Сталина в большей степени ассоциировался с советской идеологией, чем Жукова, и рокировка их позиций в рейтинге указывает на тенденцию ресоветизации. Подтвердить или опровергнуть наличие соответствующей тенденции было возможно по результатам в младшей группе респондентов – 18–24 года. И тенденция ресоветизации действительно получает по ней подтверждение. Гагарин и Сталин поделили среди молодежи первое место, а Жуков и Ленин – третье. Именно в этом сегменте опрошенных Ленин получил наибольшей удельный вес голосов.[74]

Фото 13. Непобедим наш Советский Союз – непобедимо дело всемирной рабочей революции. Плакат. Художник В. Сварог, 1925 г.

Социологическое исследование ВЦИОМ включало также вопрос об антигероях советской истории – персоналиях, вызывающих негативные эмоции, антипатии. Больше всего негатива с отрывом от других, сообразно с результатом опроса вызывает в российском обществе Горбачев – 20 %. С существенным отрывом от него идет далее в рейтинге антигероев группа политиков – Берия, Хрущев, Сталин, Ельцин. Одни из них соотносятся в историческом сознании с советской идеологией – Сталин и Берия, другие – с антисоветизмом – Хрущев (как десталинизатор) и Ельцин. В наиболее возрастной группе – 60 и выше – тройка антигероев четко соотносится с представлением о разрушителях советской системы – Горбачев, Ельцин, Хрущев. Существенно расходилась в определении антигероев и позиция самой молодой группы, по результатам опроса в которой более всего негативных оценок получил Сталин. Горбачев при этом в глазах молодежи утратил образные характеристики однозначного антигероя, получив всего 3 % голосов антирейтинга. Сталин, таким образом, занял при опросе среди молодежной группы одновременно первое место как в качестве героя, так и антигероя.[75]

Полученный результат указывает на факт радикального ценностного раскола современной российской молодежи. Одна часть молодежи апологетически относится к советскому прошлому и считает Сталина героем, другая – резко отрицательно и придерживается антисталинистских позиций. Такой степени поляризации в других генерациях российского общества не прослеживается. Потенциально такой раскол угрожает при сценариях политических потрясений гражданскими конфликтами.

Респондентам опроса ВЦИОМ 2021 года было предложено дать до трех ассоциаций, которые у них вызывает образ Советского Союза. Обнаруживался широкий спектр различных ассоциаций, включая, например, такие, как «вкусное мороженное» или «автоматы с газировкой». Первые позиции в ассоциативном ряду российского населения заняли следующие формулировки: «вера в светлое будущее» – 21 %, «положительные эмоции» – 13 %, «детство, юность, молодость» – 11 %, «многонациональная страна» – 10 %. Из негативных коннотаций максимальную позицию – 5 % – получил образ – «дефицит, очереди в магазинах, талоны». Положительные ассоциации явно доминировали, и удельный вес коннотаций оказывался в обществе незначительным. Показательно, что тема репрессий не преодолела даже условный двухпроцентный уровень.[76]

Левада-центр

Сожалеют ли россияне о распаде СССР? Начиная с 1992 года Левада-центр задает такой вопрос в периодически осуществляемых социологических исследованиях. Результаты опросов позволяют дать на него однозначно положительный ответ. Никогда за время опросов количество, сожалевших о распаде не было ниже численности тех, кто о нем не сожалел. Россияне, как следует из первого же опроса, проведенного еще в марте 1992 года, то есть всего через три месяца после гибели Советского Союза, были исходно против его ликвидации. Удельный вес сожалеющих по состоянии на март 1992 года составлял 66 %, тогда как относящихся без сожаления – только 23 %. За 1990-е годы доля лиц негативно относившихся к распаду СССР еще более возросла, достигнув к 2000 году отметки в 75 %.[77]

Минимум принявших распад Советского Союза пришелся на 1999 год и составил 16 %. В 2000-е годы на фоне определяемой благоприятной конъюнктурой рынка экономической стабилизацией удельный вес сожалевших о распаде СССР сокращался, а не сожалевших возрастал, что соотносилось с прогнозом о преодоление со временем симпатий к советскому прошлому. Рубежной датой оказался в этом отношении 2007 год, когда удельный вес симпатизантов составил 55 %, а противников 36 %. Такие показатели, в отличие от показателей 1990-х годов, уже не позволяли говорить однозначно о доминанте советских симпатий.

Разразившийся в 2008 году мировой финансовый кризис, смена персоналии на высшем президентском уровне и начало в связи войной в Южной Осетии новой фазой «холодной войны» явились факторами, оказавшими влияние на историческое сознание российского населения. На интервале 2008–2016 годов фиксируются колебания в сторону усиления и снижения симпатий к Советскому Союзу. Более всего симпатизантов СССР на этом интервале 2002–2015 годы показывали опросы 2008, 2009 и 2013 годов- от 57 до 60 %. Доля лиц заявляющих, что они не сожалеют в связи с распадом Советского Союза, установилось примерно на одном показателе, варьирующемся в диапазоне на уровне погрешности – от 28 до 32 %. Исключение составляли только результаты опросов 2012 и 2015 годов – 36 и 37 % соответственно. Несмотря на фиксируемые колебания, симпатии российского населения к СССР в целом сохранялись, будучи разделяемы более чем половиной населения. Доля же лиц, которые не сожалеют о распаде Советского Союза, оказывалась за исключением трех лет за все время опросов ниже условного уровня в треть от общей численности респондентов.

Опросы Левада-центра фиксируют начало с 2016 года нового этапа в развитии исторического сознания российского социума, определяемого тенденцией нового симпатий к СССР. По результатам последних опросных данных в 2018 и 2020 годах доля лиц, сожалеющих в связи с распадом Советского Союза, составила 66 и 65 %, тогда как не сожалеющих – 25 и 26 %, соответственно. Фактически показатели отношения к СССР вернулись к уровню начала и середины 1990-х годов. Предположение, согласно которому доля симпатизантов СССР будет снижаться таким образом оказалось ошибочным.[78]

Фото 14. Дружба народов СССР – тема неизменной и вполне оправданной гордости советской агитации и пропаганды. Плакат, посвященный 60-летию Союза ССР. 1982 г.

Уточняющий вопрос Левада-центра о причинах сожаления в связи с распадом СССР не дает возможности точно оценить позицию общества ввиду односторонности вопросов. Предложенные респондентам версии ответов главным образом были сосредоточены на утрате государственного единства, тогда как тема отказа от советской идеологии и смены социальной модели ими не затрагивалась. Единственным вариантом ответа, не сопряженным с темой государственного единства, являлась позиция, что вследствие упразднения СССР возросло взаимное недоверие и ожесточенность. Не оказалось, в частности, среди вариантов ответа версий об обнищании значительной части общества, возрастании неравенства, снижения социальной защищенности, утраты ценностных идеалов и т. п.

По результатам последнего из опросов от февраля 2020 года первые три позиции в объяснении сожаления в связи с распадом СССР распределились следующим образом: 1. «Люди потеряли чувство принадлежности к великой державе» – 52 %; 2. «Разрушена единая экономическая система» – 49 %; 3. «Возросло взаимное недоверие, ожесточенность» – 37 %. Со времени первого соответствующего опроса марта 1999 года первая и вторая версия ответов несколько раз менялись местами. В целом позиция о единстве экономической системы обнаружила тенденцию к снижению (в 1999 году ее поддерживало 60 %), а сожаление об утрате чувства принадлежности к великой державе – к возрастанию (в 1999 году она поддерживалась только 29 процентами респондентов, что соответствовало третьему месту). Рост запросов на великодержавие может быть объяснено контекстом «новой холодной войны». Показательно в этой связи, что максимум соответствующая версия ответа получила по результатам опроса ноября 2014 года, что было, очевидно, сопряжено с резонансом воссоединения Крыма с Россией.

Принятая в учебной литературе и установленная как нормативная Историко-культурным стандартом позиция о предопределенности распада Советского Союза большинством российского населения не принимется. Это наглядно прослеживается по проводимым с февраля 1998 года опросам Левада-центра. По всем результатам опросов доля тех, кто считал, что распад СССР можно было избежать существенно опережал удельный вес респондентов, считавших его неизбежным. По разным годам опроса популярность позиции о предопределенности гибели Советского Союза находилась в диапазоне от 24 до 39 %, в то время как позиция о непредопределенности поддерживалась в интервале от 48 до 65 %. Последние результаты опроса Левада-центра показывают рост сторонников точки зрения, что распада СССР можно было избежать. Если в ноябре 2017 года такой позиции придерживалось 52 % респондентов, то в ноябре 2018 года – уже 60 %, а в феврале 2020 года – 63 %. Снизилась с 39 % в 2015 году до 26 % в 2020 году доля считающих гибель СССР исторически неизбежной.[79]

Резкое расхождение представлений общества с официальной позицией школьной учебной литературы актуализирует вопрос о целесообразности пересмотра подходов к советскому периоду Историко-культурным стандартом. Либо позиция большинства населения должна быть отвергнута как ненаучная с соответствующими аргументами против общественного мифа (в том числе объяснением его устойчивости и роста популярности), либо следует пересмотреть сам Стандарт, признав приверженность его разработчиков определенной идеологической схемы.

Наиболее индикативными с точки зрения выявления ценностных предпочтений российского общества имели результаты опроса Левада-центра февраля 2020 года. Впервые респондентам задавался вопрос считают ли они советскую эпоху лучшим временем в истории страны в целом. Тысячелетняя история России включает ряд исторических эпох, и семидесятилетний советский интервал не занимает в ней по продолжительности сколь бы то ни было доминантное положение. Положительный ответ на поставленный Левада-центром вопрос подразумевала, что период СССР ставится обществом и выше всей дореволюционной истории, и выше современной модели жизнеустройства. Результат был получен следующий: 37 % – определенно согласны, 38 % – скорее согласны, 13 % – скорее не согласны, 5 % – определенно не согласны, 6 % – затруднились ответить. Категорически отвергло определение советской эпохи как лучшей за всю историю России. Совокупно доля определенно согласных и скорее согласных с признанием ее лучшей составило 75 % против 18 % определенно несогласных и скорее несогласных. Этот результат означает, что историческое сознание российского социума остается на настоящее время советскоцентричным.[80]

Левада-центр попытался выявить посредством опроса вызываемый образом СССР ассоциативный ряд. Эксперимент не очень удался, так как респонденты сами перечисляли ассоциации, и максимальная позиция набрала всего 16 % голосов. Указать, тем не менее, лидирующие в опросе версии ответов было бы целесообразно: 1. «Стабильность, порядок, уверенность в завтрашнем дне» – 16 %; 2. «Хорошая жизнь (хорошие времена, было лучше чем сейчас, легче жилось) – 15 %; 3. «Собственная жизнь (детство, молодость, родители)» – 11 %; 4. «Коммунистическая идеология (партия, пионеры, социализм, коммунистические лозунги)» – 8 %. Первые позиции получили таким образом позитивные коннотации. Наибольший удельный вес из негативных коннотаций получила позиция о дефиците, очередях и талонах при СССР, набравшая 4 % голосов. Совокупно негативные коннотации присутствовали в 8 % анкет. Позитивные ассоциации с Советским Союзом в современном российском обществе, судя по результатам опроса, явно доминируют.[81]

Важным в определении генезиса советских симпатий являлся уточняющий вопрос об источнике информации об СССР. В том, что информация о Советском Союзе получена из личного опыта заявил 61 % респондентов. Остальные указали, что получали информацию об СССР опосредованно – через устную историю, обучение, СМИ, произведения культуры. Вторую позицию в перечне ответов заняло указание на источник получения сведений от родителей и близких родственников – 51 %. Ответ, занявший третье место – «на уроках в школе, лекциях в вузе / колледжах» набрал существенно меньше – только 17 % голосов. Из результатов опроса можно сделать вывод, что симпатии к СССР в современной России являются далеко не только проявлением чувств ностальгии. У значительной части общества – не живших при СССР или живших в детском возрасте они складываются опосредованно. Важнейшим же источником симпатий оказывается не публичный дискурс, а воспоминания родителей или других старших родственников, то есть устная история.[82]

Фонд общественного мнения

Опросы Фонда общественного мнения подтверждают выводы о тенденциях изменения исторического сознания, полученных по результатам мониторинга ВЦИОМ и Левада-центра.

Респондентам было предложено перенестись в 1991 год, и дать оценку обрадовалось, или огорчилось большинство населения, получив информацию о подписании Беловежского соглашения о ликвидации СССР. По оценке 61 % россиян, население России восприняло эту информацию тогда негативно. Только 7 % предположило, что соответствующее известие было воспринято в 1991 году положительно. То, что информация о Беловежском соглашении не вызвала ни положительных, ни отрицательных эмоций указало 15 % опрошенных. В сравнении с аналогичным опросом 2014 года доля тех, кто считает, что распад СССР был воспринят негативно через семь лет в 2021 году возросла на 5 %. Фактически, как показали другие опросные позиции, респонденты переносили свои оценки на взгляды населения в тридцатилетней ретроспективе. Вместе с тем, понимание того, что советское население в большинстве было против ликвидации СССР указывает на признание недемократичности процесса десоветизации.[83]

Опросы ФОМ по выявлению доли лиц сожалеющих о распаде СССР коррелируют с опросами Левада-центра. На 1992 год удельный вес сожалеющих о распаде Советского Союза составлял 69 % респондентов. За 1990-е годы этот показатель еще более возрос, достигнув в 1999 году 85 %. Не сожалело, согласно опросу 1999 года, о распаде СССР только 11 %. Далее удельный вес симпатизантов Советского Союза снижался, достигнут точки минимум в декабре 2011 года – 51 %. Трудно не связать эти показатели с совпавшей по времени с опросом волной оппозиционных выступлений. Однако за все время опросов доля лиц, заявляющих, что не сожалеют о распаде СССР, не превысила уровень в 26 %. Начиная с опроса января 2014 года фиксируется устойчивый рост удельного веса симпатизирующих Советскому Союзу лиц. По результатам последнего опроса декабря 2021 года группа симпатизантов СССР имела уже показатель в 62 %, тогда как противников – только 21 %. Подтверждался вывод, полученный по результатам, Левада-центра о симпатиях к советскому прошлому примерно двух третей российского населения.[84]

Вопрос ФОМ о том, распался ли СССР по объективным причинам, или вследствие действий тогдашних политиков, может вызвать ассоциации с вопросом Левада-центра о предопределенности гибели СССР. В действительности, в основании вопросов обнаруживается разная методология. Вопрос о предопределенности предполагал оценку степени функциональности советской системы. Позиция, согласно которой гибель СССР было возможно избежать, означала признание того, что советская система не была исторически обречена. Постановка вопроса в варианте ФОМ означала соотнесение объективных и субъективных обстоятельств гибели Советского Союза. И те, кто считал, что имелись объективные причины распада СССР, вовсе не обязательно должен был разделять взгляд о неизбежности его гибели. Тем не менее, и в версии ФОМ большинство респондентов устойчиво высказывалось, что Советский Союз распался вследствие действий политиков, а не объективных причин. Максимальный уровень – 71 % респондентов связывавших распад СССР с действиями политиков был достигнут на первом же соответствующем опросе в декабре 2001 года. Далее этот показатель снижался до минимального уровня – 53 % в декабре 2011 года, после чего несколько возрос, достигнув по результатам последнего опроса декабря 2021 года показателя в 59 %. Снижался с 21 % в 2006 году до 15 % в 2014 году и удельный вес респондентов, полагавших наличие объективных причин распада Советского Союза. Правда, по результатам опроса 2021 года этот показатель обнаружил стремительный и противоречащий тренду стремительный подъем до 26 %. Но в соотнесение с ростом доли тех, кто считает, что гибель СССР стало результатом действий политиков, можно сделать вывод о пополнение рядов обеих групп за счет группы не определившихся.[85]

В опросных позициях ФОМ был включен также вопрос по каждой из бывших советских республик – выиграла она или проиграла в связи с распадом СССР. Общий вывод оказывался однозначным – проигравшими являлись все союзные республики. Более других с оценкой о том, что республика проиграла респонденты сошлись в отношении Украины – 65 %. Высокий уровень консолидированности во взгляде о негативных последствиях для страны обнаружился также в отношении среднеазиатских, закавказских республик и Молдавии. Более высоким разброс мнений оказался в отношении государств Прибалтики.[86]

Большинство российского населения, по данным опроса ФОМ, хотело бы воссоздания СССР – 52 %. Не желает восстановления Советского Союза 31 %. Основные аргументы в пользу восстановления: «жизнь была в целом лучше, легче, проще» – 14 %, «лучше были отношения между людьми, была дружба» – 7 %, «была стабильность, уверенность в завтрашнем дне» – 7 %. Наиболее распространенным аргументом среди противников восстановления являлась позиция – «это бессмысленно, не нужно, невозможно». Фактически вопрос о желании восстановления подменялся в восприятии респондентов вопросом о возможности.

Фото 15. Вячеслав Веденин несет флаг Советского Союза на церемонии открытия XI зимних Олимпийских игр в Саппоро. 3 февраля 1972 года. Фото ТАСС

На вопрос же о возможности объединения бывших союзных республик в СССР больше всего голосов получила отрицательная позиция – невозможно – 47 %. Однако при суммировании позиций – возможно объединение всех бывших союзных республик, большинства и некоторых из них получался близкий показатель – 45 %. В этом смысле можно говорить о расколе мнения общества в отношении перспектив реинтеграции. Однако ФОМ при этом не ставил вопроса о восстановлении советской модели и ограничивался темой восстановления единого государства.[87]

Заключение

Обращение к материалам мониторинга общественного мнения ведущими социологическими агентствами России подтверждает выдвинутую исследовательскую гипотезу. Большинство российского населения с симпатией относится к советскому периоду истории. Более того эпоха существования СССР рассматривается как лучший период российской истории, и в этом отношении историческое сознание является советскоцентричным. Доля симпатизантов Советского Союза составляет приблизительно две трети взрослой части населения Российской Федерации. В симпатиях к СССР обнаруживается две основные группы сторонников, нетождественные друг другу, хотя и частично совпадающие. Первую группу составляют сторонники единого государства, в которую входят в том числе и «имперцы», «великодержавники», не всегда разделявшие советскую систему ценностей. Вторую группу представляет часть населения, которую привлекает в советском прошлом идеология и модель общественной организации СССР. Как правило, в опросах социологических агентств акцентируется позиция первой группы, воспринимающей распад Советского Союза преимущественно в качестве геополитической катастрофы. Однако опосредованно вопросы социологических мониторингов позволяют выявить и удельный вес в обществе второй группы. Проведенный анализ дает основание утверждать, что российское общество по-прежнему остается в ценностном преимущественно просоветским. Полученный вывод позволяет фиксировать факт раскола в аксиологических и идейных позициях между элитой и большинством населения, а также противоречие между моделью современного государственного устроения России и советскими симпатиями российского общества.

Рассмотрение восприятия образа СССР в исторической динамике не подтвердило распространенный прогноз об ослаблении симпатий к Советскому Союзу в связи с объективной сменой поколений. Более того, в противоречие с этим прогнозом на современном этапе обнаруживается тенденция ресоветизации. Фиксируется рост популярности советской семантики у значительной части российской молодежи.

Полученные выводы актуализируют постановку вопроса о целесообразности пересмотра учебной версии взгляда на советский период истории. На настоящее время взгляды на СССР авторов школьных учебников истории и большинства населения существенно расходятся. Имеющий место раскол исторического сознания может иметь в перспективе для России самые негативные последствия. Предотвращая возможные угрозы сложившегося положения, следует с позиций науки вновь обратиться к осмыслению феномена советской цивилизации, дистанцируясь от установленных в 1990-е годы в обществоведческих идеологических схем.

Коминтерн против Югославского королевства

«Надо сорвать маску с легенды о национальном единстве сербов, хорватов и словенцев, которой великодержавная сербская буржуазия пользуется, как орудием национального угнетения. Ни один коммунист не должен, хотя бы косвенно, помогать успеху этой легенды (путем разговоров о естественном процессе слияния в результате экономического развития)»[88].

Из резолюции Президиума ИККИ по югославскому вопросу, 6 мая 1925 г.

Лебский Максим Александрович,

российский историк, публицист

Аннотация. В статье рассматриваются вопросы выработки и осуществления политики Третьего Коммунистического Интернационала и входящих в него коммунистических и рабочих партий по вопросу отношения к политике Югославского королевства. Особое внимание уделяется стратегии и тактике Коминтерна в предвоенный и военные периоды 1939–1945 гг., показываются особенности подходов к решению национального вопроса в регионе и формированию антифашистского фронта.

Ключевые слова: Югославское Королевство, Коминтерн, СССР, Сталин, Тито, национальный вопрос, Югославская Федерация.

Введение

Балканское направление занимало периферийное место в стратегии Третьего коммунистического интернационала в начале 1920-х гг., уступая по важности Германии и другим европейским странам (Италия и Польша). Однако после поражений революционных движений и стабилизации капитализма в Западной Европе, очаг революционной активности перемещается на Бакланы. Именно с этим регионом теоретики Коминтерна связывали перспективы революционного движения в Европе. Распад Австро-Венгрии сопровождался балканизацией Юго-Восточной Европы – созданием национальных государств южнославянских и других народов, которые стали новым источником политической напряженности на Балканах. В рамках небольшой обзорной статьи я постараюсь проанализировать формирование политики Коминтерна в отношении национальных движений Югославии за период 1920–1936 гг.

Среди важных исследований о политике Коминтерна на Балканах стоит назвать монографию А.А. Улуняна «Коминтерн и геополитика. Балканский рубеж 1919–1938 гг.»[89], в которой автор рассматривает деятельность Третьего интернационала с точки зрения геополитики, что на мой взгляд является явным анахронизмом. Улунян пытается сопоставить немецкую и советскую школу геополитики, концентрируясь на Балканах как на регионе, олицетворяющим «фронтир», т. е. своеобразный рубеж в политических концепциях геополитических направлений разных стран.

Важно напомнить, что геополитика – это учение о том, что внешняя политика каждой страны определяется ее физической и экономической географией. Однако, в политике Коминтерна переплетались две важных целей – мировая революция и внешнеполитические интересы Советского Союза. Зачастую они отождествлялись, но было бы явным упрощением тезис о том, что идеология мировой революции была с самого начала существования СССР лишь инструментом реализации его геополитических задач. Дело обстоит куда сложнее – СССР пытался маневрировать в послевоенных 1920-х гг., пытаясь нащупать слабые точки в архитектуре Версальской системы. Улунян уделяет слабое внимание внутренней специфики рассматриваемых стран и конкретной деятельности Коминтерна, стараясь рассматривать регион в целом, что не позволяет читателю понять, чем, например, отличалась политика штаба мировой революции в Болгарии от Югославии или Греции.

Еще одна важная работа принадлежит российскому слависту Сергею Романенко – «Между пролетарским интернационализмом" и "славянским братством»[90]. Исследование Романенко носит фундаментальный характер и охватывает практически весь период взаимоотношений Югославии и СССР. Большое внимание автор уделяет изучению деятельности Коминтерна в Югославии в 1920-30-х гг., демонстрируя развитие противоречий между НКИД и Третьим интернационалом, которые зачастую мешали друг другу. Это важный аргумент в пользу тезиса о том, что полное подчинение Коминтерна внешнеполитическим интересам СССР произошло не сразу в начале 1920-х гг., а было параллельно политической централизации в ВКП (б) и утверждению единоличной власти И.В. Сталина. Достоинство работы Романенко также состоит в том, что он приводит в своей книге интересные отрывки из документов посольства Великобритании в Королевстве сербов, хорватов и словенцев, где содержатся оценки советско-югославских отношений[91]. Таким образом мы можем узнать не только бинарное восприятие – советский политический режим/югославская монархия – но и взглянуть на конфликт со стороны великой державы.

В 2000–2003 гг. вышел двухтомник «Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции»[92], который содержит множество документов Балканской коммунистической федерации, Югославской комиссии ИККИ и других организаций, участвующих в выработке и реализации политики Коминтерна на Балканах. Однако данный сборник не включает в себя документы конца 1920-х – начала 1930-х гг. Не в полном составе, но недостающие документы представлены в оцифрованном архиве Коминтерна[93].

Чем нам может быть интересен полузабытый сюжет, связанный с политикой Коминтерна относительно национальных движений Югославии? Базируясь на концепции революционного экспансионизма, Третий интернационал в отношении западноевропейских стран делал основную ставку на революционное движение пролетариата. Исключением были Балканы, где тесно сплелись национальные, конфессиональные и социальные противоречия. На частном югославском примере, мы сможем лучше понять стратегию Коминтерна в национальном вопросе на рубеже 1920-30-х гг. и характер взаимоотношений Третьего Интернационала с Коммунистической партией Югославии.

Политическая философия большевизма рассматривала западные страны через призму классовости, а полуколониальные страны Востока (Турция и Персия и др.) и мусульманские регионы России (Северный Кавказ, Татарстан) через призму этничности. Это обуславливалось степенью социально-экономического развития и размытостью восточных обществ, где не существовало индустриальных классов в современном смысле, а превалировали зачастую клановые, религиозные и иные групповые интересы. В силу слабой структурированности восточных обществ и желания большевиков найти союзников против империалистических стран, большевики обращались не к восточному пролетариату, а к «народам востока». Даже в известном документе «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», несмотря на его название, содержится призыв к мусульманским народам не бороться против собственных феодалов, а восстать именно против «империалистического запада»: «Мусульмане Востока, персы и турки, арабы и индусы, все те, головами и имуществом которых, свободой и родиной которых сотни лет торговали алчные хищники Европы, все те, страны которых хотят поделить начавшие войну грабители! <…> Свергайте же этих хищников и поработителей ваших стран. Теперь, когда война и разруха растаптывают устои старого мира, когда весь мир выдает негодованием против империалистов-захватчиков, когда всякая искра возмущения превращается в мощное пламя революции, когда далее индийские мусульмане, загнанные и замученные чужеземным игом, подымают восстание против своих поработителей, – теперь молчать нельзя. Не теряйте же времени и сбрасывайте с плеч вековых захватчиков ваших земель!»[94]. В этом контексте совершенно закономерно, что именно в советскому Баку 1920 г. прошел съезд народов Востока.

Балканы занимали серединное положение в политическом пространстве Европы, выступая промежуточным звеном – интерлендом – между Востоком и Западом. Г. Зиновьев говорил: «По своему географическому и экономическому положению балканско-дунайские страны давно уже были втянуты в сферу интересов империалистических государств. Стремление царско-капиталистической России к Средиземному морю, империалистической Австрии и Германии, к берегам Эгейского моря, к Малой Азии и Месопотамии, борьба Англии, Франции и Италии за преобладание на Средиземном море, в Египте, на Месопотамии, – всё это встречалось и переплеталось на Балканском полуострове, являвшимся центральным узлом дорог к югу и к Ближнему и к Дальнему Востоку…”[95].

В первой половине 1920-х гг. Болгария рассматривалась Коминтерном в качестве наиболее перспективной страны с точки зрения развития революционного процесса на Балканах. Однако поражение коммунистического восстания 1923 г., заставило руководство Коминтерна искать новое слабое звено на южном крыле Версальской системы, вырвав которое можно было бы разрушить «санитарный кордон», выстроенный вокруг Советской России. С середины 1920-х гг. таким слабым звеном становится Югославия – страна, созданная из осколков Австро-Венгерской, Османской империй и раздираемая противоречиями между сербами, хорватами, словенцами, македонцами и другими народами[96]. По мысли руководителей Третьего интернационала, сербская буржуазия благодаря поддержке империалистических стран Антанты силой присоединила к Сербии хорватов и словенцев, навязав им свою гегемонию. Королевство СХС – это детище империалистической войны, и соответственно в рамках данного государства национальный вопрос может быть решен только революционным путем.

Хотя на деле Государство сербов, хорватов и словенцев, возникшее на территории Австро-Венгрии в октябре 1918 г., под влиянием внутреннего кризиса и осложнения внешнеполитической ситуации вынуждено было самостоятельно обратиться за военной помощью к Сербии. Отступающие части австрийской армии взрывали железнодорожные пути и занимались мародерством, на территории нового государства действовало большое количество отрядов из вооруженных крестьян и дезертиров, т. н. «зеленые кадары» (зеленые отряды). «Зеленые кадары» включали в себя несколько десяткой тысяч дезертировавших из австрийской армии хорватских и сербских крестьян, которые вернувшись на родину, стали жечь усадьбы и реквизировать собственность господ[97]. Власти вновь образованного государства СХС не обладали собственной армией, что стало ключевым фактором для разрастания внутреннего политического кризиса. Государство СХС в условиях обострения продовольственного кризиса захлестнули забастовки и акции протеста[98].

Фото 16. Анте Трумбич – один из лидеров Югославянского комитета.

Распадом Австро-Венгрии воспользовалась Италия, оккупировавшая к концу ноября 1918 г. порты Истрии и Далмации – Триест, Пула, Риека, Сплит, Дубровник, Котор[99]. В декабре того же года было объявлено о создании Королевства сербов, хорватов и словенцев. Сербия, получившая независимость гораздо раньше в 1878 г., уже обладала выстроенной политической системой и потрёпанной, но овеянной славой армией. Таким образом, создание первой Югославии на базе Сербии было закономерным результатом Первой мировой войны и разрушения Австро-Венгрии. К этому стремились не только сербские политики, но и значительная часть хорватов и словенцев. Например, член Югославянского комитета, хорват Анте Трумбич говорил в декабре 1918 г.: «Для меня существует только одна директива – одно государство, основанное демократических принципах свободы и равноправия. Это наша аксиома. С этой позиции нужно вести бороться со всеми тенденциями, ведущими к племенному партикуляризму. Наше единство должно стать синтезом народной целостности, в котором должны слиться все народные достижения и особенности… Мы – народ, у которого три имени, три веры, три знамени, но независимо от этого нас не трое, как как ни имя, ни вера, ни знамя – это не народ. Народ – это душа, а она у нас одна»[100].

Один из основателей Коммунистической партии Югославии Сима Маркович писал: «Сербов, кроатов (старое наименование хорватов – прим. М.Л.) и словенцев можно рассматривать, как три ветви одной народности; но в одном государстве они были объединены впервые в истории. Веками жили они раздельно, в совершенно различных социальных, экономических, политических и культурных условиях, что создало ряд существенных отличий между ними. Несмотря на это, в дни объединения энтузиазм был настолько единодушным, что он передался даже рабочему классу провинций, раньше находившихся под властью австро-венгерского империализма. Национальное государство в период своего возникновения обладало довольно большой притягательной силой и заманчивостью даже в глазах рабочих тех областей, которые до того времени жили под национальным гнетом»[101].

Но единство южных славян базировалось на наличие более сильного и опасного противника – ненависть южных славян к «швабам» и желто-черной империи была самым сильным скрепляющим звеном югославизма. Сима Маркович говорил в Учредительном собрании: «Государство сербов, хорватов и словенцев является одним из вторичных продуктов мировой войны. Однако словенцы и хорваты с энтузиазмом подошли к объединению с Сербией, но не потому, что они знали, что они один и тот же народ с сербами, а потому, что объединение означало для них освобождение от ненавистной, деспотической и реакционной Австро-венгерской монархии»[102].

Как только внешняя угроза отошла на второй план, на первый план вышли внутренние противоречия, связанные со столкновением национальных проектов сербов и хорватов, претендовавших на одну и ту же территорию – Босния, Далмация и другие районы. Нарастали и социальные противоречия в новом южнославянском государстве. Молодые боснийские сербы, ждавшие сербскую армию как освободителей, с удивлением для себя обнаружили, что одного национального объединения для экономического процветания недостаточно. Послевоенная Югославия была истерзана мировой войной, что усугублялось аграрным характером экономики страны. Это стало питательной средой для развития рабочих забастовок среди малочисленного пролетариата и студенческого движения. Вот что вспоминал о своей учебе в Сараево в начале 1920-х гг., коммунист Родолюб Чолакович, будущий министр образования ФНРЮ: «Домой я возвратился поздно и за день насмотрелся разных сцен. Вот скачет по главной улице конный эскадрон в касках. Перед гостиницей «Европа» сидят господа. Завидев всадников, они вскакивают, восторженно аплодируют и кричат: «Да здравствует армия!». Дамы бросают цветы с балкона, а командир эскадрона, избоченясь в седле, сладко улыбается и посылает им воздушные поцелуи. Но не проехав и двадцати метров, он набрасывается на труппу рабочих, мирно и спокойно выходящих с боковой улицы на главную. Слышу, как сейчас, его визгливый голос: «Дави скотину!». Рабочие возмущены и кричат: «Долой армию!»– а господа и зеваки, сидевшие в то время у гостиницы, продолжают вопить: «Да здравствует армия!»»[103].

Национальная политика Коминтерна базировалась на тезисе о праве наций на самоопределение вплоть до отделения и создания независимого государства. Ведущим теоретиком по национальному вопросу в большевистской партии был И.В. Сталин. Его перу принадлежит известная брошюра «Марксизм и национальный вопрос», где дано ставшее классическим для советской науки определение нации.

В периоде 1921–1928 гг. проблемами Югославии занималась Югославская комиссия, на которой периодический выступал лично Сталин. Особенно интересна его дискуссия 1925 г. с югославским коммунистом Семичем (псевдоним С. Марковича), в которой Сталин высказал свои принципиальные суждения о перспективах югославского государства. Однако прежде, чем коснуться позиции Сталина, важно охарактеризовать взгляды самого Марковича с опорой на его книгу «Национальный вопрос в свете марксизма»[104]. Книга Марковича в своей теоретической части во многом является расширенным пересказом упомянутой выше работы Сталина. Например, текст Сталина: «Судьбы национального движения, в существе своем буржуазного, естественно связаны с судьбой буржуазии. Окончательное падение национального движения возможно лишь с падением буржуазии. Только в царстве социализма может быть установлен полный мир. Но довести национальную борьбу до минимума, подорвать ее в корне, сделать ее максимально безвредной для пролетариата – возможно и в рамках капитализма»[105].

Текст Марковича: «Рабочий класс осознает, что национальная борьба исчезнет в социалистическом обществе, но в высших интересах рабочего класса, чтобы национальная борьба в рамках капиталистического общества была сведена по крайней мере к минимуму. Буржуазия – это класс, который сознательно, своим планом и работой разжигает и питает национальную борьбу, чтобы разделить рабочих разных наций и разрушить объединенный интернациональный классовый фронт пролетариата»[106].

Также, как и Сталин, Маркович рассматривает национальные противоречия как борьбу между буржуазией разных регионов, применительно к Югославии – между сербской, хорватской и словенской буржуазией. Сербская буржуазия понесла серьезные потери во время Мировой войны, в результате чего в новом государстве она установила жесткий централизм, чтобы компенсировать свою экономическую отсталость. Ни одна из национальных организаций не настаивает на отделении от Югославии, так как более развитой хорватской и словенской буржуазии выгодно иметь доступ к рынку на всей территории Югославии. Также, как и Сталин в свой ранней работе, Маркович не считает национальный вопрос выражением крестьянского движения, рассматривая проблему лишь через призму отношений крупной буржуазии и пролетариата. В соответствии с этим анализом, югославский коммунист пишет, что наиболее приемлемый путь решения национального вопроса в его стране – создание автономии провинций и закрепление ее в новой конституции в ходе общей демократизации политического режима[107].

Интересно, что сам Иосиф Виссарионович поддерживает в своей книге общий принцип самоопределения наций вплоть до отделения, но применительно к конкретным народам Российский империи он занимает скорее централистские позиции. Сталин подверг критике требование национально-культурной автономии, который развивали австрийские социал-демократы. Он полагал, что национально-культурная автономия неразрывно связана с федерализмом и ведет в конечном счете к сепаратизму. Сталин не требовал отделения Польши, Литвы, Украины и Кавказа от империи, а выдвинул принцип областной автономии для данных территорий в рамках демократической России. Т. е. речь шал о простой территориальной автономии без создания каких-либо национальных институтов. Они, по мнению Сталина, могут снижать накал классовой борьбы в рамках иллюзии национального единства.

Для Сталина любое разделение пролетариата по национальному признаку (партии, профсоюзы) – реакционный шаг, препятствующей классовой борьбе: «Организуясь на основе национальности, рабочие замыкаются в национальные скорлупы, отгораживаясь друг от друга организационными перегородками. Подчеркивается не общее между рабочими, а то, чем они друг от друга отличаются. Здесь рабочий прежде всего – член своей нации: еврей, поляк и т. д. Неудивительно, что национальный федерализм в организации воспитывает в рабочих дух национальной обособленности»[108].

Однако в послеоктябрьский период Иосиф Виссарионович пересмотрел свои взгляды. Он посвятил полемике с Марковичем два выступления в Югославской комиссии[109]. Интересно, что дискуссия между ними шла на основе того, что югославский коммунист апеллировал к «раннему Сталину» против «зрелого Сталина» в национальном вопросе. Однако сам генеральный секретарь ВКП (б) говорил о том, что взгляды большевиков на национальные движения эволюционировали, в результате чего их можно разделить на два этапа: 1) дооктябрьский; 2) послеоктябрьский. В течение первого периода национальный вопрос был частью политической повестки буржуазно-демократической революции, в связи с чем основной упор делался на противоречия между буржуазией разных народов. Октябрьская революция привела к ослаблению мирового империализма и активизацию антиколониального движения на периферии: «Суть национального вопроса состоит теперь в борьбе народных масс колоний и зависимых национальностей против финансовой эксплуатации, против политического порабощения и культурного обезличения этих колоний и этих национальностей со стороны империалистической буржуазии господствующей национальности»[110]. Практическим выводом из этого тезиса стала установка о том, что теперь на стороне пролетарской революции в борьбу вовлекаются миллионы крестьян, живущих в колониях. В послеоктябрьскую эпоху Сталин рассматривает национальный вопрос через призму крестьянства. Национальные противоречия в Югославии связаны с экономической отсталостью страны и наличием нерешенного аграрного вопроса.

Фото 17. Слева: обложка книги С. Марковича «Национальный вопрос в свете марксизма» 1923 г. Справа: переиздание «еретической книги» Марковича состоялось лишь в 1985 г.

Сталин упрекает Марковича в недооценке революционных перспектив национальных движений в Югославии: «Я думаю, что в нежелании Семича принять эту формулу кроется недооценка внутренней мощи национального движения и непонимание глубоко народного, глубоко революционного характера национального движения. Это непонимание и эта недооценка представляют большую опасность, ибо они означают на практике недооценку внутренней потенциальной силы, кроющейся в движении, скажем, хорватов за национальную свободу, недооценку, чреватую серьёзными осложнениями для всей югославской компартии»[111].

Однако противоречие в мыслях Сталина состояло в том, что Хорватию или Словению нельзя было четко отнести к колониальным странам, по уровню своего экономического развития они превосходили метрополию – Сербию. Земельная реформа принципиальным путем не решила аграрный вопрос, но снизила градус социальных противоречий в деревне. Еще одним важным нюансом Югославии была смешанность и чересполосное расселение хорватов, сербов, словенцев. Маркович писал: «Однако нет сомнений в том, что почти никакая территория, даже демаркационная, не может быть однородной в национальном масштабе. В Хорватии, например, живут сербы и немцы и, возможно, словенцы; в Словении – немцы и хорваты; в Воеводине, помимо сербов живут венгры, немцы, хорваты, словаки и румыны; в Македонии, помимо сербов и болгар живут турки, арнауты (субэтнос албанцев – прим. М.Л.), куцовлахи (греческое название аромунов – М.Л.) и греки; в Боснии в основном сербы и хорваты и т. д.»[112]. Таким образом в результате реализации тезисов Сталина о создании в Югославии национально-территориальных автономий или вовсе независимых государств неизбежно возникли бы новые очаги этнического сепаратизма в виду того, что невозможно бы провести бесспорные территориальные границы между различными этническими общинами.

Принципиальная причина выше проанализированного спора заключалась в том, что Сталин видел ближайшую перспективу пролетарской революции в Югославии, в связи с чем национальные движения – важные союзник пролетариата в борьбе против великосербского политического режима. В то время как Маркович был ближе к югославской реальности, полагая, что Югославия характеризуется крайней отсталостью и компартия в несколько тысяч человек не может ставить перед собой столь нереальные задачи: «Говорить о высшей степени революционной ситуации в Юго-Славии – нелепость. Это я открыто говорю и готов это, если нужно, доказать. Товарищ из ЦК упорно настаивает на том, что ситуация в Юго-Славии в высшей степени революционна и не только там, но и во всех балканских странах. Это не соответствует действительности. У нас на Балканах чрезвычайно сложное и неустойчивое политическое и экономическое положение. Но у нас нет налицо непосредственной революционной ситуации. В политическом отношении партия оказалась полным банкротом. Коммунистическая партия в Юго-Славии не существует в качестве политического фактора»[113].

В первой статье с критикой Марковича, Сталин сделал важную оговорку о том, что право нации на самоопределение нельзя трактовать как обязательное требование, что получило распространение среди «некоторых товарищей» в отношении хорватов[114]. Однако, к сожалению, это верное замечание генерального секретаря осталось на уровне пожелания.

Тезисы Сталина были детализированы в выступлении видного функционера Коминтерна Д. Мануильского, который заявил, что единственное отличие Балкан от Западной Европы – это наличие аграрного вопроса. Мануильский мыслил крайне схематично, накладывая схему национальных проблем Российской империи на Югославию: «Сербские великодержавные властители в Юго-Славии ведут в настоящее время войну против кроатской республиканской крестьянской партии, точно также как в свое время русский царизм воевал против подготавливаемого в Польше восстания»[115]. Из этого сравнения получался вывод о том, что, как и в России национальные движения Югославии должны выступить на стороне пролетариата.

Еще более ярко выступил болгарский коммунист Г. Димитров, который заявил: «Какова должна быть наша позиция в этом вопросе (национальный вопрос в Югославии – М.Л.)? Нашими основными лозунгами и здесь должны быть, по возможности, самые радикальные: отделение, независимость всех республик, и т. д., так как необходимо поддерживать национальные конфликты. Впоследствии мы разберемся»[116]. В словах Димитрова нашел отражение основной подход Коминтерна к Югославии: не разбираться глубоко в местной специфике, а выдвигать радикальные национальные лозунги для дестабилизации политической ситуации в Югославском королевстве. Как верно отметил А.А. Улунян в своем исследовании: «Идеологизированный подход к социально-политическим и экономическим явлениям в тех или иных странах не допускал полутонов: или кризис и революция, или стабилизация, но временная (перед кризисом). Это существенно мешало проведению серьезной аналитической работы – одному из главных условий планирования геополитических схем и их реализации»[117].

Но какой должна была быть конечная цель коммунистов Югославии после создания на ее основе ряда независимых государств? По аналогии с СССР ставилась задача формирования Балканской социалистической федерации, что должно было решить основные национальные и социальные противоречия данного региона: «Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала считал своим долгом содействовать тому, чтобы на Балканах как можно скорее была создана Балканская коммунистическая федерация. Вся история балканских войн показала, что рабочий класс и беднейшая часть крестьянства Балканского полуострова смогут избавиться от роли постоянного объекта разбойничьих нападений лишь в том случае, если, все балканские партии будут тесно объединены друг с другом в форме братской коммунистической федерации Балкан. Та же мысль зрела в широких кругах коммунистов Болгарии, Румынии, Югославии»[118]. В начале 1920 г. БКФ, состоящая из компартий Болгарии, Румынии, Югославии, Греции, стала секцией Коминтерна, поставив перед собой цель установления тесной координацией между коммунистами для взятия рабочими власти в регионе.

Идея Балканской федерации впервые была предложена сербским социалистом Светозаром Марковичем, который полагал, что задача балканских народов – путем революции добиться уничтожения всех государств, препятствующих объединению народов как свободных людей и равноправных тружеников в союз общин[119]. В начале 1900-х гг. активными сторонниками объединения балканских народов были сербские и болгарские социал-демократы. Возникновение независимой Сербии и Болгарии не привели к миру в регионе. Новые государства, освободившись от власти османов, стали предъявлять к друг другу территориальные претензии, что было неизбежным результатом столкновения двух национальных проектов – «Великой Сербии» и «Великой Болгарии». Войны 1885 г., 1913 г. стали для социалистов явным доказательством тупиковости национализма как политической парадигмы. Для решения национального вопроса предлагалась идея создания Балканской социалистической федерации[120]. Однако в отличие от Коминтерна социал-демократы предлагали создать общее государство южных славян и включить его в Балканскую федерацию: «Советская республика Югославия должна вступить в братский союз со всеми соседними народами с целью создания советской федерации балканско-дунайских стран, которая станет неотъемлемой частью международной федерации советских Республик. Эта международная федерация советских республик создаст общий союз и прочный мир между народами»[121].

Данные тезисы получили оформление в резолюции Пятого конгресса Коминтерна, в которой коммунистам Румынии, Греции, Югославии, Польши ставилась задача активной поддержки «национально-революционных движений» путем формирования в них коммунистических ячеек[122]. Коминтерн выразил поддержку созданию независимой Фракии и Македонии, решительно отвергнув автономию как путь решения национального вопроса на Балканах.

Относительно Югославии, руководство Третьего интернационала выступило резко против идей югославизма, которые определялись лишь как «маска сербского империализма», цель которой скрыть факт о том, что сербы, хорваты, словенцы представляют три отдельные нации. В этой связи КПЮ обязана была стремиться к объединению рабочего, крестьянской и национальных движений для выделения из Югославии независимой Хорватии, Словении и Македонии[123]. При этом в резолюциях Третьего интернационала содержался призыв к созданию единого фронта рабочих и крестьян всех народов Югославии для свержения югославского правительства[124]. Радикализм Коминтерна в национальном вопросе, превосходящий даже требования тех же сторонников Степана Радича, дезавуировал тактику единого фронта. В итоге, погнавшись за двумя зайцами, КПЮ не смогла преуспеть ни на одном из указанных направлений.

Национальный состав населения Югославии по переписи 1921 г.[125]

Концепция разрешения национального вопроса в Югославии, созданная Сталиным и Мануильским, имела большое значение для югославских коммунистов, учитывая тот факт, что фактически Югославская комиссия ИККИ и Балканская коммунистическая федерация разрабатывали политическую программу действий для югославской компартии. Тито впоследствии отмечал степень контроля Коминтерна над компартиями: «Исполнительный комитет вмешивался не только в утверждение программ и в политическую ориентацию некоторых секций, но и в вопросы кадров, назначение руководящих людей в некоторых партиях и подобное. Это лучше всего можно было заметить и в нашей партии, ибо в Коминтерне определялось кто будет возглавить ее»[126].

Фото 18. Фрагмент памятника члену Президиума Исполкома Коминтерна, академику АН УССР Д. З. Мануильскому. В настоящее время памятник разрушен киевскими неонацистами в феврале 2014 г. в рамках т. н. декоммунизации Украины.

Как уже выше отмечалось, Югославия, с точки зрения Москвы, выступала продуктом империалистической войны, являясь многонациональным государством, которое со дня своего существования находится в кризисе. Основу кризиса составляет нерешенные национальный и аграрный вопрос: это два полюса оси, вокруг которой вертится вся политическая жизнь Югославии[127]. Исходя из этого анализа, рабочий класс во главе с КПЮ должен проводить национальную политику, которая позволила бы постепенно приобрести доверие угнетенных наций и таким образом создать единый революционный фронт из рабочих и крестьян угнетенных наций[128].

В этом контексте совершенно логичными видятся попытки Третьего интернационала выстроить сотрудничество со Степаном Радичем, лидером Хорватской республиканской крестьянской партии. Радич приехал в СССР в июне 1924 г., где вел активные переговоры с советскими представителями. Идеология Радича была достаточно эклектичным переплетением идей крестьянской демократии и хорватского национализма. Несмотря на резкие высказывания против «сербского централизма» («…теперь никакая Югославия не существует, а есть только милитаристическая и хищническая Великая Сербия под официальным названием Королевство сербов, хорватов и словенцев»[129]) Радич прекрасно понимал, что независимая Хорватия не сможет стать полноценным субъектом международных отношений и неизбежно попадет под влияние более сильных государств, например, Италии. Поэтому он стремился к федерализации Югославии и объединению крестьянских партий Югославии, Венгрии, Румынии и Словакии ради создания Адриатическо-Дунайской федерации всех крестьянских народов от чешских гор до Адриатического моря[130]. В качестве основных методов борьбы Радич предлагал путь парламентской оппозиции в рамках легального поля.

Видимо с целью психологического давления на власти Югославии и получения помощи от СССР, ХРКП в 1924 г. вошла в Крестьянский интернационал, но стратегического сотрудничества между Радичем и коммунистами не получилось. Радич стремился не к свержению политической системы Югославского королевства, а к ее реформированию, вступив в 1925 г. в недолгую коалицию с Сербской радикальной партией[131].

Коминтерн данные маневры явно не устраивали. Э.С. Гольденштейн, сотрудник Коминтерна, после беседы с Радичем в 1924 г., дал следующую оценку хорватскому политику: «В общем должен признать, что Радич произвел на меня впечатление человека ограниченного, без широкого размаха – человека «из провинции». Думаю, однако, что при создавшемся положении мы можем и должны его использовать, тем более что он несколько раз подчеркнул, что сочувствует России и ищет связи с ней. При посредстве Радича мы можем усилить свое влияние в Хорватии, а через нее и в Югославии вообще. При наличии стремления хорватской партии к созданию балканской и даже балканско-придунайской федерации и, как этап к ней, югославянской федерации, мы можем использовать Радича и его партию в случае проведения плана объединения всех революционных организаций в Югославии и на Балканах для работы под нашим руководством»[132].

До 1925 г. Коминтерн активно подталкивал КПЮ к сотрудничеству с Радичем, однако капитуляция лидера ХРКП и его включение в правительство в качестве министра образования стало горьким разочарованием для стратегов Третьего интернационала. После 1925 г. они стали вырабатывать планы по дискредитации Радича и созданию в его партии левого крыла. Как отмечает исследователь С. Романенко: «Противоречивые и не всегда последовательно осуществляемые идеи Радича пользовались большой популярностью в Хорватии, а хорватский крестьянин вовсе не был готов воспринять «пролетарский интернационализм» в его кремлевской трактовке. «Вернуть» же его в лоно Коминтерна-Крестинтерна подобными методами также представлялось нереальным. Никакого серьезного и долгосрочного сотрудничества между столь политически разнородными силами и несовместимыми деятелями быть не могло»[133].

Активизация национальной линии в политике Коминтерна в 1924 г. была обусловлена сложными политическими комбинациями, которые были завязаны на организации нового вооруженного восстания в Болгарии. Москва опасалась, что Югославия осуществит интервенцию на болгарскую территорию с целью подавления революции. Для предотвращения этого болгарские коммунисты В. Коларов и Г. Димитров старались подтолкнуть КПЮ к союзу Радичем и македонцами в лице Т. Александрова для дестабилизации внутриполитической ситуации в Югославии[134]. Исследователь Стефан Гужвица сделал интересное предположение, что интерес Коминтерна к национальному вопросу на Балканах резко вырос в 1924 г. в связи с ролью македонских националистов в свержении болгарского правительства А. Стамболийского[135]. Игнорирование национального вопроса балканскими компартиями могло подтолкнуть националистов из малых народов вправо, превратив их в инструмент борьбы с коммунистами. Коминтерн попытался перехватить инициативу в этом вопросе. Данное предположение подтверждается и резолюцией по национальному вопросу, принятой на третьей конференции КПЮ в 1924 г. Особое внимание в ней уделялось необходимости поддержки македонского национального движения, чтобы пресечь любые попытки буржуазии использовать македонцев в своих целях[136].

Курс Коминтерна на поддержку национализмов южнославянских народов противоречил политической традиции сербского социалистического движения, которое еще со времен Светозара Марковича боролось против националистических концепций в пользу большого интегративного политического проекта. Именно единое южнославянское государство, по мысли сербских социалистов, могло позволить народам регионам обрести политическую субъектность в окружении крупных империалистических держав[137]. Но, пожалуй, еще большими югославистами, чем сербские социалисты, были члены Социал-демократической партии Хорватии и Славонии. Витомир Корач, лидер СДПХиС активно выступал за сближение южных славян в рамках единого государства. Неслучайно, некоторые руководители партии вошли сначала в Народное Вече Государства СХС, а затем в правительство Королевства СХС[138].

В связи с вышесказанным неудивительно, что на вуковарском съезде в 1920 г. КПЮ поставила цель создания Советской республики Югославии, которая в будущем должна была стать частью советской федерации балкано-придунайских стран. Важно также отметить следующий нюанс, связанный с тем, что с момента основания в документах КПЮ использовались объединяющая терминология: «югославский пролетариат», «югославские коммунисты» и т. д.[139]. Интересную деталь отмечает в своем исследовании Гордана Влайчич, в документах КПЮ используются три разных понятия: племя (pleme), нация (nacija), население (stanovnistvo). Термин «племя» использовалось в отношении сербов, хорватов, словенцев, что подчеркивало их этническую близость; нация – в отношении неславянских народов Югославии (немцев, венгров и других); нейтральное слово «население» применялось к жителям Македонии, которых КПЮ на раннем этапе своей деятельности еще не рассматривала как отдельную нацию[140].

Национальный вопрос не получил серьезного отражения в программе партии. Создание Югославии рассматривалось как национальная революция югославской буржуазии – прогрессивное историческое явление, способствующее формированию из сербов, хорватов и словенцев единой югославской нации. Национальные движения рассматривались в качестве угрозы, которая может подорвать единство рабочего класса[141]. У основной массы КПЮ не стоял вопрос признавать или не признавать Югославию, речь шла о конкретных политических и социально-экономических основах нового государства. В резолюции, принято на третьей конференции КПЮ в 1923 г., говорилось: «Объединение сербского, хорватского и словенского народов лежит в русле исторического прогресса и интересах классовой борьбы пролетариата. Но для того, чтобы это объединение выполнило свою миссию, общее государство должно быть основано на добровольном союзе и полном равенстве всех его частей, чего до сих пор не было»[142]. Коммунистов не мог устроить централизм Белграда, поэтому они требовали развития демократического самоуправления и создания республики[143]. Но в конечном счете были вынуждены были констатировать: «Наша» югославская буржуазия оказалась неспособной закончить национальную революцию»[144].

Важно также учесть тот факт, что коммунисты Югославии в начале 1920-х гг. жили в постоянном ожидании скорой мировой революции, которая должна привести к созданию Советской Югославии. В этой связи даже из чисто прагматических соображений, КПЮ выгодно было не дробить страну по национальным республикам, а брать власть на всей территории – от Вардара до Триглава[145]. Но революции не произошло, партия ушла в подполье и на этом фоне начались внутренние споры.

В 1923–1924 г. внутри компартии разгорелась дискуссия, в которой участвовали «автономисты» (Белградская партийная организация) во главе с С. Марковичем и «федералисты» (Загребская партийная организация), лидером которых был Д. Цвиич. Оба течения выступали за сохранение единой Югославии, правда, федералисты предлагали добиться через революцию создания советской федеративной Югославии, которая должна была уже в дальнейшем включиться в балканскую федерацию. Они поддерживали национальное самоопределение хорватов, словенцев и македонцев, полагая, что буржуазная демократия в Югославии переживает полный распад и перед коммунистами стоит задача создания рабоче-крестьянского правительства[146]. Автономисты полагали, что социально-экономических предпосылок для революции в стране нет, поэтому нужно выдвигать более умеренные задачи – решения национального вопроса конституционным путем.

Сепаратистская линия Коминтерна находила определенный отклик среди представителей левого крыла КПЮ, которые в штыки воспринимали официальную политику Белграда. В этой связи показателен эпизод из воспоминаний коммуниста Чолаковича. Отсидев 12 лет в югославских тюрьмах Чолакович вернулся в начале 1930-х гг. в родной город Биелена (Семберия – область на северо-востоке Боснии). Здесь он вынужден был отправиться в воинский отдел, чтобы встать на учет: «В канцелярии военного отдела меня весьма нелюбезно встретил тот самый референт, с которым у меня произошло столкновение еще в 1920 году <…> Тогда мы столкнулись с ним из-за того, что я свое заявление с просьбой об отсрочке, адресованное начальнику военного округа, написал латинским алфавитом. В таком виде он не хотел принять мое прошение. «Нельзя писать латинским алфавитом», – заявил он. «Напротив, можно и должно, так как это тоже официально принятый алфавит». – «Но неужели вам, сербу, не стыдно писать латинскими буквами?» – закричал на меня поручик. «, во-первых, я не серб, а югослав, а во-вторых, не ваша обязанность мне объяснять, что стыдно, а что не стыдно. Ваше дело – принять мое прошение и препроводить его в военный округ». Он злился, кричал, но все же вынужден был сдаться. Теперь я вспомнил об этом столкновении, подоплекой которого была плохо скрытая ненависть этого референта ко всем «красным» в нашем городе. А на этот раз капитан, даже не взглянув на меня, взял чистый бланк и стал меня опрашивать. Когда он дошел до графы «национальность», я сказал, что я серб. «Нельзя записывать «серб», надо писать «югослав»», – заявил он. «Я не югослав, а серб, – возразил я, – а впрочем, можете писать, что хотите». – «Теперь нет больше сербов, хорватов и прочих там, а есть одни только югославы»[147].

В словах военного референта проявилась противоречивость политической линии короля Александра в национальном вопросе. Если до 1929 г. Королевство сербов, хорватов и словенцев правящими воспринималось кругами воспринималось как расширенная Сербия, к которой были достроены новые постройки. То после роспуска парламента в 1929 г, монарх взял курс на развитие интегративного югославизма, чтобы как-то снизить накал межнациональных противоречий. Позиция многих коммунистов из Боснии строилась в противовес политики властей: если власть развивает сербский национализм, мы – югославы, если продвигает югославизм – мы сербы.

Взгляды КПЮ на национальный вопрос обрисовал в своей записке от 6 февраля 1923 г. представитель ИККИ в Венском бюро Коминтерна В.П. Милютин: «С национальным вопросом на Балканах вообще неблагополучно. На это следует обратить самое серьезное внимание. Шовинистическим духом здесь разит во всю» <…> Я буду в выборной кампании в Югославии настаивать на решительном выдвигании лозунга «право наций на самоопределение вплоть до отделения»[148]. Национальные партии рассматривались значительностью частью активистов КПЮ как детище сербской и хорватской буржуазии, которые хотят с помощью национальных лозунгов расколоть пролетариат. Даже левая фракция КПЮ придерживалась подобных позиций до 1924 г. В своей газете «Борьба» газете они писали: «Фразеология и идеология франковцев[149] и сторонников Радича всего лишь внешняя оболочка так называемой хорватской проблемы. Однако основное содержание этой проблемы заключается прежде всего в борьбе между хорватской и сербской буржуазией»[150].

Руководителей Коминтерна данная позиция не устраивала принципиально. Мануильский говорил, что основной ошибкой позиции югославов в национальном вопросе является то, что они не увязывает разрешения национального вопроса с революционной перспективой[151]. Но все разногласия отошли в тень после вмешательства в конфликт Коминтерна, занявшего крайне радикальную позицию, нацеленную на разрушение югославского государства. Сима Маркович, профессор математики из Белградского университета и один из основателей КПЮ[152], резко выступил против курса на дезинтеграцию единого государства, за что получил обвинения в оппортунизме и социал-демократическом уклоне. Он также подверг критике курс КПЮ на сотрудничество с партией Радича, заявив, что Хорватская республиканская крестьянская партия выражает интересы хорватской буржуазией, которая руководит крестьянским движением[153].

На третьей партийной конференции (1924 г,) КПЮ большинство делегатов поддержала позицию Коминтерна в результате чего была принята резолюция, в которой перед югославскими коммунистами ставилась задача поддержки требований о создании независимой Македонии, Хорватии и Словении. Однако дискуссии внутри партийного руководства КПЮ после это не прекратились[154]. В 1924 г. в КПЮ возникла т. н. «легальная оппозиция», куда входили Л. Стефанович, Ж. Млойкович, М. Колевич и др. Они подвергли критике «сервильную позицию» КПЮ по отношению к Коминтерну. По мнению представителей «легальной оппозиции», КПЮ уделяла недостаточное внимание профсоюзам и аграрному вопросу. Национальный вопрос, напротив, сильно переоценен. Как заявил Л. Стефанович на Седьмой Балканской коммунистической конференции: «Я считаю первой и самой серьезной задачей борьбу за социальную революцию. Иначе мы из-за национального вопроса потеряем массы в Сербии и не завоюем их в Кроации и Словении»[155].

После третьей партийной конференции формально возобладала левая фракция, опирающаяся на мощную поддержку со стороны Коминтерна. Как впоследствии писал Перо Морача в официальной версии истории КПЮ: «Приняв позицию о ликвидации Югославии и о создании федерации которая в таких условиях могла быть эвентуально лишь делом далекой перспективы, но не и непосредственной политической акцией, – КПЮ в большой мере оказалась вне политических событий в стране, которые именно в это время происходили под знаком острой борьбы между режимом и оппозиционными буржуазными партиями прежде всего по вопросу национальных отношений».[156]

Фракционная борьба раздирала компартию Югославии практически все 1920-е гг., что кстати стало одной из причин ослабления влияния КПЮ на рабочий класс. Как вспоминал впоследствии сам И. Б. Тито: «Эта фракционность настолько широко распространилась, что честные коммунисты не имели возможности вступить в партийные организации. Таким способом руководители обеспечивали прочность своих позиций <…>, ведь они получали помощь от Коминтерна. То есть не просто помощь, эта была регулярная ежемесячная плата <…>, намного большая, чем зарплата чиновников высокого ранга. <…> И это, помимо всего прочего, подвигло меня вступить в борьбу с фракционностью»[157]. Мне не удалось отыскать документов, где были бы указаны оклады функционеров КПЮ, но есть общие данные материальной поддержки СССР иностранных компартий. КПЮ занимала одно из последних, уступая даже компартии Норвегии и Швеции. Видимо, размеры материальной поддержки завесили от расстановки приоритетов и перспектив революционного движения с точки зрения Коминтерна. Хотя для более обобщенных оценок необходимы данные за несколько лет.

Фото 19. Смета финансирования коммунистических партий на 1925 г. (в зол. Рублях)[158]

Внутренние распри были вызваны фрагментарностью КПЮ, отражавшую композитарный характер югославского государства. КПЮ возникла на основе объединения сербских, хорватских и словенских социал-демократических партий, которые действовали в разных политических системах (Австро-Венгрия и независимая Сербия). Как говорил Маркович на третьем конгресс Коминтерна: «Коммунистическая Партия Юго-Славин является продолжением Сербской Социалистической Партии. Когда Сербия, благодаря крушения Австро-Венгрии, превратилась в Юго-Славию, то и Сербская Социалистическая Партия стала Коммунистической Партией Юго-Славии. Сербская буржуазия унаследовала крупные богатства от Австро-Венгрии. Мы, сербские социалисты, по можем сказать этого о себе. Нам австрийские наследие досталось в виде самого скверного оппортунизма и реформизма и, что хуже всего, мы получили еще и венгерский реформизм»[159].

На первых конгрессах КПЮ было достигнуто формальное, но не фактическое единство. Ключевые вопросы – аграрный и национальный – не получили подробной разработки в результате ожидания коммунистами скорой революции, которая должна была захлестнуть Балканы.

Политика Коминтерна в отношении КПЮ также способствовало ее внутренней раздробленности. Несмотря на решения Пятого конгресса Коминтерна по национальному вопросу и поддержку левого крыла, Москва поддерживала до 1928 г. идею создания компромиссного руководства из представителей «правых» и «левых» фракций. Тот же Маркович входил в руководство в КПЮ до Дрезденского конгресса, состоявшегося в 1928 г. Через год, он был исключен из партии. Как отмечает исследователь

Гордана Влайчич: «Создается впечатление, что до апреля 1928 года ИККИ настаивал на том, чтобы ЦК КПЮ и руководство партийных профсоюзов строились по принципу «баланса интересов» как гарантии того, что конечные последствия реализации той или иной концепции не возобладают в будущей практике нашего коммунистического движения»[160].

В начале 1920-х гг. КПЮ была достаточной влиятельной организацией, насчитывавшей в своих рядах около 65 тыс. человек. В профсоюзах, которые находились под влиянием компартии, входило 208 тыс. человек[161]. Однако, судя по воспоминаниям Чолаковича, прием в партию осуществлялся достаточно просто: личное заявление плюс рекомендация одного члена КПЮ и человеку без испытательного срока тут же выдавали партийный билет[162]. Неудивительно, что после запрета КПЮ основная масса попутчиков покинула тонущий корабль, численность партии сократилась в десятки раз. Чолакович пишет в своих мемуарах: «Она (КПЮ – прим. М.Л.) была подобна некой громоздкой и шумной машине, которую лишь время от времени приводили в движение, но коэффициент полезного действия которой очень незначителен. У нее хватало способности начать ту или иную широкую политическую кампанию, но этим она и ограничивалась»[163].

На выборах в Учредительную скупщину 1920 г. КПЮ заняла четвертое место, получив 12,3 % всех голосов. Лидер КПЮ Филип Филипович победил на выборах мэра Белграда, но власти не позволили ему занять должность под предлогом, что он отказался дать присягу королю[164]. Помимо Белграда коммунисты победили на выборах в муниципалитетах Загреба, Скопье, Подгорицы, Сплита, Ниша, Крагуеваца и других городов. Однако в том же году все коммунисты были объявлены в Югославии вне закона («Обзнана») и партия ушла на десятилетия в подполье. Наряду с запретом компартии, закрывались принадлежащие ей дома рабочих, органы печати, запрещались забастовки, подвергались увольнению с государственной службы все чиновники-коммунисты, студенты-коммунисты лишались стипендии[165].

Фото 20. Распределение голосов в поддержку КПЮ среди регионов Югославии (ось Y – регионы, ось X – количество голосов (тыс.))[166]

Отсутствие серьезного опыта нелегальной работы у КПЮ привело к многочисленным провалам не только в самой Югославии, но и в соседней Австрии. В Вене в руки полиции попал архив с личными данными членов КПЮ. Австрийская полиция передала его югославским властям[167].

После запрета компартии несколько молодых коммунистов создали организацию «Красная справедливость» («Црвена Правда»), нацеленную на индивидуальный террор против высших лиц югославской монархии. Выбор столь радикального средства борьбы был обусловлен как растерянностью членов КПЮ перед пассивностью собственного руководства в ответ на запрет компартии и красных профсоюзов, так и политическим наследим боснийских сербов – деятельность группы «Млада Босния». Интересно, что на югославских коммунистов повлиял и революционный опыт русских народников. Как вспоминал один из участников группы «Красная справедливость» Родолюб Чолакович, больше всего его поразили две книги: «Мать» Горького и «Подпольная Россия» Степняка-Кравчинского[168].

Официально КПЮ не поддерживала действия молодых радикалов, но и не смогла их остановить. В июне 1921 г. ими было совершенно неудачное покушение на регента Александра, а в июле коммунист Али Алиярич застрелил министра внутренних дел Милорада Драшковича[169]. Закономерно, что индивидуальный террор спровоцировал новую волну репрессий со стороны государства: Алиячич был казнен, многие коммунисты были арестованы и отправлены в тюрьмы[170]. В августе 1921 г. вышел Закон об охране государства, который ужесточил наказания за терроризм и пособничества ему, члены компартии отстранялись от работы в любых общественных службах[171]. Соответственно коммунистическая фракция в Скупщине была распущена.

Количество членов партии резко сократилась до 3,5 тыс. в 1929 г. Против КПЮ сыграл и крайне авантюрный призыв к вооруженному восстанию, который она выступила после установления диктатуры со стороны короля Александра в 1929 г[172]. Это дало властям новый повод, чтобы обрушиться с еще большей силой на региональные организации КПЮ. Многие югославские коммунисты были отправлены в тюрьмы и убиты. В столкновениях с полицией погибло шесть секретарей СКОЮ (югославский комсомол). Во время якобы имевшей попытке к бегству на югославо-австрийской границе в 1929 г. был застрел видный лидер КПЮ Джуро Джакович[173]. Компартия была деморализована и практически уничтожена, ее центральный комитет вынужден полностью перебраться в Вену, потеряв устойчивые связи с партийцами на местах[174].

По мнению Тито, слабость партии была в значительной степени была обусловлена структурой ее управления. Югославские коммунисты не имели самостоятельности в своих действиях, они ожидали инструкций от Центрального комитета, находящегося в Вене. Тот в свою очередь также не был самостоятелен и получал инструкции из Москвы, так как все важные решения были завязаны на Коминтерн. Выстроенная цепочка управления КПЮ (Москва – Вена – Югославия) не обеспечивала оперативности в деятельности партии, пока из Москвы приходила новая инструкция ход событий делал принятое решение уже не актуальным. Как вспоминал Тито: «Решения принимались людьми далекими от Югославии и непосредственной борьбы здесь, часто без какого-либо понимания условий в стране. Одним из следствий это стала постоянная перетасовка лидеров. Всякий раз, когда линия действий оказалась непригодной, Коминтерн выдвинул нового лидера. Как правило, Коминтерн делал свой выбор среди людей, которые жили в Москве и были частью его машины; он никогда не доверял товарищам, закалившим себя в борьбе на родине. Ясно, что никаких больших результатов в работе партии в Югославии ожидать не приходилось»[175].

После спада революционной волны в западноевропейских странах, Коминтерн ухватился за Балканы как за новый центр мировой революции. Практически каждый политический кризис в балканских странах, связанный с отставкой того или иного правительства, рассматривался как преддверие социалистической революции. Основной для данного ошибочного восприятия стали завышенные ожидания самого руководства Коминтерна, которые сформировались на основе сведений, полученных от болгарских политэмигрантов (Димитров, Коралов), склонных к преувеличениям. Однако в общей атмосфере ожидания новой революции на Балканах были и люди с холодной головой, открыто говорившие о том, что реакция временного победила и революция не стоит на повестке дня. Маркович заявил на первом заседании Югославской комиссии в 1925 г.: «Кто читает манифесты балканской федерации, у того получается впечатление, что на Балканах все уже охвачено пожаром. Когда мы, живущие в Юго-Славии, читаем эти манифесты, мы невольно смеемся над ними. И в само деле – смешно так искажать положение вещей»[176].

В начале 1930-х гг. Коминтерн активизирует свое давление на КПЮ с целью попыток наладить сотрудничество с национальными организациями. На 1931 г. планировались выборы в скупщину Югославии, к которым компартия не была допущена. В этой связи Политкомиссия Коминтерна направила телеграмму в ЦК КПЮ, где содержались конкретные лозунги, которыми должны руководствоваться югославы своей агитационной работе: «Долой великосербскую фашистскую диктатуру; Долой монархию великосербских капиталистов, помещиков и генералов; Право всех наций на самоопределение вплоть до государственного отделения; Да здравствует свободная и независимая Хорватия, Македония, Словения и Черногория. Вон всех сербских оккупантов, чиновников, жандармов. Вон белогвардейцев, провокаторов, и поджигателей войны»[177].

Правящий режим в Югославии именовался великосербским фашизмом, против которого сражаются свободолюбивые хорваты и словенцы. При этом важно подчеркнуть, что в резолюциях Коминтерна говорится о необходимости поддержать национальные и социальные требования крестьянства, которой выступает основным костяком национальных движений[178].

Наряду с политическим лозунгами Политкомиссия давала югославам инструкции, в которых говорилась о необходимости заключать соглашения с низовыми национально-освободительными организациями и посылать в эти организации и партии коммунистов в целях создания внутри этих движений левых фракций[179]. В первую очередь имелась в виду Хорватская крестьянская партия, которая критиковалась с точки зрения попустительства хорватской буржуазией сербской гегемонии в обмен на некоторые уступки.

С середины 1920-х гг. в СССР жили руководители КПЮ, работая в структурах Коминтерна, Института философии, Международном аграрном институте и Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада. Самыми известными были Филип Филипович и Сима Маркович. Если Маркович отошел от активной политики, сконцентрировавшись на философских исследованиях, то Филипович написал ряд работ, посвященных крестьянскому и национальному вопросу на Балканах[180]. В них он развивал тезисы Коминтерна: ««Избранная» сербская нация занимает господствующее положение в Югославии и является угнетательницей всех остальных наций. Вся государственная власть находится в руках империалистической буржуазии сербской национальности и служит ее классовым интересам»[181] и т. д. Было бы сильным упрощением тезис о том, что Коминтерн лишь сверху навязывал КПЮ сецесионный путь решения национального вопроса. Он опирался на левое крыло югославских коммунистов, которое зачастую выходило даже за рамки, установленные ИККИ – критика не великосербской буржуазии, а сербов как «угнетающей нации».

Наряду с тактикой энтризма, в которой обычно обвиняли троцкистов, Коминтерн подталкивал КПЮ к созданию независимых национальных организаций, в которых бы негласно состояли бы коммунисты. Мне удалось отыскать в архиве Коминтерна интересный документ, который называется «Об отношении к хорватской группе К.»[182]. В нем говорилось о недостатках работы КПЮ с национально-революционными группами, под которыми, видимо, имелись в виду ответвления КПЮ[183]. В 1933 г. КПЮ стала выпускать газету «Хорватский путь» («Hrvatski put»), нацеленную на хорватских крестьян. Редактором газеты стал Дуро Цвиич[184].

Интересное описание деятельности национально-революционных групп оставил Эдвард Кардель в своих воспоминаниях. Позволю привести длинную цитату: «…за рубежом были выдуманы какие-то абстрактные конструкции, как, например, концепция о Революционной профсоюзной оппозиции (РПО), о революционных крестьянских комитетах и Словенских национальных революционерах (СНР). В один день нам сообщили из заграницы, что Центральный комитет Коммунистической партии Югославии направит к нам одного товарища с задачей организовать СНР. Мы были в восторге от того, что наконец нашелся один нелегальный национальный революционер, который не является членом Коммунистической партии и который готов взяться за работу над созданием подпольной национально-освободительной организации.

Мы приняли его с восторгом и сразу же договорились с ним о том, что мы направим в краевое руководство два члена Коммунистической партии, которые будут помогать ему в формировании этой новой нелегальной организации; а у этой организации, конечно, был бы какой-то смысл только в том случае, если в ней не сидели бы только организованные коммунисты. Однако наш восторг вскоре исчез. Когда мы закончили собрание, этот товарищ повел меня в сторону и сказал мне, что он получил от Центрального комитета строгий приказ сказать только мне, то есть Краевому комитету, что и он является членом партии и что свои партийные обязанности он будет выполнять в непосредственной связи с Краевым комитетом»[185].

Разумеется, мемуары Карделя написаны спустя тридцать лет после описываемых событий. На его восприятие тех событий очень сильно повлиял последующий острый конфликт между Тито и Сталиным. Но на мой взгляд, приведенная цитата в целом верно отражает скептический настрой определенной части югославских коммунистов к инструкциям Коминтерна, в которых слабо учитывалась местная специфика. Руководители Коминтерна не стремились глубоко изучить расклад политических сил в Югославии, предысторию национальных конфликтов, а ограничивались наложением «универсальной» схемы Октябрьской революции. Особенно ярко об этом свидетельствует полное игнорирование крайне важного для Балкан религиозного вопроса. Разделение южных славян на православных, католиков и мусульман стало основой для становления этнического самосознания сербов, хорватов и бошняков. Я просмотрел сотни страниц документов, подготовленных в Югославской комиссии и Политкомиссии Коминтерна и не нашел ни одного упоминания о значении конфессионального фактора.

В ответ на неудачи в ходе попытки создать неофициально аффилированные с КПЮ национальные организации, на четвертой партийной конференции в 1934 г. было принято решение о создании Коммунистической партии Хорватии, Коммунистической партии Словении и Коммунистической партии Македонии[186]. Однако, судя по всему, эти организации входили в рамки общепартийной структуры КПЮ и подчинялись ЦК югославской компартии[187]. Хотя данные решения на практике были реализованы лишь через три года. Видимо сказывался дефицит кадров КПЮ, которая постоянно находилась поду даром со стороны югославской монархии.

Особое внимание Коминтерн уделял македонскому вопросу. По мнению некоторых исследователей, именно Третий Интернационал был первой крупной международной организацией, который признал существование македонской нации[188]. Еще в 1920-е гг. установились тесные связи между ВМРО (Внутренняя македонская революционная организация) и Коминтерном. Москва была заинтересована в реализации идеи образования независимого македонского государства в его этнических границах и использовании структур Балканской комиссии, Венского центра, института уполномоченных ИККИ, а также различных советских органов (Разведуправление РККА, Иностранный отдел ГПУ – ОГПУ, дипломатический корпус) в интересах формирования македонской государственности[189]. Всем балканским компартиям Коминтерн давал инструкцию оказывать поддержку македонскому национальному движению, которое привлекало Москву своей активностью и радикальностью[190]. Важность Македонии была связана с ее расположением в центре Балкан, где проходили стратегические и экономические пути. Как говорилось в одной из резолюций Коминтерна: «Македония представляет собой не распутываемый клубок болгар, сербов, греков, албанцев, турок и румын и других славянских христианских народностей, с неразвитым национальным сознанием – сербским или болгарским»[191]. Македония выступает колонией, разделенной между Болгарией, Югославией и Грецией в связи с чем на первый план должен выйти лозунг «Македония для македонцев».

Принципиальным этапом для выработки Коминтерном новой стратегией стал Седьмой конгресс 1935 г, на котором произошел окончательный отказ от ультралевого курса и критики «социал-фашистов» в пользу борьбы за создание «народного фронта». Как подчеркивает словенский историк Й. Пирьевец у руководства СССР «… преобладало убеждение, что в деле защиты родины пролетариата принесет пользу и Югославия, уже не как санитарный кондор вокруг большевизма, а как заслон, выставленный СССР вместе с другими государствами Средней и Юго-Восточной Европы перед Гитлером»[192].

Однако в выступлении на Седьмом конгрессе секретаря КПЮ Милана Горкича содержался традиционная самокритика о недооценке местными коммунистами революционного потенциала национальных движений в Югославии[193]. В дальнейшем Горкич стал активным проводником концепции «Народного фронта», несмотря на сопротивление влиятельного среди югославских коммунистов тюремного комитета Сремска-Митровица, возглавляемого Петко Милетичем. Его сторонники за свою непримиримость и фанатичность получили прозвище «ваххабиты»[194].

Испанская гражданская война подтолкнула Сталина к размышлениям о важности внутриполитической стабильности и отсутствию «пятой колонны» в ходе предстоящей войны. Репрессии 1930-х гг. напрямую затронули югославских коммунистов. Сталин решил проблему постоянного фракционизма в КПЮ радикально – практически полностью уничтожив руководство югославской компартии, которое действовало за границей. Помимо Горкича, в 1937–1938 гг. были расстреляны Филип Филипович, Сима Маркович, Джука и Степан Цвиич, Антон Маврак, Йован Малисич и другие. Как вспоминал Тито, стоял на повестке вопрос роспуска КПЮ по примеру компартии Польши. Однако благодаря помощи Димитрова ему удалось отстоять КПЮ[195].

В оценке положениях дел на Балканах, данной Коминтерном в 1936 г., говорится о том, что ранее ВКП (б) выступала за отделение угнетенных народов от югославского государства[196]. Однако, это право ошибочно трактовалось КПЮ как обязанность. Возможность создания автономии отвергалась как реформистская уступка. В рамках нового курса подчеркивалось необходимость поддержания устремления югославских народов жить в рамках демократического и федеративного государства[197].

В одной из официальных брошюр КПЮ за 1936 г. говорилось: «Раньше наша партия открыто выступала за отделение угнетенных народов от югославского государства. Сегодня наша партия меняет свою установку по этому вопросу… И во внутреннем отношении этот вопрос изменился настолько, во сколько и большинство хорватских и других народов категорически и ясно высказываются за государственное объединение в нынешних границах при условии свободы хорватского и других народов… Если будет создан минимум гарантий для свободного развития каждого народа, если будет устранена национальная гегемония и если народы свободно выскажутся за сожительство с остальными народами в границах совместного югославского государства, тогда при этих условиях и коммунисты высказываются против отделения отдельных народов от Югославии…»[198].

Интересно отметить важную деталь, что в рассматриваемых документах за 1935–1936 гг. не представлен глубокий анализа причин и следствий ошибочного курса со стороны Коминтерна. Основная вина за ошибки в национальном вопросе возлагалась на КПЮ, которая придерживалась «сектантских позиций». Хотя документы говорят об обратном, именно Коминтерн выступал основным проводником политического курса 1923–1934 гг., нацеленного на распад Югославии.

Современные исследователи подчеркивают тот факт, что до середины 1930-х гг. КПЮ оставалась в стране маловлиятельной силой[199]. Рост ее популярности наметился после 1932 г., когда Югославия в полной мере ощутила на себе последствия Великой депрессии. Оппозиционные настроения не ограничивались городами, но затронули деревню и армию. Как вспоминал Чолакович про настроения крестьян и ремесленников в Восточной Боснии: «Кроме нескольких самых заядлых сторонников режима, все остальные были крайне недовольны положением в стране. Экономический кризис тяжелее всего отразился на крестьянах, а поэтому в трудное положение попали также ремесленники и лавочники, ибо их главными клиентами были крестьяне из Семберии. В силу этих причин в нашем типично сельскохозяйственном районе нарастала волна оппозиционных настроений. Ко мне заходили разные люди – ремесленники, торговцы, старые знакомые. И все они желали услышать, что думаю я, коммунист, о положении в стране. Сами они во всем винили Белград, куда утекали их деньги, обвиняли Петра Живковича[200] и даже самого короля, высказывались в пользу автономии и федерации, и хотя подчас не понимали, что значат эти слова, но были уверены, что хуже, чем теперь, им не будет»[201].

В компартию приходили новые люди, не имевшие за спиной опыта постоянной фракционной борьбы и нацеленные на практическую работу. На позиции партии в положительном ключе сказалась и изменения ситуации в Европе. После Седьмого конгресса Коминтерна, когда партия начала осуществлять политику по созданию «Народного фронта», активизировав контакты с профсоюзами и социал-демократическими организациями. В 1936 г. началась Гражданская война в Испании, куда стали стекаться добровольцы-антифашисты из разных стран. КПЮ занималась также отправкой югославов в Испанию через свой парижский центр. Всего в Испанию отправились около 1,6 югославов[202], многие из них сыграли в дальнейшем важную роль в партизанской войне на территории самой Югославии. Полученные боевой опыт не пропал даром.

Фото 21. Один из основателей и руководителей Коммунистической партии Югославии и югославской Федеративной Народной Республики маршал Иосип Броз Тито в своем рабочем кабинете. 1940-е гг.

Изменение курса Коминтерна в 1935 г. сподвигнуло КПЮ отказаться от радикальных лозунгов в национальном вопросе, но вместе с этим продолжались попытки коммунистов выстроить сотрудничество с ХРП в рамках единой коалиционной структуры. Однако ранее руководство КПЮ критиковал буржуазное руководство ХРП за реформистскую позицию и предательство национальных интересов хорватов, пытаясь создать левое крыло в рамках партии. В середине 1930-х тактика югославских коммунистов изменилась. Как заявил Милан Горкич: «О введении коммунизма в Хорватии сегодня не может быть и речи… следовательно, обязанность коммунистов – это… агитировать все [хорватское крестьянское] движение за Народный фронт. Это не означает раскола хорватской крестьянской партии или создания какого-либо отдельного левого крыла в оппозиции хорватской крестьянской партии»[203].

Данные слова не остались лишь декларацией, а стали руководством к действию. В августе 1935 г. состоялась встреча между И. Крнделя, членом ЦК КПЮ, и В. Мачеком, руководителем ХКП. На встрече представитель компартии предложил Мачеку присоединиться к «Народному фронту» в борьбе против режима и за равноправие хорватского народа.[204] Лидер ХКП отказался от данного предложения, сославшись на тот факт, что компартия просто слепо переносит на югославскую землю тактику Коминтерна без учета существующей Объединенной оппозиции. На базе данного объединения в 1937 г. было создано Блок народного согласия, в который вошли Радикальная, Демократическая, Земледельческая, Хорватская крестьянская и Независимая демократическая партии[205]. Несмотря на радикальные лозунги и риторику, лидеры ХКП всегда старались удержать свою партию в рамках легального поля, рассчитывая на компромисс с правительством. Вершиной для ХКП стало соглашение Цветковича – Мачека от 26 августа 1939 года, ознаменовавшей создание первой национально-территориальной автономии в составе Югославского королевства – Хорватская бановина. Сам Мачек был назначен вице-премьером в коалиционном правительстве.

В это время КПЮ пытается создать объединения с социалистами в рамках Единой рабочей партии, Объединенного рабочего профессионального союза и Партии трудового народа[206]. Однако, массовыми данные коалиции не стали. КПЮ, выдвинув через легальную ПТН своих кандидатов на выборы 1938 г., набрала всего 19 тыс. голосов. На территории Хорватии коммунисты даже не выдвигали своих кандидатов, агитируя избирателей голосовать за ХРП[207]. По сравнению с концом 1920-х гг. КПЮ укрепила свои позиции, но до начала Второй мировой война и оккупации Югославия партия оставалась маловлиятельной организацией.

Заключение

Коминтерн рассматривал национальный вопрос в качестве ключевого для южнославянского государства. Принцип самоопределения трактовался штабом мировой революции исключительно в сецессионном ключе. Широко реализуемая в СССР политика по созданию национально-территориальной автономии в отношении буржуазных государств оценивалась как реформистская уступка правящему классу[208]. В национальном вопросе Коминтерн достигал максимального радикализма, руководствуясь принципом: «Все или ничего» – «Отделение или предательство». Любые реформы воспринимались как уступка социал-демократизму и австро-марксизму.

Третий Интернационал активно противостоял идеологии интегрального югославизма («Један народ, један краљ, једна држава» – один народ, один король, одна держава), продвигая тезис о существования трех отдельных наций (сербы, хорваты и словенцы). С целью дестабилизации политической ситуации в Югославии подталкивала КПЮ к поддержке национальных движений. И это касалось не только Югославии, Третий интернационал проводил подобную политику и в отношении Греции (Македония и Фракия), Румынии (Трансильвания, Бессарабия, Добруджа), Болгарии (Македония, Фракия)[209]. Однако Югославия в национальном плане представляло самое разнородное государство.

Данная политика встречала среди значительной массы членов КПЮ пассивное неприятие. Фактически, можно говорить о саботаже[210]. Однако левое крыло компартии (Д. Цвиич) активно поддерживали курс Москвы в национальном вопросе. Левое крыло предполагало, что выдвижение радикальной национальной программы привлечет к КПЮ массы крестьянства в ходе приближающегося революционного взрыва[211]. А в неизбежности скорой пролетарской революции в Югославии мало кто сомневался в руководстве Коминтерне и левой фракции КПЮ.

Фото 22. Динамика изменения численности КПЮ за период 1920–1941 гг.[212]

Расчеты на поддержку со стороны национальных движений в значительной степени были обусловлено слабостью и малочисленностью югославского промышленного пролетариата в аграрной стране. Если в первые годы после войны в Югославии активно развивалось забастовочное движение, то запрет красных профсоюзов в 1921 г. сильно подкосил рабочее движение. В данной ситуации вполне логично было переориентироваться на хорватских, словенских и македонских крестьян, что и сделала компартия. Как писал Филипович: «…как раз потому, что в Югославии промышленный пролетариат составляет тонкий слой, КПЮ должна рассчитывать в своих решительных боях, главным образом, на резервы крестьянства и угнетенных наций. А на это она может рассчитывать только при том условии, если она будет вести правильную, последовательную и чуждую всяких уклонов и колебаний национальную и крестьянскую политику»[213]. Проблема состояла в том, что крестьянство было настроено умеренно и не поддерживало революционный лозунги КПЮ, предпочитая голосовать за «свои» крестьянские партии – ХРКП, СНП (Словенская народная партия). Исключением стала Македония, где господствовали более радикальные настроения. Неслучайно именно там в 1921 г. КПЮ набрала большинство голосов.

В инструкциях Коминтерна, основная ставка делалась на создание левых фракций в массовых национальных организациях. В целом эта была неудачная практика, так как коммунисты выдвигали порой более радикальные лозунги, чем члены той же Хорватской крестьянской партии, которые боролись за автономию. Создание коммунистами собственных национальных организаций в целом также имело неудачные последствия. Вполне закономерно, что попытка со стороны коммунистов сыграть на чужом поле завершилась провалом. Они явно проигрывали по популярности той же Хорватской крестьянской партии с давней традицией и массовой крестьянской поддержкой. Секретарь КПЮ Милан Горкич был вынужден признаться в 1935 г: «…до 1935 г. большинство национально-освободительных и крестьянских выступлений фактически возникало и проходило мимо нашей партии»[214].

Как справедливо отмечает Улунян: «Фактически к 1930 г. произошло полное отождествление интересов Коммунистического Интернационала как международной идейно-политической организации и СССР, как “международного социалистического острова”. Во многом анализ ситуации в том или ином регионе Европы и мира в целом делался в структурах Коминтерна прежде всего с учетом национальных интересов Советского Союза, которые отождествлялись с общественно-политическими интересами наемных рабочих и большинства крестьянских слоев»[215].

Политическая философия большевизма носила подчеркнуто антиимперский характер, как и большинство политических движений 20 века, большевистские лидеры априорно ставили впереди на шкале прогрессивности любое национальное государство по сравнению с имперским или буржуазным многонациональным государством. Это было результатом абсолютизации итогов Октябрьской революции и распада Российской империи. Однако помимо большевиков были и другие политические силы готовые воспользоваться национальным фактором для дестабилизации Югославии – нацисты. Быстрый распад Югославского королевства и отсутствие организованного вооруженного сопротивления вторжению стран Оси были в немалой степени вызваны тем, что оккупанты сыграли на хорватском национализме, позволив усташам создать Независимое государство Хорватия.

Однако Коминтерн смог за несколько лет до войны смог изменить свою тактику в отношении национальных движений в Югославии, что стало основой для создания в будущем широкого антифашистского движения на Балканах. Компартия Югославия победила в кровопролитной гражданской войне в условиях немецко-итальянской оккупации именно благодаря тому, что предложила объединительный политический проект, основанный на принципах интернационализма и братства народов. История сделала круг – из руин возникла новая социалистическая Югославия, воплотившая в себе мечтания нескольких поколений сербских и хорватских политиков. Однако и она не устояла перед волнами национализма и экономического кризиса[216].

Вопрос о том, похоронена ли окончательно югославская идея на полях Боснии в 1992–1995 гг., остается риторическим. Однако хорватский писатель Мирослав Крлежа когда-то заметил: «Я не знаю, что будет, но люди, стоящие у власти в нашем государстве, убеждены, что история повторяется. Вы, конечно, слышали о битве при Косово? Это произошло в 1389 году. После этой битвы пало Царство, за пятьдесят лет до того процветавшее. Затем, через пятьсот двадцать три года, Косово было отмщено, и семь лет спустя Царство вновь воссияло в полном блеске, заполучив Конституцию в день святого Вида. Если история и вправду повторится (а она, несомненно, повторяется), то через пятьдесят лет нас ожидает новое падение Царства, то есть в 1974 году снова будет что-то вроде новой катастрофы при Косово. Через пятьсот двадцать три года, в 2437 году, мы опять отомстим за Косово, а в 2 504 году примем новую Конституцию в день святого Вида, и в ней снова запретим всякие помыслы о республике путем чрезвычайных мер, и все будет в полном порядке. Такие вот этапы предполагают люди, находящиеся у власти в нашем государстве. Но может произойти и по-другому. Подобные вопросы всегда остаются открытыми»[217].

Борьба Коминтерна с анархистами в 1920-х – 1930-х гг

Талеров Павел Иванович,

кандидат исторических наук, доцент, действительный член

Петровской академии наук и искусств (Санкт-Петербург)

Аннотация. О сложных взаимоотношениях Коминтерна с различными радикальными течениями и движениями, прежде всего с анархистами. Амбициозность большевистского руководства порождала в исторических условиях того времени не только конфликты и войну «против всех», но и трагедии в судьбах отдельных людей и общественных движений.

Ключевые слова. Анархизм, анархисты, Интернационал, Коминтерн, М. А. Бакунин, К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин, РКП(б) – ВКП(б).

Пролетарский Интернационал, безусловно, остаётся социально-политическим феноменом в новейшей мировой и российской истории, повлиявшим на судьбы многих стран и народов, не говоря уже о человеческих судьбах. Особое значение в этом смысле имеет III Коммунистический Интернационал или Коминтерн, чья международная деятельность пришлась на 1919–1943 гг. – годы образования, становления и укрепления нашей страны под властью коммунистической идеологии.

Как известно, начиналось Международное товарищество трудящихся (I-й Интернационал) в Европе в середине XIX в. и действовало под руководством К. Маркса и Ф. Энгельса. Перед сообществом ставилась глобальная цель: сплотить рабочие пролетарские массы в единое революционнее движение, способное, по мнению основоположников марксизма, кардинально изменить существующее общество на принципах свободы, равенства и братства, создать бесклассовый коммунистический социум. Именно тогда возник лозунг «Пролетарии всех стран соединяйтесь!», ставший определяющим на долгие годы не только для Советского Союза. Из истории коммунистического движения также известно возникшее противостояние марксистов и бакунистов – сторонников М. А. Бакунина, русского революционного народника, идеолога анархистского крыла в Интернационале. Различия между этими двумя направлениями в международном революционном процессе не сводятся только к применяемой ими тактике (во многом, кстати, они действовали одними и теми же методами) – отличались они и по многим более существенным идеологическим положениям, таким как: отношение к революционному насилию и насилию вообще, к государству и власти, к переходному периоду при построении бесклассового общества, к диктатуре пролетариата, к собственности и др. Возможно в открытых дискуссиях и выработалась бы общая – компромиссная – точка зрения на те или иные аспекты революционной деятельности, но, как два медведя не могут ужиться в одной берлоге, так и Маркс с Бакуниным не могли тайно не стремиться к усилению собственного влияния, к единовластию, к единственно верному собственному мнению, что, в конечном счете, и привело к целой череде интриг, и, в конечном счёте, к резкому размежеванию – к исключению на Гаагской конференции 1872 г. организованным марксистами большинством М. А. Бакунина и его сторонников из состава Интернационала, а затем и к окончательному роспуску Международного товарищества трудящихся в 1876 г.

Судьба II-го Интернационала была не менее печальной: основанный в 1889 г. при непосредственном участии Ф. Энгельса на тех же принципах и практически с теми же целями, что и предшественник, в августе 1914 г. II-й Интернационал раскололся в связи с началом 1-й мировой войны. Интернационализм как основа совместных действий пролетариата разных стран и их партийного авангарда оказался не в состоянии преодолеть сугубо частные национальные интересы лидеров партийного руководства, вставших на позиции защиты правительств своих государств, оказавшихся втянутыми в кровавую бойню. Ленинский большевистский клич к международному пролетариату – повернуть оружие против буржуазии собственных стран и совершить революцию – был проигнорирован оппортунистическими лидерами-«оборонцами» II-го Интернационала и пытавшегося занять промежуточную (между социалистической и коммунистической) позицию 2½ Интернационала (так называли созданный в феврале 1921 г. на конференции центристских социалистических партий Международное рабочее объединение социалистических партий).

В марте 1919 г. большевики приступили к формированию и организационному оформлению III-го Интернационала – Коминтерна, которое завершилось к середине 1920 г. И вновь, уже в новой политической ситуации, ставились уже знакомые по прошлому цели объединения усилий пролетарских коммунистических партий мира по кардинальному изменению социума на бесклассовой основе. Однако акценты были уже иные, с учетом изменившейся обстановки – появления Советского пролетарского государства, которому в условиях Гражданской войны и внешней империалистической агрессии необходимо было иметь эффективную поддержку его политике и действенное (не только идеологическое) противодействие всем враждебным выступлениям, направленным против него. На первый план выдвинулся лозунг диктатуры пролетариата, призванный стать основой всем политическим и военным действиям Советского правительства. «Всемирно-историческое значение III, Коммунистического Интернационала состоит в том, что он начал претворять в жизнь величайший лозунг Маркса, лозунг, подведший итог вековому развитию социализма и рабочего движения, лозунг, который выражается понятием: диктатура пролетариата» – писал В. И. Ленин в апреле 1919 г.[218]

Здесь как раз и прошла демаркационная линия между большевиками и не признающими диктатуру ни в какой форме анархистами. «Отрицая диктатуру пролетариата во имя абстрактной "свободы", анархизм лишает пролетариат важнейшего и самого острого орудия против буржуазии, её армий, всех её репрессивных органов»[219] – было сказано в программе Коминтерна.

Вождь мирового пролетариата особо подчёркивал, что анархизм «нередко являлся своего рода наказанием за оппортунистические грехи рабочего движения». Революционность анархистов (к этой категории он относил «взбесившихся» от ужасов капитализма мелких буржуа) весьма неустойчива и имеет «свойство быстро превращаться в покорность, апатию, фантастику, даже в "бешеное" увлечение тем или иным буржуазным "модным" течением». Но совсем неубедительно звучит у Ленина тезис о том, что «анархизм пользовался в период обеих революций (1905 и 1917) и во время подготовки к ним сравнительно ничтожным влиянием», и это, «несомненно, следует поставить отчасти в заслугу большевизму», поскольку, по мнению теоретика и вождя большевизма, «ещё более важную роль в деле ослабления анархизма в России, сыграло то, что он имел возможность в прошлом (70-е годы XIX века) развиться необыкновенно пышно и обнаружить до конца свою неверность, свою непригодность как руководящей теории для революционного класса»[220]. В чём заключалась эта неверность, остаётся только догадываться, но популярность анархистские теории от этого, как свидетельствует история, не теряли.

Фото 23. Обложка первого выпуска журнала «Коммунистический Интернационал» – органа Исполнительного комитета Коминтерна. 1919 г.

Итак, анархисты не могли смириться не только с диктатурой пролетариата, но и вообще со всякой диктатурой, воспринимаемой ими как насилие, принуждение, ограничение свободы, пусть даже и вызванное объективной необходимостью. Вдобавок из милитаристско-революционной риторики марксистов-большевиков трудно было понять, каким образом должна реализовываться эта самая диктатура пролетариата – ведь последний, научившись только разрушать старое, отжившее, и привыкши видеть вокруг себя одних только врагов, вряд ли был готов в своей массе к созиданию: организовывать и управлять процессом построения нового социума. А известную бакунинскую формулу «страсть к разрушению есть вместе с тем и созидающая страсть» надо было понимать в более глубоком, философском, смысле… Большевики же, как было задумано и как показал последующий исторический опыт, полагали привлечь к управлению пролетарским государством наиболее сознательных, преданных марксистской идее рабочих, но, в первую очередь, его авангард – трудовую интеллигенцию, во главе которой находится её ядро – партия. В своё время М. Бакунин в полемике с К. Марксом провидчески выразил свои глубокие сомнения в том, что такой государственный строй будет существенно отличаться от буржуазного, поскольку интересы новой элиты будут превалировать над интересами простого народа. Коммунизм в такой марксистской интерпретации Бакунин видел лишь как казарменный, жёстко закрепляющий человека – всего лишь винтик в глобальной социальной системе.

Следует отметить, что ленинский стиль управления с его принципами и тактикой, совсем не в том смысле, который преподавался в конце XX в. в советских вузах и школах партхозактива, в начале того же века логично вписывался в русло классического менеджмента и политического маркетинга. Жесткая иерархическая пирамида под парадоксальным лозунгом демократического централизма (занявшего, по мнению большевистского руководства, середину между анархизмом и бюрократизмом) на практике требовала безусловного бескомпромиссного подчинения и не допускала полемики даже с минимальными свободными оценками, не говоря уже о критике вырабатываемых верхами управленческих решений и генеральной линии партии. Вполне логичная и оправданная жёсткость, доходящая, по сути, до жестокости, а, нередко, и до абсурда, объективно была вызвана поставленными грандиозными и беспрецедентными целями тотального развития новой общности, а также реально существующим внутренним и внешним противодействием в лице сопротивляющихся сторонников отжившего строя – белого движения, интервентов, стремящихся урвать свой кусок от впавшего в конвульсии государства, различных партий и движений (анархистов, в том числе), имеющих оригинальное, не совпадающее с большевистским видение грядущего, а также собственного многочисленного «несознательного» населения, пока ещё не понимающего своего будущего счастья и не просматривавшего путей его достижения.

Борьба с анархистами в Советской России велась долго, методично и жёстко. Новая власть не гнушалась применять в этой борьбе любые средства, включая практику провокаций внедренными в ряды анархистского движения агентами. После известного взрыва 25 сентября 1919 г. в Леонтьевском пер., 18, где располагался Московский комитет РКП(б), наступление на анархистов, объявленных врагами новой власти и пролетариата, существенно активизировалось. Многие участники движения были расстреляны, другие оказались в тюрьмах в ожидании решения своей судьбы[221]. 19 июля 1921 г. член Исполкома Коминтерна Н. И. Бухарин по поручению Политбюро ЦК РКП(б) выступил на заседании 1-го международного конгресса революционных профессиональных и производственных союзов (Межсовпрофа, Профинтерна) с информационным докладом об аресте и высылке анархистов, в котором сказал, что «анархизм в России имеет свою специфику, он опирается не на пролетарские массы, как в ряде европейских стран, а на крестьянство и играет в России «роль "Вандеи" богатого крестьянства против пролетариата». Приведя ряд фактов, свидетельствовавших о расправах банд Н. И. Махно с советскими работниками и коммунистами, Бухарин заявил: "Ни один революционер во всем мире не может требовать, чтобы мы щадили наших врагов, идущих на нас с бомбами, гранатами и т. п."». Это выступление, сводящего всю философию и идеологию такого многогранного анархизма исключительно к махновскому движению, вызвало активный протест со стороны делегации французских анархо-синдикалистов, представитель которой Анри Сиролль также сообщил о том, что группой синдикалистов из ряда стран было принято решение образовать комиссию с целью «обратиться к Советскому правительству с просьбой об амнистировании анархистов и обсудила уже этот вопрос с Лениным». А. Сиролль требовал «осуществить соглашение об освобождении анархистов (по представленному комиссией списку) из тюрем и обеспечении им права выезда под поручительство хлопотавших о них делегаций»[222].

В связи с этим показателен документ, который обсуждался и был принят на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 23 октября 1924 г. Это – «Проект открытого письма 2-ому Интернационалу, предложенный т. [В. В.] Куйбышевым». В этом более чем ультимативном письме председателя ЦКК большевистской партии говорилось буквально следующее: «Объектом своих и "пацифистских" забот все партии 2-го Интернационала избрали группы меньшевиков, социалистов-революционеров и анархистов, которые арестованы в Советском Союзе за участие в подготовке контрреволюционных переворотов. Вопреки всем данным, подтверждающим, что эти арестованные живут в местах заключения в Советском Союзе в максимально благоприятных условиях, 2-ой Интернационал не прекращает своей кампании против СССР, противопоставляя её требованиям пролетариата об освобождении заключённых из буржуазных тюрем»[223]. Можно себе представить, что это за столь цинично прозвучавшие «максимально благоприятные условия», тем более что многие из этих арестованных были к тому времени уже либо расстреляны, либо умерли в заключении. Характерно здесь и косвенное свидетельство того, что маховик массовых репрессий против оппозиции большевизму бывших соратников по революции уже в послевоенное мирное время стал набирать свои обороты под всякими чаще надуманными, а порой – нелепыми и абсурдными, предлогами и основаниями. А постоянная забота РКП(б), а затем – ВКП(б) о чистоте своих рядов заставляла в поисках внутренних врагов за те или иные возможно случайно или неудачно высказанные мысли и идеи вешать ярлыки «анархиста», «синдикалиста», «оппортуниста» и пр. на своих коллег-однопартийцев, а потом публично их критиковать, шельмовать, подвергать остракизму, арестовывать, пытать и расстреливать. К реальным же анархистским теориям и движениям многие из них, как правило, никакого отношения не имели.

Особое место в деятельности Коминтерна начала 1920-х гг. занимала работа не только по усилению влияния коммунистических идей в международном рабочем движении, но и расширения с этой целью рядов интернационалистов-коммунистов. А при существовании в это время, как говорилось выше, сразу нескольких Интернационалов, опиравшихся каждый на свой электорат, актуальной становилась задача создания единого рабочего фронта, в рамках которой Исполком Коминтерна и принял 18 декабря 1921 г. «Тезисы о едином рабочем фронте и об отношении к рабочим, входящим во II, 2½ и Амстердамский Интернационалы, а также к рабочим, поддерживающим анархо-синдикалистские организации». В тезисах предлагалось всем Интернационалам совместно с Коминтерном обсудить вопрос о практических единых действиях рабочих организаций, особенно в связи с Вашингтонской конференцией и угрозой войны. При этом как в ИККИ, так и в руководстве РКП(б) исподволь лелеяли надежду этой соглашательской тактикой единого фронта разоблачать вождей конкурирующих рабочих объединений и, по высказыванию Г. Зиновьева, направить её на то, чтобы «изолировать других, а не на то, чтобы вместе с ними вести борьбу»[224]. Поскольку в этом был явный риск вызвать непонимание и конфликты в рядах компартий европейских стран, В. И. Ленин высказался (и его точка зрения была поддержана) за достижение соглашений между реально действующими в рабочем движении политическими течениями и партиями с тем, чтобы шире вовлекать трудящиеся массы в борьбу за свои жизненные интересы. Однако и задача борьбы в рядах самих этих течений и партий за идеологическое влияние коммунистов на те же самые трудящиеся массы и вовлечение в собственные ряды (ассимиляция) также не снималась с повестки дня. Формулируя основные задачи перед «действительно коммунистическими партиями», Коминтерн на своём 2-м Конгрессе, в частности, подчёркивал, что успешность их работы «должна измеряться, между прочим, тем, насколько им удалось привлечь на свою сторону все истинно пролетарские элементы от анархизма»[225]. Вместе с тем официальной целью крупных международных форумов, таких как, например, конференция всех рабочих организаций мира, на которую Коминтерн считал необходимым привлечь в том числе «также и важнейшие организации синдикалистов, анархистов, IWW (Промышленные рабочие мира), Shop-Stewards (завкомов) и т. д.», – «организовать оборонительную борьбу рабочего класса против международного капитала»[226]. Для сравнения нужно также напомнить, что и внутри страны шла не менее упорная борьба за массы с различными идеологическими противниками, некогда бывшими союзниками в революционном движении. Многие в прошлом меньшевики, эсеры, анархисты и иже с ними, вступая в ряды РКП(б), оперативно «перековывались» в большевистскую веру, обеспечивая идейную однородность партийной массы, а также ликвидируя либо нейтрализуя тем самым оппозицию (конкуренцию) разрабатываемой и реализуемой коммунистическими вождями генеральной линии на победу социализма в отдельно взятой стране.

Ещё одним важным направлением нейтрализации-минимизации анархистского влияния на рабочие массы за рубежом, а также уменьшения числа нападок на Советскую Россию со стороны анархистов зарубежных стран стала пропагандистская деятельность так называемых анархо-большевиков (по терминологии П. Аршинова, который и сам позже оказался в этих рядах, разочаровавшись в анархистской тактике и заскучав, видимо, по железной дисциплине). «Поражение русской революции, в её основных первоначальных замыслах, означает в то же время и поражение анархизма в России. Правда, поражение это чисто физическое» – писал Пётр Аршинов в своей статье «Анархо-большевизм и его роль в русской революции». Начало ренегатству в рядах анархистов было положено ещё в годы разгрома царизмом первой русской революции 1905–1907 гг., а позже, после Октября 1917-го, «Ленин, стремившийся приспособить весь анархизм в его теории и практике на служение большевизму, без малейшего затруднения завладел этой, катившейся по наклонной плоскости, группой. <…> Таким образом, анархо-большевизм есть продукт ренегатского сдвига среди части анархистов и демагогии Ленина». От имени анархизма анархо-большевики стали пропагандировать большевизм, «защищая все практические мероприятия его, черня и осуждая всякую тень оппозиции ему». Этим анархо-большевизм внес «сумятицу в широкую революционную массу, симпатизировавшую анархизму»[227]. Скорее всего Аршинов здесь сгущает краски – вряд ли можно было простой агитацией сбить с толку истинных сторонников анархистских теорий и полностью затушить анархистское движение, хотя, конечно, давление со стороны большевистской власти, приводившего в доказательство быстрое и последовательное развитие молодого советского государства, было весьма основательное. Достаточно вспомнить судьбу самого Петра Аршинова.

В документах Политбюро ЦК РКП(б) 1922 г. встречаем поддержанное им предложение ИККИ «О посылке делегации анархистами за границу». В приложении к протоколу – записка генерального секретаря Исполкома Коминтерна О. В. Куусинена секретарю ЦК В. М. Молотову с ходатайством («если ЦК РКП не имеет против этого возражения и согласен нести расходы») разрешить обратившемуся в Президиум Исполкома Свободному объединению анархистов послать своих делегатов в Германию, Италию и Францию, «чтобы там анархистам разъяснить положение в России таким образом, чтобы те прекратили нападки на Советскую Россию и чтобы здесь взаимоотношения между анархистами и советским правительством были облегчены». К записке была приложена выписка из протокола заседания Президиума Исполкома Коминтерна № 43 от 16 марта 1922 г., на котором с данным вопросом был заслушан А. Д. Барон (Факторович), представитель вышеуказанного объединения. Президиум против этой поездки не имел возражений, но вопрос «о своей поездке он должен согласовать с Секретариатом и с тов. Лозовским»[228]. Арон Давидович Барон ещё в 1920-м был «набатовцем», председателем махновского РВС, затем резко «перековался». А. Лозовский (Соломон Абрамович Дридзо) с 1921-го состоял в должности генерального секретаря Профинтерна.

Фото 24. Делегаты II Конгресса Коммунистического Интернационала. Первый ряд слева направо: Джасинто Серрати (Италия), Лев Троцкий, Пауль Леви (Германия), Григорий Зиновьев, Михаил Калинин, Карл Радек. Москва, 1920.

С конца 1920-х, и, особенно, в 1930-е гг. противостояние коммунистов Коминтерна, с одной стороны, и анархистов и анархо-синдикалистов, с другой, в международном рабочем движении достигло высокого накала. В документах Коминтерна всё чаще встречаются постепенно приобретающие форму штампа или заклинания резко негативные высказывания в адрес этих своих оппонентов. На состоявшемся в мае 1927 г. 8-м пленуме Исполкома Коминтерна в тезисах, посвящённых задачам Коммунистического Интернационала в борьбе против войны и военной опасности позиция анархистских и синдикалистских лидеров названа «предательской и откровенно-контрреволюционной», поскольку они «под видом борьбы против "диктатуры" пролетарских вождей, против экономической и политической централизации» в СССР осуществляют «классовое сотрудничество вместе с буржуазией в деле подготовки нападения на первое в мире рабочее государство, окруженное со всех сторон империалистскими врагами». И чуть позже в другом документе говорится, что международный анархо-синдикализм «самыми грязными средствами на стороне наихудших белогвардейцев борется против Коммунистического Интернационала и Советского Союза»[229]. Все эти высказывания с оттенком настойчивой маниакальности прямо противоречат объявленной Коминтерном политике объединения сил рабочего класса мира в борьбе с мировым капиталом.

В середине 1930-х гг. накануне VII всемирного конгресса, когда реальностью стала фашистская опасность в Испании и актуальным было объединение левых сил, в риторике Коминтерна продолжал использоваться жупел «предательства», «подлой измены» со стороны анархистов идей организации народного государства под знаменем диктатуры пролетариата. Также трудно было коммунистам смириться с отказом анархистов от парламентской деятельности в пользу борьбы за удовлетворение экономических требований трудящихся. Испанские анархисты тоже не оставались в стороне в этом идеологическом споре, назвав коммунистов в одной из своих статей «Коммунистические хитрости» «демагогической буржуазной разновидностью, и что «нет разницы между пролетарской диктатурой и диктатурой Гитлера», а в завершении объявив: «Единый фронт с коммунистами равносилен союзу со всей антипролетарской реакцией»[230].

Таким образом, взаимоотношение Коминтерна с анархизмом (анархистскими теориями и движениями) на всём протяжении существования первого было в большей степени конфликтным, хотя в отдельные периоды Коминтерном и объявлялось желание сплотить ряды всех антибуржуазных сил, создав единый фронт борьбы рабочего класса против капитализма. Подлинная же цель Коммунистического Интернационала – иметь, невзирая на различия в языке, культурного, этнографического, экономического и иного порядка, однородное по своей идеологической и политической сущности международное сообщество, да ещё преданное не только коммунистической идее, но и первому социалистическому государству со всеми его правдами и неправдами – вряд ли была достижима из-за своей очевидной утопичности. Вместе с тем стремление к такой глобальной общемировой цели в существовавших исторических условиях порождало не только конфликты и войну «против всех», но и трагедии в судьбах отдельных людей и сообществ (партий и движений), включая сами компартии зарубежных стран.

Литература

1. Анархизм: pro et contra, антология: [изд. 2-е, испр. и доп.] / Сост., вступ. статья, коммент. П. И. Талерова. – СПб.: РХГА, 2016. – 1144, [2] с. – (Русский Путь).

2. Коммунистический Интернационал в документах: Решения, тезисы и воззвания конгрессов Коминтерна и пленумов ИККИ: 1919–1932. – М.: Партиздат, 1933. – 915 с.

3. Коммунистический Интернационал перед VII всемирным конгрессом (материалы). – М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1935. – 606 с.

4. Ленин В. И. Детская болезнь «левизны» в коммунизме // Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5 изд. – Т. 41. – М.: Политиздат, 1981. – С. 1–104.

5. Ленин В. И. Третий Интернационал и его место в истории // Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5 изд. – Т. 38. – М.: Политиздат, 1969. – С. 301–309.

6. Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн: 1919–1943. Документы. – М.: РОССПЭН, 2004. – 960 с.

7. Рублёв, Д. [И.] Чёрная гвардия: Московская Федерация Анархистских групп в 1917–1918 гг. – М.: Common Place, 2020. – 704 с. + 32 с. вкл. ил. – (Проект «Центр либертарных исследований»).

Дипломатия и разведка: правда и вымыслы

Кадровый состав внешней разведки ВЧК-ОГПУ

Капчинский Олег Иванович,

кандидат исторических наук

Аннотация. В материале, представляющим исключительный интерес с точки зрения изучения истории отечественных спецслужб, затрагиваются вопросы, связанные с принципами формирования структур ВЧК-ОГПУ: с вопросами подбора, расстановки и подготовки кадров, особенностями их социального, партийного, национального состава. Данный анализ структур внешней разведки ВЧК-ОГПУ позволяет осветить также и основные принципы формирования органов Советской власти, ее социальной, национальной и партийной политики на первом этапе существования советской государственности в России и СССР.

Ключевые слова: ВЧК, ОГПУ, внешняя разведка, кадровая политика, Красная армия, Коминтерн, Иностранный отдел ГПУ

Советская внешняя разведка явилась детищем чекистской контрразведки. На 1-ом съезде фронтовых и армейских особых отделов, состоявшегося 22–25 декабря 1919 г. была принята резолюция, в которой, в частности, говорилось о необходимости организовать зафронтовую и закордонную работу в местностях, занятых белыми армиями, и в некоторых странах Западной Европы, где имелись «белогвардейские центры».[231] Однако если первое время на зафронтовую работу направлял из Москвы Особый отдел, то на заграничную – непосредственно руководство ВЧК. Так в январе 1920 г. Президиум ВЧК командировал на работу в Германию секретного сотрудника И.Ф. Фишера (И.С. Липановича), члена немецкой секции РКП(б), в недавнем прошлом находившегося по линии Одесской ЧК на секретной работе среди немцев-колонистов, который проработал в Германии недолго, и вернувшись, был переведен в Региструпр Красной армии, по линии которого направлен в краткосрочную командировку в Прибалтику[232].

Война с Польшей в 1920 г., взаимоотношения с приграничными государствами – Эстонией, Латвией, Литвой и Финляндией сделали еще более актуальным обеспечение советского руководства информацией о состоянии дел в других странах. Остро встала необходимость создания в чекистском ведомстве мощного разведывательного органа. Весной 1920 г. в составе Особого отдела было создано Иностранное отделение, занимающееся созданием резидентур как на оккупированной польскими войсками территории, так и, в отдельных случаях, за пределами Советской республики. В этом отделении была достаточно большая ротация руководителей: с апреля по декабрь 1920 г. сменилось пять начальников, о первом из которых сведения весьма противоречивы, а затем это были Л.Ф.Скуйскумбре, З.М.Левин-Залин, С.Г. Могилевский и Я.Х.Давыдов (Давтян). Пост второго лица был более «стабильным» – помощником начальника отделения занимал перешедший из Транспортного отдела ВЧК К.С. Зильберман. Внутри отделения было создано Иностранное осведомительное бюро во главе с уполномоченным Г.Е. Луцким-Елланским, отвечавшим за заграничную агентуру. Был произведен ряд забросок за рубеж по данной линии. Так, комиссар Особого отдела, начавший службу в нем в январе 1919 г. в качестве бойца латышской военной команды Ж.Г. Штейнберг. был в 1920 г. Направлен в родную Латвию, сотрудник для поручений А.Л. Вагнер-Шайкевич, также начавший свою чекистскую карьеру бойцом отряда Особого отдела, но только в Одессе, после чего побывавший курсантом Всеукраинской ЧК, агентом Транспортной ЧК в Гомеле и разведчиком Секретного отдела ВЧК – в Эстонию, а секретный сотрудник Иностранного отделения, в недавнем прошлом, уполномоченный по закордонной работе Терской облЧК, карачаевец И.К. Абай – в Турцию[233].

Однако в целом деятельность Иностранного отделения в составе Особого отдела оказалась малоуспешной, и после окончания гражданской войны встал вопрос о его выделения в самостоятельное подразделение. Определенную роль здесь сыграло и стремление руководства ВЧК вывести разведку из-под ревизий Наркомгосконтроля. Чекистское руководство стремилось ликвидировать параллелизм в работе по иностранцам, осуществляемой Иностранным отделением Особого отдела и возглавляемым Т.К. Грикманом отделением иностранной регистрации Оперода. Важной проблемой была и постоянная текучесть управленческих кадров в Иностранном отделении по причине отсутствия подходящего высококвалифицированного руководителя. Наконец, остро стоял вопрос с организацией заграничной агентуры. В связи с последней проблемой 28 сентября 1920 г. Коллегия ВЧК учредила Комиссию из представителей Секретного, Особого отделов и Региструпра Красной армии[234] .

Фото 25. Организатор и первый председатель Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем Ф. Э. Дзержинский среди работников ВКЧ.

12 декабря 1920 г. Ф.Э.Дзержинский дал распоряжение Управделами Г.Г. Ягоде издать приказ за подписью первого, что ни один отдел ВЧК не имеет право самостоятельно отправлять уполномоченных, агентов и осведомителей за границу без согласия ПредВЧК, а также проект приказа о ликвидации Иностранного подотдела Особого отдела и создании самостоятельного отдела ВЧК, который только и может посылать за границу по чекистской линии[235]. Наконец, 20 декабря 1920 г. согласно приказу, подписанному Дзержинским и Ягодой, Иностранное отделение Особого отдела было расформировано, а все его сотрудники, инвентарь и дела передавались в распоряжение организованного Иностранного отдела (ИНО). Отныне все сношения с заграницей, НКИДом, Наркомвнешторгом, Центроэваком и Бюро Коминтерна отделы ВЧК должны были производить только через ИНО. Этим же приказом Иностранный отдел был подчинен начальнику Особого отдела Менжинскому, а врио начальника ИНО назначался Я.Х.Давыдов, которому в недельный срок поручалось представить на утверждение Президиума ВЧК штаты нового подразделения[236]. В резолюции Президиума ВЧК от 21 апреля 1921 г. по докладу начальника Адморгупра Апетера уполномоченные по странам ИНО должны были стать помощниками начальника соответствующих отделений Особого отдела [237].

Поначалу выделение иностранного отделения в самостоятельную службу носило скорее формальный характер, и фактически он продолжал оставаться в подчинении Особого отдела. В пользу этой версии, в частности, говорит тот факт, что исполняющим обязанности начальника отдела был назначен Я.Х. Давтян, получивший оперативный псевдоним «Давыдов», с 30 ноября исполнявший обязанности начальника Иностранного подотдела Особого отдела [238].

24 декабря 1920 г. отдел был сконструирован из 4-х подразделений: канцелярии, агентурного и специального иностранного отделений и Бюро виз[239]. На 1 марта 1921 г. руководящими и оперативными работниками ИНО были: начальник отдела Р.П. Катанян, заместитель Я.Х.Давыдов, помощник К.С. Зильберман, сотрудник для особых поручений Г.Е. Луцкий, сотрудник для поручений И.Я. Гузик, юристконсультант И.Я. Одинь, начальник канцелярии Рудников, его помощник Жариков, начальник Агентурного отделения Ф.Х. Булле, сотрудник для поручений отделения Л.Н.Френкель, уполномоченный 1-го спецотделения Г.Е. Прокофьев (секретарем отделения была его жена С.Е. Прокофьева), уполномоченный 2-го спецотделения Н.Г.Самсонов, начальник Бюро виз И.П. Казаков и его помощник М.А. Краузе[240]. В этом бюро делопроизводство по учету выезда из РСФСР возглавил бывший начальник ряда контрольно-пропускных пунктов Особого отдела В.Я. Авен – младший брат одного из самых первых оперработников-комиссара ВЧК Я.Я. Авена – деда нынешнего олигарха П.О. Авена[241]

К началу марта 1921 г. численность Иностранного отдела составила по штату 43 чел., по списку – 23 чел. Из них руководящих и оперативных работников было соответственно 22 и 14[242]. На основе сопоставления штатной и списочной численности можно сделать вывод о существенной нехватке сотрудников для вновь образованного отдела. Определенные сложности возникали даже с подбором руководителя ИНО. 26 декабря 1920 г. Дзержинский обратился в Оргбюро с просьбой откомандировать для руководства Иностранным отделом Р.П. Катаняна, в то время заведующего Агитпропом ЦК РКП. Назначением крупного партработника Дзержинский, по-видимому, стремился придать более высокий статус вновь созданному подразделению. Оргбюро просьбу отклонило, поручив Дзержинскому и секретарю ЦК Л.П.Серебрякову сперва наметить список товарищей, которые будут работать в Иностранном отделе[243]. Катанян был назначен начальником ИНО 20 января 1921 г., а Давыдов стал его заместителем[244]. Однако, уже 10 апреля 1921 г., по-видимому, из-за загруженности в Агитпропе, Катанян ушел с поста начальника ИНО, и его вновь сменил Давыдов [245].

Сложности возникали и с подбором управленцев более низкого звена. Основная проблема состояла в подборе оперативных работников, с одной стороны, владеющих иностранными языками и имеющих серьезный опыт нелегальной работы, а с другой – абсолютно надежных и преданных режиму. В рапорте, поданном Давыдовым на имя Дзержинского на третий день после создания ИНО, указывалось, что отдел будет совершенно не в состоянии справиться с возложенными на него заданиями без усиления личного состава сотрудников. «Иностранный отдел, – сообщал Давыдов, – нуждается в первую очередь, в нескольких квалифицированных партийных работниках. При отсутствии притока новых сил работа дальше расширяться не будет"[246].

Первоначально кадровую проблему руководство внешней разведки пыталось решить за счет перевода в ВЧК сотрудников военной разведки Западного фронта. Показательным примером является судьба И.В. Мильграма, во время польской войны являвшегося резидентом разведотдела 4-й армии. Прикомандированный в ноябре 1920 г. РВС Западного фронта к Исполкому Коминтерна, Мильграм за отсутствием для него работы был переведен на службу в Наркоминдел. Однако 28 марта 1921 г. начальник ОО Менжинский и замначальника ИНО Давыдов обратились в Учраспредотдел ЦК РКП с просьбой откомандировать Мильграма как крайне необходимого работника в распоряжение Иностранного отдела, если не имеется особых препятствий. Спустя два дня ЦК направил его в ВЧК, где он стал уполномоченным ИНО[247]. Переводу военных разведчиков, подобных Мильграму, в ИНО, в частности, способствовало назначение 13 апреля 1921 г. зампредом ВЧК вместо ушедшего на работу в ЦК Ксенофонтова И.С. Уншлихта[248]. В декабре 1919 – апреле 1921 года Уншлихт был членом РВС Западного фронта, где по должности курировал военную разведку. Однако, далеко не всегда руководство Разведупра, находившегося в подчинении РВСР, соглашалось откомандировывать в ВЧК своих сотрудников.

Разрыв между требующимся и существующим числом сотрудников сильно тормозил работу внешней разведки. Осенью 1921 г. секретарь Коминтерна К.Б. Радек предложил чекистскому руководству до момента правильной постановки аппарата ИНО посылать ему для оценки иностранные материалы. Уншлихт согласился с Радеком, отметив, что пока непосредственно чекистами серьезному изучению может быть подвергнута лишь белогвардейская пресса [249].

С лета 1921 г. начался новый этап в эволюции структуры Иностранного отдела. 6 августа, ушедшего на дипломатическую работу Давыдова, сменил бывший его заместитель С.Г. Могилевский, ранее уже возглавлявший ИНО в составе Особого отдела[250]. Будучи назначенным начальником внешней разведки, Могилевский, формально не войдя в состав Колллегии ВЧК, фактически получил права ее члена[251]. 2 декабря его заместителем стал И.А. Апетер, до июля 1921 г. возглавлявший Административно-организационное управление и руководивший подбором и расстановкой кадров[252]. Могилевский и Апетер добились существенного увеличения численности ИНО за счет перевода работников из Особого отдела, и, в меньшей степени, – из Коминтерна. К началу 1922 г. число сотрудников ИНО значительно возросло. Если в начале марта 1921 г. их было 23, то в феврале 1922 г. только число членов партячейки отдела равнялась 56, а руководящих и оперативных работников из них было 37[253]. Претерпела серьезные изменения и структура внешней разведки. ИНО был выведен из подчинения Особого отдела и вскоре, на равных правах с последним, стал подразделением Секретно-оперативного управления. К концу 1921 г. Иностранный отдел состоял из Закордонной части (нач. М. А. Трилиссер), Осведомительной части (нач. Л.Б.Залин (З.М.Левин)) и Бюро виз (нач. Н.Ф.Угаров) [254]. По данным А.М. Плеханова к июлю 1921 г. оперработники ИНО ВЧК имелись в 27 государствах[255]. В частности, в 1921 г. на Запад была направлена секретная сотрудница ИНО Е.Р Левитас – большевичка с дореволюционным стажем, бывшая секретарь Лефортовского района Москвы Благуше [256]. Однако, вместе с открытием официальных представительств Советской России за рубежом стали появляться и легальные резиденты. Таковым, например, стал работавший в 1921–1922 гг. под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства в Латвии Ф.П. Фокин – ранее начальник отделения Особого отдела ВЧК[257].

Вместе с тем весь 1921 г. продолжал ощущаться дефицит квалифицированных кадров. 21 октября 1921 г. Уншлихт направил записку секретарю Коминтерна Радеку, в которой говорилось: “Несомненно, работа ИНО ВЧК не стоит на должной высоте, чему основной причиной является невозможность найти подходящих работников для этого отдела. Для работы в ИНО ВЧК нужны люди политически грамотные, разбирающиеся в международной обстановке, знающие политические группировки за границей и владеющие по крайней мере двумя иностранными языками. Учитывая всю важность работы этого отдела, мы неоднократно обращались в ЦК с просьбой дать для постоянной работы людей указанной квалификации, но пока безрезультатно. Ясно, что раз отсутствие работников мешает ИНО ВЧК справиться с основной своей задачей, каковой является непосредственное выявление иностранного шпионажа, белогвардейских, политических и экономических группировок за границей и их связей в СССР, то не приходиться удивляться, что многие может быть и очень ценные материалы, касающиеся лишь косвенно наших заданий остаются неиспользованными”[258].

Озабоченность подбором кадров для работников за рубежом, с одной стороны, так и для деятельности по линии внешней контрразведки – с другой, стало причиной обращения чекистского руководства в ЦК в начале сентября 1921 г. с предложением взять на учет всех коммунистов, владеющих иностранными языками. 5 сентября 1921 г. Оргбюро одобрило это предложение и поручило С.И. Сырцову и В.М. Молотову его отредактировать[259]. 12 сентября 1921 г. когда Президиум ВЧК дал указание ИНО разослать всем членам Коллегии, в НКИД и Наркомвнешторг для ознакомления проекты инструкции о въезде иностранцев и их регистрации, и в случае получения согласия дать на утверждение зампреду ВЧК, С.Ф. Реденсу было предложено в 24 часа выяснить, сколько коммунистов, владеющих иностранными языками, зарегистрировалось в МК партии, какие должности они занимают и для какой работы подходят, а также запросить губЧК о результатах взятия на учет этой категории партийцев[260].

После реорганизации ВЧК в ГПУ в феврале 1922 г. возросла роль заграничной разведывательной деятельности органов госбезопасности. Соответственно совершенствовались структура, подбор и расстановка кадров внешней разведки. Положение об ИНО ГПУ от 28 июня 1922 г. так определило задачи разведдеятельности за рубежом в порядке их приоритетов для Советского государства:

– Выявление на территории иностранных государств контрреволюционных организаций, ведущих подрывную деятельность против нашей страны.

– Установление за рубежом правительственных и частных организаций, занимающихся военным, политическим и экономическим шпионажем.

– Освещение политической линии каждого государства и его правительства по основным вопросам международной политики, выявление их намерений в отношении Советской России, получение сведений об их экономическом положении.

– Добывание документальных материалов по всем направлениям работы, в том числе таких материалов, которые могли бы быть использованы для компрометации как лидеров контрреволюционных групп, так и целых организаций.

– Контрразведывательное обеспечение советских учреждений и граждан за границей.[261]

Для решения этих задач было создано шесть географических секторов, ведущих агентурную работу за рубежом. Впоследствии они были преобразованы в отделения, и число их увеличивалось по мере роста количества резидентур, расширения географических рамок работы и появление новых направлений деятельности разведки.[262]

Если направления деятельности разведки в целом были определены, то об отдельных организационных формах работы по-прежнему возникали разногласия между чекистским и военным ведомствами. 22 ноября 1922 г. в Реввоенсовет поступило предложение по слиянию агентурных аппаратов Иностранного отдела ГПУ и Разведупра РККА. Согласно проекту ИНО в качестве организационного центра сосредотачивает руководство закордонной и прикордонной работой в области политической, экономической, военной, активной, военно-политической, военно-технической и контрразведки (внешней и приграничной). Агентурный аппарат Разведупра переходил в ведение ИНО; соответственно, личный состав, материальные и технические ресурсы Агентурного отдела Разведупра должны были быть переданы в распоряжение ИНО. Вновь образованные объединенные зарубежные резидентуры должны были, формально оставаясь органами военной разведки, являться и органами ГПУ и наоборот. Начальник отдела назначался по согласованию РВС и председателя ГПУ и в работе по линии военной разведки был подчинен начальнику Разведупра, а по линии политико-дипломатической разведки и контрразведки – начальнику ИНО. Сотрудники объединенного отдела и его зарубежных резидентур должны были приниматься только с согласия ГПУ.

Фото 26. Советский агитационный плакат, призывающий к бдительности и беспощадной борьбе с диверсантами и вражеской агентурой. 1930-е гг.

Предложенный ГПУ проект вызвал серьезные возражения со стороны начальника военной разведки А.Я. Зейбота. Их он обосновывал тем, что данный проект не является проектом объединения агентуры на паритетных началах и представляет собой фактическую передачу агентуры военной разведки в чекистскую, и за Разведупром лишь право участия в разработке годичного плана разведки и поручения отдельных заданий. Никакого влияния на оперативную работу Разведупр иметь не будет, т. к. начальник ИНО не подотчетен начальнику военной разведки.; и вся работа будет зависеть от “симпатий начальника ИНО к военному ведомству”. Зейбота поддержал член РВСР С.С.Данилов)[263]. Результатом этого стало то, что создания объединенного агентурного отдела чекистских и военных разведок не произошло, однако в ряде стран были объединенные резидентуры и начиная с октября 1923 г. начальник военной разведки входил в Коллегию ГПУ с правом совещательного голоса.

Не случайно в этот период имелся ряд случаев как перехода из военной разведки в чекистскую, таи и обратно. В качестве примера подобного перехода, можно привести биографию Лазаря Семеновича Фельдмана (1888-после 1945, член компартии с 1919). С 1918 по 1921 г. он служил на административных и командно-политических должностях в Красной армии, главным образом в Туркестане, а затем был переведен инспектором в ПУР РВСР. В 1921 г. Фельдмана откомандировали в Военную академию на Восточный факультет. Но одновременно с учебой он в начале 1922 г. стал уполномоченным ИНО ГПУ и проработал там около года. Однако затем с сентября 1923 г. Фельдман оказался вновь в кадрах армейских военнослужащих: был комиссаром 4 корпуса, и, окончив академию в мае 1924 г., спустя 3 месяца по линии военной разведки стал работать в Англии под прикрытием должности референта полпредства[264]. «Обратным» примером, и тоже связанным с Англией, может служить судьба Абрама Яковлевича Гринфельда (1891–1932, член компартии с 1917). В годы гражданской войны Гринфельд был помощником начальника контрразведки Одесского округа при Автономной коллегии по борьбе с контрреволюцией, возглавляемой Христианом Раковским, затем командовал партизанским отрядом, служил следователем военного трибунала и военполитинспектором 1-й Заднепровской армии Украины, комиссаром штаба особой кавбригады 12 армии и комиссаром снабжения 7 дивизии этой армии. Затем он стал сотрудником для поручений военной разведки РВС Республики, откуда был вновь командирован в 12 армию, но уже в качестве уполномоченного Регистрода, после чего работал в Европе по заданиям Разведупра РВСР – на Генуэзской конференции, формально заведуя Бюро печати. Затем же официально работая управделами при полпреде в Лондоне Леониде Красине, выполнял задания ИНО ГПУ до 1923 г.[265]. Можно предположить, что переводу Гринфельда на службу внешней разведке способствовал Соломон Могилевский, пересекавшийся с ним на Генуэзской конференции, где находился в период между руководством ИНО ВЧК-ГПУ и полпредством (с августа 1922 г.) ГПУ в Закавказье.

Весной 1922 г, Могилевского на посту начальника ИНО сменил М.А.Трилиссер, до этого работавший начальником Закордонной части отдела.[266]. С его именем связано создание организационного и кадрового ядра разведки, остававшегося до конца 1920-х гг. почти без изменений: два помощника начальника – соратники Трилиссера по прежней работе С. Г. Вележев и В.В. Бустрем, закордонное отделение, руководившееся самим начальником ИНО, бюро виз, переименованное затем в отделение иностранной регистратуры, которое возглавлял H.Ф.Угаров, с 1918 г. и до прихода в 1921 г. в ИНО, последовательно служивший инструктором ВЧК, комендантом Киевской ЧК. зампредом там же и Горской ЧК, секретарем Азербайджанской ЧК и начальником отдела полпредства ВЧК на Юго-Востоке России. Любопытно, что Бустрем по совместительству с должностью помощника был резидентом в Берлине, а Вележев – в Пекине, что показывает не только два направления деятельности внешней разведки – Запад и Восток, но и то, что Германия и Китай были в то время зоной стратегических интересов СССР. Объясняется это тем, что в обеих странах в 1920-х годах происходили революционные события, кроме того, Германия, желая освободиться от ограничительных положений Версальского договора, стремилась восстановить свой военно-промышленный потенциал и искала контактов с Советской страной, а Китай – государство приграничное.

Для работы же по странам не только Юго-Востока, но и Ближнего Востока, а также мусульманским республикам РСФСР приказом ГПУ от 2 июня 1922 г. в составе Секретно-оперативного управления был образован Восточный отдел. В его задачи входило объединение деятельности органов ГПУ Советской республики на местах с многочисленным мусульманским населением (Татария, Башкирия, Средняя Азия, Кавказ, Kрым). Отдел был призван также разрабатывать весь материал, получаемый Закордонной частью ИНО из стран Востока и давать ИНО оперативные задания, обязательные к исполнению[267]. Но также он явился поставщиком кадров для Закордонной части ИНО. Так заместитель начальника отдела с июня 1923 г. H.Л. Волленберг при переводе из Башкирии, где он возглавлял местный губотдел ГПУ, привез в Москву группу сотрудников, в числе которых были H.И. Эйтингон и В.П. Алексеев, в будущем крупные разведчики. После двухгодичной работы в отделе, оба были направлены по линии ИНО в заграничную командировку – первый в Китай, второй в Японию.

Фото 27. Группа сотрудников Марийского областного отдела ГПУ и комсостав 37-го Марийского дивизиона войск ГПУ в кабинете. 1924 г.

Другим чекистским подразделением, ставшим еще более важным источников кадров для ИНО, явилось Экономическое управление ОГПУ, которое приблизительно с 1923 г. само вело промышленную и техническую разведку в ряде стран. Так в феврале 1925 г. по линии ЭКУ ОГПУ и ВСНХ З.Б. Кацнельсоном, одновременно руководившим первым и Адмфинуправлением второго, был командирован в загранкомандировку по всей видимости в одну из европейских стран Б.Н. Алтайский (Полозов) – бывший комиссар при Президиуме ОГПУ[268], в гражданскую войну по линии особых отделов ведущий разведку против А.В. Колчака и Р.Ф. Унгерна. А двумя годами раньше 15 мая 1923 г. бывшего коменданта лагерей особого значения на Севере, активного участника красного террора И.М. Бачулиса ЭКУ ГПУ отправило в Персию, где тот работал завхозом и управляющим транспортной конторой до мая 1928 г., когда был отозван в Москву, вероятно, из-за бегства в Персию управделами ЦК компартии Туркмении, а в прошлом – технического секретаря И.В. Сталина Б.Г. Бажанова. Бачулис спустя три месяца был переведен в ИНО ОГПУ, где служил уполномоченным до мая 1929 г.[269] Но случаи перехода сотрудников из ЭКУ в ИНО были отнюдь не единичными, и при этом касались они не только переброски их с экономической на политическую разведработы.

Таким перешедшим «неразведчиком» из ЭКУ был Александр (Исаак) Яковлевич Линов (Манькович) (1894–1958, член компартии с 1920 по 1922, и вторично с 1927 кандидат, а с 1930 член), художник по профессии. Чекистская служба началась его в апреле 1920 г, когда он, работая статистиком в одном из одесских учреждений, одновременно стал секретным сотрудником губЧК. Вскоре он занял должность уполномоченного секретной агентуры, т. е. руководителя уже группы сексотов, а в последующие 1,5 года чекистской службы в Одессе успел побывать начальником разведки, секретарем особых отделов губЧК и охраны Румынской границы, уполномоченным и начальником Информационного отдела[270]. Бывший председатель Одесской ЧК, при котором Манькович начал службу, возглавивший Административно-организационное управление центрального аппарата ГПУ, С. Ф. Реденс, в июле 1922 года перевел его в Москву в свой резерв, спустя месяц, сделав сотрудником для особых поручений погранохраны, а ставший заместителем начальника Экономического управления, другой экс-руководитель чекистов Одессы М. А. Дейч, 1 октября 1922 года перевел Маньковича из пограничного в свое подразделение уполномоченным.

В Экономическом управлении Александр Линов, теперь у него такие были имя и фамилия, прослужил 3 года, занимая должности: уполномоченного, заведующего отделением информации, помощника начальника отдела внешней торговли и финансов, после расформирования отделов был помощником начальника 1-го отделения, контролирующего тяжелую промышленность и топливо и референтом при начальнике управления[271].

В январе 1926 года начался новый период жизни Линова, связанный со службой уполномоченным и старшим уполномоченным в Закордонной части Иностранного отдела ОГПУ. Здесь пригодилось знание немецкого языка, которое он приобрел в первую мировую войну, находясь в австрийском плену, и в феврале 1928 года его направили в годичную командировку в Гамбург[272]. В Гамбурге, по всей видимости, как бывший работник ЭКУ, занимался промышленным шпионажем, а официально занимал должность вице-консула. После возвращения в Москву Линов стал особуполномоченным, а затем помощником начальника 3-го отделения (разведка в США и основных странах Европы), возглавляемого М.Г. Молотковским. Впрочем, последовавшая вскоре загранкомандировка была скорее «партийной», нежели чисто разведывательной. С декабря 1930-го по март 1931 года Линов находится в Стамбуле[273], и как установил, К.В. Скоркин, целью его поездки была агентурная разработка Льва Троцкого, проживающего после высылки из СССР на Принцевых островах близ Стамбула[274]. Однако внедрить «своего человека» в ближний круг этого знаменитого изгнанника, Линову явно не удалось, во всяком случае, нам неизвестно, что кто-либо из окружения Троцкого непосредственно в Турции, работал на ОГПУ.

Имелись случаи направления во внешнюю разведку чекистов, ранее уволенных из ЭКУ по фактам компрометации. Таковым был Яков Львович Дворецкий (1892–1938, расстрелян, член компартии с 1918). Дворецкий с ноября 1918 г. работал комиссаром отдела по борьбе со спекуляцией ВЧК, а с декабря и до сентября 1919 на такой же должности и аналогичном подразделении созданной МЧК. После перерыва, связанного со службой комиссаром эвакуационного пункта на Южном фронте Дворецкий стал в октября 1920 г. сотрудником для поручений Экономического отдела ВЧК, а с 26 марта 1821 г. там же уполномоченным, курировавшим фото-кино-промышленность, как имевший кинооператорский опыт работы[275]. 15 марта 1922 г. по договоренности с ведомством просвещения Дворецкого командировали в Фотокиноотдел Наркомпроса, где он стал экспертом- консультантом по технической лабораторной работе, а затем инструктором по провинциальному кинопрокату. Однако, через некоторое время выяснилось, что, еще работая в ЭКУ, он участвовал вместе с заместителем начальника Фотокиноотдела А.Д. Анощенко в заключении незаконных договоров. В результате 20 апреля 1922 г. из Фотокинотдела его откомандировали обратно в ГПУ, откуда через две недели уволили[276], более того, в июле 1923 г. Дворецкий за эти злоупотребления был исключен из партии (восстановлен он был ЦКК спустя 3 года с перерывом партстажа). В сентябре он перешел в киноорганизацию при Московском наробразе «Кино-Москва»», которую возглавил также исключенный из партии Анощенко, где стал оператором-хроникером, однако новый руководитель Н.Ф. Пластинин, вероятно памятуя о недавнем прошлом Дворецкого, уволил его по сокращению штатов в феврале, причем уволенный полтора месяца спустя проиграл в суде иск, пытаясь это решение оспорить.[277] Безработным Дворецкий оставался до лета 1924 г., когда вернулся на чекистскую службу, но уже в Иностранный отдел, по линии которого был послан на нелегальную работе в Пекин, в 1925 г. переброшен в Тегеран, в 1926 г. работал в Риге и Берлине, а в 1927 г. – в легальной резидентуре в Варшаве под прикрытием должности коменданта полпредства. По возвращении в СССР Дворецкий перешел в Оперод ОГПУ, где работал уполномоченным ударной группы по борьбе с бандитизмом до увольнения в запас Админоргупра в 1928 г.[278].

В начале 1930-х гг. в связи со свертыванием загранработы Экономическим управлением возрос переход его сотрудников во внешнюю разведку. Характерной является биография Николая Яковлевича Нехамкина (1890–1969, член компартии с 1918). С января 1919 по апрель 1921 г. он был начальником Секретно-оперативного отдела Гомельской губЧК (и непродолжительное время ИО ее председателя), в котором его непосредственными подчиненным был Эйтингон, а начальником – некоторое время Волленберг, и заведовал ее Юротделом. В последующие 10 лет Нехамкин находился, главным образом, на руководящих должностях в органах юстиции, и особенно, прокуратуры в Центре и на местах… Однако в январе 1931 г. он был возвращен на чекистскую работу и назначен в Экономический отдел полпредства ОГПУ по Московской области, где стал начальником отделения и помощником начальника отдела. В ноябре 1932 г. Нехамкина по линии ЭКУ ОГПУ командировали в Германию, однако после прихода к власти нацистов в связи со свертыванием советско-германских деловых отношений, была свернута работа и ЭКУ ОГПУ, а он стал с июня 1933 г. нелегально работать в Германии теперь уже по линии ИНО, и вел эту деятельность около полутора лет, когда возвратился в Москву[279]

В отдельных случаях источником пополнения ИНО ГПУ служили региональные чекистские органы, но в это случае в деле перевода во внешнюю разведку играли дополнительные факторы, такие например, как знание языков или высокий образовательный уровень. Таковыми обладал Яков Михайлович Металлов (Левин) (1900–1978, член компартии с 1919), будущий профессор-филолог, специалист по немецкой литературе. С декабря 1919 по май 1920 гг. он служил уполномоченным опять-таки Гомельской губЧК, затем во время польской войны был в Агитотделе ПУРа Западного фронта проводником литературы через фронтовую линию С ноября 1920 г. по декабрь 1922 г. Металлов служил в Воронежской губЧК уполномоченным, затем там же в ГПУ возглавлял отдел. Параллельно с декабря 1920 г. он учился на словесном, то есть филологическом отделении педфака Воронежского университета, и по окончании учебы в августе 1924 г. ЦК партии был вызван в Москву, после чего с октября по начало мая 1928 был в ИНО особоуполномоченным, находился на загранработе в Европе[280]. В приходе во внешнюю разведку Металлова сыграла бывшая ответственная чекистская служба, приобретенный в польскую войну опыт нелегальной зафронтовой работы и полученное языковое образование.

Говоря о переброске работников и внутри центрального аппарата, и из регионов в центр важно иметь в виду преодоленный лишь в середине 1920-х годов дефицит чекистских кадров. В первую очередь, это касалось таких специфических по требованиям к сотрудникам и методам работы подразделениям как Иностранный отдел – отсюда и регулярные перемещения работников из других подразделений.

Об особенностях подбора кадров ИНО ОГПУ можно судить на основании изучения протоколов партчистки 1929 года особенно национального состава членов и кандидатов ВКП(б) основных ведущих чекистских подразделени[281]. Наиболее “интернациональными” были отделы, занимающиеся зарубежной разведывательной и контрразведовательной деятельностью. В ячейке Иностранного отдела национальный состав был следующим: русские(сюда же входят украинцы и белорусы) – 37 чел. (34,9 %), евреи – 30 чел. (28,3 %), латыши – 14 чел. (13,2 %), поляки и литовцы – 10 чел. (9,4 %), немцы – 5 чел. (4,7 %), армяне – 3 чел.(2,8 %), венгры и австрийцы – 2 чел.(1.9 %), болгары – 2 чел.(1,9 %), греки – 1 чел. (0,9 %), не установлено – 2 чел. (1.9 %). Такая многонациональность связана с тем, что в отсутствие хорошо подготовленных специалистов по той или иной стране их функцию выполняли выходцы из этих стран. Многие из них были членами иностранных компартий и политэмигрантами. Вопреки встречающемуся в литературе мнению, иностранные граждане принимались на службу в ОГПУ, однако, при этом они должны были доказать лояльность большевистскому режиму и, как правило, состоять в компартии своей страны. Для Иностранного отдела важным кадровым источником явились политэмигранты из европейских стран, как правило, члены зарубежных компартий.

В качестве примера можно привести приход на службу в ИНО Петра Ивановича Константинова (Стефана Христофоровича Стойнова) (1894–1940, член Болгарской компартии с 1919, ВКП(б) – с 1926). Константинов участвовал в подпольной партийной работе на родине, затем в Румынии и Турции. В Константинополе в 1924 году, во время работы инкассатором во франко-английском акционерном обществе, он был завербован резидентурой ИНО, находившейся при советском консульстве, и по ее заданию вел разведработу в Греции, а затем в Египте. В 1926 г. Прибыв в Москву, Константинов стал уже штатным работником ИНО, и будучи назначенным уполномоченным, был возвращен на работу в Константинополь, откуда возвратился в 1929 г. После этого наряду с должностью уполномоченного ИНО Константинов, являлся референтом Ближнего Востока НКИД. Уйдя в июне 1930 г из ОГПУ и НКИДа по состоянию здоровья 1 июля 1930 г. он возглавил только что созданную в составе Союзкино Иностранную группу, занимающуюся привлечением зарубежных технических специалистов в советскую кинопромышленность. Однако в 1931 г. он был снова возвращен в ИНО ОГПУ и направлен на закордонную работу на Балканы.[282]

Фото 28.

Однако, значительно большим. по сравнению, с балканскими выходцами был процент выходцев из Польши – как этнических поляков, так и литовцев и евреев. Это объясняется тем, что в 1920-е годы польское направление было главным. Однако в органах разведки и контрразведки работали и поляки, владевшие родным языком, но в Польше никогда не жившие. Наиболее ярким примером является судьба Игнатия Антоновича Янушевского (1902–1969, член компартии с 1921). Уроженец Волынской губернии, работавший стеклодувом на заводе в Бобруйском уезде, он в июне 1921 г. был направлен в Слуцкую уездную ЧК., где сначала стал помощником регистратора, затем помощником уполномоченного по борьбе с бандитизмом, вскоре был переброшен в Бобруйскую ЧК на должность уполномоченного по бандитизму, которым прослужил до конца осени. В декабре 1921 по разверстке ЦК РКП Бобруйский уездком партии направили его на учебу в Комуниверситет им. Свердлова на польский курс, по окончании которого в июне 1922 г. ПУР Республики и Польбюро при ЦК РКП командировали на учебу в школу комсостава красных коммунаров, откуда в конце июля 1922 г. его отчислили по болезни, но в начале августа ЦК РКП перевел на краткосрочные курсы ГПУ По окончании их Янушевский в декабре 1922 г. в составе группы под руководством его соплеменника Реденса был откомандирован в Симферополь, где назначен помуполномоченного Крымского Госполитуправления, а затем с ноября 1923 по октябрь 1925 гг. он служил в Полоцком и Керченском погранотрядах соответственно также помуполномоченного и уполномоченным.

После 2-х годичного перерыва по состоянию здоровья с сентября 1927 г. Янушевский уже в столице стал помуполномоченного Особого отдела Московского военного округа, однако из-за конфликта с рядом сослуживцев добился в 1930 г. откомандирования на учебу на ускоренный курс Высшей пограншколы, по окончания которого с мая 1931 г. в течении полугода находился на разведработе в Польше под прикрытием должности корреспондента посольства, после чего по состоянию здоровью был зачислен в резерв отдела кадров ОГПУ[283]. Назначение Янушевского явилось результатом трех основных факторов: национальности, знания языка страны пребывания и наличия опыта контрразведывательной работы, хотя и большей части по внутренним направлениям

Что касается евреев, таких, например, как упомянутый выше Нехамкин, то немалое их количество во внешней разведке объяснялось широким их участием в европейском коммунистическом движении, и соответственно, высоким процентом среди политэмигрантов, особенно из стран восточной Европы, а также было знанием многими из них языка идиш, по своему составу схожему с немецким. Владея идиш, евреи не имели серьезных проблем с изучением немецкого языка, что было крайне необходимо, так как немецкое направление являлось крайне важным в разведывательной деятельности советских органов госбезопасности в 1920 – е годы. Немало владеющих немецким языком было и среди чекистов-латышей – некоторые из них также посылались на разведработу в Германию.

Как и в другие ведущие чекистские отделы, в ИНО большая часть ответственных работников направлялась через руководящие партийные органы. За период с 11 февраля по 25 июня 1927 для пополнения органов ОГПУ оперативным составом ЦК ВКП(б) было направлено: в Секретный отдел – 6 человек, в Экономическое Управление – 22 человека, в Иностранный отдел – 4 человека[284]. Ранее 13 июля 1925 г. Оргбюро приняло постановление “Об усилении работниками Погранохраны и Иностранного отдела ГПУ”, в котором, в частности, запросило для погранохраны 130 товарищей, пригодных для выполнения самостоятельной оперативной работы, имеющих 3-х летний партстаж, из них 35 человек для работы в масштабе округа и губернии. Для Иностранного же отдела было запрошено для работы в качестве референтов – 6 человек, уполномоченных – 10 чел., для закордонной работы – 15 человек[285] 17 июля Секретариат ЦК предложил Орграспредотделу в течение 3-х месячного срока выделить указанное количество работников, пересмотрев для этой цели списки бывших работников ГПУ для возвращения по возможности на службу; а также других работников, могущих работать в Погранохране и Иностранном отделе, в том числе из студентов, окончивших вузы[286].

Так осенью 1924 г. Учраспредом ЦК был откомандирован в ИНО ОГПУ выпускник отделения внешних сношений Факультета общественных наук 1-го МГУ, в прошлом мелкий партработник Александр Васильевич Архипов (1902–1958, член компартии с 1920), который с перерывом служил л там до осени 1926 г. уполномоченным, а затем особоуполномоченным. Позднее он, как и многие бывшие чекисты перешел в систему ВСНХ, где работал экономистом, а в 1930–1931 гг. вновь занимался внешними вопросами, но уже не в ИНО ОГПУ, а в Инторгкино, где заведовал группой импорта[287]

Делая выводы о подборе и расстановке кадров ИНО ОГПУ. нужно отметить, по сравнению с другим ведущими чекистскими подразделениями здесь было значительно меньший процент пришедших с партийной работы внутри страны и армейской службы. за исключением военной разведки. Важным поставщиком кадров являлся Коминтерн, а также внутриведомственные источники – подразделения контрразведки, и, не в меньшей степени, Экономическое управление. Переброска из ЭКУ в ИНО объяснялась как характером части разведработы – промышленным и научно-техническим, так и тем, что первое на протяжении практически всего существования ОГПУ осуществляло, хотя в гораздо меньших масштабах чем второе, заграничную разведывательную деятельность.

Освободительное движение в России: страницы истории

Евразийский герой Салават Юлаев

Вахитов Рустем Ринатович,

кандидат философских наук,

доцент Башкирского государственного университета

Аннотация. В раскрывается образ Салавата Юлаева – национального героя Башкирии, одного из руководителей Крестьянской войны 1773–1775 гг., сподвижника Емельяна Пугачёва, самобытного и талантливого поэта-импровизатора. В историко-философском ключе показывается место и роль С. Юлаева в контексте как региональной башкирской, так и российской истории в целом.

Ключевые слова: Салават Юлаев, крестьянская война, национально-освободительное движение, Башкирия, Российская империя, Емельян Пугачев.

1.

В Уфе на высоком берегу реки Белой стоит памятник герою башкирского народа, поэту и воину, пугачевскому полковнику Салавату Юлаеву. Всякий, кто подъезжает к Уфе по железной дороге издалека видит Салавата. Вздыбленный конь, всадник, поднявший плеть. Салават глядит за реку. Отсюда с обрыва видна деревня Чесноковка, ставка пугачевцев, осаждавших город. К ним стремится Салават со своими бесстрашными башкирами, на помощь Чике Зарубину, казацкому «графу Чернышову», которому «мужицкий царь Пугач» приказал взять Уфу во что бы то ни стало. И кажется, что вот-вот сорвутся с уст Салавата слова его знаменитой песни, которой он зазывал башкир в войско Пугачева – воевать за вольность и землю, за права, дарованные башкирам московским царем, но попранные петербургским правительством:

Чтоб летать орлами в высях,

Чтобы плавать рыбой в реках,

Чтоб скакать оленем степью,

Мы такой желаем доли!

С ратью Пугачева слившись,

В войско с ним соединившись

2.

Значение Салавата Юлаева невозможно понять без правильной оценки Крестьянской войны 1773–1775 г.г., в которой Салават был одной из ключевых фигур[288]. Дореволюционная дворянская пропаганда рисовала эту войну как безумный мятеж, бунт, поднятый разбойником Емелькой Пугачевым и шайками отбросов общества (вспомним, что Николай 1 потребовал от Пушкина, чтобы он переименовал «Историю Пугачева» в «Историю пугачевского бунта»). Сегодня эти штампы бездумно повторяют «белые патриоты» – бывшие советские интеллигенты, столь же быстро возлюбившие монархию и дворян, которые еще их прадедов секли на конюшнях, сколь и возненавидевшие Советскую власть, которая им – выходцам из народа дала возможность стать интеллектуальной элитой общества. Именно от них мы и слышим разговоры о «разбойнике Пугачеве», о «разбойнике Салавате» …

Поверхностность и претенциозность такого взгляда показал еще А.С. Пушкин. В своей «Истории Пугачева» он писал: «Весь черный народ был за Пугачева. Духовенство ему доброжелательствовало, не только попы и монахи, но и архимандриты и архиереи. Одно дворянство было на стороне правительства»[289]. Не может же весь народ, крестьяне, купечество, горожане, духовенство быть отбросами общества и отщепенцами! Так впору считать какому-нибудь политикану-западнику, помешавшемуся на русофобии и поэтому не способному к рациональному, критическому мышлению, вроде мадам Новодворской! Но человек, обладающий элементарным здравым смыслом, поймет: это явное указание на то, что Пугачев воплощал собой возмущение народа правящими верхами, возмущение, пропитавшее все слои российского общества снизу доверху – от крестьянина до архиерея, захватившее не только русский народ, но и другие народы Империи – башкир, калмыков, чувашей, татар (и если бы это было не так, то как объяснить то, что Пугачев был уже пятым самозванцем, выдававшим себя за покойного к тому времени Петра III-го, и что непосредственно во время Крестьянской войны были и другие самозванцы, успешно действовавшие наряду с Пугачевым?[290]).

Фото 29. Салават Юлаев и Емельян Пугачев. Художник А. М. Кудрявцев. 1976 г.

Итак, это была подлинно народная война. Одно это заставляет с уважением относиться к Пугачеву и его сподвижникам – Хлопуше, Чике Зарубину, Белобородову, Салавату Юлаеву, коль скоро крестьяне и горожане тысячами переходили на сторону восставших, солдаты, не слушая своих командиров, примыкали к пугачевцам, купцы сами подносили им деньги, священники встречали иконами и молились за здравие государя Петра III-го. И это невзирая на жестокости и даже безобразия и кощунства, которыми сопровождалось пугачевское восстание, как и всякое народное восстание. Значит, народ русский и другие народы, не отделявшие себя от русского государства и русского царя, видели в Пугачеве и пугачевцах своих заступников и освободителей. Значит, сама История говорила дерзким и полуграмотным слогом подметных писем пугачевцев. А в истории, как замечал великий Гегель, свершается судьба духа народа, высший суд Мирового Разума. Можно сколько угодно не принимать подлинно историческое событие – это будет означать лишь наше отлучение от духа народа и духа истории, который дышит, где хочет, невзирая на наши предпочтения и антипатии.

Другой штамп принадлежит советской официозной историографии. Согласно ему Крестьянская война была борьбой беднейших слоев общества, простонародья, против феодализма и царизма, то есть прежде всего, против экономического угнетения. Штамп этот связан с догмами вульгарного, примитизированного идеологического марксизма, который требовал применять списанную с западной истории упрощенную схему развития общества (первобытный строй – рабовладение-феодализм – капитализм) ко всем цивилизациям, без учета их особенностей. Эта идеологическая картинка рассыпается, как только мы поверим ее элементарными фактами. Прежде всего, поводом к восстанию были вовсе не экономические тяготы, которые повсюду выискивают и возводят в ранг основных экономикоцентристы от вульгарного марксизма (сохранившие этот свой взгляд на вещи, даже когда перешли в противоположный стан – к либералам). Это на Западе крестьяне, ремесленники, торговцы, рабочие могут бороться только лишь за сытую жизнь, за послабления по работе и т. д. и т. п. Экономикоцентризм, который во всем остальном мире является абстракцией, на Западе обрел жизнь в реальных членах атомизированного гражданского общества. Благодаря стечению исторических и геополитических обстоятельств и возникновению извращенного варианта христианства – протестантизма, придающего обогащению сакральный смысл, на Западе возник невиданный и нигде больше не воспроизводимый тип человека – гомо экономикус. Но совсем иначе дело обстояло и обстоит в иных, неевропейских цивилизациях.

В России даже извечный крестьянский клич: «Земли!» имел не столько экономическое, сколько нравственное значение. Русский крестьянин, взбунтовавшись, воевал не за частную собственность на землю (ее он как раз отторгал, вспомним трудности, с которыми столкнулась реформа Столыпина, направленная на приватизацию общинных земель и превращение крестьян-общинников в фермеров-единоличников), а, наоборот, против частной собственности на землю, потому что земля, по его представлениям, Божья, распоряжается ей государь и он и предоставляет землю миру, крестьянской общине[291]. В.В. Кожинов так писал об этой особенности русского менталитета, отобразившейся в русских восстаниях: «.. едва ли есть серьезные основания полагать, что самые мощные из этих бунтов – «болотниковщина» (1606–1607), «разинщина» (1670–1671), «булавинщина» (1707–1709), «пугачевщина» (1773–1775) – разряжались в силу резкого увеличения этих самых «эксплуатации» и «гнета», которые будто бы были намного слабее в периоды между бунтами»[292]. И ссылаясь на историка Ключевского, Кожинов довершает мысль: «… суть дела заключалась в недоверии широких слоев населения к наличной власти»[293]. Иными словами, В.В. Кожинов подчеркивает принципиальную монархичность или, лучше сказать, великодержавность русского сознания, естественность для него идеи сильной, самодержавно управляемой государственности (парадоксально сосуществующую со стремлением к бунтарству и воле), которая проявляется даже в народных революциях. Кстати, и прямым поводом к пугачевскому восстанию стала как раз странная и вызвавшая много кривотолков в народе смерть Петра III-го, что в глазах широких слоев россиян поначалу ставило под сомнение легитимность екатерининского царствования, а также знаменитый Указ Петра III (реального, а не самозванца) об освобождении дворянства, который разрушал конструкцию русского «служилого государства», освобождая дворян от государевой службы, но оставляя «в крепости» крестьян, что народом, естественно, было воспринято как предательство со стороны национальной элиты, как явное ее стремление свои собственные сословные интересы поставить выше общегосударственных.

Да и о какой борьбе с феодализмом в России XVIII века можно говорить, если сама марксистская теория утверждает, что бороться с феодализмом как таковым может лишь новый класс, вызревший в недрах феодального общества и не связанный с ним органическими связями – буржуазия? Такой же класс феодального общества, как крестьянство, который и составил костяк пугачевцев, мог бороться только за тот или иной, приемлемый для них вид феодализма. Так оно впрочем и было (если вообще возможно употреблять западный термин «феодализм» по отношению к российскому обществу без особой натяжки; кстати, сами Маркс и Энгельс, в отличии от их позднейших советских толкователей, сомневались в правомерности этого, и, скорее, относили Россию к типу восточных цивилизаций, которые существенно отличались и отличаются от Запада на всех этапах его истории[294]). Мы еще раз должны указать на тот непреложный факт, что пугачевское восстание было стихийно-монархическим, пугачевцы бились за нового «народного царя» (и зачастую даже не за Петра III-го, а за «царя Пугача», чего не скрывал, например, Салават Юлаев в своих песнях). Очевидно, это совершено несовместимо с тезисом об «антифеодальном характере пугачевщины».

Так же трудно с точки зрения вульгарно-марксистского анализа участие в пугачевском восстании духовенства, вплоть до архимандритов. Ведь духовенство сам же марксизм рассматривает прежде всего как оплот феодализма. Кстати, религиозный аспект Крестьянской войны сам по себе интересен: конечно, пугачевцы допускали и погромы церквей, кощунства (что обычно относят на счет анархистского разгула, но возможно тут сыграло свою роль и то, что Пугачев и его ближайшие сподвижники-казаки были раскольниками и, значит, для них это была «чужая» никонианская церковь), но показателен и тот факт, что в ставке Пугачева ежедневно проводились церковные службы (в том числе и по новому обряду), что священники переходили на их сторону, встречали пугачевцев хоругвями и иконами, становились «пугачевскими атаманами». Религиозная струя есть и в пугачевских воззваниях, он обещал там одарить своих подданных «крестом и бородою», то есть освободить от преследований староверов.

И, наконец, с позиций западнических трактовок Крестьянской войны, увы, проникших и в советский марксизм, совершенно невозможно объяснить ширину и характер участия в Крестьянской войне нерусских народов – калмыков, татар, башкир и т. д. Ладно бы «инородцы» примкнули к восставшим из тактических соображений, дабы сокрушив ненавидимое правительство, затем потребовать за помощь отделения от России. Но ведь что бы ни говорили современные местечковые националисты, неоспоримые исторические свидетельства показывают, что тот же Салават Юлаев со своими башкирами никогда не требовали ничего подобного, они мыслили себя подданными русского государства, в которое их предки вступили добровольно, они до поры до времени честно служили «белому царю», участвуя в его военных походах (так отец Салавата – Юлай был участником русско-польской войны). Башкиры хотели лишь, чтобы русские заводчики и купцы перестали попирать права башкир, которые им были обещаны Грозным царем при вхождении башкирского края в Россию (прежде всего, права на землю, которое башкиры опять-таки понимали не как владение землей одним лицом, а как общинное, племенное владение). Этот факт полностью опровергает вульгарно-западнические тезисы о России как «тюрьме народов», и о «русском колониализме» (хотя, конечно, никто не отрицает, что колониалистские перекосы в политике русского правительства, особенно, в петровскую и послепетровскую эпоху были, но ставить эти факт на одну доску с уничтожением целых народов европейцами в эпоху колониализма – значит, не просто не видеть специфики российской цивилизации, но и не знать действительной мировой истории). Замечательно, что пугачевское восстание не разделило башкир, русских, другие народы, несмотря даже на религиозные различия. На стороне Пугачева сражались Салават Юлаев и его отряды башкир, бок о бок с казаками, русскими, но и на стороне правительства были башкирские старшины, не пожелавшие рисковать своим богатством и положением ради возрождения старинных вольностей. Хочется вспомнить слова того же В.В. Кожинова о том, что если и были конфликты между русскими и башкирами (и говоря шире – между русскими и туранскими народами России-Евразии), то они носили вовсе не национальный, а социальный характер[295]. Это ли не явное доказательство того, что все наши народы – и славянские, и туранские составляют издавна одну, единую цивилизацию!

3.

Итак, Крестьянская война не была ни возмущением, поднятым шайками отбросов общества, как уверяла дворянская пропаганда и уверяют теперь ее наследники – белые патриоты, ни борьбой русского и «инородческого» простонародья с феодализмом и колониализмом, как утверждал вульгарный марксизм советской эпохи, и утверждает вслед за ним современный национализм в регионах России. Против этого говорят сами факты: и общенародный характер этой войны, и ее явная стихийно-монархическая и в значительной степени старообрядчески-религиозная направленность, и ее евразийские, бесконечно далекие от сепаратизма тенденции. Чем же была «пугачевщина»?

Ответ на этот вопрос, думается, дает евразийская теория. Мыслители – евразийцы – П.Н. Савицкий, Н.С. Трубецкой, Г.В. Вернадский, Н.Н. Алексеев и другие, осмысляя исторические корни Русской Революции 1917 года пришли к выводу, что она была своеобразным ответом русского народа на реформы Петра, которые раскололи российское общество, отдалили правящий слой, дворянство от народа, заставили их глядеть друг на друга почти как на иностранцев (для русского крестьянина его барин в парике, иностранном костюме, говорящий по-французски стал «немчурой», для русского дворянина его холопы – «отсталыми», «нецивилизованными» варварами)[296]. Уже через сто лет после Петра – в начале XIX века русская аристократия «забыла» свою историю, стала стесняться своего народа: вспомним восторженную реакцию первых «западников» на слова Чаадаева о том, что Россия – страна без корней, без культуры, без истории (позиция самого Чаадаева, как показывает В.В. Кожинов, была гораздо сложнее и бесконечно далека от примитивного западоцентризма[297], но показательно, как его слова были восприняты и истолкованы целым слоем русского образованного общества). А чтение «Окаянных дней» И. Бунина или «Очерков русской смуты» А. Деникина окончательно убеждает, что к XX веку этот разрыв достиг пропасти, русские высшие слои не просто стали воспринимать русский народ как чужой, но и начали бояться и ненавидеть свой народ, считать, что даже раздел России западными державами желательнее, чем попытки самого народа интуитивно нащупать собственный путь развития, не умещающийся в милые их сердцам западные, либеральные схемы.

Период Петербургской империи евразийцы назвали романо-германским игом[298]. Разумеется, речь идет не о прямой политической зависимости России от Запада (хотя к концу правления дома Романовых, к XX веку Россия, собственно, во многом не могла вести и самостоятельную политику, будучи стиснутой западными займами, западным дипломатическим и масонским влиянием), прежде всего речь идет о культурной экспансии Запада. Если русские периода Московского царства смотрели на европейцев свысока, видели в них еретиков, отпавших от правой веры, и торгашей, променявших принцип христианской монархии на звон монет (Иван Грозный писал английской королеве: какая же ты царица, если в царстве твоем правят торговые мужики?), а себя воспринимали как представителей Третьего Рима, последнего православного царства на Земле, то после Петра в русских из высших слоев, увы, прочно внедрился комплекс национальной неполноценности, своя Родина для них стала – культурной провинцией Европы, свой народ – неотесанными варварами, своя история – набором мерзостей.

Мы считаем, что пугачевщина и была одним из первых выступлений русского народа и других народов России-Евразии против романо-германского ига, и в этом смысле была предшественницей Советской Революции. Правда, сами евразийцы 1920-х годов противопоставляли пугачевщину и большевизм, в первой видя анархическую антигосударственную струю, а во втором – напротив, пусть бессознательные, но здоровые, державные устремления[299], однако, нам представляется, что это не вполне верно: против этого говорит глубочайший пушкинский анализ пугачевщины, который вскрывает ее явный народный, национальный в широком смысле слова характер. Замечательно, что это вполне согласуется с самим духом евразийской теории (который, конечно, не всегда соответствует ее букве).

Фото 30. Памятник Салавату Юлаеву в Уфе – монументальное произведение советского скульптора Сосланбека Тавасиева, посвящённое герою национально-освободительного движения башкирского народа.

Пушкин писал, что пугачевское восстание охватило все слои народа и было направлено почти исключительно против дворян. Мы бы подчеркнули при этом: какие это были дворяне – или собственно иностранцы на русской службе, либо русские в иностранной одежде, говорящие на иностранных языках и зачастую преклоняющиеся перед Европой. Впечатляет один только перечень военачальников, воевавших против Пугачева: Михельсон, Муфель, Меллин, Диц, Деморан, Дуве, Рейнсдорп, Брант, Кар, Фрейман. Заметим в скобках, что императрица Екатерина также была чистокровной немкой, что, конечно, не умаляет ее заслуг перед нашим Отечеством, равно как и многих из названных командиров (кстати, среди них был и прославленный полководец Суворов). Но речь ведь о другом – о восприятии тогдашним простонародьем собственного дворянства. Поведение пугачевцев после взятия городов, а они, по замечанию Пушкина, резали всякого, кто в немецком платье[300], проливает свет на подлинную сущность этой войны и, наконец, позволяет понять истинное значение всех тех факторов, о которых говорилось выше.

Пугачевщина было войной русского народа и других народов России-Евразии против своего собственного европеизированного, становящегося антинациональным правящего слоя, борьбой, против только начавшегося романо-германского ига. Пугачевщина – война Московского царства, идеократического православного государства против прозападной Петербургской империи. Пугачевщина была прообразом Великой Советской Революции, которая была не столько социалистической (сам ее вождь В. И. Ленин признавал, что базис для социализма в России предстоит еще построить, и что в этом и состоит азиатский путь к социализму: сначала взять власть, а затем самим создать экономические и культурные предпосылки социализма)[301], сколько национально-освободительной, свергшей романо-германское иго, превратившей Россию-Евразию в подлинно независимое государство, одну из немногих великих держав, свободных от влияния Запада и ведущих самостоятельную политику (пускай и под покровом прозападнической, вульгарно-марксистской идеологии).

Но вернемся к тому, с кого мы начинали свои рассуждения – к пугачевскому полковнику Салавату Юлаеву.

4.

Салават Юлаев – не только герой башкирского народа. После всего сказанного, думаю, не покажется преувеличением утверждение, что Салават Юлаев – наш общий, российский, евразийский герой, как Емельян Пугачев, как Владимир Ленин, как Иосиф Сталин, как Георгий Жуков. История России – не только история русского дворянства, хотя это и рассматривалось в определенное время как аксиома и теперь это бездумно кое-кем повторяется (при этом мы ничуть не умаляем заслуг лучших представителей русского дворянства перед Отечеством, но не склонны и идеализировать основную массу дворянства, очень быстро и добровольно ставшую антинародной и антинациональной силой). История России – это и история русского народа, и других, братских ему народов России-Евразии, которые только после Советской Революции в полной мере явили миру свои неисчерпаемые творческие возможности, дав великих полководцев, поэтов, писателей, государственных деятелей, чьи прадеды еще землю пахали и даже подумать об образовании не могли. Однако и дворянский этап российской истории сохранил имена народных самородков, колоритных церковных деятелей, военных, литераторов, выдвинувшихся из народа – от патриарха Никона до Кольцова и Есенина. А сколько их так и осталось в «социальном небытии», сколько не смогло развить и проявить свои таланты, послужить Отчизне ввиду рогаток и перегородок, которые ставило простолюдинам дворянство, само все больше и больше впадающее в западофилию и паразитизм… И среди этих народных героев – башкир, сподвижник Пугачева, поэт и воин Салават Юлаев. И доказательством того, что этот тезис – о том, что Салават не только башкирский, но и наш, общий российский и евразийский герой – не плод кабинетного теоретизирования, являются сами факты. Еще в начале XX века, в последние годы царского режима, когда само имя Салавата для башкир было под запретом, русские рабочие на уральских заводах складывали и пели песни о «башкирце», полковнике казацкого царя Пугачева, и называли его в тех песнях даже не Салават, а ласково – Салаватушка[302]…

Революционное движение дореволюционной Астрахани

Шеин Олег Васильевич,

историк, профсоюзный и общественно-политический деятель,

депутат Государственной думы ФС РФ III–VII созывов

Немало книг вышло в последние годы по истории революции 1917 года и последовавшей за ней гражданской войны. Автор сам является автором одной из них. Много вышло воспоминаний, как переизданных красных командиров, так и командующих белыми войсками, мемуаров политиков и дипломатов, сборников документов. Есть много фундаментальных исследований.

Но своего внимания, конечно, заслуживает предыстория событий. В Советском Союзе начиная с первых послереволюционных лет издавалось колоссальное число работ, посвященных социальному положению рабочего класса и крестьянства, экономическим процессам в Российской империи, генезису общественных отношений, и, конечно, первой русской революции и революционному подполью.

При этом по понятным причинам внимание было сосредоточено на борьбе партии большевиков, а деятельность других социалистических организаций описывалась в контексте их борьбы против ленинцев и созданию ими препятствий в реализации правильной программы.

Жизнь, как всегда, была многообразнее. Между меньшевиками и большевиками был взаимный переток, эсеры старались не отставать в создании рабочих профсоюзов от социал-демократов, но при этом не имели организационных структур среди своей основной крестьянской аудитории, кадеты финансировали революционную борьбу, и, конечно, все эти процессы накладывались друг на друга и создавали подчас совершенно фантастические конфигурации. Говорить о них в СССР было непринято, а в современной правоконсервативной российской повестке героями являются те, кто расстреливал и вешал забастовщиков, а не те, кто поднимал людей на борьбу за достойную жизнь.

Фото 31. Царские жандармы громят логово революционеров. Французская открытка начала XX века

Астраханская губерния представляется достойным исторического интереса пространством в контексте изучения революционного дореволюционного движения. Здесь не было университетов и развитой системы образования, но территория служила традиционным местом ссылки и социалистические идеи были привнесены сюда именно ссыльными. Промышленно неразвитая, вместе с тем она обладала рабочим классом, продемонстрировавшим способность выходить на многотысячные стачки и митинги. Практически не познавшая крепостного права, она не была лишена противоречий в крестьянской среде.

Основными источниками в работе послужили дела Астраханского жандармского управления, пресса того периода и воспоминания участников событий, изданные в первые послереволюционные годы.

Первые ссыльные социалисты

Астрахань исторически была местом ссылки. После подавления стрелецкого бунта именно сюда в 1695 году отправил своих неказненных противников Петр Первый. Здесь побывали и Николай Чернышевский, и Тарас Шевченко. Город был фактически отрезан от остальной части страны безжизненными пустынями, и единственной транспортной артерией служила Волга. Жизнь укорачивал непривычный для русских климат и свойственная старым южным городам антисанитария. Поэтому по мере развития рабочего и социалистического движения в России Астрахань стала местом вынужденного проживания здесь арестованных активистов.

Своеобразным образом первым человеком, оказавшимся в Астрахани за социалистические взгляды, стал… астраханец. Им стал Иван Бутков (1858), сын коллежского асессора, то есть гражданского чиновника в должности, сопоставимой с должностью майора. Бутков был дворянин, закончил местную гимназию и выбрал профессию медика. В Астрахани специальность получить было нельзя, поэтому на деньги родителей он поступил в Медицинскую академию в Москве, откуда перевелся на медицинский факультет Киевского университета. Здесь, в Киеве, Иван Бутков сошелся с членами Южно-Русского рабочего союза, созданного активистами народнического Черного передела. В отличие от народников, Союз вел агитацию на киевских заводах, призывая к революции, а для начала к порче оборудования и убийству фабрикантов и мастеров. При этом к убийству Александра II организация отнеслась скептично, заявив о необходимости широкого народного подъема. Союз имел даже свою типографию и выпускал листовки. Иван Бутков вошел в созданный Союзом кружок и даже заведовал небольшой библиотекой. За три дня до наступления нового 1882 года он был арестован, как и остальные члены организации. Но если лидеры Союза были приговорены к каторге, то Иван Матвеевич отделался ссылкой в Семипалатинск, где занялся фельдшерской практикой. В 1886 году он подал прошение о возвращении в Астрахань по причине болезни жены и старости матери, очень переживавшей за него и бесконечно ходатайствовавшей о помиловании. В мае 1887 года Бутков вернулся в родной город, закончил докторские курсы и в 1900 году стал санитарным врачом. Он революционной деятельности он отошел, но сдавал свой дом на Криуше ссыльным революционерам.

Первый политический вызов местным властям, впрочем, пришел не изнутри, а извне, из-за границы. 7 февраля 1895 года в городскую Управу почтой пришли две эсеровские прокламации. «Свершилось! – гласил текст – Правительство бросило России почти беспримерный по наглости вызов. Молодой государь оказался самым старательным деспотом. Общество уничтожено до последней степени. Самое скромное выражение его желаний считается за преступление. Газеты приостанавливаются, запрещаются, тюрьмы по-прежнему наполнены людьми, неугодными правительству. Улучшить правление страной может только уничтожение существующего правления».[303]

Листовка представляла собой рукопись. Кроме городской Управы, почтальоны принесли ее в редакции «Астраханского вестника» и «Астраханского листка». Редактор последнего, Склабинский, считался за либерала, в полицию сообщать о получении подрывной литературы не стал, и имел неприятный разговор в Жандармерии. Редактор «Астраханского вестника» Никита Длинберг оказался не лучше. Получив из-за границы брошюру «Открытое письмо Николаю II», он умолчал о таком вопиющем событии и заслужил в глазах властей репутацию «человека сомнительных нравственных качеств».[304]

Поскольку некоторые листовки были написаны на армянском языке, начали искать армянский след. Проверяли школьные сочинения (!), списки судовых экипажей и особенно доставщиков армянской газеты «Заря». Проверка шла год, после чего выяснилось, что «Заря» выходит вполне официально, и ее можно даже заказать по подписке.

Тогда следствие пошло по другому пути. В ходе обыска у секретаря местного отделения Госбанка были найдены «рукописи и напечатанные на машинке тетради» под названием «Страницы из царствования Елизаветы, Петра III и Екатерины II». В них описывались не очень приятные патриотам престола истории из личной жизни монарших особ, но, собственно, найти более ничего не получилось и дело об эсеровских листовках было закрыто.

Тем временем к 1899 году в губернии насчитывалось уже около 45 ссыльных. Примерно половина из них проживала в Астрахани, треть посреди пустыни в совсем уж захолустной Ханской ставке, куда отправляли особо подозрительных узников и куда даже сегодня крайне тяжело доехать, а остальные в малых уездных городах. Значительная часть ссыльных отходила от политики и погружалась в монотонную провинциальную жизнь.

С развитием левого движения сюда стали отправлять и социалистов.

Одним из ярких представителей таких ссыльных стал Ювеналий Мельников (1868). Он родился недалеко от Конотопа, в юности обрел рабочую специальность и уже в возрасте 21 года вступил в социал-демократическую организацию. Мельников отвечал за связь между Харьковским революционным кружком и аналогичными группами в Ростове-на-Дону и других южных городах. Организация была разгромлена, однако Мельников избежал ареста. Жандармы установили над ним наблюдение. Через какое-то время Мельников переехал в Киев и здесь уже сам создал социал – демократическую группу. Он активно вел агитацию среди рабочих и мастеровых, призывал их бороться за улучшение условий труда и не бояться бастовать. Мельников сам писал листовки, организовал их печать и распространение на заводах.

В 1896 году он был арестован, но по состоянию здоровья через восемь месяцев освобожден и отправлен в Раменки. Жандармы, впрочем, не без оснований подозревали его в ведении нелегальной переписки, и 24 января 1899 года выслали в Астраханскую губернию. Местом ссылки поначалу стал захолустный городок Царев неподалеку от Царицына. Всю жизнь Мельников работал как квалифицированный слесарь, не имел проблем с заработком, однако здесь работы для него не нашлось. Между тем ему нужно было искать средства к пропитанию не только для себя, но и для жены и двух маленьких детей – двухлетнего Ювеналия и новорожденной Анны.

31 октября 1899 года Мельников ходатайствует о переезде в Астрахань. Прошение было удовлетворено. Вначале он снял квартиру на Больших Исадах, а затем неподалеку оттуда же на Набережной реки Кутум.

Мельников, собственно, и должен рассматриваться как основатель астраханской социал-демократической группы. Ссыльные были и кроме него, в том числе и знакомые с работами Маркса и Энгельса. Но контакта с астраханскими рабочими у них не возникало. Ссыльными были интеллигенты, подрабатывавшие репетиторством. Мельников же с его рабочей специальностью устроился на работу в Куликовские доки. Будучи человеком общительным, образованным и превосходным рассказчиком, он в течение нескольких дней организовал небольшой рабочий кружок.[305] Именно молодые рабочие, лично встречавшиеся с Мельниковым, и стали основой будущей социал-демократической группы. Ряд выдающихся лидеров забастовочного движения Астрахани как раз вышли из этого кружка.

Здесь Мельников познакомился с еще одним выдающимся человеком, Лидией Книпович (1856). Уроженка Финляндии, она происходила из состоятельной семьи действительного статского советника. Ее брат работал доцентом в Санкт-Петербургском университете, возглавив затем Северную экспедицию Академии наук, а другой трудился судьей. Семья симпатизировала народовольцам и один из братьев Лидии даже провел несколько месяцев в тюрьме за связи с социалистами. 1 марта 1881 года народовольцы убили Александра II. Они были схвачены и приговорены к смерти через повешение. Книпович отправилась на место казни, чтобы своими глазами увидеть Перовскую, Желябова и Кибальчича. К этому времени ее взгляды уже вполне сформировались.

Книпович получила хорошее образование, вела, по оценкам жандармерии, «скромный и открытый» образ жизни и в 1899 году была выслана в Астрахань за принадлежность к группе новых народовольцев и участие в составлении листовок. Здесь она обрела много контактов, среди которых стоит упомянуть будущего депутата Госдумы от партии эсеров Евреинова.[306] Жила она в доме упомянутого выше врача-народовольца Ивана Буткова. Бутков к этому времени остепенился, дослужился до коллежского асессора, входил в губернский статкомитет, следил за санитарным благополучием города и даже стал почетным блюстителем женского приходского училища на Екатерининской улице в доме Усейнова.[307] Все астраханские чиновники его отлично знали, что для Книпович было крайне полезно.

«С этого периода и начинается фактическая работа подполья, – описывалось в советской литературе. – В завтраки и обеды тов. Мельников прочитывал вслух несколько газет, где искусно между строк прибавлялось другое. Стал объяснять разницу между трудом и капиталом, по возможности в легальной форме. И вот этим-то он и привлек порядочную группу лиц из разных цехов. Тут были плотники, конопатчики, котельщики, слесари, судовая команда и чернорабочие… Однако такая работа долго продолжаться не могла. Заведующий ремонтом, замечая, что среди рабочих ведется политическая работа, стал под тем или иным предлогом отсылать в город Мельникова, лишая его этим возможности использовать свободную минутку для бесед с рабочими, а вскоре после этого появился возле доков и полицейский пост».[308]

Мельников очень тосковал по родной Украине, понимая, что туда больше не вернется. 31 августа 1899 года он умер от туберкулеза, приобретенного в тюрьме. Похороны превратились в небольшую акцию. Провожавшие пели «Вы жертвую пали в борьбе роковой», «Замучен тяжелой неволей» и другие. Как атеист Мельников был похоронен за кладбищенской оградой, но потом кладбище расширилось, и можно прийти на могилу, где после революции был установлен каменный памятник.[309]

Деятельная Книпович озаботилась помощью вдове и детям Мельникова и быстро перехватила дело марксистского обучения рабочей молодежи, опираясь на рабочих, сагитированных Мельниковым.

Этап рабочих кружков

Уже в 1900 году в Астрахани действует четыре рабочих кружка. Вскоре их число возрастает до 12-ти, а охват достигает 70 человек. Пропаганда начинается на Эллинге и Болде, распространяясь в течение года на Форпост, Селены, Заячий остров, Криуши, Царев, на сапожников и ювелиров, а на также 308-й царевский батальон.

Фото 32. Марксистский рабочий кружок начала XX века. Картина.

Кружки возглавляют несколько молодых людей: токарь Павел Беликов (1885) и его брат Матвей, техник Михаил Буковский (1885, среди бондарей Форпоста) и сапожник Алексей Костин (среди жестянщиков).

В 1902 году удается добыть типографский шрифт. Помогли сотрудники «Астраханского листка». Они выписали оборудование для газеты, а когда оно поступило, передали квитанцию о получении Книпович. Книпович пошла за посылкой, понятно, не сама, но таким образом группа РСДРП приобрела десять пудов шрифта (160 кг) и два вала прокатки.[310]

Организатором типографии стал токарь Павел Беликов, погруженный в социал-демократический мир Ювеналием Мельниковым. Беликов был из многодетной семьи, одним из шести братьев, сестер, впрочем, не было. Братья работали кузнецами и приказчиками, сам Павел рано женился, но своим домом обзавестись не мог и жил на Конной площади у матери. Мама его явно поддерживала. Именно здесь и проходили собрания членов партии.

Еще один молодой активист, Алексей Костин, был из семьи старообрядцев. В жандармском деле сказано: «Он глубоко ненавидит высшие классы. Человек довольно развитой и начитанный в социал-демократической литературе, поэтому пользуется влиянием в рабочей среде».[311]

Через реальное училище удалось эсдекам удалось проникнуть в казачью среду. Один из реалистов – Александр Мордвинцев – был сыном казака, который познакомил с марксистскими взглядами еще одного казака – Мину Аристова, впоследствии сыгравшего выдающуюся роль в становлении власти Советов в Астраханском крае. Вдвоем они создали «Военную секцию РСДРП». Конечно, никакой военной секцией она не являлась, но вела агитацию среди гарнизона и станичников. Агитация не прошла мимо внимания начальства и оба молодых человека были ненадолго арестованы.

«В 1903 году, – вспоминал Николай Мосин, – я работал на заводе Красавина в Астрахани, и встретился с двумя товарищами, работавшими на этом же заводе. Это слесарь Николаев и слесарь Миша. Как впоследствии я выяснил, оба товарища были политическими ссыльными. С ними близко я познакомился, и они меня познакомила с первыми понятиями о политике. Обеденные перерывы использовались на беседы по политическим и экономическим вопросам среди группы рабочих. От этих бесед мы, группа рабочих, перешли к кружковым занятиям. Этому способствовало то обстоятельство что завод перешел на работу в две смены, и тов. Николаев совместно с нами перешел в ночную смену, когда можно было проводить кружковые занятия без особого риска. Кружок образовался из пяти рабочих и тов. Николаев читал нам политическую (но не скажу чью) экономику».[312]

В ноябре 1904 года на заводе прошли сокращения и кружок распался, однако Мосин к этому времени был уже не только слушателем, но и агитатором. Он раскладывал листовки по мастерским и с удовольствием затем слушал, как другие рабочие передают их содержание.

Еще один кружок возник на пивном заводе Вейнера. Его вел 17-летний Иван Иванов, которому предстоит сыграть заметную роль спустя полтора десятилетия в становлении Советской власти в Астрахани. Иванов проводил собрания у кирпичной стены пивного склада в саду «Богемия».[313] Для конспирации он одевал косоворотку, сапоги и мазал руки углем. На встречи приходило до двадцати человек и на заводе была сформирована социал-демократическая ячейка. Иванов проявил себя как отличный организатор и пользуясь контактами между людьми в течение нескольких месяцев расширил агитационную сеть на большинство предприятий южной части города. Только он, Иванов, распространял по 200–300 экземпляров каждого выпуска листовок. Значительную часть его аудитории составляли татары.

Организация и координация работы кружков велась группой ссыльных социал-демократов, в числе которых надо указать уже упомянутую Книпович, Вржосек, Гальперина и Дубровинского. Книпович выполняла ключевую роль. Она еще по Санкт-Петербургу знала Ленина и Крупскую. Ленин стремился из разрозненных групп создать российскую социал-демократическую партию, начав выпуск знаменитой «Искры» – первой общероссийской левой газеты. Книпович распространяла «Искру» в Астрахани и даже сумела организовать в 1901 году еще одну подпольную типографию. Типография размещалась в доме Андрея Хрусталева в Николаевской слободе на севере губернии.[314] Именно там было отпечатано «Кредо» экономистов и ленинский ответ на эту работу, а статьи и выдержки из «Искры».[315]

Книпович достаточно активно передвигалась не только по губернии, но и за ее пределами. Она ездила в Баку к местным эсдекам, в Самару и даже в Уфу, где встречалась с Крупской. Полиция об этих поездках не знала. Один из ссыльных – Сергей Вржосек – служил юристом в пароходной компании «Восточное общество» и мог организовать для Книпович директорскую каюту. Официально каюта запрашивалась на жену Вржосека, которая просто брала дорогу компаньонку, то есть Книпович.

На квартире у Книпович (дом Буткова, Криуши) проходят встречи ленинцев, а одной из точек, в которую приходит «Искра», становится Петровский музей.[316] «Помню как у Книпович собирались рабочие, читали только что вышедшую книгу Ленина «Развитие капитализма в России» и спорили о судьбах деревни», – вспоминала Катанская, одна из ссыльных.[317]

В 1902 году Книпович покинула Астрахань. Вместо себя она рекомендовала в качестве агента «Искры» Дубровинского. «Это очень смелый и энергичный человек», – писала Книпович о нем Крупской.[318]

Иосиф Дубровинский (1877) включился в социалистические группы еще будучи учеником реального училища. В 20 лет он переезжает в Москву, вступает здесь в знаменитый «Рабочий союз», подвергается аресту, и после года тюремного заключения в июне 1902 года прибывает в Астрахань. Книпович и раньше слышала о нем много хорошего, и не была разочарована.

«Дубровинский согласен ехать куда потребуется, – пишет Книпович Крупской, – Натура, по-моему, именно боевая, но вдумчивость вообще очень присуща ему. Здесь он в последнее время поставил очень хорошо дело организации рабочих кружков – вообще очень дельный и надежный, и будет отныне посылать отсюда корреспонденцию».[319]

В советской литературе число астраханских социал-демократов по состоянию на 1903 год оценивалось в 80-100 человек, но эту цифру надо считать весьма условной. Работа шла в подполье, без формальных членских корочек и скорее надо говорить о числе вовлеченных в системную агитацию.

Положение рабочего класса

Развитого производства в губернии не было. К 1906 году весь промышленный рабочий класс Астрахани насчитывал 4200 человек, занятых на 125 фабриках и заводах. Половина из них работала в транспортной и логистической фирме «Кавказ и Меркурий» (1310 человек) и на механических лесопильных заводах (1236 человек). Остальные предприятия были микроскопическими. Скажем, в городе было 14 жестяных мастерских, в которых работало в общей сложности 50–60 человек.

Большинство наемных работников трудились сдельщиками, не имея твердой занятости. По оценкам администрации, в городе насчитывалось 474 плотника, 517 конопатчиков, 2600 таскалей (грузчиков), а всего около 12000 мастеровых и рабочих. [320]

Абсолютное большинство ловцов, работавших на Каспии, были иногородними. Их присутствие сильно влияло на рынок. Летом торговля и сфера услуг в Астрахани оживала, но зато на зиму закрывались даже некоторые пекарни: так глубоко отражалось на деловой активности трудовая миграция.[321] Число сезонных рабочих, в первую очередь ловцов, достигало ста тысяч человек. Для понимания, население Астрахани к началу мировой войны достигло 150 тысяч постоянных жителей.

Рабочий день превышал половину суток. В 1905 году комиссия городской Управы по нормировке рабочего времени считала обычный торговый день в 12 часов зимой и 13 часов летом. Формально в него включался обеденный перерыв, но работнику запрещалось покидать рабочее место, так что фактически ни о каком перерыве речи не шло.[322]

В июле 1907 года, то есть уже после Октябрьского манифеста и некоторой либерализации, от сдельщиков в Астрахани требовали работать по 16–20 часов! Ссылались при этом предприниматели, как и сегодня, на интересы самих работников: «депутат Егоров заявил, что он сам вышел из рабочей среды и стоит за свободу труда, и если сдельный рабочий хочет работать больше, то никто ему в том препятствовать не может».[323]

В том же 1907 году союз приказчиков отмечал: «служащие рыбных лавок работают нередко до утра без передышки, поэтому нужно установить 8-часовой рабочий день вместо 14-часового, как мы работаем в обыкновенное время».[324]

Понятно, что суббота была рабочим днем, рабочими были и многие дни религиозных праздников.

Ни о каком рабочем представительстве не было и речи. Правда, в 1903 году под давлением выступлений рабочих промышленных центров царем был принят закон о «рабочих старостах». Никто кроме них не мог собирать собрания в цехах, а любая независимая сходка могли привлечь казаков с ногайками. Старост назначали хозяева. Губернатор вправе был в любое время и без объяснения причин отстранить любого старосту. Собрание рабочих без присутствия хозяина было незаконным, при этом сами рабочие были разбиты по разрядам в зависимости от специализации и квалификации и не имели права присутствовать на собраниях другого разряда. В Астрахани старосты были назначены на заводе Нобель, в порту и на стеклозаводе Бегунова, то есть широко эта практика не пошла.

Все мы любуемся превосходными купеческими особняками и дворцами нефтепромышленников.

Обратимся к тому, как жили те, кто все это строил.

Начнем с городка рабочих, строивших железнодорожный мост через Болду. Речь идет про ноябрь: «Все бараки сооружены из теса, пола нет, свет проникает в окна в окно ¾ аршин[325] высотой и ½ аршина шириной, середина и концы барака погружены в полный мрак. Вечером горит одна электрическая лампочка. В стенах и потолках много просветов. На нарах, где спят рабочие, постлан барнаук. Грязь, паразиты, зловоние, вот комфорт во всех бараках».[326]

А вот описание условий жизни рабочих, добывавших на Вороньем бугре[327] глину для кирпичного завода Мельникова: «бараков тут четыре. Чтобы попасть в барак, нужно опуститься на восемь ступенек в землю. По обоим сторонам нары. Кое-где лежат циновки. Грязи более чем достаточно. Света совершенно нет, едва видно у двери заплывшее от грязи полуаршинное окно. В задней части казармы для света отворяется дверь. В каждом бараке по одной печи и те страшно дымят за отсутствием должной высоты труб. Столовой никакой не существует, обедают и пьют чай на нарах».[328]

Работники, имевшие контракт, получали в день 95 копеек. Те, кто работал посуточно – 70 копеек. Еще меньше получали дети, преимущественно татары, трудившиеся здесь же.

Зарплата не была стабильной. При первой удобной возможности предприниматели старались ее снизить. В одной из эсеровских листовок, датированной 1906 годом, описывается снижение зарплаты бондарей более чем вдвое: за полутарок с 22 до 10 копеек, за четвертушку с 18 до 7 копеек. Обращение работников к фабричному инспектору результатов не дало.[329]

Кратное снижение заработков представляло собой обычную практику. «Астраханские рабочие механического цеха предлагают свой труд за 50 копеек вместо двух рублей, но и за эту оплату им нет работы». Причем речь шла не только о безработных. В середине 1904 года на заводах Норен и Муравьева зарплаты упали втрое.[330]

Вовсю практиковалась работа за еду и вещи.

Вот как в другой эсеровской прокламации, обращенной к жестянщикам, описываются условия труда: «Работаете вы не менее 15–16 часов в сутки с самыми малыми промежутками, иногда и до 19–20 часов, когда есть сплошные заказы. За 4–5 лет ученичества вам попадает от 50 до 60 рублей, которые хозяева норовят вручить вам старыми стоптанными валенками и совершенно негодной одеждой». Зарплата подмастерьев составляла до 80 рублей в год, а мастеров, понятно, выше, но сказать, что люди жили сносно было нельзя.[331]

Во всех без исключения листовках того времени ставилось требование «вежливого обращения с рабочими». Хамство, мат и рукоприкладство со стороны правящего класса в отношении обычных людей еще были обыденной историей, но в рабочем классе развивалось чувство самоуважения.[332]

Охрана труда была делом условным. В кессонах при строительстве Болдинского железнодорожного моста погибли минимум пять человек.[333]

В листовке к булочникам говорилось об устройстве вентиляции и освещения, создании санитарной комиссии. В листовке к бондарям помимо требований к вентиляции и освещению рабочих помещений речь шла также об отоплении зимой и «строгом соблюдении правил по труду малолетних». Из текстов следовало, что в рабочих цехах было темно, душно и холодно, что вовсю использовался труд детей и людей вдобавок еще и избивали на работе.

Какими были цены? Снять жилье в месяц грузчику стоило рубль, казалось бы, немного. Но речь шла не про квартиру и даже не про угол в комнате, а про койку в землянке с самыми опасными для здоровья последствиями.[334] Квартира стоила уже семь рублей.

Имущий класс жил качественно иначе. Местная пресса приводила обыденный пример из духовной сферы: «-Батюшка очень любит мадеру. – А какую именно? – Дешевле восьми рублей не пьет». То есть пара бутылок португальского вина по своей стоимости ненамного уступала месячной зарплате рабочих.

Командировочные местного депутата Шмарина в Москву на съезд земства был оценены в 10 рублей в день. Без стоимости проезда, конечно же.[335]

Нравы были жестокими. Газетные полосы той поры преисполнены публикациями об убийствах, грабежах и истязаниях. Нападение с целью грабежа могло произойти в центре города посреди дня, что уж говорить об окраинах.

Насилие процветало на городских улицах, в селах и на производстве. В дельте постоянно вспыхивали кровавые стычки между ловцами и охранниками. Киргизы нападали на русских рыбаков, а русские крестьяне требовали передела калмыцкой земли. В Зеленге и Маково дошло дело до того, что семьи, приехавшие 80–90 лет назад потребовали от семей, приехавших 50–60 лет назад арендной платы за землю.

Год 1903-й. Жандармерия в борьбе с крамолой

30 марта 1903 года был назначен новый начальник Астраханского жандармского управления. Им стал полковник с длинным аристократическим именем Якоб Джемс Август Юлиус Георгиевич Эдлер фон Шейнман.

Фон Шейнману было 49 лет и жизнь его прошла обеспеченно, но бестолково. Уроженец Лифляндской губернии, дворянин и лютеранин, он был яркой иллюстрацией описанного Салтыковым-Щедриным административного типажа: «лучший русский – это немец». Он был верноподданным, исполнительным и не очень просвещенным. Шейнман многократно пытался поступать в высшие учебные заведения. Заканчивалось это всегда фиаско. В Инженерную Академию его не приняли, поскольку он не сдал экзамен. Из Академии Генштаба его отчислили через месяц «по болезни». Аналогичная история произошла и с Военно-юридической академией. Все это время фон Шейнман находился на военной службе, продвигаясь по выслуге по чинам, и осмотрительно не участвуя ни в одной военной кампании. Наконец, 34 лет от роду он перешел из армии в Жандармерию и здесь почувствовал себя в своей атмосфере.

Фон Шейнман служил в Ставрополе, Казани, женился на дочери титулярного советника Бергора и, наконец, получил назначение в Астрахань. Именно ему предстояло быть главным противником революционеров губернии. За это Шейнману хорошо платили. Его годовой оклад составил 4126 рублей, включая компенсации за прислугу, квартиру и столовую.[336] Оклад начальника полиции, для сравнения, был втрое меньше.

В поисках крамолы жандармерия преследовала людей за обычные разговоры. Одно из архивных дел Жандармского управления называется так: «О недозволенных речах в литературном кружке». История была показательна. В местном театре дали постановку про трагедию сельского священника, неожиданно узнавшего о смерти сына. Никаких намеков на то, что сына убили за революционную деятельность, пьеса не содержала. После того, как закрылся занавес, состоялся частный разговор двух лоялистов. Один из них рассказал, что молодежь нынче пошла не та, студенты выступают против царя и грабят дома богатых. Другой – что молодежь искренняя, имеет благородные намерения, но разные злые люди ее сбивают с пути. Дело, разумеется, было прекращено, но проведенные в рамках его допросы авторитет властей среди интеллигенции серьезно убавили.[337]

Фото 33. Обыск в профсоюзе в период реакции. Художник В. П. Лебедев. 1930-е гг.

Впрочем, совсем без дела жандармы не сидели. Маховик революционной пропаганды потихоньку раскачивался, отражая подчас вопросы, интересовавшие в первую очередь самих агитаторов. Накануне 1 мая 1903 года у стен Спасского монастыря была разбросана эсеровская листовка, обращенная к… астраханским армянам.

На это были причины. Царское правительство приняло закон об изъятии избытков земли у Армяно-Григорианской церкви. Объяснялось это необходимостью содержать армянские же приходские школы. Вполне секуляризационное мероприятие было встречено волной протеста в армянском обществе. На Кавказе прошли массовые митинги, перешедшие в вооруженное противостояние с полицией и войсками. На реакционном протесте постарались сыграть и социалисты-революционеры.

«В Елизаветполе, Баку и Карсе кавказские братья ваши ответили сильным и решительным отпором с оружием в руках. Неужели вы, астраханцы, останетесь спокойными зрителями своего ограбления и угнетения?», – спрашивали авторы прокламации.[338] Но астраханские армяне не вняли ей. Народ, конечно, повозмущался в церквях, однако дело дальше не пошло. Да и царское правительство вскоре пошло на попятную, фактически отказавшись от своего закона.

1 мая 1902 года прошло собрание рабочих в Болдинском лесу.[339] В 1903 году социал-демократы расширяют число кружков на предприятиях до 26-ти.[340] В мае 1903 года на предприятиях было распространено более 400 листовок.

Большевики и меньшевики

В мае 1903 года искровцы создали Астраханский комитет РСДРП. В него вошли Вржосек, его жена Рунина (та самая, что ездила вместе с Книпович на пароходе), Дубровинский, Авилов и Балуев. Комитет и в первую очередь Дубровинский поддерживал почтовую связь с социал-демократами Петербурга, Баку, Батуми, Харькова, Полтавы, Ростова, Саратова, Самары, Твери и Екатеринбурга. Более того, астраханский комитет не просто поддерживал переписку, а помогал ЦК в контактах с Закавказьем и преодолении ряда разногласий с другими организациями.

Из всех членов комитета РСДРП только Андрей Балуев (1874) был коренным астраханцем. Это был человек с отличным и многосторонним образованием. Он закончил семинарию, а затем в Мюнхенском политехникуме получил профессию химика. За границей Балуев проникся идеями социализма, познакомился с Союзом русских социал-демократов и по возвращению на родину был немедленно арестован. Проведя больше года в тюрьме, он был отпущен в Астрахань под надзор полиции. Здесь Балуев влился в группу РСДРП и, больше того, несколько раз выезжал в Баку и Тифлис для установления контактов с местными группами социал-демократов.[341]

В оппозиции к искровцам находилась «Волжская группа» присяжного поверенного Сережникова, стоматолога Голландского, журналиста Шендрикова и студента Редкозубова. История ее возникновения была такой.

В первую очередь надо упомянуть бундовца Гирша Голландского (1870). Уроженец Варшавы, он закончил школу стоматологов и получил профессию, позволившую твердо стоять на ногах. В 1892 году Голландский попал в поле зрения жандармерии. В ходе обыска были найдены запрещенные брошюры, и молодой доктор был на полгода заключен в Санкт-Петербургскую тюрьму. Дальше начались ссылки – в городок Режиц Витебской губернии, Самару. В 1898 году Голландский был арестован и после очередного тюремного заключения выслан под надзор в Астрахань.[342]

К рассматриваемым событиям Гирш Абрамович женился и у него уже были дети. «Он ведет пропаганду настолько осторожно, – было отмечено в жандармском деле, – что несмотря на постоянное подозрение по отношению к нему, ничего обнаружено не было».[343]

Поначалу Голландский сам хотел стать агентом «Искры». Он написал Ленину письмо, запросив себе роль корреспондента и представителя газеты. Осторожная Крупская запросила мнение Книпович, также отбывавшей ссылку в Астрахани. Книпович отправилась к Голландскому выяснить отношения, а заодно подлечить зубы.

Стоматолог поначалу встревожился, но после того, как понял, что перед ним сидит не провокатор, разговор пошел свободнее. Выяснилось, что Голландский вообще не социал-демократ, и принципиальной разницы между разными социалистическими партиями не видит.

«Но ведь Вы не сочувствуете программе «Искры», – сказала Книпович Голландскому. – Этого и не требуется, чтобы стать ее представителем. Я могу быть представителем многих групп», – ответил Голландский и ошибся.[344]

«Таинственный писатель есть, кажется, маленький агент Бунда, – отвечала Книпович в Лондон, – среди рабочих распространяет литературу социалистов-революционеров, уверяя их, что литература эта вовсе не хуже литературы социал-демократов, разница вся в заголовках».[345]

Впрочем, общение с Книпович повлияло на Голландского. Вскоре он вступил в РСДРП, относя себя, однако, к меньшевистскому крылу.

К Голландскому примыкали юрист Сережников и студент Редкозубов.

Виктор Сережников родился в обедневшей астраханской казачьей семье в 1873 году. Он произвел впечатление на станичников тягой к знаниям и за счет астраханского казачьего войска поступил вначале в гимназию, а когда окончил ее с золотой медалью – и в Петербургский университет, на юрфак. Заглядывая вперед, отметим, что после первой русской революции он эмигрировал, после второй был избран депутатом Московской городской думы, а после третьей перешел на работу в высшую школу. Сережников создавал Смоленский университет, заведовал кафедрой истмата в МГУ, был директором Ленинградского университета и Исторического музея. Он свободно владел латинским, греческим, французским и немецким языками, переводил Платона и Дидро, был арестован в 1938 году и умер через несколько лет в одном из сталинских лагерей.

Биография Николая Редкозубова не столь известна, но он также стал жертвой репрессий. После Октябрьской революции Редкозубов уехал в Хабаровск, где работал в одном из коммерческих трестов. Не позднее 1924 года он был приговорен к 10 годам тюремного заключения. Дальнейший его путь теряется.

Но пока до таких трагических страниц было далеко и в Астрахани шла решительная борьба за партию.

Искровка Рунина писала Крупской: «Вышеназванная компания ведет игру, не достойную не только революционеров, но просто порядочных людей. Они распространяют гнусные инсинуации против искристов и организации «Искры», но, когда надо – а это бывает очень часто, ибо и в обществе, и в массах, куда ни попадает, «Искра» пользуется и уважением, и симпатиями, – они прикрываются именем «Искры».[346]

Меньшевики пытались вырвать рабочих активистов из ленинского влияния. «Я помню, как Сережников пригласил меня к себе, – вспоминал Николай Мосин после революции, – стараясь совместно с Шендриковым уговорить меня, что я и все мои товарищи рабочие глубоко ошибаются, признавая правильной точку зрения Ленина, так как это поведет к более сильным репрессиям». Мосин не поддался. «Собравшись на квартире ссыльного рабочего Яна Янулевича на 2-й Бакалдинской улице, – продолжал он, – мы дали окончательный бой Шендрикову и Сережникову, а также вилявшему в то время между этими двумя организациями Редкозубову».[347]

Сапожников, Шендриков и Редкозубов были умеренными социал-демократами, стоявшими на меньшевистской платформе, и по ходу повествования они нам еще встретятся.

Поводом к разрыву стала финансовая история. Редкозубов потребовал передать ему деньги за распространение «Искры», сообщив, что действует от лица «уполномоченного представителя». Денег ему никто не дал, но после инцидента общение между группами практически прекратилось.

После второго съезда партии (август 1903) искровцы потребовали от меньшинства строгого выполнения решений съезда, на котором как раз победили ленинцы. Требование включало в себя «прекращение непроизводительной затраты сил и средств партии на расходы по агитации меньшинства», то есть по полную капитуляцию. Меньшинство потребовало включения Сережникова в состав комитета партии, что уж точно не соответствовало планам большевиков.

Контролируемый Лениным ЦК партии поддержал, разумеется, своих. В ответ на это Сережников и его товарищи создали ту самую «Волжскую группу». Побывавший в Астрахани представитель центральных партийных органов писал Крупской: «В Астрахани теперь комитет и группа. 1 – большинство. 2- меньшинство. Страшно свирепы одни на других».[348]

Листовочная волна и первые забастовки

В октябре 1903 года социал-демократы начали листовочную кампанию. Отдельные прокламации были выпущены к бондарям, пекарям, портным, столярам, приказчикам, армянам, а также к солдатам Царевского батальона, расквартированного в Астрахани. К служащим винного склада по городской почте была направлена брошюра РСДРП о пенсионной кассе с призывом свергать самодержавие.

О приказчиках надо сказать пару слов отдельно. В торговой Астрахани именно они были ударной силой социального движения. Зародившись как цеховое объединение еще в августе 1882 года, профсоюз приказчиков обладал разветвленной сетью активистов и имел опыт отстаивания общих интересов.[349] Проблемой союза, правда, было то, что он объединял как обычных продавцов, так и менеджеров среднего и высокого звена.[350]

Фото 34. Всеобщая стачка иваново-вознесенских рабочих 1905 г. Фрагмент диорамы. Ивановский государственный историко-краеведческий музей.

Агитация социал-демократов имели результат. Среди бондарей вспыхнула забастовка. Впервые работодатели столкнулись с требованием сокращения рабочего дня. Они удивились. На самом деле удивляться надо было тому, что требование не возникло раньше, так как рабочий день у сдельщиков длился по данным жандармерии (!) 16–18 часов. Бондари требовали ограничения времени работы 10-ю часами.[351]

Стачка длится месяц, агитацию за нее в коллективах вел Виктор Сережников. Лидер забастовщиков социал-демократ Михаил Буковский был арестован и брошен в тюрьму. Но губернскому правительству пришлось пойти на уступки и распространить на бондарные мастерские закон для фабрик и заводов. Рабочий день теперь сократился до 11 ½ часов.

Вдохновленные успехом, социал-демократы усилили листовочную кампанию. С ноября 1903 года по июль 1904 года было напечатано и распространено 20.000 листовок, имевших очевидный успех в коллективах.

Откуда было финансирование? Ответ на этот вопрос дает отчет о движении денежных средств Астраханской группы РСДРП за второе полугодие 1904 года. Из него следует, что приход составил 405 рублей, из которых 120 рублей дали членские взносы, а остальное – разовые сборы от предприятий, «Красного креста» и даже городового.[352] Давали деньги и представители имущего класса, еще не имевшие собственной организации в виде партии кадетов.

Год 1904-й. Первая волна арестов

В марте астраханские эсдеки рискнули провести массовое собрание, чтобы обсудить раскол партии. Основным докладчиком был иногородний гость, и обсуждение затянулось, причем ленинцы оказались в большинстве, но собраться на следующий день уже не довелось: в ночь на 9 марта полиция провела одновременные обыски в квартирах астраханских социал-демократов.

«Они врывались в квартиры по 10–15 человек, стаскивали с постели спящих, раздевали их донага и вообще издевались», – рассказывали потом социалисты.[353] Обыски были безрезультативны, но продемонстрировали социальный состав астраханской группы РСДРП. Среди ее членов были жестянщики, масленщики, токари.

Дело передается в Окружную судебную палату. Двадцать астраханских социал-демократов, из них половина – учащаяся молодежь – были осуждены и приговорены к тюремному заключению или высылке.[354]

Особенно сильно пострадало большевистское крыло. К этому времени в городе уже не было ни Книпович, ни Дубровинского, а астраханские активисты оказались в тюрьме и потом либо отошли от работы, как Аристов, либо уехали из города.

А в Астрахани лидером ленинской группы стал Пейсе-Давид Трилиссер. Он родился здесь, потом работал в Одессе и был выслан оттуда на родину по ст. 250 Уложения о наказаниях, то есть за «бунт против власти верховной». И в Одессе, и здесь Трилиссер вел листовочную кампанию. Вернувшись в Астрахань, он открыто возмущался бездеятельностью местных однопартийцев. «Ловко умеет маскировать свою нелегальную деятельность, так что при обысках у него никогда ничего не находят», – отмечалось в деле.[355] Но Трилиссер был довольно одинок.

Реальная инициатива в местной РСДРП перешла к меньшевикам: Голландскому, Сережникову, Редкозубову и их единомышленникам.

Заметным молодым интеллектуалом в группе стал Роман Аствацатуров (1876). Уроженец Кизляра, армянин, он рано переехал с родителями в Астрахань, окончил курсы гимназии, а затем поступил учиться на юриста в МГУ. Спустя два года Аствацатуров был исключен из университета за революционную деятельность, переехал в Казань, где участвовал в работе группы РСДРП и был подвергнут краткосрочному аресту. Аствацатуров вернулся в Астрахань, стал зарабатывать репетиторством, преподавал в армянском женском училище, женился на сверстнице и к описываемым событиям уже воспитывал троих детей. Его избранница Елена была дочерью известного астраханского купца Никиты Фабрикантова, которому молодой революционер приходился, соответственно, зятем.[356]

К организации примкнул Аршак Маркерьянц (1880), сосланный в Астрахань из Тифлиса. В Грузии он арестовывался за распространение нелегальной литературы. Причем Маркерьянц был не просто распространителем, а связным. Именно через него шла переписка с центром. Теперь он применял обретенные навыки и опыт по новому месту жительства.

Упомянем и Георгия Султанова (1876). После окончания Астраханского реального училища он поступил в 1899 году в Женевский университет на юриста. Через три года Султанову пришлось оставить учебу из-за недостатка средств, но он успел не только проникнуться духом кальвинистских кантонов Швейцарии, но также посетить Париж, Берлин и Вену, набраться там ярких культурных и политических впечатлений и стремился реализовать европейские свободы на Родине. Он нашел работу делопроизводителя в городской Управе. Семьей Георгий обременен не был.[357]

Судя по последовавшим событиям, ни о каких особых конфликтах в местной группе РСДРП между меньшевиками и большевиками говорить не приходится. С отбытием из города иногородних ссыльных интеллектуалов, повестка сжалась до масштабов местной профсоюзной и агитационной работы, и работа велась совместно.

Группа была интернациональная, но с ярко выраженным армянским присутствием.

Листовки РСДРП и ПСР

Весной 1904 года в городе прокатилась полустихийная забастовка возмущенных условиями труда рабочих. Как отмечалось в деле Жандармского управления, «хозяева ловко парировали, побудив рабочих прекратить ее обещаниями удовлетворить по возможности все требования. Между тем они тянули переговоры до открытия навигации, когда забастовка уже не могла возобновиться и в сущности ничего рабочим не дали».[358]

Меньшевики распространяли прокламации. Они резонно объясняли уступки правительства борьбой рабочего класса. Чиновники в ответ пытались отрицать очевидное для всех: «ложно заявляется о том, будто бы упорная борьба рабочих за сокращение рабочего дня заставила правительство пойти на уступки и 2 июня 1897 года издать закон об 11.5 часовом рабочем дне».[359]

Издаваемые небольшими тиражами, листовки РСДРП отличались отличным типографским качеством и многообразием адресатов. Это были обращения к портным, бондарям, булочникам и хлебопекам. А ведь листовку надо было не только напечатать, но и донести до читателя. То есть, у социал-демократов были сторонники среди самых разных групп рабочего класса.

Основным требованием стало введение 12-часового (!) рабочего дня с перерывами на завтрак и обед (то есть фактически 10-часового рабочего дня). У пекарей, учитывая ночные смены, рабочий день, очевидно, длился меньше, и поэтому по ним требование было чуть другим – восемь часов в день.

Другими требованиями были:

– повышения расценок на 50 %;

– отмена сверхурочных;

– установление сокращенного рабочего времени в предпраздничные дни (до 14.00);

– выходные субботы;

– своевременная выплата зарплаты.

В прокламациях с пониманием отражалась специфика отраслей. Так, в листовке к булочникам говорилось о выдаче квартирных и харчевых денег, в листовке к портным – о введении расчетных книжек и повышении расценок за пошив пиджака с 4 до 6 рублей, а также о создании третейского суда между рабочими и хозяевами.[360]

Отдельная листовка была посвящена ситуации на соледобывающих предприятиях Баскунчака, где условия работы были жуткими: в совершенно безводной пустыне, по колено в соленой рапе, разъедавшей кожу.

Из социальных вопросов делались логичные политические выводы. «За спиной ваших хозяев стоит огромная сила правительства. С 1895 года, когда Николай Второй в первый раз послал свое царское спасибо убийцам ярославских рабочих, он все чаще и чаще вмешивается между рабочими и капиталистами, высказывая свое благодарное одобрение самым лютым, самым бесчеловечным и бессовестным палачам рабочего класса».[361]

Социал-демократы призывали не просто поднять зарплату, а открыть дорогу в новый мир, где больше не будет «ни хозяев, ни рабочих, ни дармоедов, ни голодных, а все будут одинаково трудиться и пользоваться продуктами своего совместного труда».[362]

У эсеров с техническим оснащением было похуже. Они использовали гектограф. В отличие от эсдеков они шли в деревню. Их листовки проникали в Пришиб, Караванное и Царев. Ориентируясь на армянскую общину, эсеры писали о проблемах на Кавказе.

Помимо собственной продукции, обе социалистические партии вовсю распространяли листовки, приходящие из центра: про пенсионные кассы, расстрелы рабочих и крестьянских демонстраций, самодержавие. Один из тестов социал-демократов стоит процитировать: «у нас умеренному рабочему и вовсе делать нечего, потому что даже устройство рабочих союзов и стачек на фабриках у нас считается грехом против Бога, преступлением против царя и чем-то вроде кражи у хозяина».[363]

Жизнь подтверждала этот вывод. Попытка соледобытчиков Баскунчака создать профсоюз привела к истеричной реакции полиции и работодателя: прошли обыски и аресты. «Подобно ворам, ночью врывались в наши убогие хаты и перерывали все вверх дном», – писали рабочие.[364]

Арест Непряхина

Но повестка дня уже стала намного шире. Началась русско-японская война, и Россия начала терпеть довольно унизительные поражения на суше и на море. РСДРП откликнулась на события серией антивоенных прокламаций.

За распространителями листовок охотилась полиция. В первом часу ночи 25 июля 1904 года скучавший полицейский, дежуривший на Косе недалеко от Биржи, увидел на булыжной мостовой несколько листов бумаги. Он подошел, поднял их и с изумлением прочитал слово «Ко всем рабочим Астрахани!». Дальше было текст про позорную войну и призыв строить справедливое социалистическое общество. Городовой вспомнил, что буквально несколькими минутами ранее мимо него прошло три человека, в шерстяных (как тогда говорили «касторовых») костюмах, один из которых был к тому же в соломенной шляпе и с тростью. Городовой побежал за подмогой к коллегам. Общими усилиями они догнали незнакомцев у Крымской башни Кремля, где те, увидев погоню, попробовали разбежаться в разные стороны, но были схвачены.

Задержанными оказались Семен Бабаев (1884), Иван Авсанджанов (1881) и совсем молодой Михаил Непряхин (1887). Все они сказали, что знать не знают друг друга, а Бабаев заметил, что не совсем пристойно спрашивать у молодого мужчины, от кого он возвращается в столь позднее время. Непряхин так отвечать не мог, и рассказал, что просто сидел до полуночи на берегу великой русской реки и созерцал ее. Объяснения не сработали, потому что Аасанджанов уже проходил ранее по делу о распространении листовок РСДРП в Тифлисе.

Михаил Непряхин заслуживает отдельного внимания. Уроженец Балашово, этот человек дожил до 1980 года и в старости был постоянным участником торжественных мероприятий КПСС. Михаил был сыном приказчика, с отличием закончил реальное училище, и в 1902 году поехал поступать в Одесское мореходное училище. Из-за болезни сердца его не взяли, и Непряхину пришлось возвращаться в Астрахань, чтобы по примеру отца работать конторщиком. Отец зарабатывал вполне достойные 65 рублей в месяц, но одного кормильца в семье было мало. В архивах сохранились протоколы допросов родителей и всех близких родственников Непряхина. «Разговаривает очень мало, читает много, жизнь ведет правильную», – рассказал жандармам отец. «Не пьет и не курит, по характеру веселый, хотя разговаривает мало», – подтверждала мама.[365]

У жандармов на этот счет было свое мнение, тем более что застенчивость Михаил Егорович вскоре преодолел и стал одним из самых энергичных агитаторов РСДРП, обходивших предприятие за предприятием и поднимавшим людей на забастовки. «Очень самолюбив, болезненно раздражителен, энергичный и страстный пропагандист социализма», – отмечали жандармы.[366] При очередном обыске у Непряхина изъяли письмо в «Искру» с просьбой присылать газету в Астрахань, а также небольшой листок, обозначенный словом «Цели». «Автор считает необходимым изучить основательно явления общественной жизни, ставя себе примером Юлия Цезаря, Наполеона и в заключении говорит – «ведь только год, и по результатам 19–20 летним диктатором».

До 1917 года Непряхин примыкал к меньшевикам, после революции стал одним из организаторов системы продовольственного снабжения Астрахани. Хотя потом он не избежал сталинских репрессий, хорошее образование позволило ему трудиться на угольных шахтах Воркуты инженером, и после освобождения Непряхин был постоянным гостем различных конференций как старый большевик.

Вернемся в 1904 год. Итак, Михаила Непряхина поставили под гласный надзор. Бабаев и Авсанджанов провели в тюрьме два месяца и были освобождены тоже под гласный надзор в конце августа.

Пристань Мазут

Тем временем на пристани «Мазут» произошел несчастный случай. Паровым цилиндром был задавлен рабочий.

На пристани работал социал-демократический активист Николай Емельянович Шпилев (1871). В Жандармерии его особенно не любили. «Человек он довольно ограниченный, – с раздражением отмечалось в деле, – но благодаря тому, что постоянно бывает в кругу социал-демократической интеллигенции, навострился произносить речи на такие темы, которые производят впечатление на местных рабочих, поэтому влияние его в этой среде велико».[367]

Уроженец Арзамаса, Шпилев уже много лет жил в Астрахани и будучи высококвалифицированным рабочим даже имел свой дом на 1-й Ильинской улице.[368] Часть дома он с женой сдавал квартирантам. Было у него четверо детей. Николай Емельянович одним из первых проникся социалистическими взглядами, хотя при расколе партии предпочел умеренное крыло. «По убеждением я социал-демократ меньшевистской фракции», – рассказывал он как-то потом при очередной допросе жандармам.[369] 1903 год Шпилев провел в Баку и распространял социал-демократические листовки, был арестован, провел три месяца в тюрьме и затем выслан в Астрахань. Здесь неутомимый Шпилев создал кружок рабочих пристани «Мазут». И вот на пристани погиб рабочий. Шпилев предложил бросить работу и всем пойти на похороны. Сомневавшихся пригрозили побить. В пользу семьи погибшего была организована подписка, а на могиле установлен венок с надписью «Суровой жертве непосильного труда».

Вскоре Шпилев был уволен и устроился в ремонтную мастерскую Машкова на Болде. Здесь создал целую социал-демократическую ячейку из пяти человек. Одним из ее членов стал упомянутый ранее Николай Мосин. В январе 1905 года эта ячейка была тоже ликвидирована. В итоге Мосин устроился на пристани «Мазут», где с удивлением обнаружил группу социал-демократических рабочих, созданную при поддержке еще одного яркого социалиста – Трилиссера. Социалистические структуры развились в сеть, охватывавшую уже десятки предприятий.

Новый год – с портретом Маркса

Новый год эсдеки встретили массовыми собраниями. Павел Беликов уговорил своих родителей предоставить для встречи флигель дома на Конной площади, куда в общей сложности собралось свыше 70 человек. Помещение было разукрашено революционными лозунгами, красными флагами и портретом Маркса. Организовал сходку Алексей Костин. В три часа ночи все разошлись, захватив с собой атрибутику. Это было правильное решение, поскольку в четыре часа ночи в дом пришла полиция. Однако, предъявить что-либо семье Беликова она не смогла.

Еще одно крупное собрание прошло в доме Хатаева. Выступали Сергей Вржосек и Виктор Сережников, в решительных выражениях охарактеризовавшие положение в стране и цели борьбы. Было и несколько сходок поменьше.

Вскоре Павел Беликов был арестован и выслан потом под особый надзор в маленький городок Царев. В Цареве ему не понравилось. Он скрылся от полиции и перешел на нелегальную партийную работу в Казани, где также создал подпольную типографию. Здесь он вновь был арестован и сослан в Орел. В Астрахань он ненадолго вернулся в декабре 1906 года, чтобы вступить в профсоюз механиков и быть задержанным по мелкому делу участия в собрании союза безработных. К этому времени у Беликова было уже трое детей, приходилось содержать семью и от активной работы он вскоре отошел. После победы большевистской революции он не то вышел из партии, не то был из нее исключен, преподавал механику в педагогическом училище и был расстрелян в 1940 году за «антисоветскую агитацию».[370]

Революционное студенчество

Крупную группу социал-демократов представляли учащиеся. Все они зарабатывали уроками, то есть были достаточно сформировавшимися личностями. Каждый имел библиотеку социальной и политической литературы.

Целая ячейка РСДРП возникла в гимназии. Среди ее членов следует упомянуть Владимира Сарабьянова, Мину Аристова, братьев Христофоровых, Александра Поспелова. Они обменивались между собой весьма серьезной литературой, включая «Искру» и работы Энгельса.

Владимира Сарабьянова в материалах Жандармского управления характеризовали так: "Сарабьянов увлекающийся юноша, поступивший в Университет и ринувшийся в водоворот политической агитации. Сын потомственного гражданина, Владимир рано потерял отца и воспитывался матерью, Ириной Евграфовной. В 1904 году он блестяще окончил Астраханскую гимназию, после чего поступил в Казанский университет.

Фото 35. Российские гимназисты начала XX века. Фотография

Благодаря дару слова Сарабьянов имеет успех. Из него может выйти полезный мирный парламентский деятель".[371] Парламентским деятелем Сарабьянов не стал, хотя летом 1917 года был избран депутатом Думы г. Астрахани по социалистическому списку. В списке он занимал достойное 9-е место, потому что к этому времени возглавлял астраханские профсоюзы. После победы большевиков и левых эсеров Сарабьянов устроился на работу в городской Совет народного хозяйства, а чуть позже переехал в Москву и вступил в РКП(б). Здесь он погрузился в науку, работал в «Правде», стал профессором, преподавал в ведущих институтах и в 1952 году был похоронен на Новодевичьем кладбище. Его внук является известным московским искусствоведом.

Филадельф Иванович Кругликов (1884) закончил астраханскую гимназию, затем учился на инженера в Германии (Дармштадт) и проводил сравнительный анализ положения рабочего класса в России и странах Европы. Он перечитывал книги «Рабочие союзы Англии», «Государство: прошлое и настоящее», «История рабочего движения в Англии», «Социал-демократические профсоюзы в Германии», «Государство: прошлое и настоящее». Именно Кругликов стал хранителем красного флага местного отделения РСДРП и во время октябрьских событий 1905 года с гордостью нес его по центральным улицам Астрахани. Как человек с техническими знаниями, он вызвался отвечать за вооружение рабочей дружины. Необычное для Астрахани имя «Филадельф» молодой человек получил в честь деда по материнский линии. Поскольку мама его носила имя «Олимпиада», то есть речь о семейной традиции. Традиция препятствовала конспирации, и Кругликов попросил товарищей называть его «Василием».

В материалах Жандармского управления Кругликов характеризовался как «человек очень ловкий и хитрый». «Из него, – написано дальше в досье, – может выработаться серьезный подпольный политический деятель. Но, кажется, в нем не достает увлечения идеей социализма, а привлекает его к делу конспиративная обстановка, риск и тому подобные вообще ощущения».[372] Надо отдать должное проницательности офицеров политического сыска. Если в первой русской революции Кругликов будет одним из наиболее ярких героев, то после падения самодержавия в 1917 году он окажется на стороне белых, и закончит плохо. Он переедет в Москву, будет работать по специальности в Машиностроительном тресте и будет расстрелян в августе 1930 года по обвинению в подготовке теракта.

В описываемый период Кругликов проходил практику на заводе Норен и жил отдельно от родителей, которые не разделяли его взглядов. Он снимал квартиру на Больших Исадах в доме Малатова.

Сбором средств на революцию и оружие среди реалистов занимался Лев Попов. Он учился в Казани, дважды привлекался там полицией, был вынужден переехать в Астрахань, где переключился на профсоюзную работу. Именно Попов создал первый профсоюзный комитет, состоявший из двух секций – сапожников и механиков. Оратором он не был, мешал дефект речи, но числился в жандармском деле как «искусный и опытный организатор».

Тяжелый труд жандармерии

Жандармерия взяла под подозрение почти весь город. В списки политически неблагонадежных в 1904 году вошло 1020 человек.[373]

В 1905 году их было 1195. В 1906 году – уже 1828. В 1907 году жандармы включили в свои реестры уже 4247 человек и стремительно шли к тому, чтобы записать в подозреваемых всю взрослую часть населения города.[374] Помимо того, губерния стала местом самой масштабной ссылки. В 1908 году только в маленьком Черном Яру насчитывалось триста ссыльных.[375]

«Я занимаюсь ежедневно с 7–8 утра до 4 часов пополудни, и затем с восьми часов вечера до полуночи или первого часа ночи, – жаловался столичному руководству начальник Жандармского управления, – Астраханской губернии требуется больший состав офицеров управления».[376]

Революционный 1905 год. Начало массовых забастовок

Январь 1905 года потряс страну. Расстрел в центре столицы демонстрации, шедшей с иконами и портретами царя за справедливости, перевернул представление в обществе о правде. «Вы не станете на работу, покуда не добьетесь свободы- обращался в послании к соотечественникам тогда еще честный Гапон, – Пищу, чтобы накормить себя, своих жен и детей, оружие разрешаю вам брать, где и как сможете. Бомбы, динамит, все разрешаю. Не грабьте только частное жилье и лавки, где нет ни еды, ни оружия, не грабьте бедняков и избегайте насилия над невинными. Стройте баррикады. Громите царские дворцы и палаты, уничтожайте ненавидимую народом полицию. Боритесь, пока не будет созвано Учредительное собрание на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права».[377]

Обращение Гапона пользовалось массовым спросом и только в Астрахани разошлось тремя тиражами.

РСДРП решила перейти к забастовочной борьбе и 14 февраля 1905 года начала стачку на пристани Мазут и в мастерских Машкова, где ранее трудился Шпилев и где под его руководством были созданы социал-демократические группы.[378] Коллектив «Мазута» не был един и вся стачка длилась 15 минут, после чего ее лидеры были арестованы казаками. Среди них оказались состоящий под надзором полиции Пейсе Трилиссер и работавший на пристани Николай Мосин, чьим именем была позднее названа одна из городских улиц.

Полиция отреагировала массовыми обысками, прошедшими опять ночью. Городских блюстителей порядка не хватило, поэтому были привлечены городовые из Енотаевска и Красного яра.

Зато к забастовке присоединилось более двухсот бондарей на Эллинге, Болде и Заячьем острове. Рабочие переписали требования, изложенные в листовках, и направили их к властям. На третий день встревожилась администрация губернии. Вице-губернатор съездил в мастерские, встретился там с рабочими, вызвал к себе работодателей и принудил их к сокращению рабочего дня на полчаса.

Заодно решили забастовать типографские работники. Они отмечали что-то накануне, поэтому будучи в приподнятом настроении вдохновились примером и прекратили работу без выдвижения каких-либо требований. Возникло предложение для оформления требований провести общее собрание. По совету властей владельцы типографий предоставили на следующий день работникам зал, куда пришло более 350 человек. По итогам сложного для руководства дня работодатели были вынуждены на 5 % поднять зарплату и сократить рабочий день до 9 часов, а также ввести двойную оплату сверхурочных. Положение у предпринимателей-газетчиков было непростым: они хотели собственных свобод, оппонировали полицейскому надзору, поэтому не могли просто так легко игнорировать требования своих работников.[379]

Волна забастовок продолжалась. 22 февраля встали булочники, занятые на крупных предприятиях. Пекари требовали проверки предприятий фабричной инспекцией, отмены сверхурочных и введения оплачиваемых больничных листов. Стачка не была поддержана работниками мелких компаний и вскоре прекратилась без особых успехов.

26 февраля остановился городской трамвай. Здесь вели агитацию эсеры. Работники только что открытой бельгийской компании поставили вопрос о повышении зарплаты и сокращении рабочего дня. На следующий день при посредничестве администрации губернии прошли переговоры и конфликт был улажен.

7 марта опять бастовали бондари. Стачка охватила около трехсот человек.

Помолвка под Марсельезу

Поддержкой забастовок социал-демократы не ограничились. Вечером 26 февраля в трактире Обухова, что располагался на первом этаже Мочаловской гостиницы на Татар-базаре,[380] собралось до трехсот человек (!), до четырех часов утра обсуждавших политику. Зал был арендован под предлогом обручения одного молодого человека. Присутствовали главным образом рабочие. «Четверо неизвестных – три армянина и один еврей – разъясняли собравшимся, что для улучшения быта рабочих необходимо собираться и сообща заявлять, кому следует, свои требования; не расходиться по требованию полиции и казаков, хотя бы пришлось рисковать собственной жизнью; стараться вообще оказывать сопротивление властям и добиваться свержения в России самодержавия и восстановления республики, подобной французской».[381] Поскольку дело проходило в трактире, не обошлось без песен. Хором пели «Отречемся от старого мира» и не только.

«Не Манчжурия нам нужна…»

Агитация велась и среди военных. Николай Шпилев собирал на квартирах группы по семь-восемь человек. «Шпилев после угощения солдат водкой и чаем читал им вслух брошюру «Из жизни солдата», издание Лиги Русской революционной социал-демократии, Женева», – отмечали жандармы.[382]

Еще одна прокламация была обращена к казакам. «Вас превратили из защитников Родины в цепных собак на службе самодержавия. Неужели вы хотите, чтобы народ считал вас своими врагами?», – спрашивали авторы.

Листовки раскидывались по улицам, рядом с церквями, засовывались в заборы домов.

Расширение влияния эсдеков подкреплялось ростом денежных сборов. Объем месячных пожертвований партии вырос в десять раз.[383] Отдельную помощь в пользу арестованных оказал «Красный крест». В пользу узников, среди которых оказались Трилиссер и Шпилев, были собраны 222 рубля и даже проведена лотерея.[384]

Социал-демократы начали выпуск газеты «Рабочий листок». В основном в ней размещались общероссийские воззвания, но были и астраханские заметки. Так, в 1-м номере описывался труд в иконостасной мастерской. Рабочий день там длился 10 ½ часов, притом, что губернатор установил предельное время труда на полчаса меньше. «Брань, топанье и окрики: молчать! – обычные приемы обращения с рабочими», – отмечали авторы. К этому всему добавлялась задержка зарплаты и полная поддержка хозяев властями: фабричный инспектор уперто никаких нарушений не замечал.[385]

В марте 1905 года листовки были распространены на пристани завода Нобель. Их раздавал 39-летний Павел Кулагин, член профсоюза плотников, «до фанатизма уверовавший в социализм», как отмечалось в деле.

Внутри социал-демократов обозначилась какая-то особая группа. По случаю 1 мая 1905 года «Астраханской ассоциацией РСДРП» было выпущено «Открытое письмо к царю». Напечатано оно было на плохом гектографе и отличалось комплиментарностью к высшей власти. В письме содержались требования отменить выкупные платежи крестьян, увеличить наделы, прекратить войну с Японией и обустроить школы и библиотеки. «Таковы наши требования, – сообщали авторы, – Тебе, Государь, необходимо их выслушать, если ты хочешь знать о нашей жизни правду и облегчить ее».[386]

Никогда ранее, ни потом ничего подобного астраханские социал-демократы не выпускали. Судя по тексту, авторство принадлежало какой-то автономной группе, близкой по мировоззрению к умеренным эсерам.

На полном контрасте хорошим типографским шрифтом была выпущена листовка «Ко всем астраханским рабочим о добром царе и господах вообще». Она была подписана «Астраханским комитетом РСДРП». «Наши земства и думы выбираются не всем населением, а лишь людьми богатыми, имущими. Был у нас царь Иван Грозный, много народа он загубил, но ему не сравниться с Николаем II».[387]

В том же твердом стиле была написана и прокламация против войны с Японией: «не Манчжурия нам нужна, а чтобы сам народ взял в свои руки управление государством».[388]

Несчастная полиция фиксировала буквально подрывную литературу волна за волной: прокламации к бондарям, брошюра «Софья Перовская», газета «Рабочий день», ленинское «Письмо к товарищам об организационных задачах».

Маевки

Тем временем поднимались не только рабочие, но и учащиеся.

30 апреля в Общественном собрании прошел концерт в пользу студентов Московского университета. На бис исполняли «Дубинушку». После завершения, то есть в четыре утра (!), несколько человек остановились против губернатора, и один из них крикнул «Долой самодержавие», разбудил губернатора, за что и был задержан.[389]

В яркий солнечный полдень 1 мая около трехсот учащихся провели митинг в глиняных карьерах Собачьего бугра. С собой они взяли три красных флага.[390]

Общая маевка, впрочем, прошла скромнее. Она собрала около ста человек, в том числе 15 женщин, встретившихся в загородных садах, под открытым небом. В основном присутствовали служащие и студенты, рабочих было немного.

Отдельно собрались работники «Мазута». В лесочек за пристанью «Мазут» пришли всего 15 человек, серьезно нервничавших из-за угрозы ареста полицией. Однако полиция, знавшая о мероприятии и примерном месте его проведения, ошибочно приняла за революционеров расположившуюся неподалеку группу рабочих, решивших устроить пикник со спиртными напитками. Пока полиция разбиралась, наступила ночь, и планы арестов провалились.[391]

Студенты, однако, продолжали зажигать. 14 мая в саду «Аркадия» в десять вечера давали «Риголетто». Когда перед представлением оркестр заиграл «Боже, царя храни», с балконов раздался оглушительный свист, после чего оттуда были выброшено почти две тысячи листовок.

Через пару дней городская Дума собралась на обсуждение царского манифеста «Об искоренении крамолы». Несмотря на грозу двести астраханцев пришли к депутатам, распространив в зале прокламации и высказав свое мнение о происходящем в стране.

Фото 36. Первая маёвка (1891 г.). Художник Б. Владимирский. 1924 г.

Дошло до того, что листовки открыто раздавали среди белого дня на Никольской улице и Набережной Волги. Суетливые попытки полиции и жандармерии остановить поднимавшийся процесс были подобны латанию дыр в плотине, готовой вот-вот рухнуть.

22 мая в саду зацаревского татарина Гали Умерова собрались более двухсот человек, преимущественно учащейся молодежи. Попытки полиции пресечь митинг эффекта не имели. По завершению участники покинули место встречи на лодках. Среди прочих был замечен Владимир Сарабьянов.

Полиция как медиатор переговоров

В мае произошла очередная забастовка служащих только что открытого Астраханская трамвая. Примерно в это же время стачки прошли на железнодорожной станции Ахтуба, на Владимирских соляных мельницах и среди таскалей нескольких пристаней. Они имели успех. Железнодорожники так вовсе остановили поезд. Находившиеся на станции полицейские чины помогли в проведении переговоров с начальством, по итогам которых было принято решение об увеличении зарплаты на 10 %.[392] Причем требования обрастали новыми важными деталями. Грузчики, например, поставили вопрос об ограничении веса переносимых грузов.[393] Работники трамвая добились ограничения увольнений. Теперь им предшествовал товарищеский суд. Парикмахеры при поддержке полицмейстера склонили хозяев к предоставлению праздничного отдыха.

«Забастовка дело для нас новое», – отмечала В Михайловке Енотаевского уезда, Быково и Пришибе Царевского уезда дело дошло до попыток передела земли. Земли в основном отнимали у калмыков, что вызывало большое беспокойство администрации губернии, опасавшейся межнациональных столкновений.

Нельзя сказать, что не было конфликтов. 26 мая на Грязной улице[394] были избиты активисты профсоюза приказчиков. Был праздник, вознесение Господня, и работодатели дали согласие профсоюзу на отдых. На Грязной улице, однако, вовсю шла скупка рыбы от ловцов. Попытка закрыть торговлю привела к столкновению, которое приказчики проиграли. После этого профсоюз раздал своим активистам несколько десятков «совершенно новеньких револьверов с запасом патронов».[395]

Проходившая в те же дни забастовка жестянщиков была на старте пресечена «галахами», то есть странствующими раввинами, из чего следует, что цех в основном был еврейским.[396]

Спокойное лето

Горячая весна сменилась спокойным летом. Безмятежность полиции омрачали только столкновения браконьеров с рыбнадзором на промыслах Беззубикова под Сафроновкой.

В июле в Москве состоялся съезд земцев и думцев. Вполне безобидное мероприятие, учитывая сословный характер этих органов. Однако даже такие форумы вызывали раздражение властей, а попытка их обсуждать пресекалась. Так произошло и в Астрахани.

Делегатом от города на съезд поехал лидер местных кадетов Леонид Шмарин. Шмарин происходил из состоятельной купеческой семьи. Родители обеспечили молодому астраханцу отличное образование и в 1895 году он закончил юрфак Московского университета, после чего вернулся на малую родину. В Астрахани Шмарин какое-то время служил чиновником управления калмыцким народом, а затем подался в присяжные поверенные, то есть в адвокаты. В 1900 году он был избран депутатом местной Думы и коллеги отправили его на земский съезд.

Вернувшись из Москвы Шмарин решил рассказать публике о своих впечатлениях. Посреди собрания ворвалась полиция, и запретила его. Несколько человек задержали. «С природой нынешнего полицейского государства не совместимо, чтобы граждане собирались для обсуждения вопросов государственной важности», – откликнулись листовкой социал-демократы.[397]

Никаких реформ не предвиделось. В августе Царь пообещал провести выборы в Государственную Думу, но правом голоса обладали лишь владельцы собственности на 1500 рублей. Таким образом рабочий класс и крестьяне оставались без представительства. Социалисты ответили критическими листовками, быстро разошедшимися по заводам и селам.

По стране прокатывались кровопролитные столкновения. На использование армии против народа социал-демократы откликнулись превентивной листовкой к астраханским солдатам: «ты сын того рабочего народа, который кормит всю страну, а сам голодает». В листовке сообщалось, что в городах России уже убито 3500 демонстрантов, в том числе 2000 в Одессе.[398]

В августе забастовали пекари. Стачка охватила половину из их числа. Вслед за пекарями встали две тысячи бондарей Форпоста.[399]

Револьверы, бомбы и прогрессивное студенчество

11 октября эсдек Александр Поспелов призвал к забастовке астраханских учащихся.[400] Основным требованием был отказ от надзора вне учебного заведения, дополненный правом на посещение общественных собраний, необязательностью посещения молитв, более свободным пользованием библиотечного фонда и возможностью собраний в стенах учебного заведения. Начавшись в гимназии, стачка быстро охватила реальное училище и духовную семинарию, а затем и женскую гимназию Шавердовой.[401]

В кирпичных карьерах на Собачьем бугре прошла массовая сходка. «Стемнело, всходила луна, – рассказывал гимназист Роман Саградьян. – На вершине бугра стояли наши дозорные. Яма битком набилась учащимися. Роман Аствацатуров начал свою речь – призыв к забастовке. Все как один мы запели Марсельезу».[402]

РСДРП провело митинг солидарности с учащимися, собравший триста человек.[403] По городу прошел слух, что социал-демократы раздали учащимся и своим членам 500 револьверов, во что поверил даже губернатор.[404]

Социал-демократы действительно вооружались. Делали они это вполне легально. Особых ограничений на приобретение оружия в империи не было, и активист профсоюза плотников Павел Кулагин просто купил револьвер в магазине Керна за 20 рублей.[405] Это была сумма, сравнимая с двухнедельной зарплатой рабочего. Прошел разговор, что часть денег дали опасавшиеся погромов астраханские евреи.

Революционная романтика охватила учебные заведения. Реалист Мильчик, проживавший в доме Пухова на Знаменской улице,[406] «имеет постоянно при себе ручные бомбы, которые хранит в мешочке около кармана брюк на поясе», сообщал агент Жандармского управления. Вряд ли такой пояс шахида имел место быть на самом случае, но в реальном училище среди воспитанников младших (!) классов действительно был произведен сбор средств для приобретения револьверов.[407]

В десять утра 17 октября бастующие семинаристы пришли в храм св. Владимира. Туда же собралось до трехсот сторонников РСДРП. После встречи двумя колоннами люди пошли в центр города, сопровождаемые конной и пешей полицией. В 12.30 они вновь встретились в губернаторском саду, где попытались спеть Марсельезу, но были рассеяны полицией.[408]

В тот же день прошла стачка типографских рабочих. Но новости, пришедшие вечером из столицы, затмили все текущие события и открыли совершенно новую страницу в истории борьбы за перемены.

Октябрьский манифест и выступления в Астрахани

17 октября Николай II был вынужден подписать «Манифест об усовершенствовании государственного порядка». Царь вводил парламент, сохранив, впрочем, за собой право вето на принятые парламентом законы, провозглашал свободу собраний, митингов, слова, профсоюзов и вероисповедания. На следующий день все обсуждали только эту новость. «Рабочие торжествовали, – вспоминал Мосин. – Пошли поздравлять друг друга с победой. Всем хотелось бежать в город и присоединиться скорее к общей рабочей массе».[409]

На манифест незамедлительно откликнулись социал-демократы. «К революции, граждане! Долой монархию! Да здравствует учредительное собрание! Да здравствует социализм!», – именно с таким текстом в своей листовке они обратились к астраханцам.[410]

18 октября сотни астраханцев под пение «Рабочей Марсельезы» собрались в Губернаторском саду. Листовки с текстом на мотив французской песни напечатали обе революционные партии.

Отречёмся от старого мира,

Отряхнём его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог.

Мы пойдём к нашим страждущим братьям,

Мы к голодному люду пойдём,

С ним пошлём мы злодеям проклятья —

На борьбу мы его поведём.

Припев:

Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный!

Раздайся, клич мести народной!

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!

Лидер социал-демократов Гирш Голландский произнес «горячую речь». Он говорил, что царский манифест есть результат долголетней борьбы социал-демократов, а не доброй воли монархии. «Доказанную таким образом слабость правительства следует использовать и вырвать у него дальнейшие уступки».[411]

Владимир Сарабьянов предложил пройти к дому губернатора, на что собравшиеся откликнулись с большим воодушевлением. Впереди шел Александр Поспелов и нес красный флаг РСДРП. У резиденции главы губернии Сарабьянов произнес речь, которая пришлась людям столь по душе, что Сарабьянова даже качали на руках.[412]

Мосин и его товарищи на следующий день отправились всем коллективом на пароходе в город. Администрация предприятия согласилась оплатить им этот день как праздничный.

Утром 19 октября социал-демократы и рабочие активисты пошли закрывать магазины и предприятия. То есть они приходили и предлагали сотрудникам приостановить работу и пойти на митинг. Сотрудники охотно откликались. В стране происходили грандиозные перемены и разговор шел только о них.

В целом все проходило по плану, но на Косе у группы Михаила Непряхина возник конфликт с извозчиками. Непряхину попало крюком по лицу.

Куда с большим успехом действовал Аршак Маркарьянц, возглавлявший боевую дружину партии. Вместе с большой группой горожан он обходил магазины, заставляя их закрываться один за другим. Маркарьянцу пытался помешать начальник полиции, без всякого результата. Жандармы с обидой отметили в деле: «Маркарьянц человек прямолинейный, нетерпимый к чужому мнению и весьма упрямый».[413]

На уже привычном месте в губернаторском саду собралась масса людей, которая под красным флагом двинулась к Александровскому саду. По оценкам жандармерии, пришло до 2000 человек.[414] Торговля на Вечернем базаре была прекращена, и стоявшие за прилавками продавцы собирали товар. Как бывает в таких случаях, от толпы откололось несколько крупных групп, которые просто ходили по улицам.

Одна из них шла по Московской улице. Неожиданно из-за угла Индийской улицы выскочила группа казаков и отбила флаг. Несколько человек при этом были избиты. Обретя трофей, казаки скрылись. Голландский решил не спускать такую историю казакам с рук. Он поднялся на тумбу и заявил, что администрации предстоит жестоко поплатиться. Собравшиеся вернулись к дому губернатора. К губернатору отправили внушительную делегацию. Тот сообщил, что казаки напали на демонстрантов вопреки его распоряжению и обещал расследовать дело. Флаг был триумфально возвращен.[415]

Тем временем в Александровском саду было многолюдно и празднично: музыка, приподнятое настроение, речи. Отбитый красный флаг водрузили на павильон. Криками браво встретили одного из ораторов, который сказал, что раз его призвали в армию, то теперь у него будет оружие для защиты народа. Отдельно обсудили историю с похищенным знаменем.

19 октября депутаты Городской Думы решили провести торжественное собрание для обсуждения царского манифеста. Для собрания был выбран зал Астраханского общественного собрания. Идея вызвала большой отклик в городе. Стало понятно, что придут сотни, если не тысячи людей. На этом фоне депутаты, которых никто из населения не избирал, передумали и решили ограничиться небольшим мероприятием в Управе.

Но горожане дружно пришли именно в Общественное собрание. Несколько депутатов, впрочем, проявили храбрость и пошли на разведку. «У входа в клуб стояла вооруженная стража и несколько человек полиции, – рассказали они потом коллегам. – На ступеньках внутренней лестницы стояли какие-то молодые люди, некоторые из них держали наготове револьверы. Они то прятали револьверы под пальто, то снова доставали их, как только кто-то входил в клуб».[416]

Возглавлял дружинников эсдек Меркарьян. Он отвечал за связи партии с армянами, а в силу известных закавказских противоречий армяне были людьми в тот период вооруженными. Меры предосторожности он объяснял угрозой прихода вооруженных монархистов.

Зал был переполнен. Были заняты даже хоры, с которых свешивались разноцветные флаги с преобладанием красного.

На сцене стояли две девочки с красными флагами. На одном из флагов была надпись «Земля и воля». В зале люди держали огромные плакаты: «Долой самодержавие», «Да здравствует социалистическая революция!», «Да здравствует народное восстание!».

Собрание вели социал-демократы.

«Митинг проходил под председательством какого-то никогда мною до этого нигде не встречаемого господина, – отмечал в донесении жандармам депутат Жданов. – Он водворял порядок, успокаивал публику и резюмировал кем-либо сказанное. В нем я находил выдающиеся председательские способности, осведомленность в затрагиваемых вопросах и большой такт».

Председательствующий был «высокого роста, лет тридцати, лицо чистое, свежее, темноволос, худощавый, небольшие усы, очки, в рабочей блузе, на улице в коротком пальто». Звали его «Михаил Федорович», что выглядело явным псевдонимом и им являлось.[417]

«Лидер говорил, что данные свободы не могут быть исполнены, что нужно всеобщее избирательное право, тогда сам порядок вещей даст гражданам свободы».[418]

Скорее всего им был Хайкель Мейерович Бендерский (1881), которого из конспиративных соображений звали Михаил Александрович и которого жандармерия давно подозревала в переписке с иногородними социал-демократами. Бендерский закончил шесть классов реального училища, что по тем временам считалось хорошим образованием, и работал фотографом.[419] Уроженец Астрахани, он примкнул к социал-демократическому движению в возрасте 19 лет и во время учебы в Саратове в 1902 году уже как то был задержан за социалистические взгляды.

Фото 37. Манифест Николая II с кровавой рукой. За данный рисунок, обличающий двуличие самодержавия, главный редактор сатирического журнала «Пулемет» был арестован и получил по суду один год крепости.

На попытки правых призвать к лояльности к правительству люди реагировать крайне отрицательно. Присяжный поверенный Купряшин, представившийся монархистом и пытавшийся обличить социалистов и заодно с ними кадетов, был освистан.

Худенькая армянка из эсеров Изабелла Казбинцева «говорила со знанием дела и с большим запасом разных научных знаний. Говорила с большим увлечением, выразительно, воодушевленно напрягая свои силы, что называется, до изнеможения. Между прочим, она проводила взгляд, что простые городские рабочие и деревенские крестьяне находятся в одинаковом своем экономическом положении и оба зависят от капитала». Выступала Казбинцева не менее получаса, «обращая внимание страстностью своей речи».

Выступал человек в косоворотке и пиджаке, представившийся рабочим Алексеем. Скорее всего им был Алексей Костин.

Шпилев говорил о восьмичасовом рабочем дне. Он рассказал и о своей личной истории: как был арестован, как его избивали в тюрьме и едва не довели до безумия.[420]

По предложению Сарабьянова собравшиеся почтили минутой молчания память борцов за свободу.

Спустя некоторое время после начала собрания в рядах прошел слух о том, что его участники могут быть арестованы и полиция уже находится рядом со зданием. Несколько вооруженных рабочих спустились вниз.[421] Но конфликтов не произошло и собрание, продолжавшееся несколько часов, закончилось спокойно.

Боевая дружина РСДРП

Социал-демократы решили ввести круглосуточную охрану своих лидеров. На квартире Гирша Голландского посменно дежурили 15–20 человек, вооруженных револьверами. Дружиной руководил «Николай-техник», спавший здесь же на лестнице. Решение лишь привело к большей опасности для Голландского. Опыта дружинникам недоставало и при упражнении с револьвером один из них случайно выстрелил.

Вторая дружина охраняла квартиру Агамова, еще одна группа дежурила на Старо-Кузнечной улице у Бендерского (1881). Состоявший в ее составе Иван Иванов – тот самый молодой человек, что годом ранее создавал марксистские кружки на заводе Вейнера, позже вспоминал, что только его группа насчитывала до 30 человек. По выходным они ходили стрелять по пустым бутылкам в степь у Покровского монастыря.

Еще одна группа защищала Трилиссера.

В общей сложности в боевую дружину РСДРП вступило до 80 человек.[422]

Филадельф Кругликов обходил дружинников, раздавал оружие, проверял его исправность и обучал им владеть. 23 октября он отобрал розданные ранее бельгийские «бульдоги» для замены их более совершенными револьверами. Буквально на следующий день замена была проведена, но часть дружинников перестала выходить на дежурства.

Социал-демократы всерьез рассматривали перспективу вооруженных столкновений. Были листовки и к солдатам, армянам, учащейся молодежи, «всем жителям Астрахани».[423] Очень доходчивым стал текст обращения к новобранцам: «Начальство говорит, что надо защищать веру Христову. Но от кого ее защищать? Никто не собирается обращать нас в другую веру. Еще говорят вам слово «царь». Говорят, что царь человек непременно хороший, что он друг и защитник всех простых людей, а царь сидит себе во дворце и весело проводит время с разными барами, да подписывает составленные министрами в угоду богатым законы, от которых плохо приходится простому люду».

Собрание шло за собранием.

26 октября в Драмкружке обсуждалось распределение обязанностей. Голландский возглавил агитационную комиссию и фактически был признан руководителем эсдеков. Его заместителем по комиссии стал Сарабьянов. Также были созданы профсоюзная (Шпилев), финансовая, ревизионная и квартирная комиссии.

Связи с центром у Голландского не было. Поэтому он написал письмо председателю Совета рабочих депутатов Санкт-Петербурга Александру Ге с просьбой дать контакты Ленина, Мартова и даже Веры Засулич. Подписался он как председатель местных социал-демократов.[424]

31 октября возникла идея переписать и анкетировать дружинников. В ней было здравое зерно, поскольку доступ к оружию имело несколько десятков человек, в значительной степени случайных, и надо было разобраться что к чему. Однако предложение о ведении списков принято не было. Побоялись утечки.

4 ноября очередное собрание социал-демократов прошло у Бендерского. Вырабатывали план на случай «часа Ч». Решили в случае тревоги собирать дружину в двух местах – на Облупинской площади и Александровском бульваре.

Заодно финансовая комиссия отчиталась по взносам за октябрь. Было собрано 656.43 рубля, потрачено 633.53 рубля, в том числе на оружие 209 рублей, на боевые дружины и патроны – 47.42 рубля. Наконец появились партийные билеты – гектографированные карточки размером 1х1.5 вершка.[425]

10 ноября в Драмкружке собралось межпартийное собрание. Присутствовали социал-демократы, эсеры, кадеты и даже монархисты. Кадет Дайхес произнес речь про народ, который не готов к свободе и поэтому никаких свобод давать ему не надо, а надо заняться просвещением. Дайхесу оппонировал Голландский: «эта старая песня либералов: подождать и подождать. Если бы социал-демократы послушали такого совета, то и сейчас бы не было ничего». «Либералы только говорят о свободах, а сами притесняют рабочих», – дополнил Георгий Султанов. Пытавшемуся вставить несколько слов монархисту Куприянову говорить не дали.[426]

11 ноября была предпринята первая попытка объединения астраханских профсоюзов. Основным докладчиком выступал Михаил Непряхин. Пришли плотники, булочники и сапожники. Но помимо рабочих прибыло еще несколько хозяев, в связи с чем союз союзов создан не был.

15 и 16 ноября у Голландского и Бендерского прошли очередные собрания. Они были не очень многочисленными – по 15–20 человек – и посвящены, что называется, техническим вопросам: прибывшие учились стрелять залпами, и выбрали на партконференцию в Москве делегата. Им стал «товарищ Алексей». Скорее всего им был Алексей Костин. Но конференция проходила в Финляндии, и он туда не добрался.

18 ноября в клубе под председательством Георгия Султанова собралось более 1000 человек. Впрочем, разброс мнений был весьма широк и выступили даже монархисты. Попытка сбора денег на нужны РСДРП не принесла особых результатов – было собрано всего 42 рубля.

20 ноября прошло массовое социал-демократическое собрание. Пришло 150 человек. Толковым оно не было, поскольку коллективно обсуждалось, как выявлять шпионов и соглядатаев.[427]

28 ноября на квартире у Голландского собралась агитационная комиссия. Возникла идея купить типографскую машину для издания легальной газеты. Назначили редактора, но дальнейшие поиски станка результатов не принесли. В Астрахани он стоил запредельно дорого, и было решено сверить цены в столицах и доставить технику оттуда.

7 декабря под председательством Султанова прошло очередное собрание. Местом был выбран Драмкружок и народа собралось немного.

Тем временем боевая дружина социал-демократов была реорганизована. В целях лучшего управления и конспирации ее разбили на десятки. Слава о влиянии эсдеков растекалась по городу и имела неожиданные последствия: дружину наняли на охрану своих складов нефтеторговцы. Впрочем, возможно это было способом исключить забастовки на предприятиях.[428]

Свобода слова достигла и уездов. В Черном яру писцы местного суда вместе с коллегами из полицейского (!) управления приходили в местную чайную и громко обсуждали положение дел в государстве, давая властям самые нелицеприятные характеристики.

Декабрьский накал стачек

Все началось с уже знакомой пристани общества «Мазут», куда пришел хорошо знакомый коллективу Шпилев. Он убедил работников начать стачку. Более того, забастовавший коллектив вышел двумя колоннами к пристаням Форпоста и пристаням Восточного общества.

Шпилев и Трилиссер, сопровождаемые толпой рабочих, обходили механические заводы города. К 28 ноября они подняли на стачку крупнейшее предприятие города «Кавказ и Меркурий», «Норен», общество «Надежда» и другие. К акции присоединился также персонал Больницы общественного призрения и сотрудники пивного завода. Больницу разагитировал Алексей Костин, пивоваров – Михаил Непряхин.

Непряхину организовал стачку сразу на трех предприятиях – пивных заводах Вейнера, Федорова и «Богемия». В донесении полиции это описывается так: «3 декабря в 12.00 на пивоваренный завод Богемия явилось человек до 50, по-видимому, из механических заводов, и потребовали прекращения работы, причем самовольно дали призывной свисток к прекращению работ, которые и прекращены. Рабочие завода до 100 человек отправились в садовый пивной склад Вейнер, где также по свистку были прекращены работы; отсюда толпа до 150 человек двинулась на царевские пивоваренные заводы Федорова и Вейнер и здесь сняли рабочих. Работы везде прекращались без сопротивления и протестов как со стороны рабочих, так и со стороны хозяев».[429] Требования касались нормирования труда. Непряхин возглавил делегацию рабочих представителей на переговорах.

«Благодаря его умелости и опытности, а также настойчивости и способности увлекать, забастовка проведена дружно и с полным успехом», – отмечали жандармы.[430]

Шпилев требовал от партии больше поддержки.

2 декабря на Заячьем острове собрался огромный пятитысячный митинг. Стоял солнечный зимний день. С отдельных предприятий работники прибывали на пароходах, которые были вынуждены выделить предприниматели. В центре площади был расположен помост, с которого и выступали ораторы. Поскольку людей пришло очень много, некоторые для лучшего обзора залезли на деревья.

Перечень сформированных требований превышал сто пунктов, был предельно конкретизирован по производственному признаку и четко сформулирован. Помимо 8-часового рабочего дня, выходной субботы, отмены сверхурочных и штрафов, работники добивались права раз в два года на отпуск, премии к рождеству, больничных листов, вежливого отношения и найма новых работников только через профсоюз.[431] Требования по зарплате предполагали ее рост на 20–30 % в зависимости от категории работ.

На митинге был сформирован стачком, возглавленный Шпилевым. Раздавались листовки. Начался сбор средств в поддержку семей забастовщиков. Биржевой комитет был вынужден вступить со стачкомом в переговоры. Но переговоры не шли быстро. Предприниматели ожидали, что рабочие вскоре выдохнутся.

Расчет бизнеса был верным. Митинги следовали один за другим, но число участников сократилось до шестисот. Пошел снег. Было холодно. Река встала и на очередное собрание 11 декабря рабочие сходились по льду. Со сбором средств в забастовочный фонд ничего не вышло. Вскоре в нем оставалось лишь 10 символических копеек на человека.

10 декабря стачком решил обострить ситуацию и начать снимать, то есть выводить с рабочих мест экипажи судов. Биржевой комитет испугался. Пароходы, с которых ушли команды, могли быть быстро разграблены, и потери в этом случае оказались бы невосполнимыми. Требования о повышении зарплаты и даже об оплате дней забастовки были удовлетворены. Стачка завершилась победой.[432]

11 декабря на пристани «Захаров и Скрепинский» прошло очередное собрание рабочих. Им руководили Шпилев и Поспелов, которые сами распространяли социал-демократические листовки. Выступал Сарабьянов, объяснявший разницу между прямыми и двуступенчатымии выборами.

В субботу 18 декабря прошел массовый рабочий митинг на Заячьем острове. Вел его опять Шпилев. В толпе стояло трое переодевшихся рабочими полицейских. Они скрупулезно посчитали, что было роздано чуть больше сорока листовок, то есть с типографией у социал-демократов были какие-то перебои. Помимо рабочих, в митинге участвовали учащиеся гимназии и Реального училища. Сам Шпилев говорил только на профсоюзную тематику, рассказав о результатах переговоров. Политические акценты расставили Поспелов, Аствацатуров и Изабелла Казбинцева – жена врача и эсерка.[433] Казбинцева решила пройтись по социал-демократам. Он говорила, что эсдеки представляют только немногочисленный рабочий класс, а 100-миллионная крестьянская масса остается без внимания. С ней со свойственной молодости принципиальностью поспорил Сарабьянов. Он напомнил о бесконечных стачках, митингах, акциях и даже баррикадных боях, на которых людей поднимали социал-демократы. И спросил, где все это время были эсеры. Отвечать Казбинцевой было нечего.[434] В заключении митинга были предложены две резолюции – от РСДРП и ПСР. Абсолютное большинство собравшихся поддержали социал-демократов.[435]

Массовые декабрьские аресты

Еще 12 декабря Имперский Департамент полиции отправил руководителям российских губерний телеграммы о немедленной ликвидации социал-демократических организаций. Начальник Астраханского жандармского управления сообщил, что в разгар стачки делать это рискованно, а надо выждать время и арестовать потом и социал-демократов, и стачком. «Немедленная ликвидация, в которую, конечно, должен войти и стачечный комитет, и закулисные руководители его социал-демократы, может произвести нежелательное обострение», – писал Шейнман.[436]

14 декабря в гимназии и реальном училище прошли собрания учеников с целью отпраздновать 80-летнюю годовщину восстания декабристов. Через день такое же собрание прошло и в духовной семинарии. В реальном училище прошло голосование за забастовку, поддержанное 142 учащимися из 250-ти. По этому случаю руководство закрыло училище на месяц.[437]

Жандармы узнали, что в ночь на 24 декабря в доме Путикова на Белгородской улице[438] проходит общее собрание социал-демократов. Снаружи стояли двое вооруженных рабочих, но полиция без проблем их задержала, после чего поднялась наверх. Всем собравшимся, а их было более чем пятьдесят человек, было объявлено об аресте. Участники собрания потребовали соединить их по телефону с прокурором и категорически отказались куда-то идти. Дело было поздней ночью. Прокурор не спал, но от телефонного разговора отказался.

После долгого препирательства 56 арестованных согласились дойти до отделения полиции. Среди них было семь женщин. В отделении им объявили, что все могут идти по домам, но Маркарьянц будет задержан. Социалисты, к огорчению полиции, отказались покидать отделение. Они заявили, что останутся здесь до тех пор, пока их товарищ не будет отпущен. Прибыл начальник жандармерии Шейнман. Спор между ним и революционерами затянулся до трех часов ночи. Наконец, Маркарьянц дал честное слово прийти в полицию через день, и на этом все разошлись. Через день Маркарьянц приехал на квартиру к начальнику жандармерии Шейнману. С собой он захватил несколько книг, которые хотел почитать в тюрьме. Шейнман возражать не стал.[439]

Шейнман подписал приказ о проведении обысков сразу у полусотни астраханцев – активистов РСДРП. Показателен социальный состав этих людей. Больше половины из них относились к рабочим, восемь работали приказчиками, пять врачами и учителями и пять еще сами обучались в гимназии и реальном училище. Среди остальных отдельно отметим владельца гостиницы, золотых дел мастера и модистку.[440]

Сарабьянов решил скрыться. Он тоже был задержан ночью 24 декабря, при этом полицейские изъяли у Сарабьянова большой финский нож. Полагая, что опасность не миновала, Сарабьянов попросил временного убежища у своего крестного отца. Крестным отцом революционера был… лидер астраханских черносотенцев Тиханович-Савицкий. Тиханович-Савицкий не стал отказывать в укрытии, но нашел в кармане у Владимира, пока тот спал, револьвер, и отдал оружие матери.[441]

Вооруженный револьвером Шпилев тоже попробовал скрыться, но был обнаружен на квартире у знакомого. Оружие он применять не стал.

Ивана Иванова арестовывал пристав Верблюдов, специализировавшийся по политическим делам. Он описывал дальнейшие события так:

«Еще один», – сказал Верблюдов начальнику тюрьмы Шефферу. – Жид? – спросил Шеффер. – Нет, только с жидовской улицы, – проявил этнологические познания Верблюдов. «Жидовской» улицей у него числилась Католическая,[442] где действительно жило много евреев и даже располагалась синагога. Ну что, – повернулся Шеффер к Иванову, – жидовского царя надо? – Нет, – ответил начитанный Иванов, – мне и русский царь надоел.

Остаток дня Иванов провел в карцере. Он просидел в тюрьме полтора месяца.

Арестованные вели себя очень достойно. Непряхин сказал, что «на предложенные вопросы отвечать не будет».[443] Вагоновожатый Александр Осипов, входивший в боевую дружину, пояснил, что из дружины давно вышел, револьвер вернул, а найденное у него дома оружие – личное, для самообороны. Рабочий Дмитрий Лапшин рассказал, что найденные у него дома листовки увидел на улице, и, конечно же, конечно, готовился отнести их в полицию.

Никто ни на кого не донес. Никто ни в чем не признался.

Аресты вызвали возмущение в рабочей среде. На пристанях обсуждалась идея силой освободить арестованных социалистов, но дальше разговоров дело не пошло.[444]

Окончание материала – в следующем выпуске альманаха

Революционная Латвия: без права на забвение

ВРК и вооружённое восстание в январе 1919 года в Риге

М. Полэ

Аннотация. Одной из самых малоизвестных страниц в истории становления Советской власти в Латвии в 1919 году является вооружённое восстание трудящихся Риги под руководством Социал-демократии Латвии (СДЛ). 18–19 ноября 1918 года в условиях немецкой оккупации в Риге нелегально состоялась XVII конференция СДЛ на которой были приняты резолюции о курсе на вооружённое восстание, выработан план подготовки, создан боевой штаб – Военно-революционный комитет (ВРК) Латвии. Через несколько дней был создан Военно-революционный комитет Риги, чьей главной задачей было организовать революционные боевые силы трудящихся и воплотить в жизнь план восстания в столице. Вооружённое восстание в Риге началось 3 января 1919 года, обеспечив переход власти в руки трудящихся перед самым вступлением в город частей красных латышских стрелков. В данной статье рассмотрены деятельность, структуры и персоналии ВРК Латвии и Риги. Подробные воспоминания о том периоде очень редки. В частности, статья основана на обширном цитировании воспоминаний, изданных только на латышском языке [1], члена Латвийского и Рижского ВРК Яниса Мирамса[2]. Также приведены воспоминания участников восстания из сборника воспоминаний «Революционная Пардаугава» [3] и воспоминания эпизодического характера из советской латвийской периодической печати.

Ключевые слова: Военно-революционный комитет РИГИ, ВРК, вооруженное восстание, революционное подполье, Социал-демократия Латвии

Революционная борьба во время немецкой оккупации Риги в 1918 году

Первая мировая война пришла на территорию Латвии в 1915 году, когда немецкая армия оккупировала Курземе (Курляндская губерния). 3 сентября 1917 года были оккупирована Рига, а в феврале 1918 года – Видземе (Лифляндская губерния) и Латгалия (часть Витебской губернии).

С началом войны большая часть промышленности и трудящегося населения губерний были эвакуированы вглубь Российской империи. Всего беженцами стали, по разным данным, до 850 тысяч человек.[4]

Оставшиеся жители испытывали на себе все «прелести» оккупационной немецкой власти. Отсутствие работы, полуголодное существование. Временные работы в городах или батрачество на баронских землях частично оплачивались едой или низкой денежной оплатой.

Вот как Янис Мирамс описывает ситуацию на 1918 год: «После того, как большинство заводов было эвакуировано из Риги, когда немцы заняли Курземе и пошли вперед, часть рабочих пошла копать окопы. Хотя заработная плата была крайне низка, рабочие не могли умереть с голоду с куском хлеба, но, когда немцы заняли Ригу, отняли и этот последний источник средств к существованию. […]…промышленность в Латвии разрушена, фабричные рабочие рассеяны во все стороны, эвакуированы в Россию во время войны и большая часть рабочих недавно вывезена в Германию. Безработица высока по всей Латвии, а там, где еще есть работа – в лесу, на железной дороге и в траншее – рабочие подвергаются бесчеловечной эксплуатации и получают самую низкую заработную плату».[1]

В то же время Центральный комитет (ЦК) СДЛ, находящийся в подполье в Риге, реорганизует немногочисленные группы в подпольную организацию «Спартакс». На тот момент, по свидетельству Мирамса, в партии находилось около 800 членов. Начинается издание газет «Спартакс» и «Биедрис», распространение прокламаций и воззваний к трудящимся Риги и Латвии, а также к немецким солдатам. ЦК СДЛ, находившийся в Москве, издавал газету «Циня» («Cīņa») и нелегально переправлял за линию фронта в Ригу. Но затишье и перемирия на фронте позволяли это делать не часто.

Как пишет Мирамс, в первом номере 1918 года газета Рижского комитета СДЛ «Биедрис» декларировала: «Германские империалисты, стремясь к насильственной аннексии Латвии, огнем и мечом, тюремным заключением и смертной казнью грозят уничтожением всякого блага русской революции, искореняют всякое усилие свободы, даже каждое воспоминание о революционном прошлом. Они хотят превратить покоренных жителей Латвии и Риги в добрую невольную массу, из которой затем можно было бы создать приятных, истинно прусских слуг империализма. Всякая политическая, экономическая или культурная деятельность запрещена для пролетариата и масс. Ассоциации, газеты, собрания запрещены. Только черному Фрицу [5] и его такому же немецкому коллеге позволено в ночи реакции по птичьи выкаркивать свои песни. Запрещено думать, двигаться, действовать свободно. Все должно быть сделано согласно приказам и распоряжениям лордов. Если нет – тюрьма и смерть. Вам позволено только повиноваться, страдать и голодать… Но мы не можем молчать! Мы не можем молчать в такую важную и ответственную эпоху, когда впереди решающие сражения между угнетателями и угнетенными. Вот почему нелегальный «Биедрис» снова идет к вам, чтобы выразить свое революционное слово в эту ночь империалистического рабства».[1]

Фото 38. Члены Латвийского и Рижского ВРК. Слева направо: сидят – Я. Шилф-Яунзем, Я. Зирнитис, Я. Зуковский; стоят – К. Крастынь, О. Дзенис, А. Миезис, В. Зиле, А. Мирамс.

Оккупационные власти преследовали и жестоко наказывали за распространение революционных газет и прокламаций. Всем авторам, печатникам и распространителям прокламаций и газет грозила смертная казнь, агитаторов приговаривали к долгим тюремным срокам. Это привело к тому, что «Фактически около 50 членов трех рижских групп, специально организованных для распространения прокламаций стали участниками боевых действий. Иначе и быть не могло. Распространителям прокламации грозила одинаковая опасность: либо их арестовывали немецкие шпики и полиция во время распространения спартаковских призывов невооружёнными и затем военный трибунал приговаривал их к смертной казни, либо они раздавали прокламации с оружием в руках и вступали в бой. Товарищи выбрали последнее, потому что они с большей вероятностью распространяли прокламации, когда выходили на улицы с оружием в руках, и в случае полицейского нападения расстреливали нападавших при этом оставаясь в живых.

Мало того, что участники группы наклеивали и разбросывали по улицам Риги около 3000–4000 воззваний за одну ночь. Они рисковали жизнью и приклеивали прокламации прямо к дверям полицейского участка. В театрах над головами зрителей пронеслось несколько сотен листовок. Листовки раздавались на немецком языке в казармах немецких солдат и бросались в проезжающие машины».[1]

6 января и 3 февраля по призывам СДЛ в Риге состоялись массовые демонстрации против оккупации с требованиями дать работу и хлеба. Вот как описывает события Янис Спрогис (Коля)[6])[7]: «На усиление репрессий партия ответила несколькими воззваниями, в которых призывала пролетариат Риги в воскресенье 6 января 1918 года принять активное участие в демонстрации протеста против режима оккупантов. В воззваниях открыто сообщалось время и место демонстрации.

Утром 6 января по улицам Риги патрулировали войска и полиция. Мост через Даугаву был закрыт. Поэтому колонна демонстрантов Пардаугавы, которые в 10 утра собрались у Агенскалнскога рынка, не смогла соединиться с демонстрантами в центре Риги. Колонна пардаугавцев направилась по Лиела Нометню, чтобы по улице Сетас выйти на улицу Калнциема. Но на Сетас демонстрантов встретила и стала разгонять полиция. Между демонстрантами и полицией произошло серьезное столкновение. Некоторые участники демонстрации были арестованы, в том числе и член комитета Пардаугавского района М. Бейдере (Кришус), которая, как всегда, отважно сражалась в первых рядах, отражая нападение полиции на знаменосцев.

В связи с революционными событиями в Германии и Австро-Венгрии, партийная организация Риги в воззваниях на латышском и немецком языках призывала пролетариат Риги и немецких солдат на массовую демонстрацию 3 февраля 1918 года, чтобы выразить протест против войны, а также продемонстрировать свою пролетарскую солидарность с революционным движением в Германии и Австро-Венгрии.

В Пардаугаве демонстранты должны были собраться в воскресенье 3 февраля, в два часа дня, у Агенскалнского рынка. Мне поручили наблюдать за окрестностями рынка. Я пришел довольно рано, но у пивной, находящейся напротив рынка, на углу Маза Нометню и Марупес, уже стоял мотоцикл. Ясно, что через окно пивной за местом сбора демонстрантов следит агент тайной полиции. Ни у кого другого в то время не могло быть мотоцикла.

К началу демонстрации на площадь стал стремительно прибывать народ. Явилась и полиция, она начала обыскивать демонстрантов. Однако людей собралось так много, что площадь у Агенскалнского рынка за 15–20 минут была переполнена, и полицейские оказались не в состоянии что-либо сделать. Мощная колонна демонстрантов с красными знаменами двинулась по Лиела Нометню, вышла на улицу Сетас и по улице Калнциема свернула в сторону станции Засулаукс. По дороге к демонстрантам присоединились и немецкие солдаты, особенно много на улице Калнциема. На этой улице, недалеко от железной дороги, все остановились. Начался митинг. Пропагандист Э. Шмидтс (Биройс) произнес речь на немецком языке, в которой призывал немецких солдат покинуть Латвию и ехать к себе домой.

Во время митинга появились вооруженные немецкие жандармы, они стали разгонять его участников.

Вместе с Э. Шмидтсом на демонстрацию пришла его мать, у которой в корзинке была припасена вторая шапка. И когда демонстрацию стали разгонять, Э. Шмидтс сменил жокейскую шапочку на шляпу с широкими полями, закутал шею шарфом и неожиданно стал неузнаваем. Так ему удалось выскользнуть из лап шпиков, которые искали оратора.

Красное знамя от нападавших немецких жандармов спасла Иева Стрикис. С помощью Цецилии Озолниеки, Алмы Озолниеки, Марии Звирбуле (Байга) она ловко свернула его и спрятала у себя на груди».[8]

В мае 1918 года состоялась XVI конференция СДЛ. Партия подтвердила революционный путь захвата власти и приверженность большевистским идеям. Входившая в партию группа меньшевиков-интернационалистов за контрреволюционную деятельность была исключена из партии. С этого момента партия становится чисто большевистской, без внутренних фракций и течений.

Репрессии немецких оккупантов нанесли большой урон находящимся в Латвии партийным кадрам. Частично партийные кадры пополнялись прибывшими нелегально из Советской России. Значимые партработники были заключены немцами в известный концлагерь неблагонадёжных в Кримуне. Части из них были организованы побеги. Над организацией побегов работало несколько надёжных боевиков. Вот как вспоминает об этом Кристап Лаукманис (Улдис, Велнс) [9]: «В начале 1918 года от Шилфа (Яунзема) [10] я получил указание перейти работать в Кримуны, где недалеко от железнодорожной станции располагался концентрационный лагерь. Там томились в заключении многие руководящие партийные и советские работники – Р. Эндрупс[11], А. Берце (Арайс)[12], Р. Эйхе[13], Э. Аболтиньш, Я. Ленцманис[14], Францис и другие.

Километрах в трех от Кримуны находился домик сторожа имения Заляс, где жили мои дальние родственники. Окрестности этого имения мне были хорошо знакомы с детства: я нанимался туда пастушонком.

Остановившись в сторожке, я отправился на станцию Кримуны просить у немцев работу, сказав, что был трубоукладчиком, но знаю и слесарное дело. Так я стал слесарем в ремонтной мастерской и помощником немецкого солдата Угола.

Концлагерь располагался в белом двухэтажном каменном здании, которое в царское время занимал молочно-маслобойный завод. Теперь бывший завод превратился в настоящую тюрьму. Двойной ряд колючей проволоки достигал крыши дома.

Уже утром следующего дня я увидел в тюремном дворе прогуливающихся под сильной охраной товарищей Эндрупса, Берце (Арайса), Ленцмана и других».[15]

Всем упомянутым товарищам был организован побег, их ждала упорная и опасная работа по организации январского вооружённого восстания в Риге. Впоследствии они стали советскими и партийными работниками высокого ранга в Советской Латвии, затем, после падения республики, работали на ответственных постах в СССР.

В ноябре 1918 года прогремела долгожданная Ноябрьская Революция в Германии. Оккупационные власти пытались лавировать в политической мутной воде неопределенности. Немецкие солдаты в ряде мест создавали солдатские советы, а командование не могло понять какую внешнюю политику будет проводить новая власть.

Митинги немецких солдат и матросов прошли в Лиепае, Вентспилсе, Елгаве, Валке, Даугавпилсе. Всюду создавались солдатские Советы. Небольшая часть из них была революционна. В частности, известен солдатский Совет в Вецауце, во главе которого стоял спартаковец Х. Вурм, впоследствии активный деятель Компартии Германии. Вецауцский солдатский совет передавал через свою радиостанцию в Германию правдивую информацию о положении на оккупированных территориях. Революционные связи существовали между Добельским солдатским советом и местной организацией СДЛ. По требованию Добельского солдатского совета в ноябре 1918 года из Тукумской тюрьмы были освобождены политзаключенные.[16]

ЦК СДЛ и Рижский комитет выступили с воззванием «Всем рабочим!», в котором говорилось: «На рабочих в Берлине, Лейпциге и других местах направлены пушки и пулеметы, но они должны были быть повержены, и они были повержены. Уже на днях Кровавый Вильгельм свергнут с правящего трона… Товарищи! Близится конец и нашим присосавшимся – прибалтийским хозяйчикам и богачам из народа. В диком страхе они ждут своего суда, который уже начался в Германии. Будьте готовы, товарищи рабочие, встать в любую минуту на борьбу, когда вас призовёт революционная Латышская социал-демократия. Режим прибалтийских хозяев и правителей должен быть поколеблен нашими собственными руками. Никаких отдельных выступлений! Все под флаги Латышской Социал-демократии!».[1]

17 ноября ЦК и Рижский комитет СДЛ решили провести массовую демонстрацию протеста против оккупационного режима. Демонстрация была запрещена, но было разрешено провести два больших собрания в закрытых помещениях. В этих собраниях приняло участие около 5000 человек. На собраниях была принята резолюция с требованиями вывода из Латвии немецких оккупационных войск и передачи всей власти в руки Советов. Был избран организационный комитет Рижского Совета рабочих депутатов. ЦК СДЛ разработал специальное «Положение о выборах в Совет рабочих депутатов», согласно которому депутаты в Совет избирались от фабрик, заводов и мастерских по норме от 50 рабочих один представитель. Уже к 1 декабря 1918 года в оргкомитете было зарегистрировано более 200 депутатов по 6 районам Риги.[17]

Массовые демонстрации состоялись в Лиепае, Елгаве и Валке. 12 ноября в Валке на городской площади состоялось под руководством большевиков массовое собрание, на котором присутствовало около 2000 трудящихся. Собрание приняло решение о создании Валкского уездного Совета.[18]

В ноябре и декабре 1918 года Рижская организация СДЛ организовала забастовки на чугунолитейном заводе Освальда, фабрике Натера и на других предприятиях за улучшение материального положения рабочих и условий труда. В забастовке на фабрике Натера участвовали все 120 рабочих, занятых на этом предприятии. Они добились повышения зарплаты на 50 % и введения 8-часового рабочего дня.[19]

Подъём революционной активности трудящихся Латвии и немецкая революция заставили искать политический выход для шаткого существования немецкой армии в Прибалтике. Для удержания в повиновении территории Латвии в это нестабильное время было необходимо иметь в запасе марионеточное местное правительство. Оно внезапно появилось 17 ноября, когда был создан Народный совет. Горстка политиканов, даже по мнению немцев, никаких полномочий латышского народа за собой не имело. Народный совет провозгласил Латвийское государство и избрал правительство. В истории оно известно как Временное правительство Ульманиса.[20] Под покровительством немецкого представителя Августа Виннига[21] и на немецких штыках правительство Ульманиса стремилось удержать за собой политическое право на Латвию, подыгрывая проигравшим войну немцам и выигравшей войну Антанте во главе с Англией. Мнение народа Латвии мало интересовало правительство Ульманиса. Кульминацией доверия к Ульманису стало его пребывание на пароходе «Саратов» в Лиепае под охраной британского флота в 1919 году. Два месяца на пароходе существовала Латвия Ульманиса, пока на земле Латвии шла Гражданская война между реальными военно-политическими величинами – Советской Латвией и объединёнными силами интервентов и Белой армии.

Возвращаясь к ситуации в Латвии, в ноябре-декабре можно наблюдать возникновение предпосылок для социалистической революции и переходу власти в руки трудящихся. В те же ноябрьские дни, 18–19 ноября 1918 года, нелегально состоялась XVII конференция СДЛ. Беря во внимание состоявшуюся революцию в Германии и наступление Красной Армии конференция выработала план вооружённого восстания и мероприятий, связанных с ним. В резолюции «О вооруженном восстании» была разработана программа проведения решающего вооружённого этапа социалистической революции. Было ясно, что оккупационные войска не уйдут добровольно из Латвии и местная буржуазия, создавшая свое правительство, не передаст мирным путем власть в руки Советов. В условиях оккупации и террора невозможен мирный путь проведения социалистической революции. В резолюции XVII конференции указано, что вопрос завоевания пролетариатом власти «…в Латвии может быть разрешен только в вооруженной борьбе».

На конференции было принято решение образовать Военно-революционный комитет (ВРК) Латвии. Для решительных революционных действий требовалось мобилизовать и укрепить партийные организации. В настоящих условиях это было очень трудно – ощущался недостаток опытных кадров, выбитых частично репрессиями и рассеянных войной. Поэтому Российское бюро ЦК СДЛ, созданное в Москве из числа членов ЦК, выехавших в Россию, по заданию ЦК СДЛ и по согласованию с ЦК РКП (б) направляло на нелегальную работу в Латвию из Советской России большое количество опытных партийных организаторов и пропагандистов, принимавших участие в Октябрьской революции в России. ЦК СДЛ ставил прибывавших нелегально в Латвию членов партии на самые ответственные участки подготовки революции в Латвии.[22]

ВРК: организация и деятельность. Организация и структуры

Образованный на XVII конференции СДЛ ВРК Латвии стал обретать реальные организационные черты. Членами ВРК Латвии были утверждены О. Дзенис (Рукитис) [23], Я. Заринь[24], Я. Зуковский (Теодор)[25], Я. Мирамс (Янис), К. Крастинь (Виктор)[26], Я. Шилф (Яунзем), Фрицис Шнейдер (Индрикис)[27]. Председателем латвийского ВРК был избран Я. Зуковский (Теодор).[28]

На первом заседании ВРК Латвии принял постановление о создании складов и сборе оружия, взрывчатки. Было принято постановление о создании ВРК в волостях и крупных городах Латвии.

Для Риги, как главного центра революционного восстания, было решено создать отдельный ВРК. Так через несколько дней после латвийского появился Рижский ВРК.

Фото 39. Рижский исполком Совета народных депутатов, 1919 г. На переднем плане – памятник Карлу Марксу (не сохранился).

По воспоминаниям Яниса Мирамса, председательствовал в ВРК Риги также Зуковский. Все члены комитета были назначены Латвийским ВРК. За каждым были закреплены определённые направления деятельности. Помощником председателя, организатором и руководителем Рижских боевых групп был назначен Фрицис Шнейдер (Индрикис). Ответственным за подрывные действия на железных дорогах, за обучение военному делу был назначен Вилюм Зиле (Имантс), который был также старшим боевой группы. Заведующим конспиративными квартирами, схронами вооружения и взрывчатки назначен А. Нейманис (Джекс). Я. Мирамс был назначен руководить разведкой и связью, ответственным за связь с частями белогвардейской армии и, частично, распорядителем конспиративных квартир и оружия. В составе Рижского ВРК состоял О. Дзенис (Рукитис). Ещё один член ВРК Риги заведовал организацией службы Красного Креста – обучение помощи раненым, организация выноса раненых и заготовка медицинских средств. По свидетельству Ф. Шнейдера на этом направлении работал Унгурс (Чангалиетис).[1] По воспоминаниям Я. Мирамса в ВРК Риги были представители Рижского комитета СДЛ с правом совещательного голоса. Мирамс, в частности, упоминает А. Миезиса.[29].

В редакционных сносках к воспоминаниям Мирамса указывается, что председателем Рижского ВРК мог быть Ф. Шнейдер (Индрикис). Некоторая путаница за давностью лет вполне понятна – подпольная работа, глубокая конспирация и поздние воспоминания делают своё дело. Не во всём можно сразу поставить точку. Но, есть момент, на который стоит обратить внимание – существование ещё одного ВРК.

Город Рига «разрезан» на две части рекой Даугава и соединён мостами. Правая, большая часть – старый город, промышленные районы и именно с этой стороны надвигалась на город Красная армия. Левая часть города (Пардаугава), за мостами, при непосредственных военных столкновениях, отступлении немецкой армии, попытках задержать наступление Красной армии естественным образом была бы отрезана физически и коммуникативно от основного центра восстания. Чтобы обеспечить самостоятельную борьбу и организацию восставших в этой части Риги был организован свой ВРК. Так вот именно Пардаугавским ВРК руководил Фрицис Шнейдер (Индрикис). Также это сказывалось на подрывной работе – Рижский ВРК был на восточном, северо-восточном направлении железных дорог (Валка, Крустпилс), Пардаугавский ВРК курировал юго-западное, западное направление (Елгава, Тукумс).

В своих воспоминаниях Кристап Лаукманис (Улдис, Велнс) пишет: «Когда в конце декабря полки латышских красных стрелков были уже у Ропажи, рабочие Риги больше не ждали. На левом берегу Даугавы тоже все поднялось на ноги. У пардаугавцев действовал свой штаб во главе с «Индрикисом» (Ф. Шнейдером). Сначала штаб располагался нелегально (позднее он стал легальным) в здании, где находился магазин кооператива «Паматс» – в Агенскалнсе, по улице Лиела Нометню, недалеко от пристани (там же в подвале находился склад оружия). Мы не могли знать, будет ли Пардаугава в ходе боев отрезана от остальной Риги, однако связи с центральными учреждениями и организациями Риги все время поддерживали самые тесные».[30]

Мы видим, что была техническая необходимость создания отдельного ВРК и революционеры это прекрасно понимали.

В воспоминаниях Яниса Спрогиса (Коля) как руководитель Пардаугавского ВРК упоминается другой: «В Пардаугавском районе готовиться к нему стали осенью 1918 года под руководством районного комитета во главе с Лусисом (Петерис). Позднее, примерно в ноябре 1918 года, был образован Военно-революционный комитет по подготовке вооруженного восстания. Я входил в его состав, а возглавлял ВРК Пардаугавскога района Лусис (Петерис). Мы работали, соблюдая строжайшую конспирацию. Я знал только некоторых товарищей, например, Лусиса (Петерис), Т. Зиле (Юрка), так как никогда не участвовал в заседаниях комитета, когда он собирался в полном составе.

Под руководством Лусиса (Петерис) я обучал боевиков и санитаров обращаться с оружием. Занимался также разведкой, которой руководил в нашем районе Т. Зиле (Юрка)».[31] В этом отрывке мы также видим уровень конспирации и допуска к определённым организационным структурам и решениям. Мог ли Спрогис не знать настоящего руководителя ВРК?

Итак, высочайшая конспирация помогает революционерам осуществить задуманное, но это же немного мешает будущим исследователям добиться некоторой ясности происходящих событий. Можно сказать, что точно известно, что в состав Пардаугавского ВРК входили: Фрицис Шнейдер (Индрикис), Петерис Лусис (Петерис), Теодор Зиле (Юрка), Янис Кадикис (Студент) [32], Янис Спрогис (Коля).

Сбор оружия и взрывчатки

Задолго до создания Латвийского ВРК революционные партийные структуры находились в подполье в условиях немецкой оккупации. За это время были организованы и созданы пункты переправки оружия, небольшие точки хранения. Но для массового восстания было необходимо оружия и взрывчатки в гораздо больших количествах. Определив Ригу как главную точку восстания было необходимо также всё оружие сосредоточить в городе для быстрого вооружения боевых отрядов. Поэтому к задаче ввоза оружия на территорию оккупированной страны добавлялась нетривиальная задача доставить оружие именно в Ригу и спрятать до дня восстания.

По свидетельству члена Латвийского и Рижского ВРК Мирамса оружия и взрывчатки в распоряжении Латвийского ВРК было «много», но в то же время была применена некоторая хитрость – члены Рижского ВРК и низовых ячеек уверялись, что вооружений мало и нужно приложить усилия для добычи оружия непосредственно на месте в Риге.[1]

Объяснение этому Мирамс даёт, на первый взгляд, сомнительное, но, в тех условиях, вполне рациональное из-за конспирации внутри комитетов: «ЦК и Латвийский ВРК намеревались во время восстания вооружить не только членов партии – боевиков, но и массы беспартийных рабочих. Рижский ВРК ничего не знал об этом намерении и, действительно думая, что вопрос об оружии решен довольно плохо, приложил все усилия к тому, чтобы на месте добыть оружие в Риге, собирая вместе все старое и новое. Много оружия было получено от товарищей, сдавших его на хранение, когда немецкие оккупанты вошли в Ригу: были револьверы, винтовки и т. д. Некоторое из этого оружия было, конечно, непригодным для использования. Все это оружие разбирали специальные люди с определенной практикой; что было нужно – отремонтировали и привели в порядок. Этим оружием, пришедшим из тайников товарищей, невозможно было вооружить всех бойцов Риги, и поэтому им приходилось искать множество различных способов раздобыть оружие. Часть винтовок была получена от новомобилизованных рот буржуазного временного правительства Улманиса, которые были настроены решительно революционно, а часть от немецких солдат за «ост» рубли. Даже латвийская либеральная интеллигенция, работавшая на господина Улманиса, помогла нам получить наше оружие.»[1]

Разнообразие способов добычи оружия не обходилось без курьёзов. По свидетельству Яниса Спрогиса (Коля): «Оружие мы доставали самыми различными путями. Часто приходилось рисковать. Так, например, А. Тиесниекс[33], который был человеком большой отваги, богатым на выдумку, повел меня в одно из воскресений как бы на прогулку к Немецкому театру. Вроде бы без всякого дела мы просидели на скамейке там часа два и затем ушли. Но я заметил, что Тиесниекс внимательно изучал окрестности. Позднее от гардеробщицы, которая была нашим товарищем, я узнал, что во время спектакля, пока мы сидели на улице, группа членов партии вынесла из театрального гардероба все оружие немецких офицеров, которое они по обыкновению оставляли там.

Покупали мы оружие и у немецких солдат.

В декабре 1918 года мне удалось выкрасть из немецкого эшелона с трофейным оружием, который стоял в тупике Торнякалнской товарной станции, ручной пулемет.

Пригодилось и оружие, хранившееся со времен революции 1905–1907 годов».[34]

По воспоминаниям Мирамса: «Были случаи, когда товарищи обнаруживали целый ящик гранат со всеми капсюлями, хранившимися в окопах, и они не были полностью повреждены. Одна из таких находок принадлежит В. Зиле (Имант), который осенью 1917 года, когда немцы оккупировали Ригу, выкопал в окопах возле крепости Болдерая около 100 гранат, упаковал их и бережно закопал вместе с несколькими десятками винтовок и патронами. Во время подготовки к восстанию Имант передал этот ценнейший «склад» в распоряжение партийной организации. Кроме того, была обнаружена ещё взрывчака – пироксилин, который был нужен для подрыва мостов и железных дорог. Таких находок было немало».[1]

Янис Мирамс, ответственный в ВРК за связь и разведку, лично участвовал в организации переходных пунктов и доставке оружия в Ригу. В своих воспоминаниях он оставил подробный рассказ как это происходило: «Часть военного снаряжения перевозилась через приграничных крестьян. Эти крестьяне очень хорошо умели прятать оружие в своих повозках. Хотя немецкие солдаты часто проводили обыски, наш транспорт никогда не становился жертвой оккупантов.

Однако были случаи, когда идущий с грузом оружия выходил прямо на немецкие посты. В таких случаях посты приходилось покупать за деньги, выданные немецкими оккупантами, так называемые «остовские» рубли. Кроме того, переброска оружия через границу была организована с помощью немецких унтер-офицеров и фельдфебелей, что отчасти было обусловлено обширными контактами партии с немецкими солдатами и младшими офицерами.

Во многих случаях, где это было возможно, я использовал (использовал, как и другие товарищи) немецких солдат, с которыми у меня были связи и которые были готовы помочь революции, подорвав германский империализм.

Мы узнали от революционных немецких солдат о порядке пограничной охраны, смене постов и составе. Имея это в виду, мы смогли передать оружие прямо в то время, когда на посту стояли революционно настроенные солдаты. Были случаи, когда на погранзаставе находились солдаты, с которыми у нас были контакты. Они помогали транспортам с оружием и литературой пересечь границу и указывали наиболее безопасный путь отхода от границы. Были даже случаи, когда революционные солдаты германской армии брали на себя встречу и какое-то время несли боевые транспортные средства.

Однажды, только что перебравшись через болота и перебравшись через заросшее озеро, я вдруг увидел в пятнадцати шагах "фрица" одетого в форму немецкого лейтенанта. Сразу слышу возглас: "балты". Как и все люди, связанные с транспортировкой оружия, я знал, что это значит: все разрешилось за несколько секунд. Я понял, что на посту не революционер и противник должен умереть, потому что иначе транспорт с оружием будет потерян, а переносчик оружия будет расстрелян немецким военным судом. А "фриц" уже приблизился ко мне на десять шагов. В один момент у меня в руке появляется десятизарядный «маузер». Два выстрела и немецкий лейтенант уложен. Подойдя к нему, вижу, что одна пуля попала ему в грудь, другая в лоб. Я поспешил и благополучно прибыл со своим грузом на конспиративную квартиру, где сдал принесенные военные материалы…

Обыски имущества и проверка документов немецкими «культуртрегерами» были настолько жестокими, что во многих случаях они заканчивались избиением людей, переломами ног и рук. Часто случалось, что ночью, когда большинство пассажиров лежало на верхних полках вагонов, в вагон внезапно входили пять-шесть солдат, одетых в форму "чиновников" и обыскивали весь вагон. Пассажиров, лежавших и сладко спавших на полках вагона и не почувствовавших, что они попали под контроль, которые не сразу поднялись, не вежливо будили, а швыряли за ноги вниз. Некоторые люди были изуродованы при падении, но о протесте нечего было и думать: если ты протестуешь против такой дикости, тебя назовут большевиком, арестуют и увезут, и неизвестно, что будет дальше.

Однажды я столкнулся с подобным случаем. Два чемодана с оружием и взрывчаткой везу в Ригу. Я забрался на самую верхнюю полку вагона, а чемоданы поставил на противоположную полку, не занятую пассажирами. Сам расположился на полке и задремал. Подошло к полуночи. Я уже рад – думаю, что контроль, наверное, уже не придет, но вдруг дверь вагона открылась и появился свет свечей (во время немецкой оккупации поезда в основном ходили неосвещенными, вагоны были темными). Началась проверка документов и досмотр вещей тех пассажиров, которые показались контролерам подозрительными. Но подозрение падало на всех, у кого с собой было что-то большое. Я притворился спящим, надеялся, что в темноте не заметят меня на верхней полке и пройдут мимо. Но эти мои ожидания не оправдались. Меня схватили за ногу и я упал на пол с третьего этажа, сильно ударившись. Когда я встал, контролеры попросили у меня удостоверение личности. Я хладнокровно достал из кармана справку о том, что немецкое командование разрешило господину Легздиню ездить в Ригу и обратно. Немецкие господа, оглядев с ног до головы хорошо одетого «господина Легздиня», признали, что ничего подозрительного в этом человеке не было. Эти негодяи привыкли быть очень уважительными по отношению к господам. Они принесли извинения господину Легздиню и выразили сожаление в связи с тем, что он случайно упал с верхней полки вагона. Я вежливо ответил им, что очень тронут их сочувствием и что в падении нет ничего особенного – такое часто случается с заснувшим пассажиром. Немецкие злодеи были рады, что я не протестую. «Господин» очень хорошо понимал «господина», и контролеры уже не обращали внимания на полку, где стояли мои чемоданы.

Этим чиновникам оккупационной власти очень нравились новые не мятые удостоверения личности и документы. Если документ был плохо проштампован и смят, документ подвергался сомнению и считался поддельным. Именно в моем присутствии они очень привязались к пожилой работнице, у которой был очень слабый штамп в удостоверении личности, и начали сомневаться в этом самом правильном документе. Женщина со слезами на глазах пыталась доказать немецким господам, что документ не поддельный, но они взяли мой «аусвайс» и продемонстрировали, что печать и надпись должны быть как у господина Легздиня. Эти недалекие чиновники даже не знали, что «господин Легздиньш» только вчера закончил сам вырезать эту новую печать командования, попросил товарища, свободно владеющего немецким языком, написать этот «аусвайс» и собственноручно проштамповал «аусвайс», и дал себе «разрешение» вывезти в Ригу оружие, необходимое для вооруженного восстания против немецких и латышских господ.

Были случаи, когда по какому-то подозрению на Рижском вокзале обыскивались пассажиры, и поэтому я никогда не выходил из поезда на главном вокзале в Риге, а на товарной станции, где поезд всегда останавливался. Там было меньше охраны и такой район, где было бы легче заблудиться, если бы произошло столкновение с полицией. Каждый раз перед высадкой на станции вынимал из чемодана браунинг, чтобы в случае задержания уничтожить ближайшего противника.

Было много случаев, когда революционных солдат, унтер-офицеров и фельдфебелей немецкой оккупационной армии, находившихся в командировках в Риге, использовали партийные организации для перевозки оружия и весточек, и каждый раз посылки доставлялись в безопасности. Конечно, перевозки с помощью военных были самыми безопасными, потому что военных не досматривали ни в поезде, ни на Рижском вокзале».[1]

Создание и обучение боевых групп

Залогом успеха восстания были боеспособные кадры. По распоряжению Рижского ВРК все члены Рижской организации СДЛ должны были приобрести навыки владения оружием и стать настоящей боевой единицей. Все члены организации были разделены на боевые отряды по 20 человек. Были как боевые, так и санитарные группы. Рига была разделена на 3 боевых района, например, в состав Пардаугавского района входили 4 боевых и 2 санитарных группы. Наряду с мужчинами в группах состояли и женщины. Всего в Риге было создано 18 боевых групп.[35] После первого удара и взятия самых важных объектов в военные действия должны будут втянуться боевые силы остальных трудящихся Риги.

Фото 40. Латышская 2-я стрелковая бригада входит в Ригу. 4 января 1919 г.

Наиболее опытные и умелые боевики начали обучать боевой состав став инструкторами. Знающие военное дело товарищи не посещали такие обучения. Это было связано с более рациональным распределением времени, заданий и, конечно, конспирацией – незачем было создавать излишние передвижения и скопления членов боевых групп. Как пишет Мирамс: «Лучшими из инструкторов были В. Зиле (Имантс), Дрейманис, А. Нейманис (Джек) и еще пять товарищей, имен которых я не помню. Некоторые из этих товарищей были старыми бойцами, умевшими обращаться не только с разным оружием, но даже с гранатами разных систем. При этом они прекрасно владели взрывными работами и научились обращаться с пушками. К сожалению, в нелегальных условиях эти члены не могли передать все свои знания другим, потому что в организации пулеметов и пушек не было. Но товарищи были обучены обращению с оружием и бомбами различных систем, находящихся в распоряжении организации».[1]

Обучение проходило в условиях жёсткой конспирации: «Каждая учебная группа и каждая квартира подвергались риску главным образом потому, что обучение проводилось не для отдельных лиц, а для членов целой организации, у которых оставалось не так много времени. Все товарищи думали и чувствовали, что восстание может быть очень близко, хотя в начале декабря никто не знал часа и дня, когда им придется выйти на улицы с оружием в руках. Поэтому все готовились и учились обращаться с оружием. Не было вечеров, когда бы не проходили тренировки по обращению с оружием на квартирах нескольких членов рижской организации ЛСД. При такой обширной технической подготовке легко могли произойти провалы, но из-за строгой дисциплины и конспирации организации ни провалов, ни арестов не произошло. Были даже случаи, когда менее осторожные члены стреляли из револьвера во время тренировок. В таких случаях обучение прерывалось, и участники сразу же расходились, чтобы снова встретиться на другой вечер и отправиться в другое место для продолжения учебы.

Товарищи никогда не знали, в какой квартире будет проходить тренировка. Это знал только командир боевой группы, который каждый раз приказывал товарищам выходить на определенную улицу или в сад. Оттуда руководитель и его помощники сопровождали собравшихся группами по два-три человека до квартиры, где проходила тренировка. На протяжении всего обучения один товарищ наблюдал на улице, чтобы увидеть, нет ли какой-либо опасности. Если замечалось что-то подозрительное, дежурный охранник подавал сигнал дежурному по квартире, который постоянно следил за охранником и его знаками. Интересно, что охранник на улице общался ночью с квартирой на пятом или шестом этаже дома, где проходили учения, разговаривал так же, как и матросы на своих боевых кораблях с помощью факелов, только вот вместо факелов там были фонарики и спички; каждый знак света имел свое значение. Благодаря этой организации члены смогли спокойно научиться обращаться с оружием.».[1]

По мере обучения и успехов учеников группы реорганизовывались. Лучшие боевики собирались в ударные штурмовые группы для стремительного занятия главных опорных пунктов оккупационных властей и буржуазного правительства – важных правительственных учреждений, почты, телеграфа, казарм, вокзала, мостов…

Кроме того, организовывались отряды Красного Креста. Помимо навыков оказания первой помощи члены этого курса обучения также в обязательном порядке обучались владению оружием: «Приказ Латвийского ВРК заключался в том, что во время восстания отряд Красного Креста является также боевой единицей, которая по возможности оказывает помощь тяжелораненым товарищам, но также участвует в боях. Члены Рижской организации СДЛ правильно поняли это указание, и во время восстания члены Красного Креста действовали в соответствии с указаниями Латвийского ВРК. Чтобы понять это, следует отметить, что условия на месте восстания несопоставимы с теми, что были на фронте. На фронте есть тыл, куда можно доставить пострадавшего в распоряжение врача. В момент восстания отсутствует большая часть тыла и нет пути к отступлению, остается только одно, идти вперед – победить или пасть, и в этой борьбе Красный Крест неразделим: оружие его членов должно работать не хуже, чем у первоклассных бойцов».[1]

Вот как систему обучения вспоминает Янис Спрогис (Коля): «Каждый боевик, а также санитар учился стрелять из винтовки, карабина, пистолета, пользоваться гранатами различных систем. Оружие для обучения боевиков я получал от Баярса (Крусттевс)[36]. Подготовкой медикаментов и перевязочного материала занимались М. Вейдере (Кришмус), Ц. Озолниека, А. Озолниека, И. Стрикис, М. Звирбуле (Байга) и другие товарищи. Военно-революционный комитет Риги организовал коллегию по обучению инструкторов боевых групп. Занятиями руководили латышские красные стрелки, перешедшие линию фронта. Санитаров-инструкторов обучали врачи».[37]

Кроме обучения руководство Рижской ВРК несколько раз проводило мобилизационные тренировки, проверки на готовность членов боевых групп собраться по сигналу и выступить как боевая единица. Руководил революционной «учебкой» в основном Фрицис Шнейдер (Индрикис): «ВРК не только обучал членов рижской партийной организации обращению с оружием и боевой стратегии, но и несколько раз убеждался, что его вооруженные силы готовы ответить на призыв партии и ВРК к вооруженному восстанию. С этой целью нескольким боевым группам неоднократно сообщалось, что на определенный час назначено восстание и что все участники должны быть готовы. Указывалось, что необходимо будет прибыть в определенные места, чтобы добраться от них до складов оружия для вооружения, что потребует занятия мест с оружием в руках. Около 95 % участников пришли на первый такой неожиданный звонок. Позже выяснилось, что некоторые участники не прибыли на место сбора не потому, что боялись вооруженного восстания, а потому, что их не оповестили во время работы. Следует отметить, что участники должны были встретиться в течение четырех-пяти часов.

По сигналу руководителя группы собравшиеся в течение десяти минут прибыли на следующий пункт, откуда их повели «за оружием».

(…) прибывает представитель Латвийского ВРК и объявляет, что ЦК партии отменил восстание в Риге сегодня вечером. Боевики, с одной стороны, вроде довольны объявлением, но, с другой стороны, начинают роптать: им кажется, что выгоднее всего сегодня ночью поднять восстание. Некоторые задаются вопросом, не ошибся ли он про ЦК, отменив восстание, но член ВРК сразу доказывает, что ЦК обо всем прекрасно знает. Это отнюдь не ошибка, и, кроме того, ЦК принял решение по этому вопросу вместе с Латвийским ВРК. Согласно этому объяснению, члены боевиков удовлетворены. Им приказано немедленно разойтись и быть готовыми взяться за оружие при первом сигнале партии и ВРК. Товарищи разбегаются по своим квартирам».[1]

Вот как вспоминает такую проверку участник боевой группы Кристап Лаукманис (Улдис, Велнс): «Однажды мы получили распоряжение в семь вечера явиться ко 2-й городской больнице и ходить по улице Вентспилс от улицы Берзу до тукумской железной дороги. О том, что предстоит сделать, как обычно, из соображений конспирации нам заранее не сообщили. Лишь предупредили, что оружие с собой не брать и, услышав три свистка, быстро подойти к переезду.

Явившись в назначенное время, я стал прохаживаться вдоль по улице, делая вид, что не узнаю своих боевых товарищей.

Неожиданно со стороны железной дороги раздалось три резких свистка. Боевики, ускорив шаг, направились к переезду. Всего нас собралось человек двадцать. Показался руководитель боевой группы Янис Лаукманис (Натра), который был военным инструктором боевиков, а легально работал продавцом в магазине общества «Паматс». Был он высок, крепкого телосложения, одет в широкое английское пальто, на голове – зеленая фетровая шляпа.

– Товарищи, – обратился к нам «Натра», – пока это только учебная тревога.

Нас настолько ошарашил такой поворот дела, что мы чуть не поколотили «Натру». Однако такого рода проверка боевиков была необходима. В тот вечер она проводилась во всей Рижской организации».[38]

Диверсионная работа

Пока одни опытные товарищи обучали обращению с оружием боевые группы, другие были объединены в специальные подрывные группы. Это были настоящие профессионалы – всем платили, ничем другим участники подрывных групп не занимались и были очень тщательно глубоко законспирированы. Участники группы не знали количество, состав группы, место жительство участников. В организованной Латвийским ВРК группе всего было 16 человек. Они были разделены на три направления: Рига – Елгава, Рига – Крустпилс, Рига – Валка. В задачи подрывников входило уничтожение мостов и железных дорог по прямому указанию Латвийского ВРК. Руководил группой член Рижского ВРК Вилюм Зиле (Имант).

В конкретной операции участвовало 3–4 человека. Члены подрывной команды проходили через вражеские кордоны, затем отходили после исполнения задания через болота и леса под угрозой разъярённых преследователей на конспиративные квартиры. Ко всему необходимо добавить жёсткие погодные условия – основная деятельность подрывников пришлась на осень-зиму 1918 года. Опасность и смерть грозили им на каждом шагу: «Членам группы взрывников всегда приходилось делать большие круги за городом, но все эти трудности преодолевались, все по законам военного времени. Были случаи, когда участники после выполнения задания приходили домой с мозолями и ссадинами на ногах, не спавшие и утомлённые по несколько ночей, но борьба не жалела уставших, им сразу давали новые задания, и участники отправлялись в путь снова для выполнения задач Военно-революционного комитета».[1]

Разведка и подрывная группа работала рука об руку. Связи с революционными немецкими солдатами позволяли эффективно дезорганизовывать действия немецкого командования и буржуазного правительства.

Фото 41. Группа стрелков и командиров 1-й бригады, сентябрь 1919 г. В центре – командир Ф. Калниньш

Фрицис Шнейдер (Индрикис) так охарактеризовал деятельность группы: «Об их отваге лучше всего свидетельствуют буржуазные газеты, вышедшие в декабре месяце, которые чуть ли не в каждом номере пишут об агентах большевиков: они снова и снова взрывают железные дороги или железнодорожные мосты, спускают с рельсов целые составы».[39]

Дадим слово одному из членов подрывной команды Янису Грикису (Крауклитис) [40]: «Деятельность нашей боевой группы началась осенью 1918 года по распоряжению нелегального Военно-революционного комитета Риги. Рижский пролетариат готовился к вооруженному восстанию и ждал прихода стрелков из России. В районах организовывались боевые группы, люди учились владеть оружием. Задачей нашей подрывной группы было добиться дезорганизации в тылу немецких войск и не только помешать немцам подтягивать войска, подвозить боеприпасы, продовольствие, но и задержать вывоз из Прибалтики награбленного добра.

Подрывники сознавали, какой огромной важности задание им поручено, они были готовы на все и ни минуты не колебались. Поздней ночью собирались у инструктора, который обучал их обращаться со взрывчаткой и оружием. Благодаря энергичным действиям группы немцы в последние дни декабря даже подумать не могли о том, чтобы увозить награбленное добро и военное снаряжение: им приходилось спасать свою шкуру».[41]

Вот как описывает Грикис одно из заданий: «Мы идем к Крустпилсской железной дороге в 25–30 километрах от Риги.

Наконец мы у цели. На закате изучили окрестность. Ясно слышна орудийная канонада.

Неподалеку в имении – жандармское гнездо, а значит, наше отступление под угрозой. Помочь нам уйти от преследователей может только лес. Для полицейских собак мы припасли французский скипидар.

Остановились в чаще. Мороз сильный, а одеты мы легко. Рискнули: в низинке разожгли костер и жадно прильнули к нему со всех сторон. Кто-то из товарищей ушел понаблюдать, не заметен ли огонь издалека. Но вернувшись, сообщил, что нет, ничего не видно, лес очень густой.

По дороге до поздней ночи двигались немецкие воинские части. Канонада со стороны фронта усилилась.

Смотрим на часы. Время идет – уже полпервого. Одна группа, четверо человек, ушла туда, где дорога круто поворачивает, вторая – к мостику.

Без пятнадцати час все мы принимаемся за работу, и ровно в час ночи в холодном зимнем воздухе раздаются два громовых удара. В свете бледного пламени высоко вверх взметнулись стальные болты и куски рельсов.

Затаив дыхание, мы остановились.

– Удалось!

Когда были уже верстах в двух от места взрыва, еще раз остановились и прислушались, не услышим ли в противоположной стороне от Риги такие же взрывы. Так и есть!

Отступать по едва заснеженной земле нетрудно. Но следы! Нам грозит преследование. Еще раз натираем подошвы скипидаром и делимся по двое. В имении взлетает вверх несколько ракет, значит заметили. Вдалеке слышится шум. Дороги окружены. По полям, лесам и оврагам мы под утро добрались до рижских предместий. Войти в Ригу смогли только засветло, когда мы с Ансисом Нейманисом (Джек) направились в чайную позавтракать».[42]

Другой эпизод вспоминает Янис Мирамс: «Примерно 25 декабря мы узнали, что Елгава спешит отправить эшелон с немецкими солдатами через Ригу в Валку для борьбы с Красной Армией. Эту информацию Латвийский ВРК получил за шесть часов до отправления поезда из Елгавы. Мы отправили трех человек из боевой группы в сторону Елгавы, чтобы взорвать этот боевой эшелон. Под Олайне боевики взорвали мост, но эшелон остался цел, потому что боевики нервничали и не хватало практики. Они взорвали мост, поезд был недалеко. Однако и это сыграло немаловажную роль. С разрушением моста поезд остановили на 12 часов. Это было очень важным подспорьем для стремительно наступавшей Красной Армии. На второй день этот же поезд на несколько часов задержали на железной дороге Рига-Валка, где боевикам удалось взорвать железнодорожные пути».[1]

Похожий эпизод из боевой жизни воспоминает Янис Грикис (Крауклитис), скорее всего это происходило в разное время, но вполне возможно, что мост мог быть тот же самый: «В другой раз мы ходили взрывать железнодорожный мост в болотистой местности между Олайне и Ролбушей. Петерис [43] с тремя подрывниками (их клички: «Зизауэрс», «Резервист» и «Накамайс») присоединились к нам по пути. Дорога вела через Биерини. Лес надежно укрывал нас.

Начиналась оттепель. По топким местам вдоль Гренских холмов мы шли прямо к Олайне. Здесь легко наткнуться на жандармских ищеек, поэтому двигались осторожно, по низинам, лесам и старым траншеям. Был рассчитан каждый шаг. Впереди, на некотором отдалении, без взрывчатки, но вооруженные, идут двое, а за ними те, кто несет капсюли, пироксилин, бикфордов шнур; они тоже вооружены. Так легче спасти взрывчатку в случае столкновения. Пока добирались до цели, жандармов нигде не заметили. Значит, сможем пустить в воздух кроме моста и телеграфные столбы.

Полпервого. В тылу у нас в траншее «Петерис», он прикрывает отход. Атлетическая фигура «Накамайса» – у телеграфных столбов. Кажется, что он опрокинет их и без пироксилина. «Зизауэрс» – человек постарше, приспосабливает на рельсах пироксилиновую бомбу, чтобы все могли начать одновременно. Мы с «Резервистом» осматриваем мост. Специальные заряды начинены пироксилином ещё дома. Длина бикфордова шнура точно рассчитана, предусмотрены все другие мелочи.

– Начинай!

Короткое мгновение, шнур горит, и мы со всех ног несемся в сторону болота. Раздается взрыв, и обломки моста взлетают в воздух».[43]

Бывали эпизоды, когда действовать приходилось, практически догоняя состав. Выезжающий в сторону Валки бронепоезд ничего не оставалось как атаковать непосредственно в Риге: «Два товарища с двумя пятифунтовыми гранатами поспешили остановить бронепоезд за воздушным мостом на улице Александра возле завода «Феникс». Боевики прибыли в назначенное место за пятьдесят минут до бронепоезда, подпустили его совсем близко и забросали железнодорожные пути гранатами. Рельсы были разрушены, но бронепоезд, конечно же, остался цел. Этот поезд открыл огонь в темноте, но боевики уже скрылись: задание было выполнено блестяще, и бронированная черепаха была задержана на несколько часов, пока чинили железную дорогу».[1]

Участники подрывной группы проявляли беспримерные храбрость и героизм, выполняя опасные задания, всеми силами приближали время освобождения Латвии Красной Армией. По воспоминаниям мы можем восстановить имена и прозвища некоторых участников: Ансис Нейманис (Джек), Дрейманис, Р. Мандельбергс (Клингеритис), Янис Грикис (Крауклитис), Петерис Лусис (Петерис), «Зизауэрс», «Резервист», «Накамайс», «Юпитер»…

Разведывательная деятельность

Успех восстания был обеспечен также качественной разведывательной и связной работой. Латвийскому ВРК было необходимо знать ситуацию на фронтах, передвижения немецких войск, настроения в собранных буржуазным правительством Ульманиса военных ротах. Информация шла даже из Берлина… но, всё по порядку.

В Латвийском ВРК связью и разведкой руководил Я. Зуковский (Теодорс), помощником же был Мирамс, уделявший большее внимание Риге.

Разведовательный аппарат ВРК получал информацию от латышских стрелков о положении на фронте и приближении к Риге. Со своей стороны ВРК посылал связных к стрелкам с донесениями о передвижении и силах немецкой армии по эту линию фронта. Это позволяло планировать время восстания с приближением Красной Армии к Риге для эффективного удара восставших и решительного взятия власти в столице.

В наспех созданных военных ротах буржуазного ульманисовского правительства действовали партийные агитаторы. Это позволило превратить боевые части латвийской буржуазии в часть революционных сил, что значительно увеличило боеспособность восставших. Разведка через внедрённых в части товарищей знала о перемещениях и планах буржуазной армии, знала о настроениях в ротах. Казармы располагались недалеко от центра Риги и важно было знать насколько эти части помешают восстанию, вероятность выступления на стороне контрреволюционных сил. В начале восстания было важно нейтрализовать эти силы, по возможности захватить оружейный арсенал.

Для составления плана восстания необходимо было знать и учитывать каждую мелочь. По свидетельству Мирамса: «С помощью военнослужащих немецкой армии мы отправили способных людей на работу в столицу Германии, в сам Берлин. Были в Берлине и люди, преданные борьбе пролетариата, которые дали нам очень богатую информацию о планах отступления Ульмана и немецкой оккупационной армии. Таким образом, Латвийский и Рижский ВРК уже знали о планах и намерениях правительства Улманиса. Мы знали, что Улманис просил немецких контрреволюционеров оставить свои войска на территории Латвии до тех пор, пока латышская буржуазия не создаст свою «национальную» армию. Буржуазия хотела организовать такую армию, но она должна была быть сформирована из латышского пролетариата, который уже не хотел проливать свою кровь в борьбе буржуазии против своих братьев».[1]

Всесторонняя тщательная разведывательная деятельность способствовала успеху восстания трудящихся Риги.

Мятеж рот буржуазного правительства Ульманиса. Создание добровольческих рот и нелегальная агитационная работа

Ноябрьская революция в Германии превратила военные действия немецких войск в непрерывную агонию, результатом которой стало Компьенское перемирие 11 ноября 1918 года. А 13 ноября Советское правительство аннулировало Брестское мирное соглашение и перешло к освобождению оккупированных Германией территорий. В связи с Компьенским перемирием страны Антанты обязали Германию оставить в Прибалтике оккупационные войска для сдерживания большевиков. В Латвии и Эстонии находилась VIII армия Германии в количестве 75 тысяч человек, в Литве – X армия. Боеспособность революционизированной немецкой армии и социал-демократическое правительство Германии создали шаткое положение антибольшевистского фронта в Прибалтике.

После Германской Ноябрьской революции и создания марионеточного латвийского буржуазного правительства перед латвийской буржуазией встал вопрос создания своих вооружённых сил. В конце ноября 1918 года был объявлен набор в добровольческие роты временного правительства. В планах правительства Ульманиса было формирование так называемого «Балтийского ландсвера» в преполагаемом составе в 6000 человек в 18 латышских ротах, 3 латышских батареях, 7 немецких ротах, 2 немецких батареях и 1 русской роте. Все вооружение и снаряжение для ландсвера поставлялось в долг германским правительством.[45]

Планы планами, но ничего из этой затеи не получалось. Набор шёл плохо – воевать за буржуазию и вместе с немцами против большевиков энтузиастов находилось мало. К середине декабря в Валмиере нашлось 5 добровольцев, в Цесисе – 15. В Иецаве Баусского уезда не нашлось никого. Ульманис объявил о мобилизации, которая провалилась из-за большого числа уклонистов. К концу 1918 года было собрано несколько рот и частично сформирован ландсвер из местных немецких баронов общей численность в 1000 человек. Контингент добровольческих рот не блистал надёжностью и оружие старались держать от него подальше.

Правительство Ульманиса возлагало большие надежды на помощь англичан, смело патрулировавших Балтику своими эскадрами. Запросы помощи в США и Великобритании были услышаны, но союзники могли только обозначить свои флаги. 29 ноября в Лиепае появилась британская военная эскадра Синклера, в Риге британцы появились 17 декабря. Через несколько дней в Риге англичане потребовали от германского командования задержать отступление войск и удерживать антибольшевистский фронт. Но что-либо требовать и препятствовать наступлению Красной Армии было поздно. Полки латышских стрелков приближались к Риге.[46]

В освобождении Латвии принимала участие VII армия РСФСР в составе которой находились 1-й, 4-й, 6-й Латышские стрелковые полки, 2-й эскадрон Латышского кавалерийского полка в составе 2-й Латышской стрелковой советской бригады. Численный состав латышских советских военных сил составлял около 3 тысяч человек. В состав сформированной для освобождения армейской группы входили также советские интернациональные полки и 2-й Новгородский стрелковый полк. Освобождение Латвии шло под командование Главкома РСФСР Иоакима Вациетиса[47].

В первых числах декабря был освобождён Даугавпилс. 10 декабря – Екабпилс. Установление Советской власти на освобождённых территориях проходила таким образом: создавался местный ВРК, на примере Екабпилса, в состав которого вошли от социал-демократов (большевиков) и от коммунистов Новгородского полка – по 5; от городского пролетариата ещё 15 представителей, выдвинутых большевиками. Затем ревком, как временная власть, приступал к организации уездного Совета депутатов.[48]

17 декабря Советская власть была установлена в Валке, 22 декабря взята Валмиера, 23 декабря – Цесис.[49] До Риги оставалось пройти около 70 километров…

В декабре 1918 года по решению СДЛ и ВРК по линии разведки были направлены несколько человек на агитационную работу в добровольческие роты Ульманиса. Екаб и Альфред Мурниеки[50] стали добровольцами первой и второй рот, Стига[51] вступил в третью роту и наладил связи с четвёртой «студенческой ротой»: «В своих ротах товарищи провели большую кампанию и пропаганду, и организовали актив, который первым взялся за оружие во время восстания. В роты была доставлена партийная литература и даны сведения, что рижский пролетариат готовится к восстанию и Красная Армия уже подходит к Риге, что силы рижского пролетариата очень сильны и что буржуазные правительственные роты должны быть готовы присоединиться к восставшим рабочим. Они слышали не только от наших агитаторов, что силы рижского пролетариата очень сильны. Об этом говорила вся Рига, пугали буржуа, и даже газеты писали о работе нашей подрывной группы».[1]

Вот как описывает события в своих воспоминаниях один из таких агитаторов Альфред Мурниекс: «В мае 1918 года, освободившись из немецкого плена, я начал интересоваться, как возобновить связи с большевистскими подпольными организациями. Однако до самого октября мои поиски не увенчались успехом. Причиной этого была строгая конспирация всех подпольных организаций.

Фото 42. Первомайская демонстрация в Риге, 1919 г.

В октябре 1918 года меня разыскал брат Екаб Мурниекс. Это было для меня большой неожиданностью, так как я думал, что он заходится в России.

Брат рассказал, что работал в Ярославле в органах ВЧК, в Ригу прибыл по заданию Центрального Комитета партии вместе с товарищем, нелегально перейдя границу. Брат сказал и о том, что в скором времени ему предстоит выполнить трудное и ответственное поручение».[52]

Внедриться в добровольческие роты не составляло особенного труда, снова обратимся к воспоминаниям Альфреда Мурниекса: «В 1-й «национальной» роте мы оказались без особых осложнений. Вместе с братом пришли на приемный пункт и заявили, что хотим записаться добровольцами в охранную роту. Так как никаких подозрений мы не вызвали, наше поступление было быстро оформлено. […] Моего брата Екаба Мурниекса назначили командиром отделения. Его задачей было познакомиться с командным составом и узнавать о намерениях высшего начальства. Я установил хорошие отношения с солдатами и старался настроить их против офицеров, против войны, вызвать у них симпатии к большевикам».[53]

Подпольщики в добровольческих ротах занимались не только агитацией и пропагандой, но и помогали доставать оружие для партии. Вернее сказать – правильная агитация помогала с помощью солдат достать вооружение к предстоящему восстанию. Снова вернёмся к воспоминаниям Альфреда Мурниекса: «На следующий день, вечером, у карточного столика я сказал семерым надежным ребятам, будто встретил старого знакомого, который сообщил мне, что в Риге организуются особые бригады для охраны продуктовых складов и зернохранилищ, так как немцы в случае отступления готовятся уничтожить все запасы продуктов. Для успешной борьбы с этим необходимо оружие, и товарищи просили нас помочь. (…) Солдаты внимательно выслушали меня и поддержали, пообещав достать оружие. Вскоре мне сообщили, что удалось раздобыть шесть винтовок с патронами и две гранаты, которые спрятаны где-то в дровяном сарае. Эта первая партия была доставлена на конспиративную квартиру.

Оружия прибывало все больше. Однако его доставку таким образом вскоре пришлось прекратить, так как пропажа винтовок вызвала у начальства подозрение.

А оружия по-прежнему не хватало, и мы с братом придумали новый способ его добычи. Брат предложил вывезти оружие со склада, находившегося во дворе таможни. Нужны были лошадь и сани. Екабу удалось уладить этот вопрос. Оставалось лишь ждать, когда нас направят охранять таможенный двор.

Наконец нас направили туда. Принимая дежурство, мы осмотрели все углы, чтобы выяснить, как попасть в помещение. Сделать это можно было лишь через окошко сарая, которое находилось довольно высоко от земли. Стекло мы выдавили. Один из солдат попытался проникнуть внутрь, но не смог. Тогда Ешка сказал мне: «Ты худой, попробуй». Я вскарабкался товарищам на плечи, залез в сарай и оттуда начал подавать оружие.

Погрузка прошла без происшествий. Но когда мы подъехали к Домскому собору, нас остановил немецкий патруль, требуя сказать куда мы едем и что везем. Я схватился было за винтовку, но брат удержал меня. Он спокойно ответил, что едем в латышскую комендатуру, а везем отнятое при обыске оружие. Немецкий ефрейтор переспросил у кого отнято оружие, не у большевиков ли, но брат только пожал плечами. Тогда немец крикнул: «Езжайте!», и мы направились дальше. Все окончилось благополучно».[54]

Контингент в ротах был самый разнообразный. В третьей роте по воспоминаниям Мирамса были большие проблемы с агитацией и революционными настроениями: «С третьей ротой была немного хуже, эта рота не была настроена так революционно. Однако в конце декабря товарищ Стигга добился того, что около 20–30 % солдат поддержали революционный пролетариат, а остальные сказали, что если командир роты примкнет к восстанию, то без сомнения вся рота пойдет вместе с ним. Позже, перейдя на нашу сторону, бойцы этой роты выполнили довольно важную задачу, защитив железный мост через Даугаву, чтобы его не взорвали отступающие части Белой армии. В четвертой, так называемой студенческой роте, нашим представителем был беспартийный взводный, очень отзывчивый и энергичный военный, работавший сугубо конспиративно. Он не притворялся поклонником Красной Армии и революционного рижского пролетариата, но ему удалось распространить весть о том, что весь трудящийся народ Риги собирается восстать и поддерживается некоторыми немецкими солдатами и белолатышами, что Красная Армия неудержимо двигалась вперёд, взрывала железные дороги и мосты, чтобы отрезать путь отхода белой армии. Он также показал солдатам манифест советского правительства. Солдаты студенческой роты, получив такие сведения, уже не думали о войне с Красной Армией и восставшим пролетариатом, а о том, как лучше спасти свою шкуру».[1]

Основные вопросы занимавшие ВРК в отношении добровольческих рот Ульманиса были в том, что они станут делать, если их задумают отправить на фронт против Красной Армии? На чью сторону встанут в момент вооружённого восстания? Революционный настрой в этих ротах требовалось сохранить и приумножить.

На случай отправки на фронт ВРК принял решение связаться с частями Красной Армии: «Ни ЦК СДЛ, ни ВРК не могли задержать отправку рот на фронт. В таком случае, чтобы не дать революционным силам пролить кровь между революционными силами, мне удалось срочно послать курьера в штаб Красной Армии с сообщением, что некоторые роты Ульманиса большевистски настроены и на фронте без боя перейдут на сторону Красной Армии. Были согласованы сигналы, по которым роты Ульманиса возвестят о переходе в Красную Армию. Солдатам буржуазного временного правительства было гарантировано, что им не придется воевать с Красной Армией, но отправить эти роты на фронт Ульманису не удалось, и план остался невыполненным».[1]

События декабря 1918 года стремительно развивались не только военными действиями на латвийском фронте, но и в политической жизни. Одним из важнейших событий стал Манифест Советского Латвийского правительства Петра Стучки.[55].

Манифест Советского правительства П. Стучки

17 декабря выходит Манифест Советского правительства рабочих, безземельных и стрелков Латвии, в частности там сказано:

«…Мы, нижеподписавшиеся, заявляем, что с сего дня государственная власть в Латвии снова находится в руках Советского правительства.

Мы объявляем, отмененными и низложенными все временные правительства, земские и национальные советы и их министерства, которые под крылышком одной или другой группы империализма стремились навязать новое иго рабства трудовому народу Латвии. Мы отменяем все законы, распоряжения и учреждения, навязанные трудящимся Латвии как феодальным немецким дворянством, так и царистским <…> самодержавием, как германским империализмом, так и русской буржуазией. Все эти органы старой власти заменяет диктатура пролетариата – Советская власть вооруженных рабочих. Именем этой диктатуры мы объявляем в Латвии свободу Советской власти и закон пролетарской революции.

(…)

Это правительство Советов рабочих, безземельных и стрелковых депутатов Латвии, имеющее постоянное пребывание в г. Риге, сим объявляет:

1. Все буржуазные правительства Латвии низложены, а вся власть как в центре, так и на местах переходит в руки Советов рабочих, без земельных и стрелковых депутатов на основе решений II съезда Советов в Вольмаре.

2. Вооруженный трудовой народ низвергает все прежние правительственные учреждения и уничтожает на месте всякого члена или защитника этих учреждений, кто не сдается добровольно или не откажется от своей роли.

3. Право частной собственности на землю и на инвентарь имений отменяется, и в первую очередь в ведение Советов переходят немедленно и без всякого выкупа все помещичьи, казенные и церковные земли с их инвентарем.

4. Право частной собственности на остальные средства производства, как и на торговые предприятия, средства сообщения, банки и т. д., должно быть шаг за шагом уничтожено, причем все они в этих целях немедленно подчиняются строгому рабочему контролю.

5. Воспрещается какого бы то ни было рода отчуждение своего права собственности или других прав на дома в городах.

6. Немедленно вводится 8-часовой рабочий день без сверхурочных часов для всех рабочих, и в силу вступают все декреты Российской Социалистической Федеративной Советской Республики об обеспечения рабочего класса.

7. Объявляется беспощадная борьба со спекуляцией и о передаче в распоряжение и распределение советских учреждений всех находящихся в наличии продовольственных запасов, а равно о немедленной организации доставки недостающих продуктов.

8. Немедленно [следует приступить] к восстановлению уничтоженных и эвакуированных экономических предприятий, как и к организации необходимых для коммунистической Латвии работ.

(…)

К оружию!

Да здравствует Советская Республика Латвии!

Да здравствует всемирная революция!

От имени Советского правительства Советов рабочих, безземельных и стрелковых депутатов Латвии:

Председатель: П.Стучка. Товарищи председателя: Ю.Данишевский[56], Я.Ленцманис».[57]

22 декабря 1918 года председатель правительства Советской России В. И. Ленин подписал декрет Совета Народных Комиссаров РСФСР о признании независимости Советской Латвии, на следующий день он был одобрен Всероссийским ЦИК: «Российское Советское правительство, – говорилось в декрете, – признает независимость Советской Республики Латвии. Высшей властью Латвии Российское Советское правительство признает власть Советов Латвии, до съезда же Советов – власть правительства рабочих, безземельных и стрелков Латвии, возглавляемого тов. Стучкой».[58]

25 декабря листовки с текстом Манифеста были расклеены по всей Риге: «Манифест произвел такое сильное впечатление на широкие массы рижского населения, будто советская власть во главе с П. Стучкой уже находилась в Риге: формат и печать манифеста напоминали не нелегальное воззвание, а сообщение законного правительства.»[1]

29 декабря в оккупированной немцами Елгаве состоялся нелегальный I съезд Советов рабочих и безземельных Курземе. Съезд принял резолюцию в которой говорилось: «Съезд считает, что пролетариат сумеет успешно бороться за свои цели против латвийской буржуазии только под руководством Советского правительства рабочих, безземельных и стрелков, и поэтому съезд признает единственным органом власти в Латвии провозглашенное 17 декабря 1918 г. Советское правительство рабочих, безземельных и стрелков Латвии и посылает этой Латвии самый горячий братский привет. Съезд (…) считает нужным призвать рабочий класс Латвии вступить в ряды Красной Армии для борьбы против мировой реакции, за социализм. Долой диктатуру буржуазии! Долой Временное правительство и самозванный Народный совет! Да здравствует Красная Армия рабочих и безземельных крестьян и латышские революционные боевые сыны – стрелки! Да здравствует Советское правительство рабочих, безземельных и стрелков Латвии в Международной Социалистической Республике Советов!».[59]

Манифест стал одной из причин мятежа добровольческих рот временного правительства Ульманиса.

Мятеж ульманисовских рот

Стремительное продвижение Красной Армии к Риге вынудило Временное ульманисовское правительство Латвии задуматься об отправке добровольческих рот на фронт. Солдаты рот не собирались идти в бой против Красной Армии и им ничего не оставалось как взбунтоваться. Командиры рот заперли оружейные склады, а к казармам были подтянуты немецкие войска и местные белогвардейцы.

События сильно перепугали немецкое командование и латышскую буржуазию. Неужели это восстание, о котором говорят в Риге на каждом углу!?! О масштабах происходящего можно было только гадать!

Весь район, где находились мятежные роты был окружён, на улицах Риги почти на каждом углу расставили патрули. По просьбам временного правительства и немецких представителей на берег даже сошли матросы с британских боевых кораблей, а сами корабли сделали десяток выстрелов по казармам для «профилактики». Трудно сказать, куда именно попали британские артиллеристы – казармы находятся в плотной застройке в глубине города, далеко от набережной.

К счастью для буржуазии, всё закончилось достаточно «мирно». Бунтовщики видели, что в такой ситуации надеяться не на что – они были окружены и безоружны. Около 200 солдат, в основном из первой роты, были арестованы и брошены в тюрьму. Так как эти события не привели к каким-либо революционным волнениям буржуазия смогла немного перевести дух.

Вот что о тех событиях вспоминает Альфред Мурниекс: «Вечером 28 декабря 1-я охранная рота получила приказ немедленно отправляться на фронт. Солдаты отказались оставить Ригу и заявили, что не будут воевать против красных стрелков. 30 декабря около шести утра наши казармы на улице Суворова № 99[60] окружили части немецкого ландвера. Английские военные корабли открыли артиллерийский огонь по месту расположения роты.

В первое мгновение солдаты растерялись, а потом решили сопротивляться до конца. Однако вскоре стало ясно, что силы неравные. Поэтому комитет решил, что тем товарищам, которым грозят наибольшие репрессии, надо срочно вырваться из окружения и бежать.

Мне, Екабу, Меднису и другим – около десяти человек – удалось перелезть через забор казармы и незаметно уйти. С большими трудностями мы добрались до Агенскалнса и спрятались».[61]

Для части восставших события закончились трагически. После тюремных допросов и истязания арестованных были расстреляны 10 человек. Некоторых отпустили и отправили во вторую роту, но большая часть арестованных осталась в заключении до самого настоящего восстания рижского пролетариата, когда они были наконец-то освобождены.

Анализируя причины восстания ульманисовских рот, Я. Мирамс пишет: «Первая причина восстания заключалась в том, что в ротах, созданных буржуазным временным правительством для борьбы с пролетариатом, всеми трудящимся и Красной Армией, было множество рабочих, не понимающих задач своего класса.

Фото 43. Знамя Рижского Совета народных депутатов.

Второй причиной была деятельность нелегальной революционной СДЛ. Партия, не отступая от революционной теории В. И. Ленина, готовила пролетариат и весь трудящийся народ к вооруженному восстанию. Если в 1916 году господам Залитису и Гольдманису[62] как-то удалось обмануть менее сознательную часть латышского пролетариата и убить тысячи под видом свободы на Рижском фронте в пользу буржуазии, то господину Улманису это уже не удалось. Старания буржуазии и преступления против пролетариата, особенно во время войны, еще живо остались в памяти латышских трудящихся (например, избиение солдат за малейшее нарушение дисциплины, жестокое обращение с солдатами и офицерами, унизительные пощечины, постановка их под винтовку до потери солдатом сознания). Все это усугублялось «благами» немецкой оккупации: безработицей, голодом и дефицитом, барщиной, арестами, тюрьмами и смертной казнью. Все эти «сладости» латышский пролетариат носил на своих плечах и при царе, и при немецкой оккупации. Пролетариат был убежден, что буржуазия разных наций ничем не отличается.

Третья причина: боевая группа Латвийского ВРК работала так усердно, что была дезорганизована не только латышская буржуазия, но и вновь сформированные армейские части. Взорванные железнодорожные пути и мосты не могли не произвести впечатление на воинов ульмановских рот, которые думали, что за ними стоят боевые группы, численность которых они не могли определить.

Четвертой причиной был изданный 25 декабря Манифест латвийского правительства за подписями П. Стучки, Я. Ленцманиса и Ю. Данишевского, в котором рабочих призывали взяться за оружие и взять государственную власть, уничтожив буржуазию и ее сторонников там, где буржуазия не хотела бы добровольно отдать свою власть пролетариату.»[1]

Выступление революционных солдат добровольческих рот происходило стихийно, не подготовленно и без поддержки боевых сил ВРК и пролетариата Риги. В таких условиях оно было обречено на неудачу. Но час вооружённого восстания приближался, как приближалась к Риге Красная Армия.

Вооружённое восстание трудящихся Риги. Накануне восстания

С наступлением нового 1919 года подготовка к восстанию вступила в окончательную фазу – было необходимо провести реорганизацию штаба восстания, определить направления и время главных ударов.

Красная Армия приближалась к Риге. Когда начать восстание, чтобы удар по немецким и буржуазным войскам не был преждевременным? Какие цели первыми взять под контроль? Споры в Латвийском и Рижском ВРК о том, как сделать всё наилучшим образом велись очень горячие.

1 января временное буржуазное правительство Ульманиса бежало в Елгаву. Через Ригу потянулись обозы отступающих немецких войск, грабящих по дороге. Местная буржуазия была в панике. Рижские буржуазные газеты «Jaunākās Ziņas» и «Rigasche Rundschau» успокаивали своих состоятельных читателей, что из Германии придут новые силы, английский флот, уже вошедший в Даугаву, вмешается. Правительством Улманиса был издан приказ о мобилизации, в котором говорилось, что те, чьи фамилии начинаются с букв А-Г, должны прибыть в пункт призыва 3 января в 9 часов утра. Но время работало против временного правительства. Рижские городские буржуазные «головы» обратились в отчаянии в Центральное бюро рижских профсоюзов с просьбой взять город под охрану… Пока же на улицах Риги простой народ ждал прихода Красной Армии, не гнушаясь открыто говорить о конце немецкой оккупации и собираясь посчитаться с её местными прихвостнями.

Латвийский ВРК сконцентрировал все усилия на подготовке восстания в Риге и взял на себя все бразды правления в решающий момент. Как пишет Мирамс: «План Рижского вооруженного восстания был составлен Латвийским ВРК, и Рижский ВРК реализовал этот план. Возникает вопрос: почему Рижский ВРК не мог сам составить план восстания? Это вполне понятно, учитывая, что Латвийский ВРК имел все необходимое для проведения восстания – от разведывательной работы, контактов с армией и различными белыми учреждениями, до оружия, взрывчатых веществ и вооруженных сил. Кроме того, Латвийский Революционный военный комитет был тесно связан с Центральным Комитетом СДЛ и имел наилучшие возможности для оценки плана и подготовки к восстанию. Кроме того, следует отметить, что Рижское восстание было самым важным в Латвии.

В то время у партии не было достаточно организованных вооруженных сил, чтобы рассредоточить свои силы по предместьям и пригороду Риги. Нанести решительный удар в самое сердце города, то есть в самый центр города, где располагались все основные учреждения и основные силы белых, было бы невозможно. Вот почему ЦК СДЛ и Латвийский революционный военный комитет сосредоточили все вооруженные силы прямо в центре города, где восстание должно было застать врасплох и победить буржуазию».[1]

Методика сосредоточения вооружённых сил восстания была на редкость простая: в качестве исходных пунктов восстания использовали конспиративные квартиры расположенные в непосредственной близости к атакуемым объектам. На квартирах собиралось оружие и взрывчатка, в последствии к ним подтягивались члены боевых групп для моментального вооружения. Таким образом исключалось излишнее передвижение по городу, привлекающих внимание, вооружённых людей. Боевики передвигались как обычные граждане, получая вооружение в нужный момент, заставая врасплох силы противника. Предположительно, по подсчётам ВРК первый боевой удар по буржуазной власти и оккупантом должны были нанести 2000 участников боевых групп с имевшимися в наличии 10 пулемётами. С началом боёв и развёртыванием отрядов, и раздачей вооружения боевые силы планировалось довести до 4000–5000 человек.

По воспоминаниям Мирамса: «Совместное заседание Латвийского и Рижского ВРК постановило, что восстание должно начаться в центре, где располагались правительственные учреждения Улманиса, здесь должны быть сосредоточены все силы, ибо здесь удар по буржуазии решит исход борьбы. По всему городу силы были сгруппированы в соответствии с важностью каждого места. Разведывательный аппарат выяснил, насколько велик и серьёзен противник в каждом месте. Во-первых, было выделено соответствующее количество боевиков для занятия центральной телефонной станции, чтобы прервать все коммуникации и доступ к правительственному и полицейскому аппарату. Одновременно планировалось занять почту и телеграф и главный полицейский участок, если это невозможно, тогда его необходимо взорвать с помощью бомб и динамита. Далее вместе с железнодорожниками надо занять главный вокзал Риги; вместе с второй ульманисовской ротой нужно занимать оружейный арсенал в центре возле старинного рыцарского замка. Часть бойцов второй роты с одним пулемётом должны прибыть в третью и четвертую роты, вывести их вооруженными на улицу и выйти в центр с заданием укрепить телефонную станцию, ликвидировать полицейские участки и воинские части, которые не захотят добровольно сдаться мятежному пролетариату. На момент восстания планировалось мобилизоваться для поддержания связи, переброски сил к местам боёв, а также организовать небольшой кавалерийский отряд, патрулирующий улицы Риги, препятствующий концентрации в городе белых разрозненных банд, в то же время действуя как посыльные, чтобы сообщить ВРК о боях в городе. Немедленно после захвата арсенала весь трудящийся народ Риги должен быть призван на борьбу с буржуазией с оружием в руках. При этом из членов профсоюза должен быть сформирован ряд боевых групп во главе с членами партии. Задача этих групп – быстро арестовать или, в случае сопротивления, уничтожить членов правительства Улманиса и ответственных должностных лиц, которые могли быть организаторами белогвардейской борьбы с восставшими трудящимися. Было решено оставить в Пардаугаве группу вооруженных товарищей, которые соберут вокруг себя рабочие массы, направят их в центр в качестве вспомогательных сил и, если это будет невозможно, начнут баррикадные бои на месте, разоружив полицию и бегущих белогвардейцев. В этом случае было приказано организовать боевой штаб на местах с правами ВРК для организации разведчиков и боевиков с тем, чтобы боевики могли быть отправлены на улицы и площади, где будут сосредоточены отряды полиции и белогвардейцев, которые будут бросать бомбы из окон на белогвардейские части.»[1]

Обращение местной буржуазии к профсоюзам о защите Риги не осталось без внимания ЦК СДЛ и ВРК: «Около одиннадцати часов вечера, когда уже было принято решение о начале восстания этой ночью и был почти полностью составлен план восстания, неожиданно прибыл тов. К. Звайгзне[63]. Он объявил нечто совершенно невероятное: в Риге только что создан «Городской комитет безопасности». Этот комитет, составленный из представителей местной буржуазии, предложил представителям центрального аппарата профсоюзов организовать и вооружить наиболее доверенных членов профсоюзов для защиты Риги, и Звайгзне принял это предложение. Так буржуазия, не видя выхода, искала прибежища у рижского пролетариата, у трудящихся, готовых с оружием в руках подняться на борьбу с той же буржуазией! Это означало быстрое изменение состояния в нашу пользу. К. Звайгзне внес предложения в «Городской комитет безопасности» и, в свою очередь, обратился за инструкциями к ВРК. Комитет немедленно постановил мобилизовать и разделить всех членов партии на группы, составить их списки и представить на утверждение в «Городской комитет безопасности», чтобы они могли немедленно получить оружие. В результате обстоятельства вооруженного восстания резко изменились».[1] На то время в профсоюзах состояло около 10 000 человек и половина из них была готова присоединиться к восставшим.

3 января ВРК Риги и Латвии был выпущен Бюллетень № 1: «Кровавое Временное правительство бежало. Надвигающееся революционное восстание рижских рабочих и близость Красной Армии заставили его бежать. Красная Армия у Хинценберга наголову разбила банды белой и "железной дивизии" и приближается к Риге. По направлению к Вендену Красная Армия находится у Белого озера, по направлению Штокмансгофа – по эту сторону Огера.

Вся власть должна перейти к рабочему классу. Вся власть в Риге принадлежит Совету рабочих депутатов. Только он распоряжается от имени населения гор. Риги. Совершенно отстраняются от власти городская дума и другие буржуазные органы.

Но они не устранены окончательно. Еще реакционные кровопийцы, как Альтрогге и др., организуют контрреволюционную милицию. Они намерены оказать сопротивление. Революционный рабочий класс Риги должен их уничтожить.

Все к оружию! Разоружайте всех контрреволюционеров!

Не позволяйте агентам контрреволюции разграбить запасы продовольствия. Они необходимы для всех рабочих Риги. Поддерживайте строгий революционный порядок и дисциплину.

Всех сопротивляющихся заставьте силою оружия подчиниться.

Поддерживайте тесную связь со своими районными Советами рабочих депутатов и со своими советскими делегатами.

Не допускайте самочинных распоряжений. Всюду руководствуйтесь указаниями делегатов.

Руководит вооруженным восстанием до учреждения Рижского Совета рабочих депутатов Военный революционный комитет гор. Риги и Латвии. Его распоряжения и приказы обязательны для всех до перехода власти к Советам.

Все к оружию!

Да здравствует вооруженное восстание!

Рига, 3 января 1919 г.

Революционный военный комитет

гор. Риги и Латвии» [64]

В ночь на 3 января всё оперативное руководство восстанием перешло в руки специально созданного объединённого Оперативного штаба. Все нити восстания были сосредоточены в руках председателя оперативного штаба Я. Зуковского (Теодорс) и двух заместителей: Я. Шилфа-Яунземса (Янитис) и О. Дзениса (Рукитис). При штабе работали два военспеца: старший офицер Янис Зариньш и начальник разведки Янис Мирамс. Руководителем боевых действий ВРК в Пардаугаве был назначен Ф. Шнейдер (Индрикис). Все остальные члены ВРК были отправлены в рабочие боевые отряды на условленные позиции. По словам Мирамса, единственными действительно военными специалистами в штабе восстания были только Зариньш и Шнейдер.

Боевая хроника

Медлить больше нельзя. Солдатам рот временного правительства вместо отправки на фронт ВРК дал приказ занять концы мостов по обоим берегам Даугавы, расставив там пулеметы и обороняя мосты любой ценой, чтобы противник их не взорвал. Солдатам и подошедшим на помощь боевикам удалось удержать мосты в своих руках, фактически отрезав основную часть города и пути к отступлению вражеским силам.

Первая штурмовая группа боевиков была направлена взять железнодорожный вокзал. Вспоминает участник тех событий Михаил Иоффе [65]: «…ко мне на квартиру пришел представитель партийной ячейки Литвин…

– Пойдем.

– Куда?

– Не спрашивай, это приказ.

Мы шли по улице Матиса к большому пятиэтажному дому потребительского общества «Продукты» на углу улицы Мурниеку, где нас остановила молодая женщина. Спросила пароль. Пришлось снова остановиться на лестнице для пароля. Потом мы разделись в квартире. Здесь уже собрались десятки людей – латыши, русские, евреи. Каждому выдали винтовку и сразу же начали обучать обращению с ней. Приходили все новые и новые бойцы, и после инструктажа нас разделили на отряды.

Мы прошли по улице Матиса до перекрестка, потом повернули в сторону вокзала. По пути мы встретили железнодорожников, но они не обратили на нас никакого внимания. На станции прозвучали выстрелы, команды по-немецки. Но наш удар был слишком неожиданным, чтобы немцы готовились к бою. Первая победа!

Фото 44. Празднование 2-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции в городе Резекне. В центре на коне – военный комиссар Советской Латвии К. Петерсон. Фотография, ноябрь 1919 г.

Мы вошли в помещение вокзала с удовольствием и удовлетворением. Русский юноша 17 лет заговорил на импровизированном митинге – о скорой победе социализма, мировой революции, свободе и справедливости, о том, что чувствовали все. Внезапно на площади снова раздались выстрелы. Говорящий крикнул «вперед» и бросился к двери первым. Мы отражаем атаку и только сейчас поняли, что то, что мы завоевали, тоже нужно охранять. До рассвета нападения больше не повторятся. Теперь мы поступили умнее, расставив пост у каждого входа, чтобы злоумышленники не застали нас врасплох. Утром немецкая цепь неоднократно шла в атаку, но наши пули жгли, каждый раз возвращались. Внезапно прибыл пулемет – его привезли сюда с Железного моста. Но немцы просчитались – пока они пытались вернуть станцию, другая группа бойцов выбила их с позиций Железного моста. У немцев возникло замешательство, и они отступили по Театральному бульвару на улицу Николая, где и были уничтожены.

В последующие дни нас отправили брать последние укрепления, патрулировать окраины города».[66]

По воспоминаниям Мирамса: «Бронепоезд там надо было захватить с помощью железнодорожников, а если бы это было невозможно, то рельсы взорвали бы, отрезав путь поезду, чтобы он больше не мог идти в бой против Красной Армии или бежать из Риги. Через несколько часов с главного вокзала прибыл посыльный. Он сообщил, что боевая группа вела бой на станции с бронепоездом, который добровольно не сдавался и якобы хотел уйти на фронт. Двое бойцов, увидев, что поезд вот-вот должен уйти, бросили под колеса локомотива несколько бомб, от которых были повреждены рельсы. Бронепоезд не может уйти, группа боевиков ведет огонь по поезду и не дает отремонтировать дорогу. Перестрелка между бронепоездом и боевиками продолжается. Некоторые бойцы получили ранения в результате разрывов бомб и перестрелки. Заслушав донесение, оперативный штаб отдал приказ о развертывании своей наиболее боеспособной группы боевого резерва, находившейся непосредственно в штабе, – около тридцати хорошо вооруженных бойцов. Задача состояла в том, чтобы взять в плен бронепоезд и не выпустить ни одного поезда с Рижского главного вокзала. Следует отметить, что только через этот пункт белогвардейцы могли эвакуироваться и организовывать боевые действия. Присланные штабом бойцы отлично справились с задачей. С особой отвагой и изобретательностью ранним утром 3 января они захватили вражеский бронепоезд и не пропустили ни одного поезда через главный железнодорожный вокзал Риги. Бронепоезд сдался только тогда, когда нашим бойцам удалось кинуть несколько гранат в сам поезд.

Вскоре после этого железная дорога была немедленно отремонтирована. Бронепоезд был приведен в порядок и использовался нашими бойцами для защиты станции от атак белых. С утра до полудня 3 января белые настойчиво пытались занять станцию и создать возможность использовать железную дорогу для эвакуации, но безуспешно. Вместе с боевой группой железнодорожники героически сражались с белогвардейскими войсками. Бойцы сняли с бронепоезда несколько пулеметов и поставили их на защиту станции».[1]

Трагически прошли для восставших бои за элеватор. 20 бойцов, направленных на захват и охрану элеватора встретили упорное сопротивление: «Немцы убили шестнадцать бойцов, разрушили и разграбили элеваторы и другие продовольственные склады. Мука и сахар были разбросаны повсюду, люди шли по ним как по дороге. Враг еще раз показал то варварство и дикость, с которой он вышел на борьбу с трудящимися массами».[1]

Также утром 3 января были заняты почта и телеграф, находившиеся поблизости от вокзала. Противник сосредоточился главным образом на обороне вокзала, таким образом почта и телеграф были захвачены без лишних военных усилий. На улицах происходили постоянные перестрелки боевиков с белогвардейцами и немцами, прикрывавшими бегство баронов и латышских буржуа. Главное управление полицией было занято с боем и небольшими потерями. Политические заключённые были освобождены, в том числе солдаты из мятежных добровольческих рот. Освобождённые солдаты, получив оружие, влились в ряды восставших.

По словам Мирамса: «Решающие бои продолжались около 15 часов. 3 января, около трех часов дня, стало ясно, что рижские рабочие победили. С этого момента Оперативный штаб стал легальным и переехал в бывшие помещения Министерства продовольствия Улманиса на Александра 37[67]. Решающие бои закончились, но во многих местах еще шли перестрелки и уличные бои. В старом городе еще оставались небольшие части отступающей немецкой железной дивизии, пытавшиеся своими бронемашинами терроризировать безоружное население. У бывшего русского театра [68] немецкая бронемашина обстреляла безоружных людей, оставив шестерых рижан расстрелянными на улице».[1]

Бои в Пардаугаве

Обособленное положение Пардаугавы сделало свои коррективы в тактике вооружённого восстания. Главными задачами было не дать отступающим немецким войскам закрепиться на левом берегу Даугавы, взорвать мосты. Во время восстания были захвачены две автомашины с оружием, эшелон с амуницией на станции Засулаукс, три 4-х дюймовые пушки на станции Торнякалнс: «На мгновение даже английские крейсера оказались под угрозой огня: рабочие около Даугавы раздобыли две немецкие пушки и направили их против стоящих на Даугаве крейсеров, но рабочий, умевший стрелять из пушки, не знал прицела и не посмел подвергать опасности город. Англичане ушли. Я не знаю, почувствовали ли они эту опасность или сделали это, повинуясь нашей радиотелеграмме, в которой мы (из Цесиса) открыто запугивали англичан, что в Риге в эти дни будет рабочее восстание, что оно может также втянуть в бой английские корабли, поэтому мы также обратили их внимание на их ответственность перед своим рабочим классом».[69] Детали в количестве пушек могут разниться, но факт угрозы англичанам интересный! Британцам некого было защищать – немецкая армия и белогвардейцы бежали без оглядки, несколько кораблей и их батарей дело не спасали. Ничего не оставалось как ретироваться и осесть со всеми отступившими в районе Лиепаи.

Ещё раз обратимся к воспоминаниям Яниса Спрогиса (Коля): «2 января 1919 года начал действовать оперативный штаб Пардаугавского района по руководству восстанием. Председателем его был Ф. Шнейдер (Индрикис), а членами П. Лусис (Петерис), Кадикис (Студент), Э. Шмидтс (Биройс) и Т. Зиле (Юрка). Оперативный штаб вовлек в свою работу и некоторых других товарищей, в том числе и меня.

Во время восстания оперативный штаб несколько раз менял место нахождения. Вначале он располагался на улице Ауглю, 2, в квартире члена партии Мурниеце, затем на Лиела Нометню, 58, а ещё позднее в одном из домов на этой же улице и, наконец, на Лиела Нометню, 7.

2 января оперативный штаб направил меня своим представителем в боевую ударную группу, которой руководил Екаб Мурниекс. В этой группе было 15–16 боевиков, в том числе Альфред Мурниекс, боец исключительной ловкости и отваги. К нам присоединился и Аугуст Пурвайнис (Кнагис).

К вечеру 2 января немецкие оккупанты в страшной панике устремились по Маза Нометню вдоль Агенскалнского рынка, в сторону поселка Калнциемс. Немецкие офицеры, стоя во весь рост в извозчичьих санях и приставив дула пистолетов к затылкам возниц, заставляли гнать лошадей во весь опор. Группа Мурниекса блокировала этот путь, расставив в нужных местах вокруг Агенскалнского рынка боевиков.

По этой же дороге в сторону Калнциемса бежали и немецкие бароны. Двое из них, насколько помню, Рекке[70] и Лаудон[71], были убиты у Агенскалнского рынка. Среди убитых немецких офицеров оказался и начальник штаба немецкой железной дивизии, у которого были найдены важные оперативные документы.

Против группы Мурниекса был брошен отряд немецких солдат, попытавшийся окружить бесстрашных боевиков. Но Екаб Мурниекс, используя богатый опыт красного стрелка, расположил группу в каменном здании рынка и, заняв удобные позиции для обороны, отбил нападение.

В тот же день 2 января, поздним вечером, когда я находился в оперативном штабе, было принято решение занять 11-й полицейский участок на улице Даугавгривас, чтобы не дать полицейским уничтожить документы. Группа в 7–8 человек, среди них Лусис (Петерис), Э. Шмидтс (Биройс), Т. Зиле (Юрка), Спрогис (Коля), с винтовками наперевес направились по Лиела Нометню в сторону полицейского участка. На улице Сетас группа столкнулась с немецкими солдатами. Э. Шмидтс с первого выстрела убил офицера, который вел их. После короткой перестрелки солдаты разбежались, и наша группа продолжала путь. На улице Калнциема нас встретил перекрестный огонь с двух сторон: с улицы Даугавгривас и дамбы Ранька. Нам пришлось отступить и полицейский участок в тот день взять не удалось. Сделать это мы смогли только на следующий день, увеличив боевую группу, которой руководил Я. Лаукманис (Натра). 3 января был взят и штаб немецкой железной дивизии на улице Слокас».[72]

Вот что вспоминает Альфред Мурниекс о тех событиях и нападении на баронов Лаудона и Рекке: «В штабе узнали, что винтовок нет. Нам не оставалось ничего другого, как направиться в город и добывать оружие своими силами. И сразу же удача – навстречу попались двое немцев с винтовками Остановив их, мы эдак вежливо попросили отдать винтовки. Видя численный перевес, немцы не стали сопротивляться. А Екаб добавил по-немецки, чтобы они скорее убирались домой.

Требовалось раздобыть еще четыре винтовки (три винтовки у нас уже имелись, две отобрали у немцев, у меня с братом были револьверы, а у Медниса кинжал). Двинулись дальше в сторону Агенскалнского рынка. Там увидели двух верховых. Метрах в ста за ними шли трое немецких солдат. Подпустив верховых как можно ближе, Екаб скомандовал по-немецки: «Стой!» Один из них прокричал в ответ: «А ну, проваливай латышская свинья!» – и стал вытаскивать из кармана револьвер. На мгновенье револьвер застрял в кармане. Медлить не приходилось. Мы – Аугуст Пурвайнис (Кнагис), Меднис, Екаб и другие бросились на всадников. Завязалась рукопашная. Я выхватил артиллерийский тесак и вонзил его одному из немцев в спину. Тот упал с лошади. Пурвайнис стащил с лошади второго всадника. Шедшие сзади бросились бежать. Убитый оказался бароном Лаудоном.

Прошло минут десять-пятнадцать и мы увидели приближающиеся сани с несколькими немецкими солдатами. Брат снова вышел на мостовую и приказал: «Стой!», но в то же самое мгновение из саней прозвучали выстрелы. Началась перестрелка. Наши пули точно попадали в цель и вскоре заставили противника замолчать. В этом бою нам достались неплохие трофеи: три лошади, семь винтовок, шесть револьверов, офицерские сумки и документы с планами и приказами. Среди взятых нами пленных оказался и барон фон Рекке – один из тех, кто возглавлял карательные экспедиции в 1905 году. Трофеи и пленных мы сдали в Военно-революционный комитет – руководителю оперативного штаба Фрицису Шнейдеру (Индрикису).

Ночь со второго на третье января была бурной. Стычки с врагом и крупные, и небольшие – продолжались до самого утра. Кое-где в Пардаугаве бои продолжались еще четвертого января.

Когда вооруженное восстание победило, нам поручили новое задание. Екаб Мурниекс был назначен начальником 10-го Пардаугавского отделения милиции, а я зачислен в состав того же отделения милиции».[73]

Упоминавшиеся убитые местные прибалтийские бароны действительно были. Карл фон дер Рекке возглавлял карательные экспедиции по подавлению революционных выступлений в 1905 году, преимущественно в окрестностях Тукумса и Дурбе, где находились родовые поместья Рекке. Истории о зверствах баронских драгунов одна кровавее другой. А барон Георг Джеймс Отто фон Лаудон был также из местных крупных помещиков.

5 января Пардаугавский ВРК передал власть Пардаугавскому Совету рабочих депутатов, который вместе с Пардаугавским райкомом партии разместился по адресу Талсу, 7.

Бронепоезд идёт на встречу…

После захвата железнодорожного вокзала и бронепоезда было принято решение встретить членов ЦК СДЛ и правительства Стучки, послав им навстречу бронепоезд. После небольшого ремонта бронепоезд был готов сражаться на стороне восставших. Латышские стрелки уже подходили к Югле, тогда это было практически на границе с Ригой. Попасть в Ригу по железной дороге с севера можно было только по мосту, так как с той стороны находились два озера и соединявшая их небольшая речка. Мост были взорван отступавшими немцами. Поезд правительства Стучки не мог пересечь водную преграду. Присланный навстречу восставшими бронепоезд принял латвийское советское правительство со стороны города. Правительство Советской Латвии и члены ЦК СДЛ въехали в освобождённый восставшими город на бронепоезде, а в 3 часа утра 4 января состоялось расширенное заседание ВРК и советского правительства Стучки.

Этому предшествовала небольшая история, о которой поведала Анна Берце [74]: «В конце декабря все мы уже были готовы к вооруженному восстанию. Оно началось в ночь на 3 января. Когда я во второй половине этого дня явилась в штаб Революционного военного комитета, член штаба Янис Зуковский, озабоченный, обратился ко мне с просьбой о помощи. Надо было срочно найти человека и послать его навстречу стрелкам. Мы знали, что стрелки приближаются к Югле, но связи с ними установить не удалось, так как молодые рабочие Рихард Мандельберг и Мартынь Закис, посланные навстречу стрелкам 30 декабря, еще не вернулись. Как мы узнали позже, они были пойманы белыми и расстреляны. Но связь со стрелками нужно было установить во что бы то ни стало. Бойцы уже заняли вокзал и в любую минуту могли отправиться навстречу стрелкам на бронепоезде, отнятом у немцев. Но стрелки могли принять рабочих за немцев и начать обстрел бронепоезда. Не было времени искать людей, к тому же все были заняты на боевых постах. Я взялась выполнить это срочное задание. Зуковский дал мне кожаный полушубок, опоясав его ремнем с двумя гранатами, еще раз проверил мой револьвер. Зуковский немедленно достал автомашину, пообещал шоферу хорошее вознаграждение, и я отправилась в путь. Поездка была рискованной. Я не знала, где именно находятся латышские стрелки, не знала, насколько можно довериться шоферу.

Все время в правой руке под полушубком держала револьвер. Все же мы добрались благополучно. Шофер оказался честным человеком.

Проехав Шмерли, я увидела всадников. Но на расстоянии трудно было определить свои это или враги. Попросила шофера ехать медленнее, и только тогда, когда удалось окончательно убедиться, что это стрелки, вынула уже заранее приготовленный красный платок и замахала им. К нам подошел один из стрелков. Я сообщила ему, что Рига уже в руках восставших рабочих, а навстречу стрелкам направляется бронепоезд. Стрелки решили продвигаться в сторону Риги, а мы тут же отправились назад».[75]

Первыми красноармейцами, вошедшими в Ригу, были три кавалерийских разведчика, но один из них был убит на углу улиц Александра и Матиса [76].

К вечеру 3 января правобережная часть Риги была полностью в руках восставших, а 4 января восставшие освободили левый берег Даугавы. В город вошли передовые части Красных Латышских стрелков.

Точное число погибших среди восставших не известно. В своих мемуарах Янис Мирамс ссылаясь на упоминавшихся в газете «Циня» [77] двадцати двух погибших от себя добавляет: «Цифра, приведенная в газетах того времени, мне кажется очень неполной, так как многие бойцы были доставлены в различные больницы и больше не появлялись. Многие погибали на улицах и были доставлены в морги, и о них нет полной записи. Наверняка известно только о тех, кто пал на главных полях сражений и был похоронен после окончательной победы. Полностью отсутствуют сведения о товарищах, увезенных немецкими оккупантами и убитых по дороге».[1]

Восстания в других городах Латвии и ликвидация ВРК

По мере приближения Красной Армии к крупным городам Латвии там также происходили вооружённые выступления рабочих и партийного подпольного актива.

4 января произошло вооружённое восстание в Тукумсе, там на сторону восставших перешла организованная буржуазным правительством добровольческая рота. В тот же день установлена Советская власть в Бауске и днём позже в Иецаве. 6 января восставшие взяли Талси и затем Кулдигу. Боевыми отрядами в Талси руководил знаменитый Карл Кретулис [78]. Восставшие рабочие Кандавы установили Советскую власть 7 января, между делом разоружив проезжавший через город отряд белогвардейцев.

Как вспоминает Фрицис Берг [79]: «1919 год я встретил в Курземе. Когда мы получили из Риги радостное известие, что 3 января 1919 года власть здесь перешла в руки народа, то следом поднялась и Курземе. (…) Мне почему-то особенно запомнился день 9 января 1919 года в Тукуме, когда в городе царило народное ликование по поводу, установления Советской власти. В местной церкви митинг. Вместо богослужения радостные речи о Советской власти, о Ленине».[80]

Обвал фронта и лавинообразное выступление революционных трудящихся захватили и Курземе – западную область Латвии. К концу января Советская власть в Латвии была установлена почти на всей территории, кроме Лиепайского, Гробинского и Айзпутского районов, где сконцентрировались все бежавшие части немцев и белогвардейцев, а в порту Лиепаи стояла британская эскадра.

Лиепайским ВРК также был разработан план восстания и подготовлены боевые силы, но осуществить восстание не удалось. Слишком большие силы противника находились в городе, а латышские красные стрелки были остановлены на достаточном отдалении от города. Силы были слишком неравны.

Революционные выступления и установление Советской власти в Латвии продемонстрировали устремления латышского народа к справедливому устройству общества, борьбу за свободу против порабощения немецкими оккупантами и местными баронами.

ВРК являлись временными учреждениями. Об этом прямо говорилось в сообщении Комиссариата внутренних дел Советской Латвии о порядке ликвидации революционных комитетов от 22 января 1919 года: «Комиссариат внутренних дел сообщает, что революционные комитеты являются временными учреждениями, пока не создан уездный центр в виде уездных Советов и исполнительных комитетов. Где такие центры уже созданы, там революционным комитетам надлежит немедленно передать свои дела с соответствующими документами, деньгами и квитанциями уездному исполнительному комитету».[81] ВРК не заменяли и не подменяли местные Советы. Основное их назначение состояло в том, чтобы помочь создать Советы и передать им всю власть. Выполнив поставленные СДЛ задачи по захвату власти Латвийский и местные ВРК передавали всю полноту власти Советскому правительству Петра Стучки и местным Советам.

Советская Латвия в январе 1919 года

6 января правительство Советской Латвии отправило телеграммы председателю Совета Народных Комиссаров (СНК) В. И. Ленину и председателю Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) Я. М. Свердлову, приглашая их принять участие в I съезде Советов Объединённой Латвии. В телеграмме В. И. Ленину говорилось: «Вас, вождя восставшего международного пролетариата и друга пролетариев Латвии, приглашаем на съезд Советов Объединённой Латвии 13 января в Риге».

I съезд Советов Объединенной Латвии [82] открылся 13 января 1919 года в Риге в Немецком театре[83]. На съезде присутствовало 705 делегатов со всех краёв Латвии, даже от оккупированных западных районов. В адрес съезда поступило множество поздравительных телеграмм от советов, советских правительств, частей Красной Армии Украины, России, Литвы, Эстонии. Съезд открыл председатель правительства Советской Латвии Пётр Стучка. От РСФСР на съезде присутствовали и выступали председатель ВЦИК Я. М. Свердлов и председатель Президиума исполкома Моссовета Л. Б. Каменев. Яков Свердлов приветствовал собравшихся: «Товарищи! В вашем лице приветствую Первый съезд рабочих, безземельных и стрелковых Советов объединенной Латвии. Я приветствую от имени Центрального Исполнительного Комитета в вашем лице те десятки тысяч, которые своей кровью добыли эту свободу. В вашем лице я приветствую те массы, которые в борьбе за возвращение своих прав, которые у них отнял германский империализм, подготовили тот праздник, который мы празднуем сейчас. Товарищи, ни с одной другой частью мира мы не связаны так тесно, как связаны с красной Латвией. Тысячи лучших товарищей, изгнанных отсюда полчищами германского империализма, устояли вместе в России – и они пошли с нами, и ни с кем мы не связаны больше, чем с латышскими стрелками. Своим решением от 25 декабря прошлого года ЦИК России признал независимость Латвии. Но это не значит, что мы стали не так близки, как раньше. Мы прекрасно знаем, что удары, падающие на нас, будут встречены столь же сильным ответным ударом с нашей стороны, как и с вашей стороны, – и на каждый удар мы сумеем нанести ответный удар. Мы знаем, товарищи, что вы прошли определённую школу. Когда мы в 1917 г. в октябре, мы получили власть в свои руки, мы были без такой подготовки, нас заставляли всему учиться на практике. Через эту школу уже прошли десятки и сотни тысяч из вас. И именно поэтому вы с самого начала избегаете ошибок, которые мы сделали тогда. Мы скажем вам, что вы можете выполнять свою работу в полном спокойствии, и вы создадите сильную организацию.

Мы знаем, товарищи, как и вы знаете, что империалисты всех стран обращают свои силы, чтобы сорвать нашу революционную победу. Что наша революция крепка, многие здесь среди нас не согласны. Чем больше империалисты пытаются разрушить нашу власть, тем больше она укрепляется, и мы можем сказать, что мы их не боимся. Мы знаем, что придет время, когда те, кого они посылают против нас, осознают правильность наших идей и поднимут наш флаг. Мы знаем, что боевая мощь нашей Красной Армии возрастает день ото дня. И мы знаем, что в то же время широкие массы в одной стране за другой заявляют, что они не вступят в ряды империалистических войск и не пойдут против нас воевать. Товарищи, такую энергию надо поддерживать всем в нашей армии. Мы должны приложить все наши усилия, чтобы власть стала сильной и могучей. Вы вложили все свои силы в это грандиозное дело, – закончил Яков Свердлов свою речь словами, – Да здравствует красная Латвия! Да здравствует власть трудящихся во всем мире!» [84]

После отчёта председателя правительства Советской Латвии съезд признал правильной политику и деятельность правительства. В тот же день П. Стучка и Ю. Данишевский выступили по проекту Конституции Советской Латвии. В основу первой Конституции Советской Латвии была положена Конституция РСФСР. В первой статье Конституции говорилось, что «объединенная Латвия является Социалистической Советской Республикой и объединяет Курземе, Видземе и Латгалию». Таким образом, было окончательно завершено начатое еще в 1917 году объединение Латгалии с остальными областями Латвии и установлено название латвийского советского государства – Социалистическая Советская Республика Латвия (ССРЛ). Это была вторая социалистическая конституция в мире после конституции РСФСР.

В воспоминаниях Петериса Алленса, члена Рижского комитета СДЛ и делегата этого съезда мы находим следующую характеристику съезда: «Хотя это и был съезд Конституции Советской Латвии, но особой торжественности на съезде не было, потому что условия, в которых он проходил, были крайне тяжелыми. Не было времени для долгих сидений и длинных речей. Речи делегатов были кратки и деловиты. Конгресс проработал всего два дня. Настроение у делегатов было приподнятое, боевое, так как все понимали, что впереди еще тяжелые бои».[85]

В заключение съезд избрал Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК) Латвии в составе 60 человек, затем ЦИК выбрал из своей среды 11 членов Советского правительства. Председателем правительства вновь стал Пётр Стучка. Его избрали также председателем Совета народного хозяйства республики и поручили ведать иностранными делами. Заместителями председателя правительства стали Янис Ленцманис (он же комиссар внутренних дел) и Юлий Карл Данишевский (он же комиссар внешнего обмена, впоследствии – председатель Революционного военного совета Армии Советской Латвии). Комиссаром земледелия был назначен Фрицис Розинь[86], военным комиссаром – Карл Петерсон[87], комиссаром промышленности – Давид Бейка[88], финансов – Рудольф Эндрупс, труда – Отто Карклиньш[89], просвещения – Янис Берзин (Зиемелис)[90], строительства – Эдуард Зандрейтер[91], продовольствия – Роберт Эйхе, социального обеспечения – Августу Берце (Арайс) и др. Пост секретаря правительства был поручен Яну Шилфу (Яунземс).

Правительство Советской Латвии было абсолютно однопартийным, к тому же, ЦК СДЛ считал возможным совмещать высокие партийные и правительственные должности. В то же время произошли перемены в Социал-демократии Латвии – на своём VI съезде в марте 1919 года партия приняла решение именоваться Коммунистическая партия Латвии (КПЛ).

Революционное выступление трудящихся Латвии в 1919 году продемонстрировало всё стремление к свободе и справедливости, которое смогли одолеть контрреволюционные силы с помощью кратно превосходящих сил интервентов. Социалистическая Советская Республика Латвия просуществовала недолго. 22 мая 1919 года объединённые немецко-белогвардейские силы взяли Ригу и стали вытеснять Армию Советской Латвии из республики. Это совпало с тяжёлым положением на остальных фронтах Гражданской войны в России. Советская Россия ничем не могла помочь отступающим частям Красных Латышских стрелков. 13 января 1920 года в Великих Луках правительство Советской Латвии заявило о прекращении своей деятельности и передаче своих функций КПЛ.[92] Части латышских стрелков вышли на территорию РСФСР и в составе РККА покрыли себя славой в сражениях Гражданской войны, выполнив свой интернациональный долг. Компартия Латвии снова окунулась в подпольную деятельность свершив новую революцию в 1940 году.

Заключение

Приведённые в данной статье отрывки воспоминаний не всегда блистают стройностью суждений и точностью совпадений. Очень трудно в тех событиях и в том времени конспирации и подполья отыскать документальную точность. За давностью лет мы можем простить некоторую забывчивость ветеранам, понимая, насколько ценным являются все слова, описывающие то героическое прошлое и обращённые в будущее, которое создать придётся нам – их потомкам!

Примечания

[1] Jānis Mirāms-Zibens. «Bruņotā sacelšanās Rīgā 1919 gada 3 janvārī. (Atmiņas)». LVI, Rīgā, 1958 g. (электронная версия, без указания страниц).

[2] Мирамс, Ян Христофорович – псевд.: Зибенс (Mirāms, Jānis; 1893–1938), в компартии с 1910. В феврале 1918 арестован оккупационными властями и приговорён к смерти. Смертный приговор был заменён на заключение в Даугавгривской крепости из которой он бежал и работал подпольно в Риге. Член ЦИК Советской Латвии. В 1919-22 работал в Зарубежном бюро ЦК КПЛ, делегат VI и VII съездов КПЛ. С 1922 в Красной Армии и органах госбезопасности. Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[3] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г.

[4] Например: данные из статьи «Латышские беженцы во время Первой мировой войны» (Википедия).

[5] Фриц – Ф. Вейнберг, латышский буржуазный реакционер, во время немецкой оккупации в 1917-18 годах издатель газеты «Rīgas Latviešu Avīze».

[6] Здесь и далее после имён и фамилий революционеров в скобках указаны подпольные псевдонимы.

[7] Спрогис, Ян Кришевич – псевд.: Коля (Sproģis, Jānis; 1899–1977), в компартии с 1917. Член Пардаугавского ВРК. Участник Гражданской войны и ВОВ.

[8] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр. 156–157.

[9] Лаукманис (Лаукман), Кристап – псевд.: Улдис, Велнс (Laukmanis, Kristaps; 1896–1938), в компартии с 1917. В 1919 следователь Ревтрибунала Рижского политического отдела Советской Латвии. С 1920 в РСФСР, репрессирован в 1937, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[10] Шилф, Ян – псевд. Яунзем, Зоммер, Звиедрс (Šilfs, Jānis; 1881–1921), в компартии с 1908. Член ЦК СДЛК с 1914, в 1919 секретарь ЦК КПЛ и правительства Советской Латвии, член ЦИК. Делегат IV и V съездов СДЛК, VI съезда КПЛ. В мае 1921 арестован латвийской полицией, опознан известным латвийским социал-демократом Б.Калниньшем, приговорён военно-полевым судом к расстрелу. Расстрелян в Рижской Центральной тюрьме.

[11] Эндруп, Рудольф Янович – псевд. Граф, Краузе, Видыньш (Endrups, Rūdolfs; 1887–1938), в компартии с 1902. В 1917 член Исколата, председатель Рижского совета рабочих депутатов. После оккупации Риги немецкими войсками на подпольной работе. С 1919 в Советской Латвии комиссар финансов, затем продовольствия. После падения Советской власти эвакуировался в Псков. В 1920-30-х работал в Латышской секции Коминтерна, член Ревизионной комиссии КПЛ (с 1919). Руководил издательствами КПЛ «Спартакс» и «Прометейс». Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[12] Берце, Август Юрьевич – псевд.: Арайс, Мелнайс, Максис (Bērce, Augusts; 1890–1921), в компартии с 1905. Во время немецкой оккупации (1917-18) на нелегальной работе, член ЦК СДЛК. В 1918 арестован оккупационными властями и заключён в концлагерь в Кримуне, совершает побег в Валку. Участвовал в вооружённом восстании на севере Видземе, председатель Совета рабочих депутатов Валки. В 1919 член ЦК КПЛ и нарком социального обеспечения Советской Латвии. Редактор газеты «Циня». После падения Советской власти эвакуируется в Псков. В марте 1920 нелегально вернулся в Ригу. 13 мая 1921 арестован, полиции не удалось узнать настоящего имени, расстрелян в Рижской Центральной тюрьме под именем Стобринь. Посмертно выпущены сборники рассказов и стихов.

[13] Эйхе, Роберт Индрикович – псевд.: Андрей, Индрикис, Индрикович (Eihe, Kārlis Roberts; 1890–1940), в компартии с 1905. В мае-августе 1917 член президиума Совета рабочих депутатов Риги. Во время немецкой оккупации на подпольной работе. Арестован немецкими властями, с января по июль 1918 заключенный в военной тюрьме и концентрационном лагере. В августе-декабре 1918 замуполномоченного НКПрод РСФСР в Ефремове Тульской губернии. С декабря 1918 по август 1919 член ЦИК и комиссар продовольствия Советской Латвии. Затем на советской работе в РСФСР. Член ЦК ВКП(б), кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б). Депутат ВС СССР 1-го созыва. Нарком земледелия СССР (1937–1938). Репрессирован в 1938, приговорен к ВМН, реабилитирован.

[14] Ленцман, Ян Давыдович – псевд.: Кенцис, Гиркис, Борис, Церпс, Мисиньш, Крумс (Lencmanis, Jānis; 1881–1939), в компартии с 1899. В 1917 член ЦК СДЛК, Рижского комитета СДЛК и Рижского Совета рабочих депутатов, избирался делегатом на VII (апрельскую) конференцию и VI съезд РСДРП, на I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов выдвинут в состав ВЦИК (апрель – август 1917). После оккупации Риги немецкими войсками на подпольной работе (август – декабрь 1917). Был арестован немцами 1 января 1918 и посажен в концлагерь в Кримуне. Член Временного советского правительства (декабрь 1918 – январь 1919), заместитель председателя СНК и комиссар внутренних дел (январь – март 1919) Советской Латвии. Член РВС и начальник политотдела Армии Советской Латвии (апрель 1919 – февраль 1920). Затем на военной и советской работе в СССР. Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[15] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр. 127.

[16] Стороженко Г. «СДЛ во главе Социалистической революции в Латвии (ноябрь 1918 – январь 1919 гг.)». Учёные записки. ЛГУ имени Стучки. Том 62, вып. 2. Рига, 1964. Стр. 89-110.

[17] «Создание советской государственности в Латвии». Миллер В.О., Изд. «Зинатне». Рига, 1967 г. – стр.210

[18] Там же.

[19] Стороженко Г. «СДЛ во главе Социалистической революции в Латвии (ноябрь 1918 – январь 1919 гг.)». Учёные записки. ЛГУ имени Стучки. Том 62, вып. 2. Рига, 1964. Стр. 89-110.

[20] Карлис Улманис (Kārlis Augusts Vilhelms Ulmanis, 1877–1942) – латвийский политический и государственный деятель, четырежды занимал пост премьер-министра. После Февральской революции в 1917 заместитель комиссара Временного правительства в Лифляндской губернии, лидер и организатор Латышского Крестьянского союза. В 1918 буржуазным Народным Советом избран первым премьер-министром Временного правительства Латвийской Республики. В 1934 в результате государственного переворота установил единоличную диктатуру.

[21] Август Винниг (1878–1956, Германия) – член СДПГ, в период Гражданской войны в Латвии генеральный имперский уполномоченный Германии по Прибалтике, обер-президент Восточной Пруссии. Курировал и направлял создание и деятельность буржуазных правительств Латвии и Эстонии.

[22] Стороженко Г. «СДЛ во главе Социалистической революции в Латвии (ноябрь 1918 – январь 1919 гг.)». Учёные записки. ЛГУ имени Стучки. Том 62, вып. 2. Рига, 1964. Стр. 89-110.

[23] Дзенис, Освальд Петрович – псевд.: Рукитис, Мужик (Dzenis, Osvalds; 1896–1937), в компартии с 1915. Участник Октябрьской революции и Гражданской войны, военком Армии Советской Латвии, член ЦИК, затем на подпольной партийной и советской работе в СССР. Репрессирован в 1936, реабилитирован.

[24] Зариньш, Ян (Zariņš, Jānis; 1886–1919) – член СДЛ, член исполкома Рижского Совета рабочих депутатов, руководитель отделов соцобеспечения, затем образования.

[25] Зуковский, Ян Янович – псевд.: Теодор (Zukovskis, Jānis; 1891–1920), в компартии с 1910. С марта 1919 руководил секретным отделом ЦК КПЛ и затем особым отделом Армии Советской Латвии, позже 15-й армии. Руководил партизанскими и разведгруппами. В феврале 1920 с партизанской группой перешёл линию фронта, был схвачен и во время этапирования между Алуксне и Гулбене расстрелян.

[26] Крастинь, Карл Карлович – псевд.: Виктор (Krastiņš, Kārlis; 1892–1932), в компартии с 1910. Редактор газеты «Циня» в Советской Латвии (1919). В 1920-31 руководитель секретариата ЦК КПЛ, член Зарубежного бюро КПЛ, секретарь латышской секции Коминтерна. Делегат II–VI съездов Коминтерна, X–XIII съездов РКП(б), XIV–XV съездов ВКП(б), VI–VIII съездов КПЛ. Репрессирован в 1931, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[27] Шнейдер, Фриц Карлович – псевд. Клинтс, Индрикис (Šneiders, Fricis; 1881–1938), в компартии с 1904. В 1919 председатель Рижского ревтрибунала, член ЦИК Советской Латвии и Рижского Совета рабочих депутатов. В 1920-23 работал в Зарубежном бюро КПЛ, затем на партийной и хозяйственной работе в РСФСР. С 1930 на пенсии. Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН.

[28] Стороженко Г. «СДЛ во главе Социалистической революции в Латвии (ноябрь 1918 – январь 1919 гг.)». Учёные записки. ЛГУ имени Стучки. Том 62, вып. 2. Рига, 1964. Стр. 89-110.

[29] Миезис, Август Иванович (Miezis, Augusts; 1894–1937) – в компартии с 1912. Родился в семье рабочего, окончил двухклассное училище. В феврале 1917 освобождён из тюрьмы «Кресты» Петрограда, на партийной работе в Латвии. С января 1919 помощник военкома Риги, с мая военком запасного полка латышских стрелков Армии Советской Латвии. Затем на военных постах в РККА, член Военного совета при наркоме обороны СССР, армейский комиссар 2-го ранга (1935). Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[30] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр.131

[31] Там же, стр. 157

[32] Кадикис, Ян – псевд.: Студент, Стеллентс (Kadiķis, Jānis; 1890–1919), в компартии с 1911. Делегат V съезда СДЛК и VI съезда КПЛ, член Пардаугавского ВРК.

[33] Тиесниек, Арнольд – псевд. Крустделс, Акис (Tiesnieks, Arnolds; 1896–1919) член СДЛК с 1912, в августе 1918 после оккупации арестован и заключён в концлагерь в Усть-Двинской крепости Риги. Бежал в начале декабря, участник вооружённого восстания в Риге в январе 1919. Затем комиссар 11-го Латышского стрелкового полка Армии Советской Латвии, затем в дивизионе кавалерийской разведки. Участник Гражданской войны на Южном фронте, погиб в бою.

[34] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр.157-158

[35] Стороженко Г. «СДЛ во главе Социалистической революции в Латвии (ноябрь 1918 – январь 1919 гг.)». Учёные записки. ЛГУ имени Стучки. Том 62, вып. 2. Рига, 1964. Стр. 89-110.

[36] Баярс, Фриц – псевд.: Крусттевс (Bajārs, Fricis; 1882–1919) в компартии с 1908. В 1919 на советской работе в Риге, Тукумсе, Елгаве, Резекне. В декабре 1919 арестован с супругой Елизаветой (1878–1967) властями буржуазной Латвии и расстрелян.

[37] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр.158

[38] Там же, стр.129

[39] Там же, стр.132

[40] Грикис, Янис (Крауклитис) – в 1918 году в группе подрывников Рижского ВРК, затем во 2-м латышском стрелковом полку, учился в школе командиров. После гражданской войны жил в СССР. Ист.: «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр.132

[41] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр.132

[42] Там же, стр.133

[43] Петерис Лусис, член Пардаугавского ВРК.

[44] Там же, стр.134

[45] Стороженко Г. «СДЛ во главе Социалистической революции в Латвии (ноябрь 1918 – январь 1919 гг.)». Учёные записки. ЛГУ имени Стучки. Том 62, вып. 2. Рига, 1964. Стр. 89-110.

[46] Там же.

[47] Вациетис, Иоаким (Юкум) Иоакимович (Vācietis, Jukums; 1873–1938) – участник Первой мировой войны, командир 5-го Земгальского Латышского стрелкового батальона, который в октябре 1916 был развернут в полк (командир полка с 1 ноября 1916). С 13 апреля 1918 командир Латышской стрелковой дивизии. В июле-сентябре 1918 командующий Восточным фронтом, Главком РККА (1918–1919). Командующий армией Советской Латвии (1919). С 1920 преподавал в Военной академии РККА. Командарм 2-го ранга (1935). Автор ряда теоретических и военно-исторических работ. Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[48] Создание советской государственности в Латвии. Миллер В.О., Изд. «Зинатне». Рига, 1967 г. – стр.227

[49] История латышских стрелков (1915–1920), Изд. «Зинатне», Рига, 1972 год.

[50] Мурниекс, Альфред (Mūrnieks, Alfrēds; 1894 – н.д.) – в 1915 был призван в армию, служил во 2-м Рижском ЛСП. В начале 1918 попал в немецкий плен, после Ноябрьской революции в Германии вернулся в Ригу. В Советской Латвии служил в милиции, затем в армии. Во время Гражданской войны воевал на Западном фронте. С 1923 работал в торговой сети Псковской области. После ВОВ персональный пенсионер, жил в Риге.

[51] Из контекста воспоминаний не ясно идёт ли речь о Стигга, Оскар Ансович – псевд.: Оскар, Скагер, Нейман (Stīga, Oskars; 1894–1938).

[52] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр.146

[53] Там же, стр.147

[54] Там же, стр.148

[55] Стучка, Петр Иванович – псевд.: Параграф, Ветеран (Stučka, Pēteris; 1865–1932), в компартии с 1895. В январе 1918 участвовал в первой делегации РСФСР по заключению Брестского мира. В марте 1918 комиссар юстиции Петроградской трудовой коммуны. С 18 марта 1918 нарком юстиции РСФСР. В марте-августе 1918 член коллегии, затем заместитель наркома иностранных дел. С декабря 1918 по январь 1920 председатель Советского правительства Латвии, ппредседатель ЦК КПЛ, с 1920 руководитель Зарубежного бюро КПЛ. С 1923 председатель Верховного суда РСФСР. Один из создателей и директор (с 1931) Института советского права. Член ЦК РКП(б) (1919-20). После смерти урна с прахом помещена Кремлёвской стене на Красной площади в Москве.

[56] Данишевский, Юлий Карл Христианович – псевд.: Ниедра, Пакалнс, Палейя, Германис (Daniševskis, Jūlijs Kārlis; 1884–1938), в компартии с 1900. Член РВС РСФСР (1918). В январе-мае 1919 зампредседателя правительства и председатель РВС Советской Латвии, член ЦК КПЛ. Затем председатель Ревтрибунала РСФСР. Член ВЦИК и ЦИК СССР, на партийной советской работе. Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[57] Восстановление Советской власти в Латвии и вхождение Латвийской ССР в состав СССР. Документы и материалы. 2-е изд., Рига, «Зинатне», 1987. Стр.43–46.

[58] Советская Латвия в 1919 году. Документы и материалы, т. 1, стр. 166–167, цит. по «Создание советской государственности в Латвии». В.О.Миллер, Изд. «Зинатне», Рига, 1967 г. – стр. 222

[59] Советская Латвия в 1919 году. Документы и материалы, т. 1, стр. 183, цит. по «Создание советской государственности в Латвии». Миллер В.О., Изд. «Зинатне». Рига, 1967 г. – стр. 226

[60] Сейчас: улица Кр. Барона № 99

[61] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр.150

[62] Я. Голдманис (1875–1955) и Я. Залитис (1874–1919) – депутаты Государственной Думы, в 1915 инициаторы создания латышских воинских подразделений. Подписали воззвание Оргкомитета латышских стрелковых батальонов. Оба были членами Народного Совета, военные министры в разное время.

[63] Звайгзне, Кришьян Кришьянович (Zvaigzne, Krišjānis; 1894–1937) – в компартии с 1911. В 1919 в Советской Латвии секретарь Центрального бюро профсоюзов, член исполкома Рижского Совета рабочих депутатов, член ЦИК Советской Латвии. Затем на советской работе в СССР. Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН.

[63] Восстановление Советской власти в Латвии и вхождение Латвийской ССР в состав СССР. Документы и материалы. 2-е изд., Рига, «Зинатне», 1987. Стр.53. В бюллетене: Хинценберг – Инчукалнс; Венден – Цесис; Штокмансгоф – Плявиняс; Огер – Огре.

[65] Иоффе, Михаил (1898–1979) – в компартии с 1936. В 1919 году в Советской Латвии, работал в газете «Наша правда», участник гражданской войны. В 1940 замминистра здравоохранения ЛССР. В ВОВ руководитель госпиталя.

[66] 1919 gada janvāra dienās. Журнал «Mediкis», Nr.236 (10.01.1969)

[67] Сейчас: улица Бривибас № 61.

[68] Сейчас: Латвийский Национальный театр, бульв. Кронвальда № 2.

[69] P. Stučka. «Latvijas proletariāta sacelšanās», «Cīņa», 19. nr., 1919. g. 30. janvāri. – цит. по Я.Мирамс [1]

[70] (нем.) Karl von der Recke.

[71] (нем.) Georg James Otto von Loudon (1889–1919).

[72] «Революционная Пардаугава». Изд. «Авотс», Рига, 1987 г., стр.159-160

[73] Там же, стр.150-151

[74] Берце, Анна Яновна (Bērce (Rācene), Anna; 1894–1983) – в компартии с 1911. Супруга Августа Берце. Участница Гражданской войны, на подпольной работе в Латвии, неоднократно арестована. После ВОВ работала в системе комиссариата здравоохранения Риги, затем руководитель кабинета марксизма-ленинизма Латвийского университета.

[75] Этих дней не смолкнет слава. Ригас Балсс Nr.10 (13.01.1969)

[76] Сейчас: угол улиц Бривибас и Матиса.

[77] «Cīņa» № 6 от 14.01.1919

[78] Кретулис, Карл (Kretulis, Kārlis; 1889–1937) – в компартии с 1905. По заданию КПЛ 4 января 1919 организовал вооружённое восстание в Талси и установление Советской власти, затем член Талсинского исполкома. В 1919 руководил партизанским отрядом в западной части Латвии. Затем работал в органах госбезопасности в РСФСР. Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН.

[79] Берг, Фриц Янович (Bergs, Fricis; 1900–1994) – в компартии с 1920. Редактор нелегальной газеты «Мусу Земе», депутат рабоче-крестьянской фракции Сейма Латвии (1931-33). В 1940 первый секретарь КПЛ Валкского уезда, депутат Народного Сейма Латвии и Верховного Совета ЛССР. В ВОВ разведчик, первый секретарь ЦК КПЛ в партизанских соединениях северной Латвии, после ВОВ на советской работе.

[80] Этих дней не смолкнет слава. Ригас Балсс Nr.10 (13.01.1969)

[81] Советская Латвия в 1919 году. Документы и материалы, т. 1, стр. 263 – цит. по «Создание советской государственности в Латвии». Миллер В.О., Изд. «Зинатне». Рига, 1967 г. стр.231

[82] В других вариантах переводов именуется как I съезд Объединенных Советов Латвии.

[83] Сейчас: Латвийская национальная опера и балет.

[84] Padomju varas atjaunošana Latvijā un Latvijas PSR iestāšanās PSRS sastāvā. Rīga, Zinātne, 1987. Стр 59–60.

[85] Uz Laikmetu robežas ieskats 1919 gada revolucionārajos notikumos. газета «Jurmala», Nr.7 (13.06.1984)

[86] Розинь, Фрицис – псевд. Азис (Roziņš, Fricis; 1870–1919), один из первых революционеров Латвии. В октябре 1917 вернулся в Латвию, с декабря председатель Исколата. Член Учредительного собрания от Лифляндии. С марта 1918 заместитель наркома национальностей РСФСР; член Президиума ВЦИК. В 1919 нарком земледелия в правительстве Советской Латвии. Впервые перевёл на латышский язык и издал в 1900 «Манифест коммунистической партии» К.Маркса и Ф.Энгельса. Умер от пневмонии в мае 1919.

[87] Петерсон, Карл Андреевич (Pētersons, Kārlis; 1877–1926), в компартии с 1898. В 1917 член Исколастрела, делегат и представитель латышских стрелков на 2-м Всероссийском съезде Советов. На 1-6-м Всероссийских съездах Советов избирается членом ВЦИК. Член ВЧК с января 1918. 13 апреля 1918 назначен военым комиссаром Латышской стрелковой дивизии. В 1919 член правительства Советской Латвии, нарком по военным делам и член РВС армии Советской Латвии. В 1920 военком Енисейской губернии, с ноября 1920 по январь 1921 член РВС 5-й армии Восточного фронта. С 1921 уполномоченный НКИД в Новороссийске. В 1924–1926 редактор отдела в газете «Трудовая Абхазия». Скончался от туберкулёза в Сухуми.

[88] Бейка, Давид (Beika, Dāvids; 1885–1946), в компартии с 1903. Делегат VI съезда РСДРП(б). В 1919-21 член ЦК КПЛ, комиссар промышленности Советской Латвии. Затем на партийной работе в РСФСР. Участник войны в Испании (1936-38). Репрессирован в 1938, приговорён к 20 годам ИТЛ, скончался в лагере, реабилитирован.

[89] Карклин, Отто Янович – псевд.: Дарзниекс (Kārkliņš, Oto; 1884–1942), в компартии с 1902. В 1917 член Видземского Совета безземельных депутатов, председатель Видземского земельного Совета, зампредседателя Рижского Совета рабочих депутатов, зампредседателя Исколата. На V съезде СДЛК избран в кандидаты членов ЦК СДЛК, на II Всероссийском съезде избран членом ВЦИК. Заместитель председателя СНК Советской Латвии (1919). Участник Гражданской войны, затем на хозяйственной работе в СССР Репрессирован в 1938, приговорён к 10 годам ИТЛ, реабилитирован в 1956.

[90] Берзин, Янис – псевд. Зиемелис, Павел Васильевич Павлов, Винтерс и др. (Bērziņš, Jānis; 1881–1938), в компартии с 1902. На 6-м съезде РСДРП(б) избран членом ЦК РСДРП(б), на 2-м Всероссийском съезде Советов избран членом ВЦИК. Избран во Всероссийское Учредительное собрание по Лифляндскому округу список № 3. В 1918 назначен полпредом РСФСР в Швейцарии. Комиссар просвещения Советской Латвии (1919). Секретарь Исполкома Коминтерна (1919-20), затем на дипломатической работе. Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[91] Зандрейтер, Эдуард Янович – псевд. Карлис, Варпа, Карпа (Zaindreiters, Eduards; 1885–1938), в компартии с 1902. В 1918 доставлял оружие на оккупированную территорию Латвии, затем в Российском бюро СДЛК. Затем на Западном фронте при штабе Латышских стрелковых полков. В январе 1919 нарком строительства и общественных работ в правительстве Советской Латвии. После падения Советской власти – в подполье. В 1930 нелегально перебрался в СССР, затем на общественной партийной работе. Репрессирован в 1937, приговорён к ВМН, реабилитирован.

[92] Восстановление Советской власти в Латвии и вхождение Латвийской ССР в состав СССР. Документы и материалы. 2-е изд., Рига, «Зинатне», 1987. Стр.67.

Иная Литва: 105 лет КПЛ

Боевой путь литовской компартии

Гедрюс Грабаускас,

Председатель Социалистического

народного фронта Литвы, журналист

Аннотация. В статье на основе богатого фактологического материала рассматривается история становления и развития Коммунистической партии Литвы – от момента ее образования до фактического запрета деятельности националистическими властями «демократической» Литвы. Особое внимание уделяется вопросу неразрывности целей и задач литовских коммунистов с делом возрождения подлинного суверенитета Литвы и сохранения ее народа в современных исторических условиях.

Ключевые слова: Коммунистической партии Литвы, КПЛ, Литовская республика, Литовская Советска социалистическая Республика, Великая Октябрьская социалистическая революция, Великая Отечественная война, советская национальная политика, СССР.

В октябре 2023 г. исполняется 105 лет Коммунистической партии Литвы (КПЛ). Истоки КПЛ идет от конца 19 века. Уже тогда начали создаваться разные группы марксистов, они общались и с марксистами России, Польши. Историю КПЛ можно делить на несколько этапов. Первый этап: с создания компартии в октябре 1918 г. до осени 1920 г. Второй этап: с осени 1920 г. до конца 1926 г. – до военного фашистского переворота в Литве. Третий этап: с начала 1927 г. до лета 1940 г. – до падения профашистского режима Сметоны. Другой этап: создание советской власти в Литве в июне 1940-июне 1941 г. Затем были еще несколько этапов деятельности КПЛ.

Еще в конце 19 в. – в начале 20 в. такие левые активисты как Феликс Дзержинский, Винцас Мицкявичюс – Капсукас, Зигмас Алекса – Ангаретис, Андрюс Домашевиячюс и некоторые их соратники создавали в Литве марксистские группы. Эти группы действовали довольно активно, их члены в период 1895–1905 г. подвергались разным репрессиям. 1 мая 1896 г. – это важная дата. В этот день была учреждена партия социал-демократов Литвы (лидеры Андрюс Домашявичюс и Алфонс Моравский). В будущем А. Домашявичюс стал близким сторонником литовской компартии.

Революция 1905–1907 г. в Литве показала, что в стране есть немало активных и решительных марксистов. В этих событиях участвовали В. Мицкявичюс-Капсукас (после революции он прошел тюремные, университеты”, поскольку с мая 1907 г. до мая 1913 находился в царских тюрьмах. Затем находился в ссылке, откуда бежал в конце 1913 г.), З. Алекса-Ангаретис, Й. Кубицкис и еще большая группа их соратников.

С 1915 г., когда к Литве приближались немецкие оккупанты, в Россию уехали около 300 тысяч жителей Литвы. Немало из них вступали в марксистские группы, активно интересовались левыми коммунистическими идеями. Левое направление приняли и активно действовали поэты, публицисты Ю. Янонис, В. Рекашюс, А. Шлайтас-Регратис. Много литовцев участвовали в Октябрьской социалистической революции в России. Это В. Мицкявичюс-Капсукас, Р. Расикас, В. Матусявичюс, А. Годляускас, А. Драбавичюте и многие другие.

Забытые моменты о левых лидерах из Литвы

Надо признать, что сейчас мало кто знает, что ряд очень известных лидеров левых сил родились в Литве. Все-таки чуть больше людей знает, что очень известная анархистка, писательница Эмма Голдман родилась в Литве, в городе Каунас. Важно вспомнить еще двух видных деятелей международного левого движение.

Один из руководителей Коминтерна Осип Пятницкий родился 1882 г. в городе Вилкомир (сейчас Укмерге). Закончил начальную школу, с 12 лет обучался у портного. Осенью 1897 г. уехал жить в Каунас, к старшему брату. Весной 1898 г. вступил в группу местных революционеров и подпольный профсоюз. В апреле 1899 г. уехал в Вильнюс, исполнял обязанности кассира в профсоюзе портных. В 1899 и в 1900 г. один из организаторов празднование 1 мая в Вильнюсе. В 1900 г. установил связь с редакцией газеты «Искра». В течении нескольких лет под руководством Ф. Щеколдина занимался организацией сети перевозки газеты в Россию, с той целью ездил в разные города Минск, Витебск, Киев и другие места. В марте 1902 г. арестован в Киеве, закрыт в местную тюрьму. Находился в одной камере с М. Литвиновым и Н. Бауманом, много читал, изучал основы теории марксизма. 18 августа 1902 г. в составе группы из 11 человек сбежал из тюрьмы, и уехал за границу. В дальнейшем прошел еще долгий путь как социалист подпольщик, после революции в октябре 1917 занимал важные посты, с осени 1921 г. начал работать в Коминтерне, с 1923 по 1935 г. занимал пост секретаря Коминтерна. Арестован 27 июля 1937 г., осужден к высшей мере наказание. Был расстрелян 29 июля 1938 года. Реабилитирован посмертно в январе 1956 года.

Еще один видный деятель международного левого движение, по происхождению из Литвы – это Федор Ротштейн. Он родился в городе Каунасе 26 февраля 1871 года. В возрасте 10 лет с семьей уехал из Литвы, жил в Полтаве. Там состоял в местной группе «Народная воля». Позже уехал в Киев, учился в университете. Осенью 1891 г. решил уехать в Великобританию. Там жил, позже некоторое время проживал в России. Активно сотрудничал в левой прессе разных стран. С 1913 г. постоянно жил в Лондоне, в 1920 г. участвовал в создании Коммунистической партии Великобритании. В декабре 1920 г. переехал в советскую Россию, работал в системе наркомата иностранных дел до 1931 года. Умер в Москве 30 августа 1953 г.

Создание литовской компартии и борьба за советскую власть в Литве

В марте – мае 1918 г. в Литву возвратились К.Пожела, А. Драбавичюте, К. Клорис и другие коммунисты, активные участники событий в России. Они начали создавать ячейки в разных районах Литвы. 15 сентября в деревне Ужубалей (в районе Мариямполе) проходила 1 конференция КПЛ, в ней участвовали 14 делегатов и 6 гостей. Обсуждены разные вопросы, в том числе подготовка к сьезду компартии.

1-3 октября 1918 в Вильнюсе прошел 1 сьезд компарти Литвы. В нем участвовали делегаты из разных районов Литвы – из Вильнюса, Каунаса, Укмерге, Шиаулей, Паневежиса, Тельшей, Йонишкелиса, Мариамполе и др. мест страны. Председателем ЦК партии избран Пранас Ейдукевичюс, секретарем Р. Пилерис. Всего участвовавли 34 делегата – К. Пожела, А.Драбавичюте, К. Кернович, А. Шепута, Р.Пилерис, Й.Думша, П.Ботирюс, А. Мика, Ю.Мицкявичюс, А. Якшевичюс, Ю. Зонелис, А. Бразджионис и др. коммунисты. В сьезде участвовали и шесть гостей, среди них Е. Тауткайте и А. Гедвилайте. В ходе съезда его делегаты подчеркнули основные цели организации- национальное освобождение (от немецких оккупантов) и классовое освобождение (от гнета буржуазии-банкиров, кулаков и дворянство). Конечная цель-создание советской власти в Литве.

Через месяц после сьезда произошли очень важные события – 3 ноября в Германии началась революция, через неделю власть была свергнута. Люди в Литве начали активную борьбу против немецких оккупантов- особенно в районах Кайшиадорей, Вилкавишкиса, Алитус. Эпицентр событий – это окрестности Вайсяей и Даугай в районе Алитус. Местные люди создали отряды, заняли склады, мельницы, изъяли муку и другие продукты, которых оккупанты хотели вывезти из Литвы, арестовали местных жандармов. Вскоре сюда прибыли отряды немецких оккупантов. Были убиты местные активисты Ю. Миткус, А. Пранцкявичюс, С. Балнионис, 22 человека арестованы, 7 из них военный суд осудил очень строго-по 10 лет каторжных работ. Кроме того, оккупанты сожгли деревню Гайдуконей, сожгли несколько усадьб в деревнях Паручей, Визгирдоней и других местах.

В этой сложной ситуации с середины ноября до середины декабря 1918 г. в Литву из России прибыли около 40 человек-коммунистов: В. Бригман, Р. Расикас, Б. Матусявичюс, Ю. Опанскис, А. Вайнштейн, Т. Визгирдас, Я. Шимелявичюс и др. С конца ноября начали создаваться и боевые дружины – отряды Красной гвардии: в Вильнюсе (командир В. Высоцкий), В Шиаулей (Ф. Балтушис-Жемайтис), в Рокишкис (командир П. Кирстукас), в Паневежисе (командир П. Жекас) и др.

Важная роль литовской компартии в создании местной власти. В ноябре и в начале декабря проходили выборы в советы волостей. Очень успешно выборы прошли в окрестностях Рокишкиса – коммунисты заняли большинство мест в советах волостей Панемунялиса, Южинтай, Сведасай и Обялей. Коммунисты победили и в выборах в советы волостей Швенчионелей и Аланты, Жеймелиса (здесь очень активно действовали И. Гашка и Й. Бушман). А В Калварией местные коммунисты отказались участвовать в таких выборах, они 11 ноября выбрали местный Совет народных депутатов под руководством З. Алексы-Ангаретиса. Через несколько дней уже был создан отряд народной милиции, а до 25 ноября Совет народных депутатов уже контролировал местную почту, телеграф, мельницу, склады и другие основные объекты. Немецкие жандармы уехали из Калварии.

Один из главных позитивных моментов, который помог бороться за советскую власть – это поддержка Советской России. Это очень важно, ведь оппоненты, местные политики – буржуазные националисты во главе с Антанасом Сметоной, опирались на большую поддержку крупной буржуазии, прежде всего банкиров и дворянства. Их поддерживали и немецкие оккупанты. Продажная политика А. Сметоны и его коллег была откровенно циничной – так 11 июля 1918 г. было объявлено об учреждении королевства Литвы во главе с королём из Германии фон Урахом (названым якобы Миндаугасом II). Фактически Литве было намечено роль протектората Германии.

8 декабря 1918 г. на заседании ЦК КПЛ утверждена Временное революционное правительство – председатель В. Мицкявичюс-Капсукас, члены правительства – З. Алекса-Ангаретис, П. Свотелис, А. Якшявичюс, К. Циховский, К. Кернович, А. Вайнштейн, С. Дименштейн. 15 декабря коммунисты победили yf выборах руководства Совета народных депутатов Вильнюса. В президиуме Совета коммунисты получили 5 мест из 9, председателем президиума выбран П. Ейдукявичюс. В тот же день был начато распространение обращения ЦК литовской компартии «Против репрессий, против насилие оккупантов!”, в котором открыто написано:,Встанем на борьбу за свободу, за Советскую власть! Долой власть оккупантов! Все на забастовку с 16 декабря! Все на улицы и скажем – долой репрессии, долой насилие оккупантов! Да здравствует Советская власть!”.

16 декабря началась забастовки и массовые демонстрации в Вильнюсе и Шиаулей, с 17 декабря в Каунасе и других городах Литвы. 16 декабря появился и очень важный документ – Манифест создание Советской власти в Литве. В событиях социалистической революции в Литве важно отметить особую роль Винцаса Мицкявичюса – Капсукаса и Зигмаса Алексы-Ангаретиса. Это была трудная борьба. Решительно боролись и в борьбе за советскую власть погибли коммунисты: Едвардас Тичкус, Йонас Пагирис, Юргис Смолскис, Юлюс Зонелис, Йозас Габрис, Стасис Лукшис и много других их соратников.

Тут важно конкретно присмотреться – что за события происходили в то время?

В Вильнюсе уже в первые дни 1919 г. происходили очень драматические события. Немецкие части утром 1 января 1919 г. покинули Вильнюс. Этим воспользовались польские националисты, которые начали атаки на советскую власть. В тяжелых боях с поляками 2 января 1919 г. погибли Я. Шапира, А. Лиауданскас, Я. Шимелявичюс, Л. Чаплинский, Б. Вербицкас. Эти 5 коммунаров были похоронены как герои.

Польские националисты не смогли долго удержать свою власть. Уже 5 января в Вильнюс вошли подразделение Красной Армии: 5-ый Вильнюсский полк и 1-й, 4-й полки. В Вильнюсе успешно продолжалось создание советской власти.

Советская власть создана и в Шауляе (руководители местного Совета-Й. Думша, С. Грибас, К. Пожела), Мажейкиай (руководители Ю. Гирдянис, В. Савицкас, Е. Судрабас), в Жеймелис (руководители И. Гашка, Й. Бушман, К. Балтарагис), в Паневежисе (руководители К. Клорис, И. Олшаускас, А. Бразджионис), в Рокишкис (руководители Е. Тичкус, В. Башкис, П. Кирстукас), в Купишкис (руководители В. Рекашюс, П. Паярскис, Ю. Паярскис), в Укмерге (руководители Ю. Пукас, С. Бондарь, А.Шлайтас-Регратис) и других местах Литвы.

10 января 1919 г. в ЦК КПЛ кооптировано еще 5 новых членов, и с этого дня в ЦК было уже 12 членов. Председателем ЦК компартии избран В. Мицкявичюс-Капсукас. Важное событие произошло 29 января, с помощью ЦК КПЛ было создано временное Центральное бюро Союза коммунистической молодежи Литвы (комсомола). В состав этого бюро вошли М. Лицкявичюс, Н. Волов, Р. Антокольский. Коммунисты Литвы послали свои предложение насчет создания Коммунистического Интернационала (Коминтерна), учредительный конгресс которого проходил в Москве 2 марта. КПЛ в этом конгрессе представлял К. Гедрис.

Правительство Советской Литвы продолжало работу, в ее состав включены В. Биржишка, В. Белскис, П. Авижонис, М. Сливкин. Для работы в разных должностях приминались и опытные люди, и представители инициативной молодежи. Сформировано представительство советской Литвы в России, официальным представителем правительства с 24 января 1919 г. назначен Казис Гедрис. Обьявлены важные декреты правительства – о равных правах мужчин и женщин, о равных правах всех жителей Литвы, несмотря на их этническую принадлежность (это особенно актуально для евреев, права которых ущемляло и царская власть, и немецкая оккупационная администрация), также упразднено деление по сословным признакам (что долгое время давало привилегии аристократии – с титулами князей, графов, баронов, дворянству без особых титуло, и купцам).

С 1 марта 1919 г. установлен конкретный порядок о заработной плате-минимальная зарплата – 600 рублей, максимальная – 2 700 рублей. 14 января 1919 г. выпущен важный постановление правительства – Декрет о земле. В нем указано что проводится национализация земли и лесов, которые принадлежит дворянству, кулакам, церкви. Не подлежит национализации только собственность малоимущих и средних крестьян. Действия советского правительства поддерживали и некоторые другие левые организации, как партия социал-демократов Литвы (председатель А. Домашявичюс).

Уже в это время действовали и набирались опыта молодые коммунисты Каролис Диджюлис-Гросманас, Ююзас Витас и другие их соратники, в будущем ставшие опытными руководителями КПЛ, затем организаторами советского партизанского движения с 1941 г., видными руководителями компартии и правительства с 1944 г.

Против советской власти стали активно бороться литовские буржуазные националисты, немецкие части так называемых добровольцев и польские националисты. С конца февраля 1919 г. в Жемайтию из Латвии вторглась так называемая, железная дивизия” (бывший резервный корпус немецкой армии под руководством Р. Фон дер Гольца), а в марте начали активно действовать и другие немецкие части – бригада саксонских добровольцев (командир генерал А. фон Омптед), так называемая бригада северной Литвы (командир генерал Ф.Гюндель). С немцами близкие связи имеющие влиятельные буржуазные националисты, кулаки, представители дворянства создавали вооруженные подрывные группы, занимались саботажем, опасными провокациями, нападали и убивали представителей советской власти.

В такой ситуации советское правительство укрепляло оборону, военный комиссар Литвы Р. Расикас проводил совещание, приняты конкретные решения, назначались и посылались, а разные районы страны военные комиссары А. Каросас, К. Хаткевичюс, Ю. Виткаускас, П. Балтрунас и др. С 8 апреля по решению советского правительства в территории Литвы введено военное положение. Создавались дополнительные военные подразделение, в том числе особые отряды (в одном из особых отрядов с врагами боролся и Ююозас Витас, который во время гитлеровской оккупации с 1941 г. являлся одним из лидеров антифашисткого движения в Литве). В Шауляе начал создаваться Жемайтийский полк. Командиром полка назначен Ф. Балтушис-Жемайтис, комиссаром – член ЦК КПЛ С. Грибас. Большую работу в организации обороны Советской Литвы выполнял комиссариат Паневежиса. Здесь комиссаром работал Ю. Виткаускас, его заместителями П. Янушкявичюс и Л. Якавичюс-Летуванис. В Укмерге сформировался отряд имени Р. Люксембург (командир С. Фирин), в Рокишкис – отряд под руководством П. Лебедева. В первый рядах вооружённых формирований были литовские коммунисты и комсомольцы. 17 марта из комсомольцев Вильнюса был сформирован отряд имени К.Либкнехта (командир Ю. Грейфенбергерис).

Буржуазные националисты и немецкие интервенты боялись народного гнева. Они начали белый террор, с 13 февраля ввели военное положение в Каунасе и его окрестностях, в районе Мариамполе, также в районе Алитуса. Начались аресты местных коммунистов и других левых активистов, прогрессивной интеллигенции. Часть из них были убиты. В Мариамполе отряд местных крайних националистов напал на лидеров местных коммунистов Ю. Зонелиса и Ю. Габриса, один из них был убит, другой тяжело ранен. Тяжело раненый Ю. Габрис был отвезен в помещение штаба националистов, там ему отрубили руку, и он умер. Затем отрубили руку и от тела уже мертвого Ю. Зонелиса, после этого тела мертвых коммунистов бросили в реку. Только через месяц соратники нашли их тела и похоронили в кладбище. 7 апреля группа белых карателей недалеко от Паневежиса схватила одного из лидеров местных коммунистов С. Лукшиса, его жестоко мучили и убили. Защитники советской власти решительно боролись с врагами, вот на окраине Тельшей 18 февраля 1919 г. трое соратников – коммунист Ф. Пашкис, комсомольцы Н. Петрушин и С. Штуков держались до последнего патрона и пали смертью храбрых. 13 июня 1919 г. в городе Вилкавишкис решением немецкого военного суда на смертную казнь осуждены 5 коммунистов из городка Кибартай – А. Тислява, К.Каченаускас, Й. Жюркус, К. Бурайтис, А. Рентелис. Только после решительных протестов общественности вместо смертной казни им дали наказание – пожизненное тюремное заключение.

Основными противниками в боях были немецкие военные. Они были хорошо вооружены и многочисленны, в тяжелых боях литовские советские войска потерпели несколько поражений. 11 марта немецкие интервенты заняли Шауляй, 14 марта – Радвилишкис, 22 марта – Йонишкелис, 24 марта – Пасвалис и 26 марта они заняли Паневежис. И тогда было принято решение остановить врага, определили план действий, прибыло подкрепление: 15-ый Латгальский полк, дивизион артиллерии, большие отряды из Купишкиса и Йонишкелиса, основу которых составляли коммунисты. 2 апреля начато наступление на Паневежис. 4 апреля литовские советские войска заняли Паневежис и продолжили наступление. 12 апреля заняли Вабалнинкас, 21 апреля Пасвалис, а 1 мая освободили Йонишкелис.

В апреле все активнее стали действовать и польские националисты. 19 апреля рано утром польская кавалерия под руководством полковника П. Пражмовского ворвалась в Вильнюс и заняла железнодорожный вокзал. Вечером 19 апреля в Вильнюс ворвались и два батальона пехоты, ночью к ним добавился и эскадрон кавалерии. Шли бои в разных местах Вильнюса, город защищали бойцы 153 полка (командир В. Розе), отряд комсомольцев имени К. Либкнехта (вместе с мужчинами отряда с оружием город защищали и немало женщин). Но вечером 21 апреля польские националисты заняли город. Тогда принято решение созвать разные военные формирования и освободить Вильнюс. Из Укмерге в сторону Вильнюса тронулись 5-ый и 7-ой полки, в Рокишкисе был сформирован отряд коммунистов из 120 человек (командир – П.Федаравичюс, его заместитель Й. Мацияускас). 28 апреля освобождена Майшягала, 29 апреля – Риеше. 30 апреля советские силы ворвались в окраины Вильнюса. Но польским интервентам удалось отразить нападение, им помогло значительное превосходство в численности, кроме того, они были лучше вооружены.

Польские интервенты утвердились в Вильнюсе и начался жестокий белый террор. Были схвачены и расстреляны комиссар народного контроля С. Берсон, профсоюзный лидер П. Раманаускас, комиссар милиции Й. Мацкявичюс. В тюрьмы закрыты сотни коммунистов, комсомольцев и членов их семьей. 5 мая поляки совершили жестокий еврейский погром, убили 12 евреев, сотни ранили, ограбили много домов.

В начале мая в атаку шли и немецкие интервенты вместе с военным соединениями буржуазных националистов. На этот раз с воздуха их поддержала эскадрилья немецкой авиации. 5 военных самолетов бросили бомбы на Укмерге. Вечером 3 мая немецкие интервенты заняли Укмерге.

После того, когда польские националисты утвердились в Вильнюсе, советское правительство Литвы, ЦК КПЛ и совет Обороны с начала мая начали работать в Минске. Здесь работал председатель правительства В. Мицкявичюс-Капсукас, члены правительства К. Циховский, А. Вайнштейн и другие их коллеги. А член ЦК КПЛ З. Алекса-Ангаретис вместе с группой соратников работало в Даугавпилсе, в его обязанности входило поддержать связи с советским правительством Латвии, он отвечал и за сектор агитации и пропаганды. В Даугавпилсе находилась и редакция издания, Коммунист”.

В то время стало очень важно положение в Зарасай и его окрестностях. Это была одна из стратегически важных точек, от Зарасай сравнительно недалеко Вильнюс и совсем близко до Даугавпилса. А в окрестностях Зарасай было сосредоточено много советских военнослужащих. 4 июня произошли важные перемены – на собрание местных коммунистов создан новый ревком в составе трех членов. Ими стали Ю. Озарскис (председатель), Й. Груодис и И. Левин. Поскольку были большие проблемы с питанием военнослужащих, принято решение ревкома о реквизиции продуктов питания. Проблемы с питанием были быстро решены, военные начали получать нормальное количество хлеба, рыбы и других продуктов. Были созданы и группы Чрезвычайной комиссии, которые эффективно боролись с саботажем и другими негативными явлениями.

В это время ЦК КПЛ принимали важные решение насчет подпольной работы на тех территориях Литвы, которые уже заняты врагами. Кроме того, велись конкретные действия для усиление связи с прогрессивными немецкими военными (,спартаковцами” и др.). С ответственными задачами на занятые территории посланы А. Драбавичюте, В. Ясайтис, А. Якшявичюс, Й. Думша, К. Пожела и др.

Немецкие солдаты, ”спартаковцы” помогали разными способами. Они собирали важные данные и передавали их советским военным, передавали оружие, распространяли агитационные прокламации. Когда их действия засекали, они иногда переходили на сторону советских войск (так поступил Адолф Шель, Фридрих Шредер, Ханс Бекер и еще некоторые их коллеги). Были и случаи, когда «спартаковцы” агитировали своих друзей и переходили на советскую сторону целыми группами Так Курт Леске и Карл Ремер уговорили вместе с ними прейти еще 8 немецких солдат. 21 июня в Шауляй из Гамбурга прибыли 60, спартаковцев” с 3-мя бронемашинами. Они напали на местную тюрьму и освободили всех политзаключенных.

Буржуазные националисты и немецкие оккупанты и дальше опирались на белый террор. Были убиты активные коммунисты: С. Грибас (Шиаулей), В. Башкис, Й. Виткаускас (Паневежис), П. Мейлус, В. Климашевский (Укмерге), П.Стрепейка, К. Балтарагис (Йонишкелис) и еще много их соратников. Среди них были и коммунисты, комсомольцы, и члены их семьей, и представители прогрессивной интеллигенции, и люди, которые хотя и недолго работали в органах советской власти. Особо жестоко действовал отряд В. Григалюнаса-Гловацкиса в окрестностях Рокишкиса (их так называемый «военный суд» осудил с на смертную казнь свыше 100 человек), отряд П.Плехавичюса в Жемайтии (только в периоде с февраля по июнь 1919 г. каратели этого отряда убили свыше 70 человек), буржуазные националисты в окрестностях Йонишкелиса (убили около 30 человек).

Проводились и такие «Варфоломеевские ночи» – через одну ночь в городке Жеймялис убили 7 человек, в том числе члена местного Совета Б. Вайчюлиса, милиционеров И. Мартинайтиса и К. Купчюнаса. А их дома ограбили и подожгли. В районе Укмерге очень активным карателем был и ксендз городка Пагирей Р. Каминскас. По его указанию схваченный член отряда имени Р. Люксембург В. Войцеховский был привязан к дереву и сожжен. 8 июля отряд белых окружил деревню Сувеко (25 км от Зарасай). Они схватили местного коммуниста К. Наркявичюса и у него проживавшего профсоюзного деятеля из Рокишкиса С. Ашмонайтиса, оба были расстреляны. Затем они выгнали всех жителей деревни из своих домов, и подожгли. Вся деревня была сожжена.

В конце июля-начале августа в окрестностях Зарасай проходили активные бои. Противники посылали все новые военные формирование, они были хорошо вооружены, поскольку от немцев получили много военной техники, в том числе артиллерийские орудия, много пулеметов. 25 августа советские войска покинули Зарасай и отступили в территорию Латвии. Вся территория Литвы уже находилась под контролем белых. Хотя борьба за советскую власть была проиграна, но советские идеи и дальше активно распространялись в Литве. А многие коммунисты, прошедшие серьезное жизненное обучения в революционных событиях 1918–1919 г., дальше были крепкой опорой литовской компартии. Среди них К. Пожела, Ю. Грейфенбергерис, И. Гашка, П. Паярскис, К. Диджюлис, К.Гедрис, А. Каросас, П. Ботирюс, Ю. Витас и многие другие.

В первой половине 1920 года по Литве прокатилась новая волна белого террора. Вооруженные отряды крайних националистов под руководством П. Плехавичюса, В.Григалюнаса – Гловацкиса, Ю.Шараускаса и др. карателей, с января 1920 г. вели настоящую охоту на коммунистов, членов их семей, других жителей Литвы левой ориентации. Их убивали, некоторых заключали в тюрьмы и держали там в очень плохих условиях. В феврале 1920 г. в Каунасе вспыхнуло восстание солдат. Очень плохое питание и плохие условия проживание вынудили из к восстанию.

Они создали солдатский комитет, выдвинули конкретные требования, а когда офицеры попытались их изолировать, они их арестовали и потребовали от военного руководства выполнить их требование. Против восставших солдат были посланы другие военные части, в боях погибли 8 солдат, много ранено. Каратели победили, по решению военного суда расстрелян председатель солдатского комитета Пятрас Мицкелюнас и его соратники Д.Визгирда, Б. Канишаускас, М.Кушнер. Еще 23 солдата осуждены – от 2 до 10 лет тюремного заключение.

В Жемайтии жестокие репрессии продолжал отряд белых карателей, которым командовал П. Плехавичюс. Так 12 марта 1920 г. у деревни Милашей рядом с городком Ретаво карателями из этого отряда был смертельно ранен Владас Рекашюс, поет и первый секретарь Телшейского парткома КПЛ. Он умер через сутки – 13 марта. Белые каратели захватили М. Юргайтене – родственницу известной левой активистки А. Юргайтене. Пожилую 77-летню женщину они три месяца держали закрытойв подземелье, часто били. Возможно, она там бы и умерла, но о таких экзекуциях узнали в Каунасе и дали указание отпустить старушку.

В 1921 г. военные суды продолжали расправы над коммунистами. Так в марте был расстрелян коммунист из Вилкавишкиса А.Манелис, в июне-активный коммунист из Купишкиса П. Варкалис. В июне-августе 1921 г. были проведены массовые аресты коммунистов. Так в Каунасе в тюрьму отправлены Б. Леонас-Пушинис, Й. Кубицкис, П. Шапарас и еще несколько их коллег, прошли аресты коммунистов и в Паневежисе, Укмерге, Шиаулей и других городах Литвы. В 1921 г. суды осудили 123 членов литовской компартии.

С осени 1920 г. деятельность КПЛ в Литве наладилась. 1920–1922 год – это фактически переходной период к систематической подпольной деятельности КПЛ. Основные фигуры компартии в то время: К.Пожела, Ю.Грейфенбергерис, Й. Кубицкис, И. Гашка, П.Шапира, З. Валайтис, П. Вилунас, Б. Леонас-Пушинис и еще несколько их коллег.

10 октября 1922 г. состоялись выборы в первый Сейм Литвы. В них участвовали и представители компартии. Был создан так называемый список «куопининкай». В Сейм Литвы попали 5 его представителей – К. Доминас, Й. Кубицкис, К. Матулайтис, П. Вилунас и Е. Шабанене. Это очень не понравилось лидерам крупных буржуазных партий. Они всячески мешали коммунистам – членам Сейма, а в апреле 1923 г. все они были арестованы. Вместе с ними были арестованы еще свыше 120 человек – активистов, «куопининков» – членов компартии, комсомольцев, профсоюзных активистов. Против 92 из них начато уголовное дело о якобы антигосударственной деятельности. Расследование было долгое, и судебный процесс начался только в апреле 1926 г. Процесс закончился в июне 1926 г., все были оправданы.

Политический процесс – «дело куопининку» вызвал большой резонанс. Последние речи обвиняемых выпускались как отдельное издание и были очень популярны среди людей. Вот фрагменты последних речей. Людас Адомаускас:,Наша идея-власть трудового народа в каждой стране. Мы должны выбрать в Сейм тех, кто несмотря на жестоких преследование идет вперед с красным флагом. Ведь красный флаг – это символ рабочего движение”. Игнас Гашка:,Я участник революции 1918–1919 г. в Литве. Я горжусь этим. И я открыто говорю – я сторонник советской власти. Что же касается обвинения, то могу сказать, что обвинительный акт глупый и сфальсифицированный. Это подлог «это дело рук фашисткой разведки». Пранас Вилунас:,Нас обвиняют, что якобы мы враги Литвы. Это вранье! Мы за Литву! За Литву, которой управляет народная власть. Мы твердо против того, что Литва продается польским империалистам, немецким империалистам!”.

С июня 1926 г. в Литве начались постепенные прогрессивные перемены. Это связано в тем, что в выборах Сейма Литвы победили социал-демократы и партия лиаудиников, президентом страны выбран довольно умеренный и прогрессивный политик К. Гринюс. Из тюрем выпущено большое количество политзаключенных, начаты реформы – уменьшилась власть военных комендантов, изменены некоторые законы, связанные с печатью, издательской деятельностью. Планировалось сократить число высшего военного руководства. Из тюрем вышло и большое количество членов компартии, комсомольцев и других левых активистов. Они проводили все более открытые собрание, митинги, пикеты, активно участвовали в профсоюзной деятельности. Этим были недовольны реакционные офицеры, лидеры националистической партии – Союза таутининков и часть влиятельных членов партии христианских демократов. Они вели тайные переговоры о свержении власти насильственным путем.

Деятельность КПЛ после военного фашистского переворота в декабре 1926 г

17 декабря 1926 г. в Литве произведен военный фашистский переворот. Военные заняли основные учреждение власти, арестовали президента К. Гринюса и некоторых других руководителей Литвы. Офицеры фашистского толка, такие как П. Плехавичюс и ему подобные передали власть А. Сметоне и А. Волдемарасу. Начался мрачный период истории Литвы.

После переворота очень многое изменилось в деятельности литовской компартии. Главное, что партия выдержала грозные испытания. В период с 1926–1940 г. в деятельности КПЛ отличились: А. Снечкус, К. Диджюлис, Ю. Стимбурис, М. Шумаускас, П. Паярскис, И. Мескупас, М. Мешкаускене, Х. Каплан, Ф. Крастинис, Ю. Гарялис, Й. Вилджюнас, Б. Леонас-Пушинис, Ю. Комодайте, К. Прейкшас, И. Гашка и еще некоторые их коллеги.

Сразу после военного переворота начались массовые аресты членов КПЛ, комсомольцев, лидеров профсоюзов. Некоторые из них были преданы военным судам. 10 дней после переворота – 27 декабря 1926 г. в Каунасе расстреляны 4 коммунара – Каролис Пожела, Казис Гедрис, Ююозас Грейфенбергерис, Раполас Чарнас. По решению военного суда они осуждены на смертную казнь якобы за подрывную деятельность. У них на таком «суде» не было даже адвокатов. Это было жестокая расправа с лидерами КПЛ и конкретный показатель того, что после военного переворота к власти пришли люди, которые намерены расправится не только с КПЛ, но и с другими прогрессивным силами Литвы.

Ширма демократия была брошена в яму, весной 1927 г. новые власти, так называемый президент А. Сметона и его соратники разогнали Сейм окончательно. Была запрещена не только компартия, комсомол и левые профсоюзы, но и много других политических и гражданских организаций. Военные коменданты имели право задержанных людей и направлять в концлагеря без решения суда.

Два соратника 4 коммунаров были осуждены к пожизненному тюремному заключению – П. Гловацкас и Ф. Абрамавичюс. Они в тюрьме реально находились до лета 1939 г., до амнистии. А в периоде 1928–1933 г. в тюрьмах и концлагерях погибли многие представители КПЛ – К. Крастинайте, И. Лаукайтите, Х. Баратинскас и др. Но жестокие преследование не сломили коммунистов. Тут все-таки надо вспомнить последние слова 4 коммунаров, то, что они написали в предсмертных записках. К. Пожела: «Друзья, я работал сколько мог и умираю за нашу общую цель. Умираю за большое дело. И вам говорю – работайте, боритесь до победы!”. К. Гедрис: «Сегодня я говорю вам, дорогие друзья, последнее слово: я свой боевой путь за правду закончил. Военный суд осудил меня к расстрелу, и это скоро произойдет. Я умираю с надеждой, что победа приближается. Я иду под расстрел смело и твердо. Будьте и вы друзья, смелыми и твердыми”.

В России же в периоде 1926–1940 г. активно действовали коммунисты: В. Мицкевичюс – Капсукас, З. Алекса-Ангаретис, Ю. Озарскис, Е. Тауткайте и некоторые другие их соратники. Их роль очень важная, поскольку члены литовской компартии часто приезжали в Россию на официальные мероприятия, на совещание, они и обучались в России, проходили лечение. В России проживающие члены КПЛ и занимались вопросами практической помощи литовским коммунистам и комсомольцам.

Кто из беспартийных активно поддерживал деятельность КПЛ? Особенно следует отметить таких людей как Андрюс Домашевичюс и семья Яцовских. Правда постепенно члены семьи Яцовских вступили в компартию, Александр Яцовский в 1942 г. погиб в борьбе с фашистами как советский партизан.

Каких лидеров подпольной КПЛ следует отметить?

Роль Антанаса Снечкуса (1903–1974) в истории литовской компартии особая. Он стал одним из лидеров КПЛ в трудный период жестокий репрессий- с 1927 г. О нем тогда мало знали более опытные товарищи – такие как К.Диджюлис, Ю. Стимбурис, Х. Каплан и др. Приехав в Каунас 27 декабря 1926 г., сразу после Нового года, 6 января 1927 он кооптирован в состав ЦК и выбран секретарем ЦК, ответственным за агитацию и пропаганду. Как такой молодой человек стал одним из основных лидеров КПЛ?

Родился А. Снечкус в деревне Бублелей (это в Сувалкии, районе Шакей). 1915–1918 г. вместе с семьей жил России. Большое впечатление Антанасу оставили революционные события 1917 года. Он вернулся в Литву, летом 1920 г. вступил в компартию. Был активным, его арестовали, затем выпустили из тюрьмы, но поскольку грозил возможный 10-летний срок, он с помощью К. Пожелы уехал в Россию. Та учился и работал. С начала 1927 г. Антанас успешно действовал как организатор и идейный лидер. Фашистская разведка вела слежку за ним и 7 апреля 1930 г. А. Снечкус был арестован. Вместе с ним в Каунасе арестованы и его соратники П. Янкаускас и Й. Касперайтис. 26 февраля 1931 г. военный суд осудил А. Снечкуса, вердикт этого имитационного суда такой – 15 лет тюремного заключения. На суде А. Снечкус открыто заявил, что является членом компартии. В октябре 1933 г. произошел обмен заключенными между Литвой и СССР, из тюрем Литвы выпущены 24 коммуниста, в том числе и А. Снечкус. С конца 1933 г. А. Снечкус работал в Коминтерне, кроме того, преподавал в международной школе имени В. Ленина. В мае 1936 г. Антанас Снечкус приехал в Литву уже как первый секретарь ЦК КПЛ. Он успешно действовал и как организатор, и как творческий человек – много писал, готовил статьи и другие информационные материалы. А. Снечкус был лидером КПЛ до 1974 г. – до своей смерти.

Пятрас Паярскис (1893–1942) – участник социалистической революции 1917 г. в России. Вернулся в Литву в мая 1918 г. Создавал коммунистические ячейки, был активный участником революции 1918–1919 г. в Литве, одним из лидеров Совета народных депутатов в Купишкис. В 1920–1940 г. отличался как один из самых активных членов литовской компартии. Его преследовали, закрывали в тюрьмы и концлагеря. В июне 1941 г., когда немецкие оккупанты напали на Литву, уехал в Россию. В марте 1942 г. прибыл в Литву в составе группы советских партизан под руководством И. Мескупаса-Адомаса. Героически погиб в районе Биржай в бою с врагами.

Мотеюс Шумаускас (19051982) – член КПЛ с 1924 г. С 1928 г. – секретарь подпольного райкома компартии. Отличался как смелый и ответственный активист. Неоднократно находился в тюрьмах, в том числе отбывал 6-летние заключение. Его решительную позицию раскрывают слова, которые он сказал после длительного заключения: «У меня не было сомнения, что после тюрьмы у меня есть только один путь – и дальше в рядах компартии бороться против фашизма, за победу социализма в Литве”.

Ююозас Стимбурис (1889–1976) был одним из лидеров КПЛ, по возрасту из группы коммунистов более старшего поколения (родился в 1889 г. недалеко от Тауенай. Это 16 км от города Укмерге). Прошел путь от батрака до рабочего в порту и заводах в России, служил в армии. Воевал с немцами. Участник революции 1917 г., после революции помогал ЧК, боролся с врагами революции. Затем работал как железнодорожник. В мае 1921 г. вернулся в Литву, здесь включился в деятельность КПЛ. Ездил в Россию, участвовал в мероприятиях компартии. 10 лет провел в тюрьмах и концлагерях.

Литовские коммунисты приезжали в Москву и другие города Советской России. Там члены КПЛ участвовали в разных мероприятиях, слушали и лекции Пальмиро Тольятти, Мориса Тореза, Георгия Димитрова и других лидеров международного коммунистического движения.

В 1920–1935 г. в Литве сформировалось типичное сословное общество. Около 2 процентов жителей Литвы были очень богатыми, это офицеры высшего ранга, крупные политики, банкиры, крупные кулаки, новое дворянство. Около 15 процентов жителей Литвы принадлежали к среднему классу, а остальные жили довольно бедно или совсем за чертой бедности. Кроме того, на ситуацию в Литве действовал мировой финансовый кризис. Кризис на себе почувствовали жители деревни. В 1935–1936 г. вспыхнуло восстание крестьян в Сувалкии. Оно было жестоко подавлено, против мирных граждан посылались усиленные отряды полиции, которые в деревнях расстреляли 3 человека, нескольких тяжело ранены (один из них умер в больнице), 6 организаторов восстание были казнены – пять расстреляны, а А.Маурушайтис отравлен в газовую камеру. Это имело большое влияние на позицию представителей прогрессивной интеллигенции. В тюрьмы попали сотни участников восстания, в том числе и некоторые члены литовской компартии, комсомольцы. Люди начали понимать – что это варварские дела главарей жестокого режима. Так писатель Людас Гира признался, что после подавление восстание в Сувалкии окончательно понял, что режим Сметоны – это антинародный фашистский режим.

Члены КПЛ и комсомольцы и дальше были жертвами нападений и жестоких репрессий. Так 26 февраля 1938 г. агенты фашисткой разведки в Каунасе убили лидера местного комсомола Аделе Шиаучюнайте. В апреле 1938 г. в тюрьме Шиаулей умер комсомолец Бронюс Григас. 4 июня 1940 г. в тюрьме Каунаса умер один из лидеров КПЛ Ююозас Гарялис. Это только несколько примеров, как профашисткий режим обращался с левыми активистами.

В периоде с 1930 г. по 1940 г. постепенно связи с КПЛ наладили и много представителей прогрессивной интеллигенции – Антанас Венцлова, Пятрас Цвирка, Саломея Нерис, Костас Корсакас, Ююозас Мозелис, Валис Драздаускас, Юстас Палецкис и некоторые другие писатели, публицисты, журналисты, поэты, художники.

Победа социалистической революции в Литве летом 1940 г. стала очень радостным событием. А. Сметона сбежал в Германию, из тюрем выпущены политзаключенные, начались реальные перемены в жизни народа. Жаль, что это продолжалось только год, затем начался период больших испытаний.

Героическая борьба литовских коммунистов во время Великой Отечественной войны

22 июня 1941 г. гитлеровские немецкие войска напали на Советский Союз. Начало оккупации в Литве сложилось драматически. Советский актив, коммунисты, комсомольцы вместе в советскими военными подразделениями спешно покидали Литву. Но много коммунистов, советских активистов и членов их семьей не успели уехать. Немецкие оккупанты и их пособники начали охоту против них – были арестованы и расстреляны Людас Адомаускас, Витаутас Монтвила, Винцас Грибас и много других коммунистов, комсомольцев, представителей прогрессивной интеллигенции.

В борьбе с оккупантами погибли партизаны, члены литовской компартии Пятрас Паярскис, Ицикас Мескупас-Адомас, Александр Яцовский, Каролис Петрикас, Ююозас Витас и много их товарищей. Вот Ю. Витас руководил одной из самых крупных подпольных организаций, был выдан предателем, арестован в июне 1943 г. и через месяц казнен. Хотя в Литве улицы имени Ю. Витаса в 1990–1991 г. были упразднены, именем Й.Витаса названа улица в российском городе Орле. Его именем названо и местное железнодорожное депо.

Некоторые партизаны еще летом или в начале осени 1941 г. погибли целыми группами. Так в конце августа 1941 г. в районе Игналины, у озера Луодо погибла группа из 5 партизан, которой руководил Винцас Шюпинис. Шестой член этой группы А. Слапшис был ранен, схвачен гестаповцами и вывезен в Каунас. Там его допрашивали, хотели уговорить перейти на другую сторону – служить оккупантам. Но опытный подпольщик, прошедший суровые испытание еще во времена сметоновского режима (у него проводили обыски, отправляли в тюрьмы, концлагеря), не согласился предать друзей и служить врагу. 13 декабря 1941 г. трое партизан, все опытные коммунисты – Албертас Слапшис, Алфонсас Вилимас и Владас Баронас были публично повешены в Каунасе.

Много советских партизан успешно боролись и дождались победы – М.Шумаускас, Г.Зиманас, Й. Вилджюнас, С. Ваупшас, А.Булота, С. Апивала, А.Ковнер, И. Арад, М. Корчак, С. Гинайте и др. Создавались партизанские отряды —,Гражинос”,Бирутес”,Бичюлю”,Смерть оккупантам” и др. Их костяк составляли коммунисты и комсомольцы.

Во время оккупации одно из самых жестокий явлений – это Холокост. На территории Литвы Холокост был особенно жестокий, было истреблено 95 процентов евреев Литвы (около 230 тысяч человек). Уже с 24–25 июня 1941 г. в Каунасе начались массовые убийства евреев, местные буржуазные националисты их стреляли, вешали, убивали топорами. Доходило до варварских преступлений – так на окраине Вилиамполе бывший лейтенант сметоновской армии В. Виткаускас-Сайдокас схватил известного раввина Залмана Осовского и топором отрубил ему голову. В Жемайтии, в городке Плунге один из лидеров литовских фашистов – Йонас Норейка(генерал Ветра) провел акцию массового истребления местных евреев – по его приказу были расстреляны свыше 2000 евреев. С первых дней немецкой оккупации в Трошкунай и других городках района Аникщей евреев жестоко убивали местные фашисты А. Случка-Шарунас, А. Старкус-Монте и их подельники. Много евреев были закрыты в гетто.

Постепенно некоторые евреи покидали территории гетто и вступали в отряды советских партизан. Среди них Файна Бранцовская (она до сих пор живет в Литве. Неофашисты ей угрожает и всячески унижает её), Йосиф Меламед (он и группа его соратников проделали большую работу в исследования преступлений Холокоста) и Ицхак Арад (тоже занимался исследованиями Холокоста и других нацистских преступлений, написал на эту тему несколько книг).

Гитлеровские оккупанты и их местные пособники часто истребляли местных жителей семьями. Вот примеры: в районе Купишкис в апреле 1942 г. гестаповцы расстреляли семью Лапенисов из 4 человек – за то, что один из членов семьи нашел парашют советских партизан и принес его домой, при этом не сообщил о находке оккупантам. 5 апреля 1944 г. немецкие оккупанты окружили дом в Каунасе. Там спрятался и работал с радиостанцией советский партизан Ю.Алексонис. Смелый партизан погиб в бою, тогда гитлеровцы расстреляли собственника дома Ююзаса Обелениса вместе с семьей: женой и двумя дочками.

С мая 1944 г. началось освобождения Литвы. До конца 1944 г. была освобождена почти вся территория Литвы. Наконец закончился кровавая эра фашизма на территории Литвы

Послевоенный период. 1944–1954 г

После войны, когда Литва была освобождена от оккупантов, началась еще одна необъявленная война. В леса ушли много нацистских преступников, они агитировали ступать в их отряды и простых жителей деревни, и некоторые люди поверили их сказкам. Проводились массовые убийства, грабежи, поджоги. Гитлеровские палачи, такие как Й. Норейка (генерал Ветра), Й. Мисюнас-Зеленый Дьявол, А.Случка-Шарунас, С.Станишкис – Литас, Й. Жемайтис- Витаутас, Ю. Виткус-Казимерайтис и другие их подельники даже после войны купались в крови. Против них боролись коммунисты Л.Мартавичюс, А. Гайлявичюс, Й. Барташюнас, Б. Белюнас и много других их соратников. В этой трудной борьбе удалось победить банды палачей, но их жертвами стали 25 тысяч жителей Литвы, в том числе много детей и стариков.

Период творческого строительства социализма в Литве (1954–1989 г.)

В Литве произошли огромные позитивные перемены: в период с 1944 до 1970 г. была налажена экономика странны, огромные успехи были и в сфере культуры, просвещении и других областях. Когда в 1954 г. в Литве были окончательно подавлены опасные антисоветские банды (костяк которых был создан из нацистских преступников), тогда начался по-настоящему мирный и творческий этап строительства социализма в Литве. И уже в 1970 г. Литва отличалась и как аграрная, и как промышленная страна с развитой экономикой. Развивалось и культура, литовские актеры, певцы, художники, писатели имели хорошие условия для творчества, часто ездили на различные фестивали и др. мероприятия по республикам СССР, в Польшу, Чехословакию, ГДР, Венгрию и др. страны. Молодежь имела возможность бесплатно учится в высших учебных заведениях, кроме того, большинство студентов получали стипендии.

Сложный период 1989–1991 г

Но ситуация начала изменяться в 1987–1989 г. В конце 1987 г. в Литве создавались небольшие группы ярых противников советской власти. В 1988 г. уже открыто создается так называемый Саюдис – организация, власть в которой захватили Витаутас Лансбергис и его сторонники. Это были группы людей, близко связанных с западными спецслужбами. В этой ситуация начался постепенный раскол в литовской компартии. М. Бразаускас и его сторонники решили идти на поводу Саюдиса, а твердые коммунисты Ю. Ермалавичюс, М. Бурокявичюс, Ю. Куолелис и их сторонники решили защищать советскую власть в Литве.

1989–1991 г. фанатичные антисоциалистические политики захватили власть в Литве. С осени 1991 г., после так называемого ГКЧП, в Литве начались массовые репрессии против лидеров и активистов КПЛ, против бывших омоновцев, членов боевых дружин, против некоторых писателей и литераторов. Ю.Ермалавичюс, М.Бурокявичюс, Й.Куолелис – на этих людей опиралось КПЛ с конца 1989 г. до осени 1991 г. И в дальнейшем эти твёрдые коммунисты действовали активно. В конце лета 1991 г. Ююзас Ермалавичюс и Миколас Бурокявичюс покинули Литву. Они жили в Белоруссии, и жили фактически в подполье, потому что их искали спецслужбы Литвы. 15 января 1994 г. литовские спецслужбы добились своего – вооруженные боевики захватили Ю. Ермалавичюса и М. Бурокявичюса в Минске, их незаконно вывезли в Литву. Ю. Куолелис в то время жил в Литве. Во время политического судебного процесса все три лидера компартии был осуждены-М. Бурокявичюс на 12 лет заключение, Ю. Ермалавичюс 8 лет, Ю. Куолелис 6 лет. Они отбыли наказание, Ю. Ермалавичюс затем покинул в Литву, в его коллеги остались. М. Бурокявичюс и Ю. Куолелис уже умерли. А Ю. Ермалавичюс живет в Москве, постоянно пишет книги, статьи, участвует в международной социалистической деятельности.

Современная Литва идёт по тропам профашистского режима Сметоны

Какая современная Литва? В Литве опять сословное общество, фактически прошло обнищание народа (только по официальным данным 33 % жителей Литвы оказались за чертой бедности), опять проводятся массовые политические репрессии, и видны явные признаки давления на свободу слова. Так что ситуация в стране похожая на те времена, когда Литвой управлял профашистский режим Сметоны. Вот наверно потому в Литве запрещена компартия, и, кроме того, спецслужбы давят на левые антифашистские организации страны, на лидеров и активистов таких организаций, на прогрессивных журналистов, у них проходит обыски, на них заводятся уголовные и административные дела, по ТВ каналам и в газетах проводится против них направленная кампания клеветы.

Сейчас люди опомнились. Мишура иллюзий, которая окутала Литву в 1990–1997 г., уже упала. Сейчас все больше людей в Литве понимает, что Ююозас Ермалавичюс, Миколас Бурокявичюс, Йозас Куолелис, Иван Кучеров, Валерий Иванов, Александр Бобылев, Виктор Орлов и много других их соратников были осуждены несправедливо, они стали жертвами политических репрессий, которые воцарились в Литве с осени 1991 г. Одни из них, Ю. Ермалавичюс и группа его соратников – это лидеры и активисты литовской компартии, другие – омоновцы или члены боевых дружин. В литовской тюрьме уже несколько лет мучают и полковника Юрия Меля, который в январе 1991 г. просто был в Вильнюсе как командир танка. Никого не убивал, никого не грабил, но сейчас литовские прокуроры и коррумпированные политики цинично радуется – вот якобы мы держим в тюрьме опасного преступника.

Бывший политзаключенный Ю.Ермалавичюс описан и в широко известной книге Галины Сапожниковой «Цена предательства” (Под таким названием появился литовский вариант книги. Но эта книга запрещена в Литве, ее автор Г. Сапожникова в 2015 г. депортирована из Литвы, а издатель этой книги П. Масиленис сейчас уже подсудимый). Ююозас

Ермалавичюм открыто говорят: «В социалистической Европе были три вершины по стандартам жизни – Чехия, ГДР и Литва”. Тогда автор книги спрашивает: «Но наверно в памяти многих жителей Литвы осталось не уровень жизни, а митинги с триколорами?” – «Я думаю, что это проявление кризиса сознание. Затмение ума. Хотя митинги, защищающие советскую власть, тоже были многотысячными”. И другой вопрос Г. Сапожниковой: «По вашему мнению, что станет с Литвой и с Россией?” – «Они станут социалистическими. Социалистические революции победят первоначально в большинстве, а в дальнейшем и во всех остальных странах мира. Человечество может развиваться только в направлении своего исторического прогресса. Попытки зигзагов и откатов обратную строну – это деградация. А деградация не бесконечна, она обречена на гибель”.

Теперь о книгах. Многие книги в Литве уже запрещены и поэтому выпускается самиздатом. Это и книга Г. Сапожниковой, и книги Р. Ванагайте, и книги Ю. Ермалавичюса «К всемирному торжеству социализма” и, Будущее человечества”, книги Н. Старикова, В.Петкявичюса и еще много других.

Литовская компартия подверглась очень серьезным испытаниям с конца лета 1991 г. Фактически осеню 1991 г. структуры КПЛ были разгромлены, с 1992 г. деятельность компартии запрещена. И сейчас литовская компартия действует в подполье. Легально в Литве действует левая организация – Социалистический Народный фронт, и такие антифашисткие организации как Союз наблюдателей за правами человека Литвы и еще некоторые подобные структуры. Они проводят антивоенные, антинатовские акции, антифашистские акции, распространяют газеты и прокламации, занимаются правозащитной деятельностью.

Компартия Литвы сейчас действует в условиях подполья, ее позиция твердая – коммунисты за сохранение литовского народа, за мир и дружбу народов. Ведь только по официальным данным из Литвы за 32 года уехали более миллиона человек. А по альтернативным данным – из Литвы уехали свыше 1,5 миллиона человек. Поэтому важно выжить, и нужна твердая позиция. Никакой бравурности, а твердая и мирная деятельность.

Компартия и ее союзники в современной Литве

Сейчас Коммунистическая партия Литвы (КПЛ) действует в подполье. Ее руководители – это четыре секретаря: в России – профессор Юозас Ермалавичюс, в Белорусии – профессор Валентинас Лазутка, в Литве – Пранас Ругинис и Повилас Буткус. Проживающие в Литве Ругинис и Буткус действуют в особых условиях.

В Литве последнее время происходит сплочение прогрессивных сил. Левые антифашистские силы – Социалистический Народный фронт, Союз наблюдателей за правами человека Литвы, движение, Заря справедливости”, Комитет защиты мира Литвы, комитет, Титов и справедливость», представители прогрессивной интеллигенции такие как писательница Бируте Дилпшене, поэтеса Алма Йоцювене, писатель Римас Грейчюс, ученый, доцент Едвардас Саткявичюс, журналист Арас Суткус, ученый, публицист Витаутас Шванис, режисёр Ярас Валюкенас и некоторые другие патриоты выражает твердую антивоенную и антифашистскую позицию.

Очень важно самосохранение литовского народа. Ведь ситуация сложная. Сейчас профашистский режим в Литве ввел диктатуру самых богатых местных кланов и западных корпораций. Кто составляет основу Сейма Литвы? Это банкиры, кулаки, новое дворянство. Этот Сейм вряд-ли можно назвать Сеймом Литвы, это сословный парламент, он представляет классовые интересы самой богатой литовской верхушки и геополитические интересы натовских оккупантов. В современной Литве классовая ситуация напоминает XIX век. Настолько нагло и цинично капиталисты издевается над людьми. Кроме того, В Литве поднялась волна ксенофобии (особенно русофобии, антисемитизма и антисоветизма). С начала 2017 г. неофашисты Литвы проводит кампанию за то, чтобы были сняты памятники таким людям, как П. Цвирка, Ю.Янонис, С.Нерис, К. Петраускас. Также за то, чтобы были упразднены название улиц – С. Нерис, П. Цвирка, Л. Гира, Ю. Янонис, В. Монтвила, К. Петраускас, К. Мацевичюс. В начале 2018 г. власти города Купишкис уже незаконно упразднили название улиц – улицы П. Паярскиса и Б. Жекониса. Эти видные коммунисты погибли в борьбе с фашистами.

С 2009 года в Литве опять проводится массовые политические репрессии. Их жертвами становится левые активисты, журналисты, антифашисты, правозащитники – А. Палецкис, Д.Раугалене, Я.Лекас, А.Долженко, О. Бекерене, Д.Шульцас, А. Дрижюс, С.Ракаускене, Г.Грабаускас, О.Титоренко, В. Лекстутис, Ж. Разминас, Я.Валюкенас, А. Суткус, Х. Йодишка, А. Босас, П.Масиленис, Е.Саткявичюс, А.Янишюс, М. Бастис и много других их соратников. В периоде с начала 2014 г. по начало 2018 г. были убиты или умерли в результате жестоких преследований 6 левых активистов и журналистов-И. Криницкий, Ж. Шумскис, Ю.Ведецкий, С. Ракаускене, П.Шлюжас, О. Бекерене. Трое из них – члены Соцфронта(СНФ), и трое близкие сторонники Соцфронта. Крайний шовинизм, русофобия и антисемитизм в Литве уже обычное явление. Так на парадах крайних националистов в Вильнюсе 16 февраля и 11 марта 2018 г. звучали лозунги: «Литва для литовцев” и, Юден раус”.

Основной удар направлен против тех, кто действует более открыто. Типичные примеры жестких репрессий против членов Социалистического Народного фронта (СНФ):

Активист СНФ Игорь Криницкий – тяжело ранен во время нападение 17 декабря 2013 г. в городе Каунасе, умер в больнице 21 января 2014 г. в июне 2014 г. нашлась свидетельница, которая заявила, что видела, как на Игоря напали 5 человек к масках, били его дубинками.

Активист СНФ Жилвинас Шумскис – убит 26 июля 2014 г., найден повешенным в своей усадьбе 17 километров от Каунаса.

Активистка СНФ Скайста Ракаускене- была арестована 19 января 2016 г. и закрыта в психиатрическую больницу. Ее там держали год, выпустили только 25 января 2017 г. Но она умерла 3 февраля 2017 г., не выдержало сердце пожилой 72-летней женщины.

Член СНФ Айда Меркулова-в декабре 2019 г. на улице в Каунасе облита поджигательной смесью и подожжена. В больнице лечилась 38 суток, и еще реабилитация- 14 суток провела в санатории

Активистка СНФ Агне Григайтите – арестована 7 июня 2019 г. в Каунасе, ее 4 месяца держали в тюрьме, затем направили в психиатрическую больницу. В июле 2021 г. ее отвезли в другое место, где держали тайно от всех. На свободу выпустили 23 февраля 2022 года. Оказалось, что Григайтите 7 месяцев провела в тайном центре содержания, в районе Расейней.

Член Раса Лемежене – с осени 2015 г. работники спецслужб несколько раз угрожали ей, что, если она будет активно действовать, против ее сына будет приняты крайние меры – его отчислят из университета. После такого давления, она сказала соратникам, что вынуждена отойти от активной деятельности, и только очень минимально может участвовать в деятельности СНФ.

Активист СНФ Роман Ставский – в декабре 2019 г. два раза задержан полицией, оба раза по 3 часа его держали в камерах комиссариата. В марте 2020 г. квартира Ставскиса в Каунасе подверглась газовой атаке, только появление друга спасло ему жизнь.

Активист СНФ Генрикас Йодишка 17 октября 2014 г. задержан работниками ДГБ на 7 часов, ему активно угрожали. В январе 2022 г. наложен штраф. Йодишка заплатил 200 евро якобы за неповиновение работникам спецслужб, хотя фактически он защищал женщину – участницу законной акции, на которую давили люди из спецслужб.

Председатель отдела СНФ в районе Ретавас Аницетас Сунгайла – с 1 августа по 30 августа 2015 г. был закрыть в психиатрической лечебнице Швекшна. Освобожден только после визита адвокатов в больницу.

Председатель отдела СНФ в районе Аникщей Алгирдас Янишюс – в сентябре 2017 г. ему наложен штраф в размере 75 евро(за присмотр кладбища советским воинам в городке Курклей). в начале мая 2018 г. к нему приехали работники ДГБ, и угрожали ему, требовали, что он прекратил ухаживать за кладбищами советских воинов.

Член правление СНФ Павел Жевжиков, в декабре 2018 г. в его квартире и в рабочем кабинете проведены обыски. Вещи возвратили только через год, вызывали на допросы.

Председатель СНФ Гедрюс Грабаускас – в его отношении в периоде 2012–2020 г. заведено 5 уголовных дел, проведены несколько обысков в него квартире. В октябре 2020 г. он покинул Литву и уехал в Россию.

Коммунистическая партия Литвы и другие прогрессивные антифашистские силы страны держатся не смотря на преследование. Тут важно отметить позицию ветерана международного социалистического-коммунистического движения Ю.Ермалавичюса. В своей книге, Будущее человечества” он пишет:,Единственная альтернатива самоуничтожению человечества во вселенской катастрофе состоит в его революционном обновлении, то есть в коренном, качественном преобразование жизни общества в социалистических началах на первых порах в большинстве, а в дальнейшем и в остальных странах мира. В этой альтернативе заключается реальный путь выхода международного сообщества из всемирного кризиса к строительству бесклассового социалистического общества социальной свободы, справедливости, равенства”.

Дискуссионная трибуна

Русская ментальность и мировой цивилизационный процесс

«Гораздо труднее увидеть проблему, чем найти решение. Для первого требуется воображение, для второго только умение».

Дж. Бернал

Кончаловский Андрей Сергеевич,

народный артист РСФСР

В основу этой статьи положена речь, которую я произнес на международном симпозиуме «Культура, культурные изменения и экономическое развитие». В этом симпозиуме принимали участие как российские, так и зарубежные учение: экономисты, социологи и культурологи с мировыми именами, среди которых было несколько лауреатов Нобелевской премии. Конечно, для меня было откровением пообщаться с моими кумирами, я бы сказал, учителями в области культурологии – американцем Лоуренсом Хариссоном и аргентинцем Мариано Грондона. Я во многом сформировал свое понимание судьбы моей страны под влиянием их работ и, конечно, работ ушедшего от нас профессора Самуэля Хантингтона. Сам факт, что в Москве собрались выдающиеся ученые, чтобы обсудить влияние национального менталитета на экономическое и политическое развитие России событие выдающееся, и состоялось оно благодаря усилиям и настойчивости нашего замечательного экономиста, директора Высшей Школы Экономики – Евгения Ясина. Я дорожил своим присутствием на этом собрании хотя бы потому, знал, что смогу почерпнуть много мудрых мыслей, которые впоследствии буду выдавать за свои собственные.

Для того чтобы этот текст не вызвал недоумения и вопросов неподготовленного читателя, я переработал речь в статью и снабдил её дополнительными пояснениями. Начнем с названия конференции, ибо понятие «культура» воспринимается разными людьми по-разному. Что такое «культура»? Часто под этим понимают творения искусства и литературы или манеры воспитанного человека. Но это понятие имеет и другие, более глубокие смыслы. Французский социолог Алексис Де Токвиль в середине XIX-го века, изучая американскую ментальность, определил её словом «нравы». Он писал: «благодаря своим нравам народ может извлечь пользу даже из самых неблагоприятных климатических условий и самых скверных законов. Никакую конституцию не обеспечишь, если нравы населения этому сопротивляются» (Цитирую по памяти.)

Л. Харрисон провел 20 лет в странах Латинской Америки, пытаясь постигнуть причины столь медленного экономического и политического развития этих стран. Он писал: «Следует признать, что слово «культура» довольно расплывчато и многозначно, но если рассматривать те аспекты культуры, которые влияют на экономическое, политическое и социальное поведение народов, значение этого понятия делается более определенным. Культура – это логически связанная система ценностей, установок и институтов, влияющих на все аспекты личного и коллективного поведения.» Итак, культура – это система ценностей, убеждений, которые для человека данной культуры обязательны, культура – это этический код, это ментальность, нравы, это… Короче, в нашем обиходе мы чаще употребляем понятие «национальные особенности». Культура формируется под воздействием множества факторов – географии, пространства, религии, истории, размера популяции, климата и т. д. Процесс формирования любой национальной культуры, на мой взгляд, так же органичен и нетороплив, как процесс формирования экологической системы. Это та же стихия, в которой природа неторопливо творит, исходя из наслаивающихся друг на друга обстоятельств. И, конечно, так как мы имеем дело с «мыслящим тростником», религия имеет первостепенное значение в формировании этики и культуры данной нации.

Харрисону потребовалось много лет повседневной работы в Латинской Америке, чтобы оценить, какие ценности и установка иберийской культуры тормозят движение в сторону прогресса и экономического процветания. Он пришел к выводу, что некоторые культуры не только сопротивляются прогрессу, но буквально душат его. (Он имел в виду Гаити). Харрисон решил установить, что представляют культурные силы, благоприятствующие или подавляющие развитие творческих способностей человека. Он открыл четыре фундаментальных фактора, определяющих, закрыта или открыта данная культура для новых веяний, инертна ли она или динамична:

1 – Радиус доверия. «Способность отождествлять себя с другими членами общества, сопереживать, радоваться успехам другого и огорчаться неуспехам – вот что определяет доверие. В большинстве отсталых стран радиус доверия преимущественно ограничен семейным кругом. Все, что находится за пределами семьи, обычно вызывает чувство безразличия и даже враждебности. Для такого рода обществ обычно характерны непотизм и другие виды коррупции…»

Ничего не напоминает? Ни на что не похоже? Слушайте дальше…

2 – Жесткость морального кодекса.

Обычно источником системы этики и морали является религия. В иудо-христианской морали человек ответственен перед Богом за все свои деяния – будь то отношения к людям или к труду. Но в разных конфессиях мера ответственности различна. Более того, проступки и нарушения морали возможно или невозможно искупить. Отсюда в разных культурах индивидуальная ответственность личности очень разнится.

3 – Использование власти.

«В Латинской Америке власть традиционно воспринимается как лицензия, право на обогащение…. Если кому-то этот стереотип покажется оскорбительным и необоснованным, пусть он поразмышляет о том, почему типичный президент латиноамериканского государства покидает свои пост чрезвычайно богатым человеком…» Что-то знакомое, правда?

4 – Отношение к труду, новаторству, богатству.

В отсталых странах к труду относятся как к повинности. Работают, чтобы жить. В динамических – живут, чтобы работать.

Новаторство воспринимается как угроза установившейся стабильности, как ересь.

Отношение к богатству определяется ложной концепцией, что богатство существует в неизменном количестве, и его только перераспределяют.

Следовательно, экономическое процветание другого воспринимается как лишение тебя куска. Успех соседа – это угроза твоему благополучию. В динамической культуре богатство понимается как постоянно прирастающая величина, прирабатываемая трудом, и поэтому исключающая сам феномен перераспределения.

Эти открытия Харрисона буквально потрясли меня лет десять назад, когда я впервые ознакомился с ними. Но еще больший восторг я испытал, когда Харрисон ознакомил меня с работами аргентинского социолога Грандона, которые самостоятельно разработал свою типологию культурных ценностей, укорененных в ментальности латиноамериканских крестьян. Он независимо пришел к выводам, во многим совпадающим с выводами Харрисона, и назвал свою систему «типология крестьянского сознания».

Неудивительно, что этический код крестьянства, зародившийся на заре человеческой цивилизации, должен был быть общим для всех народов мира. (АРХАИЧЕСКАЯ) Но впоследствии под воздействием самых разных обстоятельств – войн, миграций, климата, популяции и, конечно, религии он начал эволюционировать с разной скоростью, а кое-где так и застыл в раннем средневековье.

Система Грандоны-Харрисона давала возможность спроецировать её на русскую культуру, давала возможность выявить те психологические установки, от которых желательно избавляться, если мы хотим развиваться.

Пренебрежение к закону, разнузданность власти, неготовность людей к взаимному сотрудничеству, пассивность при столкновении с трудностями, отсутствие гражданского сознания и крайне эгоистическое преследование личных интересов – вот главные черты крестьянского сознания. Конечно, эти малоприятные проблемы встречаются и в других странах, даже в таких, как Америка или Швеция. Но, в России, так же как и в Латинской Америке и в Африке, вышеперечисленные явления исключительно остры и играют колоссальную роль в торможении развития общества.

Мне кажется, что определение «крестьянская культура» сбивает с толку, несмотря на свою историческую точность. Многие воспринимают это определение ложно. Даже Евгений Ясин, когда я назвал Россию страной с крестьянской ментальностью, вмешался в полемику и заявил, что большая часть российского населения теперь живет в городах. В том то и дело, что крестьянская (АРХАИЧЕСКАЯ) этика сохраняется не только среди тех, кто работает на земле, её придерживаются и те, кто работает на заводах, в банках, и даже в Кремле! Можно забыть своих крестьянских пращуров, но исповедовать те же самые ценности, хотя бы принцип доверия только самым близким, желательно родственникам…

Итак, анализ основополагающих ценностей и позволяет определить, насколько изучаемая ментальность способна к восприятию нового и совершенствованию. Это как раз тот инструмент, думал я, который может помочь нам изучить русский национальный этический код и нащупать пути реформы национального сознания. В надежде услышать откровения по интересующему меня вопросу я шел на эту конференцию.

Можно только сожалеть, что Евгений Ясин и его «Высшая школа экономики» – может быть, единственная в стране научная организация, всерьез обратившаяся к проблемам, которые могут пролить свет на причины провала всех попыток Российской власти направить страну по пути модернизации. Так как эти попытки можно наблюдать по крайне мере в течение последних трехсот лет, я поражаюсь, что правительство России до сих пор не понимает, что необходимо научное исследование национального менталитета. Разве не нужно нам научное обоснование хотя бы того факта, что огромное большинство российского народа не желает принимать участия в строительстве своего общества? Надо найти научное обоснование того, что до сих пор российская нация и власть – два несоприкасающихся субъекта, что для русского человека государство трансцендентно.

Как ни печально, но мысль марксиста Плеханова о том, что демократия в России начала XX века была невозможна, ибо не было исторических предпосылок для ее развития, до сих пор очень актуальна.

Один африканский ученый так охарактеризовал положение своей страны – «У нас hardware демократический, но software у нас авторитарный». Я это определение могу напрямую отнести и к России. Так вот, как быть с нашим русским «software»? Надо перезагружать программу. Нужны программисты. И я надеялся увидеть их на конференции. Типология Мариано Грандона многое прояснила мне в моих размышлениях. Наиболее успокаивающим для меня было вывод, что при всех различиях национальных культур есть нечто общее для всех наций с инертным сознанием, и что крестьянское сознание пока еще доминирует в большинстве стран мира. Это как-то успокоило – «слава Богу, мы не одни такие остались в мире!»

Ценности и верования инертного сознания определяют не только политику и экономику инертной страны, но влияют на более глобальные процессы. Наглядно это сейчас наблюдается в Европейском Союзе. Не кажется ли Вам, что Европейский Союз, увлеченный идеей создания Единой Европы с единым рынком, валютой и экономическими правилами, неожиданно столкнулся с неожиданным фактом, который сегодня грозит в определённом смысле единству союза? Оказалось, что некоторые страны отличаются от других своим пониманием экономической дисциплины, которая на них была спущена из Брюсселя. Кризис Греции, грядущий возможный кризис в Испании, в некоторых других странах, ясно доказывает, что этические ценности в разных европейских странах далеко не однородны. Я не удивлюсь, если подобные же проблемы возникнут у Болгарии или Румынии, и встанет вопрос о сужении зоны евро, а значит и о распаде Большой Европы. Я даже рискну утверждать, что в чем-то Вацлав Клаус был провидчески прав, когда выступил против объединенной Европы, чем вызвал священный гнев президента Баррозо и беспрецедентное давление Брюсселя.

Но мне кажется не случайным тот факт, что Греция принадлежат к Православной христианской традиции.

Мало кто сомневается, что религия является одним из определяющих факторов формирования национальной культуры и ментальности. Но мало кто признаёт, что крестьянское сознание в странах юго-восточной Европы и России сохранилось из-за византийского наследия. Можно без труда обнаружить, что в странах Восточного христианства буржуазия как политический и экономический класс начала складываться по крайней мере на пять веков позже, чем в Западной Европе. При сравнительной характеристике трех основных христианских конфессий в Европе, согласно индексу человеческого развития ООН (самая развитая страна – 1, самая отсталая – 162), показатели таковы:

протестантские страны – 9.2

католические – 17.4

православие – 62.6

Цифры убедительные. Мне подумалось, что какие-то проблемы в нашей стране связаны с нежестким этическим кодом Православия. Например, понятие греха в Православии искупается раскаянием и исповедью в храме. Православный Бог очень добр – он прощает многое, если искренне раскаяться на исповеди. Недаром у Восточной Церкви нет понятия «смертный грех», когда совершивший его неизбежно будет лишен благодати Божьей и будет гореть в аду. Если первоклассников спросить, какого учителя они хотят, доброго или строгого, то они, конечно, выберут доброго – ведь тогда можно будет шалить! Лев Толстой написал по этому поводу: «В периодическом прощении грехов на исповеди вижу вредный обман, только поощряющий безнравственность и уничтожающий опасение перед согрешением.» Не здесь ли коренится легкое отношение к закону – нарушение которого человеком православного вероисповедания не приводит ни к Божьей, ни к Кесаревой каре? Однако можно заметить, что существуют и различия в разных Православных странах. В Греции можно наблюдать больше терпимости, как к инаковерующим, так и к образу жизни священников. Например, в Греции священник может играть в футбол или служить совместную службу с католическим священником и т. д. Почему греки другие? Почему православные славяне мыслят иначе, чем католики?

Конечно, климат и история имеют значение, но, на мой взгляд, главная причина кроется в характере распространения Восточного вероучения.

Первое тысячелетие новой эры христианство развивалось неотрывно от великих традиций античной философской школы – труды Платона, Аристотеля, Плотина были хорошо известны, и поэтому не вставало вопроса, должен ли богослов размышлять. Святоотеческие труды Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Василия Великого и других почитаемых нами святых ясно показывают, что они знали как греческий, так и латинский языки и свободно оперировали абстрактными философскими категориями. Богословские школы раннего христианства давали знание не только языков, но и диалектики, схоластики, риторики, а также геометрии, астрономии и даже музыки. Можно сказать, что богословская среда и была интеллектуальной элитой Европы, даже и после разветвления Христианства на две ветви. Однако перевод Завета на славянский язык Кириллом и Мефодием, при всей колоссальной гуманистической значимости привнесения учения в широкие массы, имел один существенный недостаток. Греческий язык и латынь остались вне пределов досягаемости, вместе со всем бесценным научным инструментарием. Языки, дающие ключ к античной мудрости, были на Руси практически неизвестны. Это изолировало Русь от великих европейских традиции греческо-римской схоластики, от критического осмысления любой идеи, в том числе и религиозной. На Руси не имели никакого представления о политической и правовой культуре классической античности. Изоляция от античной и средневековой богословской и философской мысли во многом способствовала дальнейшему расколу христианского мира. Как пишут историки Карацуба, Курукин и Соколов в книге «Выбирая свою историю», «… Русь упустила опыт западно-европейской схоластики, опыт открытой богословской дискуссии. Признаком подлинного благочестия на Руси стал считаться нерассуждающий разум («не должно смети иметь мнение; «не чти много книг, да не во ересь впадеши»).»

Вот что по этому поводу пишет выдающийся русский историк Ключевский: «Вместе с великими благами, какие принесло нам византийское влияние, мы вынесли из него и один большой недостаток. Источником этого недостатка было одно – излишество самого влияния. Целые века греческие, а за ними и русские пастыри… приучали нас веровать, во все веровать и всему веровать. Это было очень хорошо, потому что в том возрасте,… в те века, вера была единственная сила, которая могла создать сносное нравственное общежитие. Но не хорошо было то, что при этом нам запрещали размышлять, – и это было нехорошо больше всего потому, что мы и без того не имели охоты к этому занятию. Нас предостерегали от злоупотребления мыслью, когда мы еще не знали, как следует употреблять ее… Нам твердили: веруй, но не умствуй. Мы стали бояться мысли, как греха, раньше, чем умели мыслить, мы стали бояться пытливого разума, как соблазнителя, прежде чем пробудилась у нас пытливость. Потому, когда мы встретились с чужой мыслью, мы ее принимали на веру. Вышло, что научные истины мы превращали в догматы, научные авторитеты становились для нас фетишами, храм наук сделался для нас капищем научных суеверий и предрассудков. Мы вольнодумничали по-старообрядчески, волътерьянствовали по-аввакумовски… Менялось содержание мысли, но метод мышления оставался прежний. Под византийским влиянием мы были холопы чужой веры, под западно-европейским стали холопами чужой мысли. (Мысль без морали – недомыслие; мораль без мысли – фанатизм)…» Великий Ключевский!

Он коснулся самого нерва русской ментальности – МЕТОД МЫШЛЕНИЯ! Вера, исключающая размышления, обречена на фанатизм. Нетерпимость к инакомыслию. Многочисленные примеры из истории Руси подтверждают, что нетерпимость к новшествам коренится в самых ее недрах.

Все, сказанное Ключевским и другими, ни в коей мере не отрицает великой духовной ценности русского Православия – сам Ключевский был верующим человеком, но, как человек мыслящий, он анализировал те стороны русской ментальности, которые ему казались недостатками, и искал этому объяснения. В любом случае, причины инертности нашей культуры – это первый шаг к избавлению от них. Православие, как формирующая часть русской культуры, было и остается главным духовным источником российского миропонимания, и никакие силы не смогли искоренить его из русского сознания, как ни старались революционные реформаторы огнем и мечом заставить народ отречься от него. Но эволюция свойственна всему живому, ее нельзя остановить, можно только замедлить. Некоторое «осмысление» ценностной системы Православия неизбежно ради самой жизнеспособности этого животворящего учения.

Естественно, мои размышления не претендуют на научные утверждения. Эта достаточно упрощенная классификация, если доводить ее до конца, может показаться дилетантской. Но даже если кому-то она покажется поверхностной, предложенный способ разграничения предлагает некую точку зрения, точку опоры для того, кто хочет РАЗМЫШЛЯТЬ и СРАВНИВАТЬ, для, может быть, более добросовестного исследования.

И тем не менее, оценка роли Православия в развитии России – взрывоопасная тема. Она рискует вызвать взрыв негодования, болезненную волну возмущения и подспудно дремлющее чувство собственной неполноценности. И поэтому, не желая касаться больной темы, политики и экономисты предпочитают не размышлять о влиянии культурных и религиозных ценностей на развитие общества. Они предпочитают ссылаться на неудачные политические решения, плохих правителей, на слабость социальных институтов или недостаточное гражданское общество – всё это позволяет им «оберегать» политически некорректную проблему. Но историческая необходимость ускорения процесса заставит, в конце концов, задуматься, какое наследие в основе нашей культуры тормозит развитие нашего общества.

* * *

В принципе, Россия представляет собой «энигму» не только для Запада – всем знакомо выражение «crazy russian» (сумасшедшие русские) – Россия остаётся «энигмой» для самих русских, и, к сожалению, мы не пытаемся ее расшифровать. Мне неизвестен какой-либо институт, который по заказу правительства работал бы над изучением типологии российского менталитета. Изучал бы для практического применения, хотя бы для того, чтобы иметь возможность определить, какова будет реакция народа на тот или иной шаг Правительства.

Я бы мечтал получить вразумительные ответы на многие вопросы, связанные с моей страной. Приведу три из них.

Почему в России с XIV века так и не возникло буржуазного сознания, и почему в России со времени перестройки не появилось среднего класса? Средний класс – это не объём потребительской корзины, не автомобиль «Мерседес» и не вилла в Монако. Средний класс – это мировоззрение, сформированное экономической независимостью от власти и, как следствие, создание партии для политической независимости.

Ещё вопрос «на засыпку»: почему в России в мирное время опасно служить в армии? Смертельных случаев в российской армии в мирное время больше, чем в Ираке и Афганистане вместе взятых за всё время последних военных кампаний. Чем это объяснить?

И совсем простой вопрос: почему русские могут построить ракету и полететь в космос, но автомобиль приличный сделать не могут?

Есть такой популярная российская кинокомедия – «Национальные особенности русской охоты». Думаю, те, кто ее видел, могут представить себя ещё ряд подобных фильмов – «Национальные особенности русского банковского дела» или «Национальные особенности русского автомобилестроения».

Есть что-то такое специфическое, что мешает нам создавать нам качественные простые вещи. А архисложные вещи у нас получаются превосходно!

Если мы задумаемся над глубинными причинно-следственными связями в поисках ответов на такие различные вопросы, то можем натолкнуться на одну общую причину. Ответ на последний вопрос будет несложен – если ракета не полетит, то кого-то очень строго накажут. В другие времена расстреляли бы. Что это значит?

Это значит, что в областях ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ существует высокая система ПЕРСОНАЛЬНОЙ ответственности. Как писал великий писатель Чехов в «Острове Сахалин»: «Если в сортире воняет, и никакой жизни нет от воровства, то виноваты все, а значит никто». «Никто» не виноват, ибо отсутствует, как принцип, понятие индивидуальной ответственности.

Итак – 1) узкий круг доверия, 2) отсутствие чувства личной ответственности, 3) мягкая этика т. е. отсутствие страха нарушить закон – это лишь несколько типологических национальных черт, которые определяют повседневную жизнь русского человека.

Эта «система» у нас до сих пор царствует, и я не знаю, когда мы от неё избавимся. Мне вспоминается ставшая легендой забавная история с Твардовским, который хотел опубликовать «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына в своём журнале «Новый мир», главным редактором которого являлся. В 1962 году это было настолько революционное решение, что Твардовский, безусловно, в то время не мог осуществить подобную публикацию без разрешения ЦК. Он прошёл в отдел культуры ЦК, где зав. отделом Черноуцан прочитал и сказал: «Здорово! Но там, – он указал пальцем наверх, – нас не поймут». Твардовский взял повесть и пошёл к помощнику Хрущёва по культуре Лебедеву. Тот прочитал и сказал: «Талант баснословный! Но там, – он тоже указал пальцем на потолок, – нас не поймут». Твардовский тогда отправился с повестью к главному идеологу страны Суслову. Суслов прочитал и сказал: «Хорошо! Но там, – он указал пальцем на потолок, – нас не поймут». Твардовский добился встречи с Хрущёвым, которому «Ивана Денисовича» уже прочитал вслух его помощник Лебедев. Хрущёв вызвал Твардовского и сказал ему: «Да, считаю, вещь сильная, очень. Но, боюсь, они – он указал пальцем вниз, – нас не поймут». Это говорит о том, насколько все – «снизу» и до самого «верха» – являются заложниками этой системы.

Поэтому мне кажется, что самое сложная задача, стоящая перед российским правительством – это попытаться внедрить в русское общество систему индивидуального и коллективного чувства ответственности.

Я убежден, что русские «национальные особенности» таят в себе скрытые силы, не только конструктивные, но и разрушительные, которые могут оказать более глубокое влияние на течение событий в России, чем действия внешних сил, будь то США, Китай или глобализация.

Я также убежден, что мы не сможем создать гражданское общество, если не расшифруем хотя бы на поверхностном уровне этические установки, убеждения и приоритеты российского ума, которые тормозят ее развитие.

Я все не теряю надежды, что можно выделить основной этический принцип, этакий «философский камень», можно сказать, precursor, порождающий большинство следующих связей. И я, поймав в коридоре Грондона, пристал к нему с этим вопросом. Я спросил его, не кажется ли ему, что основополагающим принципом динамической культуры стал принцип индивидуальной ответственности человека перед Богом. Ведь этот принцип породил то, что называется «отчуждение самосознания», а как следствие – целый ряд новых качеств: широкий круг доверия, самоидентификация с проблемами других, высокая требовательность к качеству своего труда и т. д. Мне очень хотелось услышать чьи-нибудь мысли по этому поводу. Я нагнал Грондону в коридоре и задал ему этот вопрос. К сожалению, Грондон отделался вежливой фразой «очень интересно», и устремился в мужской туалет, его можно было понять – доклады были продолжительны. Кстати, большинство докладов, посвященных России, были замкнуты на проблемах, выражающихся в цифрах, графиках и сравнительных характеристиках России с другими более благополучными странами. Не хочу сказать, что работы и исследования, которые были представлены, были несущественны, наоборот, они были содержательны, полезны и аргументированы. Но у меня создалось впечатление, что никто из российских ученых не придает никакого значения типологии культурных особенностей Грондона-Харрисона – этой, я бы сказал, таблице Менделеева в сфере культурологи. Во всяком случае, я не слышал ни одной ссылки на этот уникальный методологический инструмент.

Из докладов российских экономистов, меня впечатлила одна работа – работа Ясина, Лебедевой и Татарко – «Вектор развития стран в едином пространстве ценностных измерений». В ней, как, впрочем, и в других работах, убедительно доказано довольно грустное состояние русского менталитета, далёкого ещё от общественного сознания передовых демократических стран. Но рекомендации в них отсутствовали. Вообще, на конференции не прозвучало ни одного действенного совета, пусть ошибочного, но ищущего ответ на вопрос – что делать, как толкнуть российское сознание на путь развития? Каждый раз, когда я задавал этот вопрос, в ответ мямлилось что-то аморфно политически корректное, типа, «нам нужно становиться более ответственными» или «пока мы не поймем, что… мы не сможем» и т. д. Я вынужден был взять слово и заметить, что если обобщить все доклады о России, то возникнет ощущение консилиума докторов, которые с прискорбием констатируют, что пациент опасно болен, но, вместо назначения лечения, заявляют, что было бы неплохо, если бы он выздоровел. Это и так все знают! – хотелось воскликнуть мне. Но, господа ученые – как лечить!? Где лекарство?! Когда Надежда Лебедева констатировала всем известную истину, что в России очень сильна иерархическая система, я в очередной раз спросил, какие меры предлагаются для того, чтобы общество избавилось от этого порока? Честно говоря, я был бы рад услышать искреннее «Я не знаю!» Но, вместо этого уважаемый Евгений Ясин заявил, что лучшим «лекарством» от иерархии является демократия. На мой вопрос, а как, собственно, эта демократия возникнет в России, Ясин ответил: «Погодите, недолго ждать!». Эта мысль из уст уважаемого экономиста повергла меня в ступор. Я подумал, как же мы все по-разному представляем себе понятие «демократия»! Как все-таки живуча это типично русская либеральная мечта, что демократия где-то рядом, за углом! Профессор Ясин добавил, что проблема России в том, что её правители хотят быть тиранами, что все требуют немедленно вертикали власти, и это большой недостаток. И в этом мне тоже увиделось пагубная тенденция выбирать между желательным и нежелательным, игнорируя объективное наличие возможного и невозможного. Вот важный вопрос – демократия – это причина или следствие? Если Евгений Ясин считает, что в результате демократии может появиться новая ментальность и исчезнет иерархия, то какие силы, как он думают, установят эту демократию в России? С таким же успехом можно переставить понятия и сказать, что лучшим лекарством от авторитаризма является равноправие и отсутствие иерархии. На мой взгляд, это трагическое заблуждение. Демократия не может быть причиной, демократия – это следствие какой-то эволюции фундаментальных типологических ценностей в ментальности народа, которые пробудят в нем стремление к гражданскому обществу, а в конечном итоге к демократии. В итоге, можно констатировать, ведущие интеллектуалы, социологи, экономисты России в достаточной мере не понимают, какие элементы культуры помогут нам увидеть, как культура влияет на прогресс. Они, в принципе, оказались не готовы обсуждать меры, способствующие изменениям.

Английский учёный Джон Грей, знаменитый своим презрением к политической корректности, написал: «В XXI веке мир наполнен грандиозными руинами несостоявшихся утопий XX века. Неужели сейчас нам предстоит строить прекрасную иллюзию вновь?»

Интересно, что сейчас, после обвала всей финансовой системы либерального мира, мысли Джона Грея звучат особенно отрезвляюще. Например, Грей утверждает, что если научное знание человечества аккумулятивно, то есть постоянно обновляется и растет, то человеческая этика – не прогрессирует. Что если наука постоянно расширяет круг познаний окружающего мира и вооружает человека его способностью трансформировать природу, то человеческая этика осталась такой же, какой была три тысячи лет назад. То этическое, что достигнуто в одном поколении, утверждает Грей, может быть утеряно в следующем. Это очень глубокая мысль. Человечество расширяет свои технические и научные возможности, совершенствует свои средства коммуникации, стремясь переделать мир, а человеческая этика остаётся такой же, какой она была тысячи лет назад. Человек так же боится голода, нищеты, унижения и смерти, как и его предки. Современного человека можно за несколько часов превратить в жалкое дрожащее существо, в животное. И для этого не нужно быть узником иракской тюрьмы Абу-Грейб, достаточно быть её тюремщиком. И фото американских солдат, издевающихся над заключенными – прямое этому доказательство. Джон Грей утверждает, что любая цивилизация достигает своего расцвета и возвращается к упадку. Мы должны об этом всегда помнить, и мне кажется, что в этом смысле либералы старательно избегают политически некорректных сомнений, предпочитая придерживаться убаюкивающих наше сознание иллюзий.

Сейчас я выскажу еще одну политически некорректную мысль. Яркий и парадоксальный социолог Александр Зиновьев утверждал, что мы рассуждаем о развитии общества исходя из устаревшей концепции XX века, исходящей из убеждения, что человечество через пробы и ошибки движется к как бы неизбежной демократической модели общества. После распада соцлагеря Фукуяма даже расстроился, написав о конце истории. Но в мире, на деле, происходит уже новый процесс. В разных странах происходит медленное, но неуклонное слияние трех властвующих элит – политической, финансовой и медиа. Конечно, эта монополизация властью информационного медиапространства происходит с разной степенью откровенности. В России, к тому же, законодательная, исполнительная и судебная ветви власти слились в один монолитный институт. Но в связи с этими процессами беспрецедентно возрастает роль этих властвующих элит в конструкции социальных систем. В разных обществах происходит формирование конгломерата, который Александр Зиновьев назвал «сверхвластью». Он писал: «В мире наступает постдемократическая эпоха. Не только в развивающихся, но и в развитых странах происходит ограничение гражданской демократии. Мир переходит от уровня общества к «сверхобществу». И, естественно, что качество влияния властного конгломерата на исторический процесс увеличилось. Зиновьев даже утверждает, что мы входим в эпоху «планируемой истории». Я уже вижу иронические улыбки на лицах читателей, но, тем не менее, сегодня моя задача – это подлить масла в костер вашей фантазии. Если на секунду предположить, что эти утверждения небезосновательны, то можно представить себе, что «сверхвласти» может потребоваться научное понимание реальности, которое невозможно без понимания культурного кода своей страны. И если трезво посмотреть в лицо такой реальности, то можно сказать, что роль культурологии – помочь сверхвласти, если она осознает необходимость реформы национального сознания, дать ей инструмент анализа.

Я задаю себе вопрос в отношении России – возможно ли выработать тот инструментарий, те методы, которые позволили бы внедрить в российское сознание хотя бы понятие Индивидуальной Анонимной Ответственности. С точки зрения психолога-бихевиориста, ответственность есть следствие страха нарушить закон, ибо его нарушение ведет к наказанию. Кто работал в США, знает, какой ужас вызывает у рядового американца звонок IRS (налоговой инспекции). Как ни парадоксально, но этот страх, этот сознательный отказ от нарушения закона и есть основа свободы. Ведь неважно, чего ты боишься, Божьей кары или государственного суда, важно, что ты не преступаешь закон – здесь и начинается свобода.

Я часто думаю о том, как много компонентов и как много веков требовалось истории, чтобы выковать ту или иную национальную этику или ментальность. Устойчивость этих формирований может быть сродни только устойчивости экосистемы. Экосистему резко нельзя изменить, её можно только разрушить. И в этом смысле требуются новые уровни познания или политики, чтобы пытаться воздействовать на такие тонкие и одновременно устойчивые формирования – такие, как экосистема, или национальное сознание.

Попытки изменить национальную культуру при помощи политики грубой силы приводит к результату обратному – культура успешно сопротивляется. Это видно на примере Ирака и Афганистана. С помощью штыков и введения декретов надеяться изменить национальное сознание наивно. Так же наивно, как сжигать деревянных идолов, чтобы обратить людей в другую веру, либо стричь бороды, чтобы сделать их европейцами. Эти механические способы сродни средневековой науке. Но мы живём сейчас в гораздо более удивительном мире, когда законы физики постоянно обогащаются, а законы механики, благодаря нанотехнологиям, открывают новые горизонты по использованию любых химических элементов, нарушая этим все привычные представления о физических свойствах этих элементов. Мы живём в то время, когда медицина стоит на пороге великих открытий – увеличения продолжительности жизни, а генетические открытия раскрывают новые тончайшие механизмы управления человеческим организмом и органической жизнью. Мы живём в такое время, когда начинаем понимать, что экология планеты – хрупкая, но могущественная структура – противостоит деятельности человека на Земле.

Но мы пока еще далеки от того, чтобы понимать, какие тонкие инструменты нелинейного мышления нужны нам, чтобы влиять на национальную культуру. Здесь приходит на ум одно высказывание культуролога Теодоре Москосо, который 20 лет работал в Латинской Америке (его процитировал в одной из своих книг Лоуренс Харрисон): «Случай Латинской Америки настолько сложен, из него так трудно найти выход, здесь так много горя и опасностей для людей и всего мира, что можно без преувеличения говорить о муках. Чем дольше я живу, тем больше понимаю: так же как один человек не в состоянии спасти другого, если у того нет воли спастись самому, так и одна страна, движимая самыми благими намерениями, не может спасти другую, как бы она не старалась, если у этой страны самой нет желания спасти себя».

У России пока не наблюдается желания спасать себя, мы ищем виноватых где угодно, только не в своей культуре. И такая грандиозная задача, как ИЗМЕНЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО СОЗНАНИЯ, будет решена, только если политические, интеллектуальные и другие общественные лидеры России осознают, что ряд традиционных ценностей препятствуют созданию общества, устремленного к демократии и социальной справедливости. Просто любые попытки реализовать эти рекомендации извне какими-то иностранными советчиками или государством обречены на неудачу.

У Эйнштейна как-то спросили, что помогло ему открыть революционные законы физики. «Это очень просто, – ответил ученый, – «я просто прислушался к голосу природы.» «Если бы это было просто, – возразили ему, – то многие были бы способны открыть теорию относительности.» «Да, это так, – ответил Эйнштейн, – но у природы голос очень тихий, а у меня очень хороший слух…» Я жажду, чтобы у человечества появился этот абсолютный слух, который мог бы услышать вселенский шепот природы, сформировавшей все национальные особенности человечества. И если мы услышим этот голос, мы поймем, как помочь странам с инертным сознанием открыться для нового, для процветания и равноправия.

Международное обозрение

Несколько слов о Китае

Азаров Николай Янович,

доктор геолого-минералогических наук, профессор,

Народный депутат Украины II, V, VI и VII созывов,

премьер-министр Украины в 2010–1014 гг.

Аннотация. В статье рассматриваются вопросы, связанные с социально-экономической политикой правительства Китайской Народной Республики, позволившие ей, по мнению автора, добиться внушительных успехов в деле построения социального государства в КНР. Особо рассматриваются условия и причины, позволившие правительству КНР вывести свое государство и его экономику на лидирующие позиции в мире, которые напрочь отвергают устоявшиеся мифы «либеральных фундаменталистов» о приоритете западно-либеральных ценностей в экономике и политике.

Ключевые слова: Китайская Народная Республика, КНР, Евросоюз, ЕС, либерализм, рыночный капитализм, социализм с китайской спецификой.

Любой непредвзятый объективный наблюдатель, имеющий опыт экономического и социального строительства, обладающий способностью анализа и сравнения показателей развития разных стран, не может не отметить уникальные результаты, достигнутые Китаем за последние 40 лет.

Мне приходилось не один раз бывать в Китае. Первый раз это было в 1978 г., т. е. более 40 лет тому назад. Впечатление было ужасное. Не буду на этом останавливаться. Скажу только об объективных факторах. Столетия застоя, страшная оккупация японцами, освободительные и гражданские войны, авантюристическая политика до 1976 г. (включая культурную революцию), в итоге, годовой ВВП (валовый внутренний продукт) в 1970 г. составил всего около 90 млрд.$ (примерно столько сегодня имеет Украина), или 109$ на душу населения в год. Даже с учетом того, что доллар за эти годы обесценился примерно в 5 раз, то 545$ в год на человека, это в сегодняшних ценах нищенское существование.

А теперь вернемся в наше время. По паритету покупательной способности ВВП Китая в 2020 г. составил 24,2 трлн.$ и стал наибольшим показателем в мире, далеко обогнав США, то есть менее, чем за 50 лет создано 54 новых Китая – это феноменальный результат. Замечу, что за эти годы объем ВВП Украины уменьшился примерно в 5 раз, то есть Китай развивался быстрее Украины в 270 раз. Вот и сравните модели развития. На душу населения в год стало приходиться в Китае 16,1 тыс.$, то есть более чем в 50 раз больше, чем в 1970 г.

Пойдем дальше. Несмотря на достигнутые невероятные успехи, Китай продолжает стремительное развитие. Объем промышленного производства Китая в 2021 г. составил 9,4 трлн. $. Для сравнения, все страны ЕС вместе взятые – 5,3 трлн. $, США – 3,2 трлн. $, т. е. с точки зрения промышленности, Китай почти в 3 раза мощнее США и почти в 2 раза ЕС.

Еще более поразительных успехов Китай добился в производстве таких промышленных товаров, как автомобили, станки, медицинское оборудование, телевизоры, компьютеры и т. д. Здесь Китай, несомненный лидер в мире. Он производит этой продукции на 5,5 трлн.$, почти в 4 раза больше, чем США.

Фундаментальным достижением Китая является производство на 22 млрд.$ в год металлообрабатывающих станков – основа собственного машиностроения, и по сути, всей промышленности

США значительно уступают здесь Китаю, производя станков всего лишь на сумму 4,6 млрд.$. Китай стал лидером в мире по судостроению, в год производится кораблей общим водоизмещением 24 млн. тн (ближайший конкурент Ю. Корея – 18 млн. тн).

Интересно отметить, что по производству компьютеров (объем) – 1,8 трлн.$ – Китай стал безусловным лидером в мире. Лидирующие позиции в мире Китай занял в области развития инфраструктуры жилья. Приведу только несколько цифр. В 2020 году в Китае введено в эксплуатацию более 4 трл. м2 жилья, или примерно 20 млн. квартир (в 1970 г. в Китае строилось жилья в 20 раз меньше, чем в СССР.

Особенно поражают успехи Китая в развитии транспортных коммуникаций. За последние 15 лет там построено 200 тыс. км скоростных автомобильных дорог (автобанов), примерно 20 тыс. км скоростных железнодорожных путей. Для сравнения приведу цифры в США. Там за все годы существования построили около 70 тыс. км скоростных дорог. Такие результаты в развитии инфраструктуры достигнуты благодаря тому, что годовое производство: цемента выросло до 2,5 млрд. тн, (что в 20 раз больше, чем в США!), стали до 1 млрд. тн, без чего невозможно было бы выйти на такие темпы строительства.

Быстрыми темпами растет благосостояние граждан Китая. Государство решило проблему бедности в стране, средняя заработная плата достигла 1000$ в год, с учетом уровня цен, тарифов, уже сейчас уровень жизни выше, чем в некоторых странах ЕС.

Несмотря на то, что номинальные уровни доходов китайских граждан все еще ниже доходов граждан ЕС, сравнивая уровень цен на продукты, промышленные товары, услуги жилищно-коммунального хозяйства, приходишь к выводу, что покупательная способность китайцев ничуть не ниже этого показателя у европейцев.

В сопоставимых ценах в ЕС (усредненный уровень): хлеб стоит примерно столько же, как и в Китае, зато мясо свинины в 4 раза дороже, мясо говядины в 3 раза дороже, яйца в 3 раза дороже и т. д.

Подчеркну, чтобы достигнуть таких результатов Китаю потребовалось около 40 лет развития, Европе же столетия колониального грабежа всего мира, в том числе и Китая.

И Китай на этом не собирается останавливаться. Страна прошла через многие испытания: мировые экономические кризисы, резкие рост цен на нефть, пандемии, конфликты, и достигла таких успехов. Сейчас самое время разобраться, как и почему были достигнуты такие результаты? Перехожу к абсолютно "крамольным" вещам, недопустимым в сегодняшней либеральной "тусовке".

1. Самая главная причина китайских феноменальных успехов – это твердое и последовательное руководство страной Коммунистической партией.

Коммунистическая партия является политико-организационной структурой китайского государства, управляющей абсолютно всеми процессами в стране. Она является руководящей силой общества, разрабатывает и осуществляет всю внешнюю и внутреннюю политику. Почти 50 лет Китай развивается на базе стратегического планирования, концентрации всех ресурсов на решающих направлениях, четкого административного управления и жесткого контроля за исполнением принятых решений.

2. На первом этапе своего развития, не обладая ресурсами, технологиями, подготовленными кадрами, китайское руководство пошло по пути привлечения иностранного капитала, предоставив ему значительные привилегии в виде: "зон свободного экономического развития", "территорий приоритетного развития", "технологических парков", где практически отсутствовало налогообложение, дешевой рабочей силы, гарантий вывода прибыли, стабильной политической обстановки. Была допущена определенная либерализация общественной жизни.

Это создало у США иллюзию, что со временем им удастся привести к власти проамериканское руководство.

Решительная реакция китайского руководства на события на площади Тяньаньмэнь в 1986 г. развеяли эти иллюзии. В то время уже большое количество транснациональных компаний было вовлечено в бизнес-проекты в Китае, и политическое руководство США продолжало свою линию на "мягкую трансформацию" китайского общества.

В свою очередь, китайское руководство взяло курс на развитие самостоятельной промышленной базы, в основе которой лежало заимствование иностранных технологий и создание, путем их модернизации и развития, собственной научно-технологической базы. Примерно за 20 лет им удалось это сделать, и уже к 2010 г. Китай смог уверенно и стабильно развивать свою научно-технологическую базу. Примерно в эти годы китайское руководство выдвинуло планы ускоренного развития внутреннего рынка на основе роста благосостояния своих граждан. Объем экспорта достиг 2,6 трлн. $, импорт составил примерно 2,0 трлн. $.

3. Итак, следующим этапом развития стало создание "общества всеобщего благополучия". Это не означает "уравниловки". Благополучие может быть разным, но это означает: общество, в котором нет нищеты и бедности (число людей, живущих за "чертой бедности", к 2022 г. снизилось до показателя менее 0,5 % – и это, действительно, "китайское чудо"). Вторым важным моментом стала Программа развития современной инфраструктуры.

Уверенный рост внутреннего рынка и создание современной инфраструктуры стало мощным локомотивом развития всей экономики. Одним из главных инструментов стабильного развития все эти годы была взвешенная глубоко продуманная денежно-кредитная и налогово-бюджетная политика правительства. Подчеркиваю, именно правительства. Политическое руководство страны и его главный инструмент управления, правительство, все эти годы жестко контролировало платежный баланс страны, обменный курс, инфляцию.

Вопреки всяким мифам о бесконтрольном притоке иностранных инвестиций, на самом деле, китайское правительство очень избирательно подходило к открытию своего рынка капитала, используя механизм квот и отдавая предпочтение необходимым для себя и надежным вложениям.

Монетарная политика обеспечивала необходимые финансовые ресурсы для развития и реализации государственных планов. Соотношение денежной массы М2 к ВВП было порядка 2–2,5). При этом потребительская инфляция за последние 10 лет находилась в пределах 0,9 % – 2,6 % в год. Накопление основного капитала (что, собственно, и определяет темпы развития) находилось в пределах 40–45 %. национальный бизнес, действуя в рамках общегосударственных программ развития, свободно получал доступ к долгим и дешевым кредитам. Хорошо развивается мелкий и средний бизнес, действующий в рамках собственной инициативы. Широко распространены специальные кредитные программы.

4. Обширная государственная программа развития фундаментальной науки, прикладных исследований, международного сотрудничества позволили Китаю стать мировым лидером в этой области, и это, конечно, является гигантским достижением народного Китая.

5. Особое внимание китайское руководство уделяет развитию системы образования. Как когда-то молодежь со всего мира стремилась поступать в советские высшие учебные заведения. Сейчас этот процесс происходит в Китае, причем, характерно, что значительная часть иностранных студентов представлена странами Западной Европы, которые раньше их лидеров уловили, кто выиграет эту конкуренцию в области науки и технологий.

Идеологическое воспитание молодежи также является очень важной составляющей внутренней политики государства.

6. Развитие системы здравоохранения китайское руководство считает важной частью своей стратегии национальной безопасности. Отмечу, количество жертв пандемии короновируса является минимальным среди всех крупных стран мира, минимальными являются также потери экономики из-за пандемии. Значительно выросла продолжительность жизни граждан, за последние годы примерно на 10 лет.

7. Китай развивается системно и комплексно. В его активе несколько тысячелетий истории, традиций, культуры, древнейшей цивилизации. Это позволило китайскому руководству, изучив все лучшее, что было применено в Советском Союзе, других странах, учтя ошибки, просчеты, допущенные правительствами других стран, осторожно и выверено вести свой народ к прогрессу.

Достижение этой политики – очевидны, и тем странам, которым не удалось достигнуть таких результатов, по меньшей мере, изучить этот опыт и попытаться применить то, что приемлемо, на мой взгляд, полезно.

Любой суверенной стране, способной самостоятельно определить внешнюю и внутреннюю политику, при наличии таких фундаментальных проблем, как: длительное отсутствие роста доходов населения или, что того хуже, длительное падение реальных доходов населения; низкие темпы роста ВВП или, что того хуже, длительные периоды рецессии и стагнации; хронические проблемы с инфляцией и т. д., если руководство страны действительно обеспокоено будущим своего народа, необходимо изучить и реально применять лучшее из того, что было создано и проверено практикой и жизнью таких стран, как Китай, Советский Союз.

Возможно, прочитав этот материал, некоторые критики могут возразить мне: "А что же Вы не говорите о Японии, Южной Корее, Германии – примерах "экономических чудес". Могут вспомнить также и о Сингапуре. Отвечу сразу – сравнивать можно только сопоставимые вещи. Причем, сопоставление должно производиться по многим параметрам. Поэтому, при всем моем уважении к упомянутым странам, которые, действительно, достигли выдающихся результатов, сравнение с ними Китая будет некорректным. А вот с Индией сравнить можно. Примерно, в одно и то же время обрели суверенитет и независимость два мировых гиганта. И сравнение, особенно в социальном развитии, будет явно не в пользу Индии, где средние доходы на душу населения будут в разы меньше, не говоря уже об ужасающих уровнях бедности. Доходы граждан, их возможность пользоваться благами цивилизации – главный критерий оптимальности системы государственного управления.

Региональная история: события, личности, факты

Из истории библиотечного дела в Москве

Монахова Ирина Рудольфовна,

журналист, литературовед, член Союза писателей России

Аннотация: В статье рассказывается об истории одной из московских районных библиотек, созданной около 100 лет назад, а также о развитии библиотечной сети в Москве в первые послереволюционные годы.

Ключевые слова: Библиотека, библиотечное дело, библиотека № 81 («Белинка»), Ждановский (Таганский) район, москвоведение, Москва.

Рядовым небольшим библиотекам, как правило, не посвящают подробных исследований. Крупицы информации об их давнишнем прошлом сохранились в основном в архивах и воспоминаниях старожилов. Однако интересно, что в истории обычной, рядовой библиотеки, как в капле воды океан, могут просматриваться страницы истории всего города и страны.

Речь идет о библиотеке, которая появилась в первой половине прошлого века в юго-восточной части Москвы. В районе, который тогда назывался Рогожско-Симоновским (позже – Таганским, Ждановским), в Рогожском поселке – в рабочем районе, рядом с заводами и мастерскими.

По-видимому, она возникла в первые послереволюционные годы, так как в это время библиотечная и издательская деятельность значительно активизировалась в результате преобразований, привнесенных Февральской революцией 1917 года (провозглашение свободы слова, печати, союзов, собраний) и Октябрьской революцией, способствовавшей привлечению самых широких слоев населения (прежде неграмотных) к знакомству с печатным словом, к чтению книг. В этот период создавалось много новых библиотек и передвижных книжных фондов, в том числе и в этом районе – в 1917–1920 годах количество библиотек здесь увеличилось в несколько раз.

Каким был в то время Рогожско-Симоновский район и, в частности, знаменитый своими старообрядческими традициями Рогожский поселок? Какая культурная атмосфера сложилась здесь к началу XX века?

Рогожский поселок (называвшийся также «Рогожская слобода» или «Рогожская часть») простирался от Рязанской дороги до Владимирки и был известен не только всем тем, что сопутствовало этим крупнейшим магистралям, – постоялыми дворами, кабаками, ямщиками и т. д., а также купечеством, торговавшим хлебом, но главное – своей старообрядческой общиной.

Рогожское кладбище возникло здесь в 1771 г. во время эпидемии чумы, а потом рядом с ним образовался старообрядческий поселок. Возник своеобразный в духовном и архитектурном плане район: «Рогожский район с давних пор являлся оплотом торгового капитала, исконным центром старообрядческого купечества, наложившего свою печать на патриархально-крепостнический быт городской окраины. В глухих переулках Рогожской части можно было встретить целые старообрядческие усадьбы, крепко отгороженные от внешнего мира, с древнерусскими теремами и староверческими молельнями. Не только в купеческих особняках, но и в мещанских лачугах из поколения в поколение хранились дедовские обычаи и заветы»[445].

Такой представлялась «Рогожская часть» XIX века современникам: «Вся она сплошь состояла из постоялых дворов, в которых и останавливались обозы, проходившие по Владимирскому и Рязанскому трактам»[446]; «Огромные, почти все каменные дома, тяжелые ворота на запоре, темные окна, широкая улица… Вся обстановка большого столичного города и при этом мертвая тишь. <…> На таком значительном пространстве не встречаешь ни театра, ни одной книжной лавки, ни библиотеки, ни кондитерской с газетами»[447].

И даже до начала XX века сохранилась подобная картина: «Здесь не было ни водопровода, ни канализации. Рабочие жили в тесноте казарм, бараков, коечно-каморочных квартир, где в каждой каморке помещалось по две-три семьи. <…> Лишь немногие улицы района, ведущие к центру города, были замощены булыжником и освещались фонарями с керосиновыми лампами. Большинство же проездов оставались незамощенными и без вечернего освещения. Летом над этими улицами клубились тучи пыли, а осенью они тонули в грязи. Среди ветхих деревянных одноэтажных и двухэтажных домов лишь изредка встречались кирпичные здания в три-четыре этажа. До революции во всем районе был один единственный шестиэтажный дом. Вместо водопровода, по району были кое-где расставлены водоразборные колонки. Чаще всего население пользовалось водой из Москвы-реки. Электрического освещения в домах не было. Из медицинских учреждений на весь район имелись две амбулатории, которые, главным образом, занимались прививкой оспы. В районе работало всего 6 врачей. <…> Вся “сеть” народного образования и культурных учреждений ограничивалась начальными школами и одной библиотекой-читальней при чайной у Спасской заставы»[448].

В Отчете Общества попечения о детях, учащихся в городских училищах Рогожского района (1914 г.), говорилось: «Известно, в каких условиях протекает жизнь ребенка городской окраины. В большинстве случаев это – дети бедных родителей-тружеников, находятся в убогой домашней обстановке, растут в малокультурной среде и не имеют во внешкольное время разумных развлечений. А громадная по территории и численности населения Рогожская окраина не имела до сего времени ни самостоятельной детской библиотеки, ни постоянной площадки для детских игр, ни одного общественного сада. <…> Что же, таким образом, имели дети здорового, разумного и радостного во внешкольное время? Улицы с грязью и пылью вместо общественных садов и парков; уличные киоски с своею особою литературою вместо библиотек и читален. И вот, благодаря таким условиям, дети района, проводя внешкольное время без присмотра старших, предоставленные самим себе, очень легко делаются жертвою вредного влияния дурного знакомства»[449].

Даже в требованиях бастующих рабочих к властям в революционные дни 1905 года наряду с экономическими и политическими были и требования культурные – создание библиотеки, читальни[450].

История Рогожского поселка, как и всего старообрядчества, была драматична. Периоды гонений сменялись более благоприятными. К 1872 г. в Рогожском богаделенном доме было уже 558 человек, в 1877 г. – 730 человек. Этот своеобразный, по-своему духовно значительный район даже внешне несет на себе исторические черты. Старинные здания старообрядческой застройки (XIX – начала XX века) находятся не только в ограде Рогожского кладбища (то есть духовного и административного центра старообрядческой церкви), но и на ближайших улицах. Таковы, например, здания бывшего старообрядческого богословско-учительского института (позже там была средняя общеобразовательная школа) или бывших бань. Рядом с таким же старинным домом, который первоначально был построен как богадельня «Бугровы палаты», находилась и библиотека в Рогожском поселке.

Ко времени ее появления здесь этот район прославился не только старообрядческим поселком, но и участием в революциях 1905 и 1917 годов рабочих многочисленных промышленных предприятий. Поэтому и соседняя с Рогожским поселком улица (ныне Старообрядческая) долгое время носила имя одного из таких рабочих-активистов, командира отряда красногвардейцев, погибшего во время революционных событий, В.Е. Войтовича, который работал на местном вагоноремонтном заводе. Этот завод прославился еще и тем, что в апреле 1918 года сюда приезжал и выступал на митинге рабочих В.И. Ленин.

Какова была библиотечная жизнь Рогожско-Симоновского района?

До 1917 года библиотек здесь было очень мало. Как отмечается в одном из современных краеведческих исследований, «к 1917 г. на весь огромный густонаселенный район их (библиотек – И.М.) приходилось лишь несколько: две районных, две заводских, три школьных (при начальных школах). Были здесь также библиотеки при монастырях, закрытые, в которых находились книги духовного содержания, молитвенники, а также работы древних и современных богословов. Фонды народных библиотек были бедны. Библиотека на заводе Гужона за 20 лет выросла лишь до 2 тыс. художественных и духовно-нравственных книг. В фонде самой крупной в районе библиотеки им. Ключевского было около 5 тыс. книг и журналов. Основную часть фонда составляли произведения “бульварной литературы” (Вербицкой, Чарской и др.), литература на религиозные темы. И неслучайно библиотеку жители района посещали неохотно. Из 1500 подписчиков библиотеки в 1917 г. рабочих было лишь 83 человека. Первое место среди читателей занимали учащиеся (49 процентов), второе – чиновничество (24 процента). В крайне незначительном количестве была представлена в народных библиотеках техническая литература. Подобное положение объяснялось многими причинами. Прежде всего тем, что её было мало на книжном рынке. Да и не было у Рогожско-Симоновских библиотек постоянных средств для её систематического приобретения. К тому же основная масса рабочих района была малограмотной (около 35 процентов) или неграмотной совсем (около 50 процентов)»[451].

О недостатке библиотек в дореволюционный период и большой потребности в них свидетельствует и этот рассказ об открытии двух детских библиотек (в Отчете Общества попечения о детях, учащихся в городских училищах Рогожского района г. Москвы, с 3 марта 1913 г. по 3 марта 1914 г.):

«5 июня 1913 г. обществом была открыта бесплатная библиотека, помещение для которой предоставлено администрацией 4-го мужского Таганского училища. В первый же день наплыв детей, желающих получить книги, был так велик, что удовлетворить всех не представлялось возможности. Несмотря на интенсивный труд заведующей и нескольких учительниц, помогавших ей, половину детей пришлось отправить без книг. То же повторилось и на второй и третий день. Вскоре выяснилось, что книг не хватит. <…> Было решено пополнить библиотеку дубликатами имеющихся книг. Всё лето дети так же охотно посещали библиотеку. Потребность в книге была так велика, что многие дети приходили из очень отдаленной местности и подолгу простаивали в цепи, терпеливо ожидая своей очереди. Из бесед с детьми о прочитанном можно было заключить, что подбор книг сделан удачно, так как все говорили, что книги интересны; они только выражали сожаление, что иногда выдают очень тонкие книжки, которых не хватает до следующего очередного дня. Выяснить вкус детей вполне ясно не удалось, так как при том большом труде, который несла библиотекарша по выдаче книг, ей не оставалось времени на расспросы детей о прочитанном и на точную статистику требований, заявленных детьми, но и из того материала, который имеется, можно вывести некоторые данные. Так, например, со стороны мальчиков был спрос на путешествия, рассказы о войне, “приключения”. Девочки просили книг, содержание которых касалось жизни детей, сирот, очень охотно они читали книги “жалостливые”, по их выражению. Книги исторического содержания спрашивали одинаково часто и мальчиками и девочками. Но самое большое требование было заявлено на сказки. <…> Дети старшего возраста часто спрашивали классиков, причем первые места по числу требований занимают Гоголь и Пушкин. Есть не особенно значительная, но настойчивая в своих требованиях группа детей, почти всегда спрашивающая что-нибудь из жизни знаменитых людей. Некоторые мальчики заявляют определенные требования на книги прикладного характера, например, что-нибудь об электричестве, о воздухоплавании. Наиболее излюбленными книгами являются: “Робинзон Крузо”, “Хижина дяди Тома”, “Принц и нищий”, “Приключения” <…> Марка Твена. Этих книг несмотря на то, что они имеются в библиотеке в нескольких экземплярах, трудно добиться. Их-за них проливаются иногда слёзы: они заранее подстерегаются детьми при сдаче и заранее на них делаются заявления. <…> Комиссия решила открыть второе отделение библиотеки в другом пункте Рогожского района. 5 февраля это отделение было открыто в Андроньевском II женском училище. <…> Она посещается так же охотно, как и первая. В среднем в день бывает 173 человека. Всего за время с 5-го февраля по 1-ое марта записалось 440 человек»[452].

Просветительская работа несколько оживилась после Февральской революции 1917 года («В августе, сентябре, октябре 1917 года… на всех почти заводах и фабриках рабочие, как муравьи, строили свои просветительные общества и клубы, свои библиотеки и читальни»[453], – отмечалось в газете того времени) и тем более – после Октябрьской революции.

Например, в документе под названием «Краткий обзор работы Рогожско-Симоновского совета рабочих депутатов за год (октябрь 1917 – октябрь 1918 гг.)» упоминается о четырех библиотеках: «В районе имеется несколько библиотек: Симоновская 3000 томов, имени Ключевского – 10000 томов, 3-я городская (на Николоямской улице. – И.М.) и вновь открыта в Рабочем районе по Владимирскому шоссе 4-я библиотека»[454]. А в 1921 году в этом районе действовало уже 18 «доступных библиотек», как зафиксировано в Отчете библиотечной секции Губполитпросвета за 1921 год[455].

Эта же тенденция сохранилась и в начале 20-х годов. Примечательно, что в этот период, несмотря на гражданскую войну и разруху, идея создания обширной сети общедоступных библиотек была весьма актуальной. В то время энтузиазм развития поголовной грамотности был таков, что библиотеки возникали повсеместно: на многих фабриках, заводах, в профкомах, клубах, типографиях, больницах, железнодорожных депо, автобазах и даже на биржах труда. В большой передовой статье, посвященной развитию библиотечного дела, в газете «Правда» в апреле 1920 года отмечается, что «начиная с февральской революции и особенно после октябрьской число библиотек возрастает с каждым месяцем»[456]. Здесь также подчеркивается такая мысль: поскольку масштабы издательской деятельности не могут быть теперь увеличены многократно (в сотни, тысячи раз), как этого требует рост грамотности населения, то нужно развивать общественное пользование книгой, то есть библиотечную сеть.

В это время платные частные библиотеки, использовавшиеся с коммерческой целью, были национализированы и стали общественными, общедоступными. В 1917 году в Москве было 97 библиотек (более трети которых были частными платными), в 1920 году – уже 143 общественные библиотеки, в 1921 году – 205 общественных библиотек[457]. Правда, в следующем году их количество немного сократилось в основном за счет закрытия ряда мелких фабрично-заводских и клубных библиотек, однако общая тенденция к бурному распространению «общественного пользования книгой» была явной.

Это, конечно же, основывалось на широком распространении грамотности, которое приобрело масштаб государственной задачи. В частности, в Постановлении Моссовета «О ликвидации безграмотности в Москве», принятом в 1920 году, говорилось: «Не далее как в годичный срок, считая со дня опубликования настоящего постановления, все жители города Москвы от 17 до 50 лет, не умеющие писать и читать, обязаны обучаться грамоте во внешкольных учреждениях, как существующих, так и специально организуемых МОНО учреждениях по ликвидации безграмотности в Москве. Обучающимся грамоте, работающим по найму, за исключением занятых в милитаризированных предприятиях, рабочий день сокращается на два часа на всё время обучения с сохранением заработной платы в размере среднего заработка»[458].

Поддерживалось развитие библиотечного дела на местах. Так, в одном из постановлений Совнаркома 1919 года говорилось об «ассигновании Народному комиссариату по просвещению 236.960 рублей на организацию местных библиотечных комитетов»[459]. В Постановлении Моссовета о мерах к сохранению библиотек общественного пользования (1921 г.) подробно регламентировались различные аспекты библиотечной деятельности, например:

«Для получения книг из библиотек гор. Москвы требуется представление: а) удостоверения домового комитета о месте жительства; б) удостоверения с места службы; в) трудовой книжки или заменяющего ее документа; для малолетних: а) удостоверения домового комитета о местожительстве и б) поручительства родителей или лица, или учреждения, на попечении которых малолетние находятся, в том, что книги будут возвращаемы в библиотеку своевременно и в полной сохранности. <…> Домовым комитетам при выезде жильца из дома, учреждениям при оставлении сотрудником службы вменяется в обязанность требовать удостоверения обратно с отметкою библиотеки о сдаче книг»[460].

К 1925 году в Рогожско-Симоновском районе было уже 56 библиотек, в том числе 33 стационарные библиотеки и 23 передвижки[461]. Это ускоренное развитие библиотечной сферы соответствовало столь же стремительному повышению читательской активности: «Спрос на книгу громадный: он вырос с 1922 г. на 233 %»[462], – констатирует один из документов 1925 года.

Для этого «громадного спроса» было недостаточно даже так быстро развивающейся сети библиотек. Своеобразной библиотечной деятельностью занялись даже некоторые издательства и книжные магазины. Как отметил в 1926 году Московский отдел народного образования, «в Москве отдельные издательства, как-то ГИЗ, Академия МО СГИКО, а также книжные магазины и другие организации практикуют абонементное пользование книгами для читателей»[463]. И Моссовет постановил в том же году «всем издательствам, книжным магазинам и другим учреждениям и организациям, применяющим абонементное пользование книгами в г. Москве, зарегистрироваться в 2-хнедельный срок в Губ. Полит. Просвет. Комитете (Губполитпросвет) при Московском Отделе Народного Образования»[464].

В конце 20-х годов отмечалось: «Для большего приближения книги к отсталым слоям населения, кроме передвижек, в нынешнем году намечается организация книгоношества с помощью общественных сил. Спрос на книгу значительно повысился, так: на 1/I–1927 г. посетило 40.738 чел., на 1/I–1928 г. посетило 73.080 чел. Выдано книг: на 1/I–1927 г. – 62.866 книг, на 1/I–1928 г. – 95.528 книг»[465].

К 1930 году в Рогожско-Симоновском районе насчитывалось 74 библиотеки (в том числе 31 профсоюзная, 28 – школьных, 5 – политпросветских, 3 – ведомственные, 2 – кооперативные)[466].

Рогожско-Симоновский район даже на фоне общей ситуации тех лет выглядел, возможно, более проблемным, в частности, по беспризорности и криминальной обстановке, поэтому развитие культурных организаций, прежде всего клубов и библиотек с творческими кружками, лекциями, курсами ликбеза, чтениями книг вслух для малограмотных, должно было воспитывать и просвещать местное население. Так, в одном из номеров «Правды» за 1920 год говорится о том, что в Рогожско-Симоновском районе много «трудных» (говоря современным языком) подростков, в их среде высок уровень преступности, поэтому для перевоспитания молодежи здесь планируется усилить, с одной стороны, ее трудовую занятость, а с другой стороны – культурное воспитание, в частности, с помощью «театральной работы»[467]. Понятно, что и стремительно развивающаяся библиотечная сеть тоже оказывала помощь в деле перевоспитания и просвещения.

Характеризует ситуацию в этом районе тех лет и эпизод, приведенный в докладе Н.К. Крупской на пленуме Отдела народного образования в январе 1926 года: «Сообщу вам знаменательный случай. Я как-то была в Рогожско-Симоновском районе на смычке комсомола. Один молодой рабочий рассказал, как он из беспризорника сделался дельным рабочим:

“Проходил я как-то мимо клуба, – рассказывает он, – вижу ребята играют в футбол, я заинтересовался, стал захаживать. Однажды секретарь комсомола пригласил меня посоветоваться по какому-то делу. Поверите, я обирал все карманы и был совершенно поражен, что меня приглашают дать совет в работе. Я покраснел до корней волос и сразу почувствовал переворот. Внимание и ласковое слово совершенно изменили меня, заставили к самому себе иначе относиться. Меня, точно гром, поразило сознание, что я тоже человек, что я тоже могу что-то делать и быть нужным и полезным”.

Видите, одна ласка, одно умение подойти, пробудить уважение к себе совершенно изменили психологию беспризорного»[468].

Проблемным был район и по состоянию городской среды. В начале XX века это была рабочая окраина, и на нее мало внимания обращали в плане благоустройства, как свидетельствуют современники: «Несравненно хуже дело обстоит на наших окраинах. Здесь благоустройством и не пахнет. Советская Москва получила тяжелое наследство от старых домовладельческой, буржуазной и эсеровской Городских Дум. Последние заботились об украшении и благоустройстве центра, где живут они, их родственники и знакомые; окраины, населенные рабочими, были предоставлены самим себе. Когда в мае 1917 г. бывшие земские участки (Черкизово, Благуша, Алексеево и др.) были присоединены к городу и включены в городскую черту, положение окраин нисколько не улучшилось. В результате такой политики наши окраины напоминают любой уездный город с его вечной незасыхающей грязью, лужами, жилищами, годными на слом, свалками нечистот и мусора и т. д. Резкая разница между центром и окраинами Москвы так велика, что за Камер-Коллежском попадаешь как бы в совершенно другой город. Если в центре нам еще предстоит большая работа по улучшению благоустройства, которое там имеется, то на окраинах мы должны начать работы по благоустройству с самого начала, с основных его элементов»[469].

В связи с этим в отчете Рогожско-Симоновского Райсовета за 1925 год отмечается, что «абсолютное число работ, проделанных по благоустройству, падает на рабочие окраины. <…> Сплошное перемощение в размере 8.240 кв. саж. также коснулось улиц, расположенных на окраинах города – Проломная улица, Старообрядческая ул., Восточная улица. <…> П/отделом наружного освещения поставлено 176 уличных фонарей, которые целиком установлены на окраинных улицах: Старообрядческой, Проломной, Дангауэровской, Курской канаве, Остаповском шоссе и др.»[470]. В 1927 году жители требуют «осветить окраины города, в частности: Бол[ьшую] Калитниковскую ул., Нижегородск[ую] (от Абельман[овской] заставы до дер. Хохловки), Смирновскую ул., Ломакинский пер., Сорокинский пер. и Перовский пр.» (соответственно было «освещение проведено, поставлено 14 фонарей»), а также «замостить и перемостить улицы на окраинах, в частности, Смирновскую улицу» (в результате была «работа по замощению Смирновской ул. произведена в 1928 г.»). Еще один наказ жителей Райсовету: «Добиться открытия магазина в Рогожск[ом] поселке». Однако «вопрос открытия магазина в Рогожском поселке не разрешен в связи с отсутствием помещения»[471].

«Чтобы дать большие удобства для населения при пользовании водой поставлено 14 ручных водоразборов и один бочечный, стоимость этих водоразборов 22 000 руб. Поставлены они в следующих местах: Новодеревенская ул., Конная площ., Сибиркий пр., Рабочая ул., Остаповское шоссе, Мал. Калитниковская ул., б. Симонов монастырь, Старообрядческая ул., Владимирское шоссе, Нижегородская ул. и в других местах»[472].

Вот характерные замечания жителей Рогожского поселка, высказанные в адрес местного Райсовета: «Близ завода на Рогожском поселке поставлен фонарь, но – забыли, вероятно, вменить в обязанность их зажигать, тогда как рядом регулярно освещаются другие улицы, кто в этом виноват. <…> Почему на Смирновской ул. начали мостовую мостить, но не докончили, а теперь осенью нельзя опять будет ни пройти, ни проехать, а тем более по переулкам, где почти целый год стоит грязь, да еще нет ни одного фонаря, пора их осветить»[473] и соответствующие резолюции Моссовета: «Средства <…> причислить в резерв: <…> По Рогожско-Симоновскому Районному Совету: <…> На установку уличных фонарей на рабочих окраинах – 24.748 р. <…> На благоустройство Смирновки – 28.000 р.»[474].

О глубине проблемы говорит тот факт, что в документе 1929 года вновь намечено «окончание замощения Смирновки», а также «окончание планировки местности Смирновки». Среди других планов: «устройство парка-сквера на территории бывш. Найденовского пруда, планировка под строительство в Дангауэровке, устройство скверов у Калитниковского кладбища, у нового клуба в Дангауэровке и у новой амбулатории»[475].

Среди населения, особенно среди молодежи велась широкая пропаганда образования, чтения, книг. В одном из документов 1925 года подчеркивалась необходимость «развернуть массовую пропаганду книги и газеты, широко пропагандировать лозунги “тот не комсомолец, кто не читает книг, газет”, используя этот лозунг на ячейках для агитации», пропагандировать книги и газеты в таких формах, как «массовая работа в клубе (вечера книги, живая рекомендация, <…> инсценировки, <…> вечера по самообразованию)», «привлечение комсомольцев к книге путем организации громких читок и бесед о прочитанном»[476].

В 20-е годы библиотеки стали насущной необходимостью для широких масс населения, частью культурного пространства городских рабочих окраин. Когда в Рогожско-Симоновский Райсовет в 1927 году поступил запрос из Профсоюза работников просвещения (Рабпроса): «Закрывать библиотеки не позднее 8-ми часов, чтобы дать возможность библиотекарям повысить свою квалификацию», то в этом было отказано: «Выполнить нельзя, т. к. рабочий не мог бы пользоваться библиотекой после работы. Для переподготовки библиотекарей отводится время за счет рабочего времени для участия в библиотечных объединениях при кружках»[477].

Один из плакатов того времени, который должен был, по-видимому, служить памяткой библиотекарям, призывал их не просто выдавать книги читателям, а привлекать их к чтению, изучать их спрос и даже вести свою статистику: «Библиотекарь, изучай своего читателя! Изучение читателя, его интересов поможет библиотекарю руководить чтением, даст возможность центру посылать на места нужную книгу, издательствам – издавать ее. Учитывай спрос, собирай отзывы. Веди формуляр, используй статистику, наблюдай читателя, веди дневник читателя, проводи громкое чтение».

Такова была атмосфера тех лет, когда возникла библиотека в Рогожском поселке. Однако более точная дата ее создания неизвестна, а память о ней наших современников – местных старожилов, которые помнят ее по собственному детству или по рассказам своих старших родственников и знакомых, охватывает период не ранее 1930-х годов. По их воспоминаниям, в 1930-е годы она уже существовала.

Некоторые факты косвенно свидетельствуют о том, что она могла здесь существовать уже и в 20-е годы. Например, библиотека находилась в одном из зданий старообрядческой застройки Рогожского поселка – в подсобном помещении при бывшей «Богадельне Бугровых». По мнению некоторых старожилов, это был каретный сарай, по другим данным – склад. «Библиотека находится в старом ветхом помещении (в бывшем монастырском складе)»[478], – говорится в одном из отчетов этой библиотеки. Возможно, в данном подсобном здании совмещались оба эти назначения. Поскольку подобные строения после революции национализировались и передавались под жилье, а также различные организации, в том числе библиотеки, то, скорее всего, в этот период (в первые годы Советской власти) и возникла эта библиотека.

Многие богадельни после революции были переселены из Москвы в Подмосковье. В январе 1918 года в Москве было создано две комиссии по призрению – городская и общегосударственная[479]. В одном из документов этого года отмечено, что в помещения нескольких «дворянских богаделен» были переведены правительственные учреждения (переехавшие из Петрограда в связи с переходом столицы в Москву), общежития и другие организации вроде «союза увечных воинов»[480]. Таким образом, переселение богаделен началось уже в 1918 году, независимо от того, как распоряжались судьбой их зданий – отдавали «увечным воинам», советским учреждениям или другим организациям. Возможно, в те же годы подобная судьба постигла и бугровскую богадельню при Рогожском кладбище, в которой был размещен жилой дом, и одновременно с ней изменилось назначение и подсобного здания, находящегося при ней, – где поместилась библиотека.

Во всяком случае уже в 1919 году на этом месте (то есть по адресу: Смирновская улица, дом 1) располагался не каретный сарай и не богадельня, а Московский институт народного образования, о создании которого упоминается в газете «Вечерние известия» от 30 сентября 1919 года: «Открылся Московский институт народного образования, помещающийся на Смирновской улице, 1, – высшее учебное заведение в области подготовки работников дошкольного, школьного и внешкольного образования»[481].

В документе 1936 года – списке библиотек (приложении к Протоколу заседания Комиссии по распределению предприятий, учреждений и организаций районного подчинения в связи с новым районированием гор. Москвы от 26 апреля 1936 г.) среди библиотек Таганского района фигурирует «Смирновская библиотека», адрес которой обозначен как «Смирновский поселок»[482]. По-видимому, это и есть та самая библиотека, находившаяся на углу улиц Рогожский поселок и Смирновской (ее адрес числился по Смирновской улице, дом 1).

Библиотека в Рогожском поселке располагалась в самом начале Смирновской улицы (угол улиц Рогожский поселок и Смирновской) в одноэтажном кирпичном доме, построенном в форме буквы «г», который до этого служил подсобным помещением при бывшей богадельне – каретным сараем или складом. В одном из годовых отчетов этой библиотеки говорится, что она «расположена в рабочем районе, вблизи ряда промышленных предприятий, в доме № 1 по Смирновской ул. Помещение библиотеки – отдельный одноэтажный дом с подвалом, общая площадь 210 кв. м. Здание ветхое (бывший монастырский склад)»[483]. Однако в стесненных жилищных условиях Москвы 20–40-х годов такое местоположение библиотеки было еще неплохим вариантом: в те годы иногда небольшие библиотеки размещались даже в сырых подвалах или холодных бараках, а передвижные фонды – в бывших торговых палатках.

«Занимаемые помещения библиотеками Политпросвета, – отмечается в одном из документов тех лет, – на 65 % непригодны для размещения районных библиотек, например: часть из них находится в полуподвальном помещении, часть во дворах владений и с неудобными ходами, также отсутствуют помещения для читальных зал»[484].

Жилищный кризис во многом был связан с наплывом большой массы нового населения в Москву. В 30-е годы Рогожский поселок утратил некоторую замкнутость и обособленность, которые были ему свойственны ранее. В воспоминаниях Г.А. Мариничевой отмечается: «В начале 30-х годов внешне поселок выглядел без особых изменений, не считая сломанных ворот и проломов в ограде, те же самые строения, те же маленькие домики. Те же около них палисадники и огородики. Но население очень изменилось; из исключительно старообрядческого оно сделалось смешанным. Из больших каменных домов призреваемые престарелые и инвалиды были куда-то переселены. <…> Освободившиеся каменные дома были заселены семьями, прибывшими в основном из сельской местности. А одно из этих зданий, то, что было расположено рядом с часовней, было переоборудовано под школу. <…> В конце 20-х – начале 30-х годов увеличился наплыв в Москву приезжих из деревень. Рядом с поселком, вдоль линии Курской ж. д. выросли бараки, а в квартирах Рогожского поселка появились “временные жильцы”, которые снимали у рогожан или комнаты, или просто “койки”. Со временем эти жильцы стали прочно обосновываться на поселке, строя себе комнаты и даже квартиры из подсобных помещений коренных жителей: из чуланов, сараев и даже туалетных помещений, находившихся в доме, а туалеты выносить на улицу. Старообрядческое население потонуло в волнах приезжих поселенцев»[485].

В находившемся рядом с библиотекой здании после революции был сначала жилой дом, а позже (в 60-е годы) – отделение милиции. Напротив, через дорогу, находился завод «Красный путь», в округе было еще два завода. В основном здесь до 1960-х годов преобладала одно- и двухэтажная деревянная жилая застройка.

Библиотека была единственным очагом культуры в те годы для населения ближайших улиц – взрослых (в том числе работников местных предприятий) и детей (учащихся ближайших школ). Поначалу в ней было два отделения – детское и взрослое, которые потом превратились в две библиотеки (детскую № 60 и взрослую № 81), располагавшиеся в одном здании.

Документы тех лет показывают, что эти библиотеки носили имя Белинского. В Решении Исполкома Моссовета от 9 мая 1961 года «Об изменении нумерации массовых библиотек Управления культуры Исполкома Моссовета» упоминается детская библиотека № 60 имени Белинского Ждановского района (по адресу: Смирновская ул., д. 1), которой этим решением присвоено новое наименование: «Детская библиотека № 79 имени Белинского Ждановского района»[486].

В отчете этой библиотеки за 1961 год говорится: «Библиотека была основана 15 ноября 1937 года. До 1937 года она являлась детским отделением при массовой библиотеке имени Белинского и, получив отдельное помещение в 1937 году, ей было присвоено имя “Детская библиотека имени Белинского”. В 1945 году библиотеке был присвоен № 60, в 1961 году – № 79, но до сих пор все читатели и всё население нашего микрорайона нашу библиотеку именуют только: библиотекой “Белинского”. Почтовый адрес библиотеки: Москва, Смирновская улица, дом 1»[487].

Действительно, и по словам этого отчета, и по воспоминаниям старожилов, все местные жители, взрослые и дети, называли библиотеку в Рогожском поселке «Белинка», относя это название ко всей библиотеке в целом (и к взрослой, и к детской ее части). То есть это название было не только записанным в документах, но и поддержанным широким кругом читателей, передающимся из уст в уста среди населения – народным. В библиотеке был бюст Белинского и книги великого критика, в том числе его собрание сочинений.

Детская библиотека находилась здесь до середины 1960-х годов и потом переехала на 3-ю Институтскую улицу в том же Ждановском районе в новый квартал только что построенных пятиэтажек недалеко от Рязанского проспекта.

Взрослая библиотека до середины 1940-х годов была № 62 Таганского района, потом – № 81 Ждановского района, затем (с 1961 года) – № 136. Много лет (в 1940–1960-е годы и начале 1970-х годов) заведовала библиотекой Елена Ивановна Стеханова. В одном из годовых отчетов за ее подписью (за 1958 год) зафиксировано, что площадь библиотеки составляет 120 кв. м, в ее фонде 32392 книг и журналов, у нее 3568 читателей. Штат – четыре работника, которые за год организовали 66 книжных выставок, 6 литературных вечеров и 3 библиографических обзора[488]. В аналогичном документе за 1969 год говорится, что у библиотеки в том году было 4807 читателей, которые посетили ее 39971 раз. В библиотеке работают пять человек, они организовали за год 80 книжных выставок. Библиотека занимает помещение площадью 163 кв. м, имеет один читальный зал, три передвижки, а ее фонд состоит из 38997 книг и журналов[489].

Старожилы этого района вспоминают о том, как они были постоянными читателями «Белинки» еще в детстве. Зинаида Ивановна Зайцева, работавшая в «Белинке» библиотекарем, рассказывала о военных годах: «Библиотека даже во время войны не закрывалась. Сюда приходило множество детей, эвакуированных из блокадного Ленинграда. Они приходили даже больше, чтобы погреться, чем чтобы почитать книги. В библиотеке было тогда печное отопление. Дети вместе со взрослыми носили дрова для печки, чтобы отапливать библиотеку. Заведующая библиотекой Елена Ивановна Стеханова старалась эвакуированных из Ленинграда школьников подготовить в институт, подбирала им соответствующую литературу в библиотеке. Но они были очень ослабленными и зачастую одетыми слишком легко для холодной московской зимы, например, в легких ботинках вместо зимней обуви. Нередко, приходя в библиотеку, они в тепле засыпали, оказавшись в уютной и спокойной обстановке, без постоянных бомбежек, и чувствуя себя в большей безопасности. Тогда Елена Ивановна говорила всем: “Не мешайте им, не беспокойте их, пусть отдыхают”».

Похожая ситуация была во многих московских библиотеках в те годы. В одном из архивных документов за февраль 1942 года сотрудница детской библиотеки рассказывает: «Приблизительно с декабря мес[яца] (1941 года. – И.М.) библиотека стала ощущать приток читателей. Это, вероятно, в связи с положением, которое создалось в Москве. Нужно сказать, что ребята в библиотеку идут в первую очередь, поскольку школы сейчас закрыты, и был целый ряд случаев, когда дети заявляли, что только что приехали и еще не пили и не ели, а прямо пришли в библиотеку. <…> В декабре приток читателей с каждым днем рос. В январе, когда начались морозы, ребята приходили с большим желанием почитать, [но] когда чувствуют, что у них уши начинают замерзать от холода, то их настроение меняется, и они стараются уйти. Но это в читальне, а на выдаче книг большая посещаемость и бывают очереди от 70 до 100 человек. Конечно, было бы лучше, если бы мы были обеспечены хотя бы на 50 % топливом»[490].

Г.А. Мариничева, жившая в Рогожском поселке и в годы войны, писала: «В первый год войны на Москву ежедневно по нескольку раз в сутки совершались воздушные налеты. Мы, горожане, сутками поочередно дежурили и на улицах – по месту жительства, и в помещениях по месту работы и учебы, чтобы вовремя найти и обезвредить зажигательные бомбы и не допустить возникновения пожара. Однако не всегда это удавалось, и тогда ночи освещались ярким красным заревом. Несмотря на систему воздушных заграждений и обстрелы зенитных батарей, бомбардировщикам удавалось прорываться в столицу, и москвичи с ужасом прислушивались к их рокоту, похожему на тяжелую одышку, и с затаенным страхом ждали, на кого же в этот раз будет сброшен смертоносный груз. Несколько фугасных бомб было сброшено и рядом с Рогожским поселком: на Старообрядческой улице, на Смирновской и Нижегородской, разрушив здания и убив людей»[491].

По воспоминаниям Е.И. Стехановой, во время войны сотрудники «Белинки» ходили в госпиталь к раненым, приносили и читали им книги. Это направление деятельности стало тогда самым актуальным для многих московских библиотек. В годовом отчете Мосгорисполкома о работе московских библиотек за 1942 год говорится: «Центральное место в работе библиотек за 1942 год занимало обслуживание книгой раненых бойцов и командиров в госпиталях. Всего было обслужено 72 госпиталя с количеством читателей 60339. Выдано 546943 книги. С целью большего охвата раненых книгой широко было развернуто книгоношество по палатам»[492].

В документах того времени неоднократно в числе других упоминается и эта библиотека – № 62 Таганского района. Как свидетельствует Отчет о работе библиотек за 1941 год, она имела 12805 книг, в том числе в 1941 году для ее фонда было куплено 1432 книги. В том году ее читальным залом воспользовались 457 читателей, абонементом – 1922. В общей сложности насчитывалось 13807 посещений абонемента и 7052 – читального зала, штат библиотекарей состоял их трех человек[493]. Это была средняя по масштабу (по количеству книг и читателей) московская библиотека.

Другие документы тех лет дополняют эту информацию более живыми подробностями. Например, в отчете за 1944 год говорится: «Библиотеки, не имеющие передвижных фондов, широко информировали о своей работе близлежащие предприятия, мастерские и артели. Через объявления в столовых, общежитиях, школах ФЗО организовали запись молодежи в библиотеку. Так, библиотека № 62 Таганского района связалась с заводом № 2 и привлекла 36 человек молодежи от 14 до 16 лет»[494]. Здесь же эта библиотека упоминается и по другому поводу – как одна из самых востребованных читателями: ей удалось выполнить план по выдаче книг на 150 %.

В отчете за следующий, 1945 год библиотека № 62 Таганского района упоминается среди тех, которые провели большую работу по сбору задержанных книг, в результате чего задолженность была сведена к минимуму[495]. В этом же документе подробно рассказывается и об ее участии в предвыборной работе (имеются в виду выборы в Верховный Совет): «В работе библиотек в предвыборный период особое место заняла помощь агитаторам. <…> Для облегчения работы агитаторов работники библиотек многократно выступали в агитпунктах с обзорами художественной литературы и литературы по выборам. Особое внимание было уделено работе с молодыми избирателями. <…> Библиотекарь т. Волкова (библиотека № 62), работая в поселке Смирновка среди молодых избирателей, прочитала им “Просто любовь” В. Василевской, “Рожденные бурей” Н. Островского, “Последние дни Лизы Чайкиной” Горбунова и большое количество статей из журналов и газеты “Комсомольская правда”»[496].

Один из старожилов, помнящих библиотеку еще со школьных лет, Игорь Алексеевич Базавлук, рассказывает о послевоенном времени (40–50-х годах): «Меня записали в библиотеку в 1946 году, я был ее читателем до 1960 года. Все называли ее “Белинка”. В библиотеке был удобный читальный зал, и учащиеся ближайших школ (№№ 459, 481 и 640) во время учебного года писали здесь сочинения, а летом читали литературу по интересам – например, приключенческую (книги Жюля Верна, Майна Рида) и “про войну”. На стене были стенды с наглядными материалами: рекомендуемая литература, фотографии героев-пионеров и комсомольцев и т. д. В “Белинке” организовывались встречи писателей с читателями и другие мероприятия».

Более подробно по архивным материалам видна деятельность «Белинки» в 50–60-е годы. Обращает на себя внимание энтузиазм читателей, которые в большом количестве обращались в библиотеку за литературой, необходимой для учебы, работы, устройства домашнего хозяйства, различных увлечений и общего развития, а также самих библиотекарей, которые творчески, хотя и с трудом, справлялись с этим массовым потоком читателей. И это несмотря на тесноту помещений, их неприспособленность для библиотечной работы, скудость инвентаря. Библиотекари не просто выдавали книги, но и подбирали литературу, необходимую конкретному читателю.

В отчете о работе массовых библиотек Москвы за 1956 год опыт этой библиотеки отмечен особенно и подробно рассказано о придуманных здесь новых подходах в обслуживании читателей: «Значительную индивидуальную работу с молодыми рабочими провела библиотека № 81 Ждановского района. Библиотекари составили рекомендательные списки по основным профессиям своих читателей и вложили их в читательские формуляры. Обслуживая читателя, библиотекарь предлагал ему книги по его профессии. Таким путем удалось привлечь к чтению технической литературы многих молодых рабочих. Дальнейшему развитию этой работы немало способствовал плакат, на котором были даны списки книг по шести основным профессиям читателей. Внимание привлекла в основном надпись, что книги, указанные на карточках, можно получить в библиотеке сегодня же. Это обещание требовало от библиотекарей тщательной подготовки к выдаче, но давало большие результаты. И если за шесть месяцев 1955 года было выдано 1578 книг по технике, то за тот же период 1956 года – 2736 книг, а за весь год – 5708 книг»[497].

В отчете этой библиотеки за 1955 год говорится: «Составлена картотека в помощь освоению профессии “Кем быть?” <…> Эта картотека знакомит читателей со специальностями во всех областях промышленности: в машиностроении, в угольной промышленности, строительной, в сельском хозяйстве и легкой промышленности. <…> На абонементе выделена группа рабочей молодежи. Все читатели переведены на “аналитический формуляр”. В нем наглядно отражены интересы читателя. Аналитический формуляр помогает библиотекарю выявить пробелы в чтении молодых рабочих и изучать спрос читателя. Работники библиотеки следят, чтобы чтение не было односторонним, стремятся с помощью книги помочь каждому читателю повысить свой культурный уровень и овладеть производственной квалификацией. <…> В библиотеке прошло за год 456 человек рабочей молодежи. <…> 50 человек рабочей молодежи читает техническую литературу по рекомендательным спискам, составленным библиотекой»[498].

Энтузиазм библиотекарей, стремление самих читателей к профтехобразованию и общему развитию – всё это приносило постепенно плоды: кто-то из читателей повышал квалификацию, узнавал много нового о своей профессии, кто-то вообще получал первые уроки грамоты и приличных манер.

В отчетах приводится множество примеров производственного роста читателей. Например, В.А. Ульяненко (шофер по специальности, образование 8 классов) прочел 7 книг по автоделу, начав читать с учебников и популярной литературы для шоферов 3-го класса. Систематическое чтение книг по своей квалификации помогло ему получить звание шофера 1-го класса. Радиомонтажник В.И. Алешин 22 лет (образование 7 классов) по своей профессии (радио и телевидению) прочел 16 книг. Токарь В.Л. Панкратов, кроме литературы по своей специальности, интересуется вопросами радио, прочел 12 книг. Л.Э. Косач читает по плану «Что читать слесарю?», интересуется также литературой по радио, прочел 19 книг[499].

Особенность библиотеки была в том, что она располагалась в промышленном, рабочем районе, рядом находились заводы «Станколиния», «Красный путь», «Дорожных машин», Московский инженерно-строительный институт (МИСИ). Поэтому к рабочей молодежи, ее кругу чтения, образованию и даже воспитанию было особенное внимание.

«В 1959 году в нашу библиотеку записались 321 человек рабочей молодежи, – говорится в годовом отчете. – Вот этой-то группе и уделяется самое большое внимание. Ведется работа по самообразованию, рекомендуются планы чтения. Всего по плану читает 50 человек. Из них: 37 человек привлечено к плановому чтению по основным профессиям. <…> Читатели Бурков С. и Быков Б. в прошлом считались в библиотеке “тяжелыми” читателями. С их приходом в библиотеку всегда начинался шум, смех и т. д. Они не раз бросали неприличные реплики в адрес библиотекаря. Они не желали слушать, когда библиотекарь рекомендовал им книги по воспитанию, когда им приводили примеры из художественной литературы и из жизни, каким должен быть молодой советский человек. Мы проводили с ними систематические беседы, в результате которых выяснилось, что не такие уж они “трудные” читатели, нужно только найти к ним правильный подход. Духовный рост этих читателей ощущается очень остро. В декабре месяце они попросили устав ВЛКСМ и литературу по истории комсомола. Они готовятся вступить в ряды ВЛКСМ. Сейчас нет уже прежнего шума и гомона в библиотеке в их присутствии. Значительно изменилась их речь и манера. Они читают очень разнообразно по рекомендации библиотекаря»[500].

В этом же документе рассказывается и еще об одном показательном эпизоде из жизни библиотеки: «Хочется рассказать о духовном росте еще одной читательницы. Она теперь не молодая, ей 48 лет. Читает она в библиотеке с 1955 года. Интересна история записи ее в библиотеку. Однажды ей пришлось принести за дочь книгу в библиотеку. Во время беседы с работниками библиотеки выяснилось, что сама она книг никогда не читала и не читает, так как окончила всего один класс сельской школы. Ей трудно давалось чтение даже по слогам. Библиотекарь не мог оказаться равнодушным. Попытался приобщить ее к чтению. Она подобрала ей книгу с крупным шрифтом. Через несколько дней тов. Горланова принесла книгу, которую она с трудом, но все же прочла. Попросила другую и так каждый раз ей подбирали одну за другой. Она так пристрастилась к чтению, что стала читать книги и потруднее. В настоящее время она читает очень много и быстро. Читает уже серьезную литературу. Интересуется историческими романами. Она делится своими впечатлениями о прочитанных книгах. Придя в библиотеку, она всегда с гордостью произносит слова: “Это моя школа, здесь я закончила десятилетку”»[501].

В библиотеках в 50-е годы повсеместно создавались активы и советы библиотек, состоящие из самых активных, опытных и неравнодушных читателей. Библиотечный актив (обычно около 10–15 человек) и библиотечный совет (около 5–10 человек) помогали библиотекарям на общественных началах справиться с большим объемом работы. Образовались такие организации и в «Белинке»: «Вряд ли небольшому коллективу нашей библиотеки удалось бы так обслужить читателей, если бы нам не помогали активисты, – признавали сами библиотекари. – Библиотечный совет, который избран 6 человек, является ядром читательского актива. <…> С помощью актива быстро обрабатываются книги и своевременно поступают к читателям. При большом скоплении людей на абонементе актив помогает выдавать книги. Это он помог организовать 8 крупных массовых мероприятий, 3 читательских конференции, 1 диспут и 4 литературных вечера. Оказывал помощь в организации экскурсий, в оформлении библиотеки»[502].

В одном из отчетов сообщается более подробно: «Совет библиотеки у нас работает менее года. Он состоит из 6 человек. Это наши старые читатели, любящие книгу и библиотеку. <…> Между ними распределены обязанности. Например, Котельников В.Д. помогает библиотеке в обработке книг, вместе с тем, знакомится с новинками литературы. Кузминова А.П. очень любит читать. Состоит читателем много лет. Работает на фабрике “Кардо-лента”. Живет рядом с библиотекой. Ее интересует массовая работа. Она помогает нам в организации литературных вечеров и читательских конференций. Принимает активное участие в обсуждении книг. Часто бывает на выдаче и дает ценные советы читателям. Бирюков Н.И., служащий, любит библиотеку, живет интересами ее. Вместе с работниками библиотеки решает все наболевшие вопросы. Оказывает помощь в оформлении библиотеки. Оказывает помощь в сборе книг от читателей. Является постоянным фотографом-общественником библиотеки»[503].

На фотографиях 1959 года, сделанных «фотографом-общественником», запечатлены не только интерьеры библиотеки, лица ее сотрудников и читателей, но и сама атмосфера времени: скромная, даже аскетичная обстановка, теснота помещений, сосредоточенные лица людей, причастных к важному делу. На одной из фотографий – заведующая библиотекой Е.И. Стеханова, библиотекарь В.И. Хренкова и другие сотрудники участвуют в производственном совещании. На другой – заведующая библиотекой Е.И. Стеханова обсуждает с библиотечным советом план его работы. Еще одно фото – библиотекарь В.И. Хренкова составляет план чтения для читателя Акимова. На следующем фото тот же читатель Акимов у книжной полки – там, где открытый доступ к технической литературе. Еще одно фото: сотрудники библиотеки совместно с ее активом проводят обзоры новинок, обсуждение книг. Несколько других фотографий запечатлели фрагменты интерьера библиотеки: информационные стенды, плакаты, уголок по самообразованию.

Как заметно на фотографиях, пространство библиотеки было тесновато, но библиотекари старались модернизировать в какой-то степени обстановку, чтобы сделать ее более удобной для читателей. Например, в одном из отчетов отмечается, что «после текущего ремонта были переставлены и приближены к читателям некоторые отделы, тщательно просмотренные и очищенные от устаревшей и ветхой литературы. Снята перегородка, изолирующая книжный фонд от читателя. Теперь читатели имеют возможность свободно знакомиться с книжным фондом»[504].

Производит впечатление и разнообразие интересовавших читателей тем. От технических новинок, достижений космоса до искусства, поэзии и этических проблем – такова тематика, обсуждавшаяся на читательских конференциях, литературных вечерах, встречах с писателями, историками, литературоведами, ветеранами войны в 50–60-е годы.

В середине 50-х годов, то есть в начале космической эры, в центре внимания, конечно, оказались космические перспективы. «Интересное мероприятие организовала библиотека в читальном зале на тему “Ракета полетит в космос”, – отмечается в отчете за 1955 год. – Читатели заинтересовались этой техникой и внесли предложение организовать лекцию с диапозитивами. Выяснилось, что некоторые читатели занимаются в кружках, посещают Планетарий и имеют представление об этой науке больше, чем все остальные. Лекция превратилась в вечер вопросов и ответов»[505].

Какие важные даты отмечала библиотека в этом году? 50-летие со дня рождения М. Шолохова, 150-летие со дня рождения Г.Х. Андерсена, 25-летие со дня смерти В.В. Маяковского, 100-летие со дня смерти Мицкевича, 150-летие со дня смерти Шиллера и др. Библиотека также «проводила работу в декаде Белорусского и Латышского искусства»[506].

И даже весьма далекие, казалось бы, мировые события не только включались в повестку дня, но и находили живой отклик у читателей. По-видимому, атмосфера Всемирного фестиваля молодежи и студентов, прошедшего в Москве в 1957 году, сыграла свою роль. В годовом отчете за 1958 год рассказывается: «В период разгара войны в Алжире и событий в Сирии и Ливане в библиотеке организована выставка литературы об этих странах. <…> Наши читатели надолго запомнят встречу с представителями молодежи стран Африки, которую организовала библиотека в клубе завода “Подъемник”. Были приглашены студенты 1-го Медицинского института из стран Африки: Захир Фахту (Алжир), Мамун Обухери (Сирия), Спиру Фахури (Ливан). Вечер прошел очень живо, увлекательно, интересно. Народу собралось в зале более 300 человек, и многие желающие не смогли попасть. Несмотря на то что в библиотеке литературы о странах мира было достаточное количество, вскоре все запасы были исчерпаны. Литература была разобрана читателями»[507].

Атмосфера оттепели конца 50-х – начала 60-х годов, всплеск интереса к литературе, искусству, новые громкие имена молодой поэзии и прозы, – всё это нашло отражение в жизни библиотеки. «Молодежь любит искусство, – говорится в отчете за 1959 год. – Некоторые читатели прочли очень много книг. Например, слесарь Ковалев Н.В., 8 классов образование, 1932 года рождения, прочел: Соловцов Л. “Джузеппе Верди”; Кунин. “Чайковский”; Мартынов. “Мусоргский”; Ремезов. “Глинка”; Зименко-Лебедев. “Даргомыжский”; Серов. “Моцарт”; Каринцев. “Бетховен”; Рошаль. “Мусоргский”; Загурский. “Глинка”; Владожский. “Чайковский”. Киселева Г.И., учащаяся 10 класса, прочла 18 книг, из них: 6 книг по музыке, 10 книг о театре. <…> Дудник Галина Петровна, 1937 года рождения, счетовод. Прочитала 10 книг. Качелаева В.И., 1937 года рождения, учащаяся ТУ № 14, прочитала за 1 год и 3 месяца 23 книги по различным видам искусства, но больше всего ее интересует музыка»[508].

Не любить высокое искусство стало уже считаться ненормальным, нужно было стремиться к пониманию прекрасного, и библиотека должна была подтягивать читателя к этой высокой планке. «Есть и такие читатели, которые не желают признавать, не желают любить высокое искусство музыки, живописи, театра, – сказано в том же отчете. – Например, читатель Поздняков И.П., 1932 года рождения, состоит читателем библиотеки с 1958 года. Он откровенно заявляет, что в кино он ходит редко, а в театр совсем не ходит. Ссылается на загруженность, да и пользы не видит в этом. Он говорит, что в театр и в кино ходят только лодыри. Пока мы его не убедили в обратном и не помогли ему разобраться в мире искусства. Таких людей еще много, надо их будоражить, не дать им опуститься до равнодушия к прекрасному, надо обязательно помочь»[509].

В отчете за 1960 год за подписью заведующей Е.И. Стехановой содержатся, по-видимому, ее собственные размышления на основе ее многолетней работы в библиотеке: «Анализируя записи прочитанных ими (читателями. – И.М.) книг, с огромным удовлетворением убеждаешься, как богат духовный мир этих простых людей, как многообразны их интересы. Например, Трусов В.П., фрезеровщик. За год прочел 25 книг по искусству, из них: по живописи – 10, о театре – 6, о музыке – 9. Кроме того, интересуется поэзией, читает много художественной литературы. Он любит серьезную музыку, часто ходит в театр, увлекается спортом. Читатель Морозов В.А., маляр. Интересуется живописью. Прочитал 17 книг. Кузнецова А.П., домохозяйка. Прочитала о музыке – 4 книги, о живописи – 6, о театре – 5 книг. Читатель Плешаков В.А., 1936 г.р., работает шофером. Анализируя записи прочитанных книг, с удовлетворением убеждаешься, как богат духовный мир этого читателя, как многообразны его интересы и запросы. На его формуляре наряду со всевозможными пособиями по его специальности занесены работы по философии, медицине, естествознанию. Например: Тимирязев. “Чарльз Дарвин”; Павлов. “Избранное”; Васильев. “Таинственное явление человеческой психики”; Павлов. “Условные рефлексы”. В помощь своей профессии прочел: Шестопалов. “Слесарь по ремонту автомобиля”; Пученков. “Обслуживание автомобиля”, “Автомобиль”. По философии: Гегель. “Сочинения”; Декарт. “Избранное”; Дидро. “Избранное”; Асмус. “Учение логики”. По медицине: Поповский. «Закон жизни»; Шиманко. “Применение лекарственных средств”; Поплавский. “Временные связи”; Джерард. “Функции человеческого тела” и др.»[510].

Всплеск интереса к современности и, соответственно, к современной литературе достигает вершины в начале 60-х годов. Тут происходит и пополнение библиотеки новыми книгами, и оживление читательского внимания к художественному слову. «За последние годы книжный фонд библиотеки значительно пополнился зарубежной классикой и современной художественной литературой, – повествует отчет за 1962 год. – Большой интерес проявляют читатели к таким книгам, как “Брат мой, враг мой” М. Уилсона, “Табак” Д. Димова, книги Хемингуэя и др. В 492 школе для учащихся старших классов и учителей провели обзор новых советских книг, вышедших за последние 2 года. Обзор проводил литературовед В.П. Соколов. Слушало 100 человек»[511].

О поэзии в том же отчете говорится особо как о некоем важном явлении не только литературы, но и вообще современной жизни: «Пропаганде поэтических произведений в течение долгого времени уделялось мало времени и внимания. Стихи несколько лет стояли на полках неподвижно. Традиционные “дни поэзии” привели к тому, что интерес к поэзии усилился. Соответственно, увеличился и спрос на нее. Повышению интереса к поэзии особенно способствует непосредственное общение поэтов с читателями. Такие встречи, как правило, проходят интересно, взволнованно. В этом году была организована встреча с поэтами А.Ф. Филатовым и Д. Паттерсоном. На этом вечере присутствовало более 200 человек молодежи. В библиотеке оформлены выставки произведений современных поэтов: “Творчество молодых поэтов”, “Стихи о любви”. В настоящее время в библиотеке имеется много читателей, любящих поэзию и систематически знакомящихся с новыми сборниками стихов. Например, Грашнев Ю. В его формуляре библиотекарем было помечено “Любит стихи, много читает”. Ниже запись другая: “Поступил в Литературный институт”»[512].

В конце 60-х – начале 80-х годов при сохранении интереса к современной литературе, в том числе к поэзии, все-таки акцент несколько сместился на мемориальную тематику. Например, в отчете за 1968 год об увлечении поэзией говорится кратко: «Молодежь продолжает увлекаться поэзией. С увлечением читают стихи Р. Рождественского, В. Тушновой, Е. Евтушенко, Э. Асадова и др. В 1968 году на вечере поэзии встречались с молодыми поэтами Говоровым и А. Котовым»[513].

А о встречах, посвященных выдающимся историческим деятелям и великим событиям, говорится более подробно и живо: «Очень интересно прошла встреча наших читателей со старым коммунистом, организатором Красной Гвардии, работавшим под руководством В.И. Ленина, А.Д. Брянским. Александр Давыдович Брянский рассказал о встрече с Лениным на Финляндском вокзале, это его первая встреча и первое знакомство с Владимиром Ильичом, о том, как под руководством В.И. Ленина, Ф.Э. Дзержинского и Н.И. Подвойского организовали Красную Гвардию. Молодежь с интересом смотрела фотографии, где Брянский сфотографирован вместе с Лениным. Присутствовало на встрече 197 человек. <…>

Библиотека организовала диспут на тему “Что значит быть комсомольцем сегодня”. <…> Участники диспута встретились с писателем С.Г. Утехиным – автором книги “Виктор Талалихин”. Интерес к этой книге особенно возник потому, что Виктор Талалихин жил и работал в Ждановском районе. Поэтому молодежи он особенно дорог. С.Г. Утехин рассказал учащимся о бесстрашном защитнике московского неба В. Талалихине, о первом в истории авиации ночном таране, как Виктор любил и защищал нашу Родину. Интересно было услышать и о том, как С.Г. Утехин работал, собирая материал для книги. <…> Присутствовало на вечере 180 человек»[514].

В отчете за 1973 год рассказывается, в частности, о поэтическом вечере, посвященном Маяковскому: «19 июля 1973 года исполнилось 80 лет со дня рождения В.В. Маяковского. <…> В связи с этим в библиотеке были организованы книжные выставки: “80-летие со дня рождения В.В. Маяковского”, “Как живой с живыми”. Проведен литературный вечер в 471 школе, посвященный памяти В.В. Маяковского. На вечере присутствовало 200 человек. <…> На вечере выступил поэт А.К. Богучаров. Он проанализировал некоторые произведения Маяковского, читал его стихи»[515].

Правда, по тем же годовым отчетам можно заметить некую общую для всех библиотек тенденцию – в конце 1970-х годов из этих документов постепенно исчезают подробные содержательные рассказы с живыми подробностями, даже историями некоторых читателей, из которых видна роль книги в их жизни, а также с конкретными обстоятельствами жизни и работы самих библиотек. Отчеты становятся всё более формальными, они пишутся из года в год одинаково, почти «под копирку», из них уходит конкретика и атмосфера причастности к важному делу, которая существовала в 40–60-е годы, несмотря на трудности.

В начале 80-х годов вместо подробных годовых отчетов каждой библиотеки практикуется один общий и весьма краткий отчет всех библиотек района, содержащий основные статистические показатели по объему книжного фонда и числу читателей, а также информацию о тематике и количестве массовых мероприятий. Кроме того, появляются соцобязательства и справки об их выполнении работниками библиотек.

Во второй половине 80-х годов в таких документах, как соцобязательства учреждений работников культуры, библиотеки перечисляются рядом с парками культуры и отдыха, кинотеатрами, детскими городками и другими развлекательными учреждениями. Из библиотеки уходит атмосфера напряженного труда, познания, прорыва к новым высотам: знаний, профессионального совершенствования, – словом, тот энтузиазм, с которого бурный рост библиотечного дела начинался в 1920-е годы.

Завершая рассказ об истории «Белинки», приведу здесь еще одно воспоминание местного старожила. Одной из активных читательниц и общественных помощниц библиотеки в Рогожском поселке стала еще в юности уроженка этого района Надежда Викторовна Рогожина. Она была читательницей библиотеки с детства. Будучи потомственной жительницей Рогожского поселка, чьи предки здесь жили еще в XIX веке, один из которых был священником старообрядческой церкви, а другие – купцами и ямщиками, она в 1940–1960-е годы проживала по соседству с «Белинкой» в одноэтажном деревянном доме (который тоже относился к бывшей старообрядческой застройке). Надежда Викторовна вспоминает:

«Я была в библиотеке с 13 лет (в ней были детское и взрослое отделения) – и не только как читатель. Еще в школьные годы, учась в старших классах, помогала библиотекарям, а иногда, например, в обеденный перерыв, заменяла их на рабочем месте. Во время учебы в институте пользовалась только этой библиотекой. Я хорошо знала ее заведующую Елену Ивановну Стеханову. В “Белинке” в конце 50-х – начале 60-х годов работали библиотекарями также две мои приятельницы Валентина Ивановна Хренкова (моя соседка по дому) и Зинаида Георгиевна Ашарина (жившая на Таганке). Юношеский опыт работы в “Белинке” определил и мою дальнейшую профессиональную биографию, которая вся связана с московской библиотечной системой. После окончания школы я работала в профсоюзной, а затем в школьной библиотеках, а после окончания института – 40 лет трудилась в библиотеке имени М.Н. Покровского (ныне – имени В.О. Ключевского), которая расположена в районе Таганки. Затем была заместителем директора, а потом директором ЦБС Ждановского района.

В районе было много заводов, институтов, техникумов, при каждом крупном предприятии – профтехучилище. Читателей было очень много, а здание “Белинки” было небольшое. Зачастую в коридоре стояли две очереди читателей – в абонемент (сдавать книги) и в читальный зал. По соседству с библиотекой находилось несколько заводов, рабочие учились в вечерних институтах, а жили многие в коммуналках в тесноте, у них не было условий для занятий, и они занимались в читальном зале. Вообще многие стремились к образованию. Рабочие, окончившие институты, становились инженерами, руководителями производства. Были такие и среди наших читателей.

Живя по соседству с “Белинкой”, на улице Рогожский поселок, я была постоянной читательницей ее до конца 60-х годов, когда ее г-образное кирпичное здание, стоявшее на углу, снесли. А в начале 1970-х годов снесли и деревянный одноэтажный дом, в котором я жила».

Библиотека после сноса ее старого здания переместилась в новый дом на той же улице, заняв первый этаж жилой многоэтажки, ныне это Библиотека № 123 ЦБС Юго-восточного административного округа, находящаяся по адресу: ул. Рогожский поселок, д. 5. Однако новая библиотека, ставшая продолжением «Белинки», не унаследовала этого ее народного названия, которое теперь осталось только в памяти людей как часть их жизни.

Примечания

1

См.: Зегжда Н. А. Список научных печатных работ Ивана Сергеевича Книжника-Ветрова. – Л., 1960. В списке, отражающем период с 1902 по 1947 гг., 373 публикации, основная часть которых – статьи – приходятся на предреволюционные и послереволюционные годы (до начала 1920-х гг.). Из крупных работ (книг и брошюр): Смысл пьесы Горького "На дне": Криминальные намеки в пьесе "На дне" [Одесса, 1903], Анархизм, его теория и практика [СПб.,1906], Очерк социальной экономии с точки зрения анархического коммунизма [1908], Общедоступное учение о праве [СПб., 1906], Ливадия и ее герои: [Полит. реплики] [Berlin, 1903], Речи к гражданам обновленной России о текущем моменте [Пг., 1913], Подготовка к Учредительному собранию [Пг., 1913], Новая Россия и евреи: Книжка религ. – ист. для солдат, рабочих и крестьян и для духовенства всех религий [Пг., 1917], Пётр Лаврович Лавров: [Его жизнь и деятельность] [М., 1930], А. В. Корвин-Круковская (Жаклар) друг Ф. М. Достоевского [М., 1931], Русские деятельницы Первого Интернационала и Парижской коммуны. Е. Л. Дмитриева, А. В. Жаклар, Е. Г. Бартенева [М.-Л., 1964] и др. Кроме того, И. С. Книжник-Ветров подготовил к печати избранные сочинения П. Л. Лаврова на социально-политические темы в серии Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев «Классики революционной мысли домарксистского периода» [М., 1934, вышло 4 т. из намеченного восьмитомника] и двухтомник избранных произведений П. Л. Лаврова «Философия и социология» [М., 1965].

2

И не какой ни Самойлович, ни Соломонович, как можно встретить у «биографов».

3

Откуда, по-видимому, и пошла фамилия «Книжник».

4

ГАРФ. Ф. 102. ДП-ОО. Опись 1908. Ед. хр. 12. Т. 1. Ч. 2. Л. 237.

5

Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, учёных и общественных деятелей. В 4 т. – Т. 1. – М., 1956. – С. 238.

6

Летопись жизни и творчества А. М. Горького. – Вып. 3. 1917–1929. – М., 1959. – С. 63 [запись от 7.01.1917 о статье Книжника «Интеллигент из народа» о Горьком в газете «Правда»].

7

См.: Масанов И. Ф. Указ соч. – Т. 3. – М., 1958. – С. 357

8

ОР РНБ, Дом Плеханова. Ф. 352. Ед. хр. 1643. Л. 6.

9

Зегжда Н. А. История одного псевдонима // Смена. – Л., 1958. – № 96. – 24 апреля. – С. 2.

10

Там же.

11

Сохранился интересный эпизод в воспоминаниях О. Пятницкого об И. Книжнике – см.: Пятницкий О. А. Записки большевика. Изд. 5-е. – М., 1965. – С. 31–32.

12

Книжник И. С. Воспоминания о П. А. Кропоткине и об одной анархистской эмигрантской группе (Страница из истории нашего революционного движения) // Красная летопись. – Пб., 1922. – № 4. – С. 28–51.

13

Там же. – С. 51.

14

Запись офицера охранки донесения Д. Богрова от 27 марта 1908 г.: «Ветров в России, внутренний паспорт его на имя Розенблюма выдан в Красноярске 15 ноября 1906 г., еврей» [см.: Струмило Б. Материалы о Дм. Богрове // Красная летопись. – Пб., 1923. – № 9. – С. 185; Книжник И. Воспоминания о Богрове, убийце Столыпина // Красная летопись. – Пб., 1923. – № 5. – С. 287–294].

15

ОР РНБ, Дом Плеханова. Ф. 352. Ед. хр. 1. Л. 25–27.

16

И. Книжник был арестован 23.09.1938 г. в связи с абсурдным обвинением в подготовке покушения на И. В. Сталина, но после почти годового следствия 17.08.1939 г. был освобожден и реабилитирован (см.: РНБ, Дом Плеханова. Ф. 352. Ед. хр. 1626. Л. 1).

17

ОР РНБ, Дом Плеханова. Ф. 352. Ед. хр. 170. Л. 56, 58.

18

Известный советский диссидент-советолог М. С. Агурский, защитивший в Иерусалимском университете диссертацию об И. С. Книжнике-Ветрове [“A Millenarian pilgrim’s progress trough the Russian revolution. Ivan Knizhnik-Vetrov: Jew, Religious Anarchist, Catholic, Bolshevik, Historian”], такой эпитет дал своему герою этого времени: «любопытный, но ещё не признанный религиозный искатель» [см.: Великий еретик (Горький как религиозный тип) // Вопросы философии. – М., 1991. – № 8. – С. 58].

19

Цит. по: Книжник-Ветров И. С. Три встречи с Горьким // Вестник молодых учёных. – Сер.: Филологические науки. – СПб., 2000. – № 8. – С. 78.

20

Речь. – СПб., 1912. – № 348, 19 декабря. – С. 4.

21

Некоторые эпизоды этой работы освещены в диссертации: Левченко М. А. Поэзия пролеткульта: Идеология и риторика революционной эпохи: Автореф. дисс. на соискание уч. ст. канд. филол. наук / РГПУ им. А. И. Герцена. – СПб., 2001.

22

Цитата из очередного заявления – от 9 апреля 1943 г. (ОР РНБ, Дом Плеханова. Ф. 352. Ед. хр. 1. Л. 37 об.).

23

Бартенева Е. Г. Un homme charmant: О M. A. Бакунине / Подбор текста, публ., прим. – П. И. Талеров // Человек из трёх столетий (Прямухинские чтения – 2014: Междунар. конф., посв. 200-летию со дня рождения М. А. Бакунина). – М.: Тип. «Футурис», 2015. – С. 311–324.

24

ОР РНБ, Дом Плеханова. Ф. 352. Ед. хр. 133.

25

В этом доме значительно позже в квартире № 14 в детские годы жил президент РФ В. В. Путин.

26

Департамента полиции.

27

Знамя труда. 1909 г., № 20.

28

Прибылев. А.В. Зинаида Жученко. Пг., 1919 г. С. 4–5.

29

Заварзин П.П. Жандармы и революционеры. Париж, 1930 г. С. 191.

30

Там же. С. 5

31

Во всеподданнейшем докладе П.А. Столыпина от 12 октября 1909 г. (касательно службы Гернгросс и оформления ей пенсии) сообщается, что именно в 1893 г. она поступила на секретную службу.

32

Меньщиков Л.П. Охрана и революция. Ч. 1. С. 267

33

Там же. С. 264.

34

Меньщиков Л.П. С. 267. Порошок – тринитрофенол в сплавленном виде.

35

Русские ведомости, № 295, 1910 г.

36

Гартинг А.М. (Геккельман Авраам-Аарон Мойшевич, он же Ландезен Михаил) (1861-?) – агент, позже чиновник Департамента полиции, один из руководителей политического сыска в царской России.

37

Цит. по: Щеголев П.Е. Охранники и авантюристы. Секретные сотрудники и провокаторы. М., 2004 г. С. 248.

38

Русские ведомости. № 295, 1910 г.

39

Прибылев А.В. Зинаида Жученко. Пг., 1919 г. С. 10.

40

Цит. по: Прибылев. А.В. Зинаида Жученко. Пг., 1919 г. С. 12.

41

Там же. С. 13.

42

В показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства Бурцев говорит следующее: «… она была агентшей Климовича и, кроме того, непосредственно в очень близких с ним отношениях». См.: Показания В.Л. Бурцева 1 апреля 1917 г. // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т. 1. Л., 1926 г. С. 323.

43

Допрос А.А. Рейнбота (Резвого) 17 июля 1917 г. // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т. 6. Л., 1926 г. С. 124.

44

Показания В.Л. Бурцева 1 апреля 1917 г. // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т. 1. Л., 1926 г. С. 329.

45

Там же. С. 329–330.

46

Знамя труда, № 19. 1909 г. С. 15–16. Т. Лапина род. в 1876 г в г. Гродно. Окончила гимназию и зубоврачебную школу в Варшаве. Там же познакомилась с революционной литературой, перебралась в Петербург и занялась ее распространением, уделяя время самообразованию, вошла в Красный Крест. Вернувшись в Гродно, Лапина начала объединять вокруг себя молодежь. В 1899 г. она впервые арестована. На допросе Лапина демонстративно молчала: «Ниже чести революционера разговаривать с ними». Сразу же после освобождения она сразу уехала заграницу с поручениями от петербургской группы «Рабочее Знамя». Будучи поклонницей Плеханова, она, тем не менее, приветствовала террор как метод революционной борьбы. Вернувшись в Россию, продолжила работу вплоть до ареста в 1902 г. В тюрьме она пересмотрела свои убеждения, порвала с социал-демократами и уехала снова заграницу, где познакомилась с М. Гоцем и вступила в ряды Партии эсеров. Вскоре, уже как эсер, продолжила работу в Киеве, играя там одну из ведущих ролей. В 1905 г. Лапина вступила в Боевую организацию под именем «Бэла». В 1907 г – очередной арест и высылка в Якутскую область, откуда ей удалось бежать. И вот раскрывается провокация Азефа, человека, с которым она бок о бок работала и которому безмерно доверяла: «…несчастное стечение обстоятельств породило среди некоторых товарищей неблагоприятные для революционной чести Лапиной слухи». Она не дождалась разбирательства и 14 мая 1909 г. в Париже выстрелила себе в висок из револьвера. Ее последние слова были: «Будьте осторожны по отношению к другим!».

47

Русские ведомости. № 295, 1909 г. С. 3.

48

Русские ведомости. № 295, 1909 г.

49

Там же.

50

Цит. по: Павлов П. Агены, жандармы, палачи. Пг., 1922 г. С. 37.

51

Там же: С. 43.

52

Цит. по: П. Павлов. Агенты, жандармы, палачи. Пг., 1922 г., С. 45.

53

Допрос А.И. Спиридовича. 28 апреля 1917 г. // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т 3. Л., 1925 г. С. 30.

54

Жилинский В.Б. Организация и жизнь охранного отделения во времена царской власти. М., 1918 г. С. 7.

55

Намек на нашумевшую в то время повесть В. Ропшина (Б Н Савинкова) «Конь бледный»

56

ОР РГБ Ф. 520, картон 1, ед. хран 12. Л. 27, 28.

57

Заварзин П.П. Жандармы и революционеры. Париж, 1930 г. С. 189.

58

Русские ведомости. № 295, 1909 г.

59

Цит. по: П. Павлов. Агенты, жандармы, палачи. Пг., 1922 г. С. 31.

60

Зиновьев А.А. Коммунизм как реальность. М.: Алгоритм, 2021. 352 с.;

61

Кургинян С.А. Красная весна. М.: МОФ ЭТЦ, 2015. 384 с.

62

Казьмина М.В. Отечественная историография второй половины 1980-х гг. – начала XXI века о политическом и социально-экономическом развитии СССР в 1930-е гг. Диссертация… доктора исторических наук. Кемерово, 2006. 446 с.

63

Люкс Л. Третий Рим? Третий Рейх? Третий путь? Исторические очерки о России, Германии и Западе. М.: Московский философский фонд, 2002. 304 с

64

Вдовин А.И. Русская нация в XX веке. Русское, советское, российское в этнополитической истории России. М., Проспект, 2019. 712 с.

65

Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в XX веке. М.: Республика, 1995. 511 с.

66

Гэмбл Э. Кризис без конца?: крах западного процветания. М.: Изд. дом Высш. шк. экономики, 2018. 301 с.; Харари Ю.Н. Homo Deus. Краткая история будущего. М.: Синдбад, 2018. 496 с.

67

Гигаури Е. Н. Юбилейный доклад Римского клуба: "Старый мир обречен. Новый мир неизбежен!" // Вопросы культурологии. 2018. № 2. С. 18–26

68

Заседание дискуссионного клуба «Валдай». URL: http://kremlin.ru/events/president/news/66975

69

Послание Федеральному Собранию Российской Федерации. 2005. URL: http://kremlin.ru/events/president/transcripts/22931

70

Бондар А.В. Социокультурный раскол и развитие российской государственности // Власть. 2009. № 3. С. 9–12; Жуковский Д.А. Социокультурный раскол в российском обществе с позиций цивилизационного подхода // Теория и практика общественного развития. 2015. № 22. С. 93–96; Курган, Геннадий Иванович Историософия культурно-исторического раскола России от его возникновения до наших дней. Диссертация… доктора философских наук. М., 2006. 389 с.

71

Собянин А. А., Суховольский В. Т. Демократия, ограниченная фальсификациями: Выборы и референдумы в России в 1991–1993 гг. М.: Изд-во ИНТУ, 1995. 263 с.

72

Дупак А.А. Образ советского человека в российском кино: социологический анализ // Вестник Санкт-Петербургского университета. Социология. 2019. Т. 12. Вып. 4. С. 385–402.

73

Память об СССР: Гагарин против Горбачева. URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/pamjat-ob-sssr-gagarin-protiv-gorbacheva

74

Память об СССР: Гагарин против Горбачева. URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/pamjat-ob-sssr-gagarin-protiv-gorbacheva

75

Память об СССР: Гагарин против Горбачева. URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/pamjat-ob-sssr-gagarin-protiv-gorbacheva

76

Тридцать лет спустя, или вспоминая и забывая СССР. URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/tridcat-let-spustja-ili-vspominaja-i-zabyvaja-sssr

77

Структура и воспроизводство памяти о Советском Союзе. URL: https://www.levada.ru/2020/03/24/struktura-i-vosproizvodstvo-pamyati-o-sovetskom-soyuze/

78

Структура и воспроизводство памяти о Советском Союзе. URL: https://www.levada.ru/2020/03/24/struktura-i-vosproizvodstvo-pamyati-o-sovetskom-soyuze/

79

Структура и воспроизводство памяти о Советском Союзе. URL: https://www.levada.ru/2020/03/24/struktura-i-vosproizvodstvo-pamyati-o-sovetskom-soyuze/

80

Структура и воспроизводство памяти о Советском Союзе. URL: https://www.levada.ru/2020/03/24/struktura-i-vosproizvodstvo-pamyati-o-sovetskom-soyuze/

81

Структура и воспроизводство памяти о Советском Союзе. URL: https://www.levada.ru/2020/03/24/struktura-i-vosproizvodstvo-pamyati-o-sovetskom-soyuze/

82

Структура и воспроизводство памяти о Советском Союзе. URL: https://www.levada.ru/2020/03/24/struktura-i-vosproizvodstvo-pamyati-o-sovetskom-soyuze/

83

30-летие Беловежских соглашений. URL: https://fom.ru/Proshloe/14665

84

30-летие Беловежских соглашений. URL: https://fom.ru/Proshloe/14665

85

30-летие Беловежских соглашений. URL: https://fom.ru/Proshloe/14665

86

30-летие Беловежских соглашений. URL: https://fom.ru/Proshloe/14665

87

30-летие Беловежских соглашений. URL: https://fom.ru/Proshloe/14665

88

Материалы к протоколу № 25 заседания Президиума ИККИ от 6 мая 1925 г. (продолжение) (1-й экз.) // РГАСЛИ. Ф. 495. On. 2. Д. 46. Л. 232-233

89

Улунян А. А. Коминтерн и геополитика. Балканский рубеж 1919–1938 гг. М., 1997

90

Романенко С.А. Между "Пролетарским интернацонализмом" и "Славянским братством". М., 2011

91

Романенко С.А. Между "Пролетарским интернацонализмом" и "Славянским братством". М., 2011. С.161

92

Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции (в документах центральных российских архивов начала – середины 1920-х годов). В 2 ч. Ч. 1 / РАН, Ин-т славяноведения, Федер. архив. служба России, Рос. гос. архив соц. – полит. истории, под ред. д-ра ист. наук Р. П. Гришиной. М., 2000. Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции (в документах центральных российских архивов начала – середины 1920-х годов). В 2 ч. Ч. 2. Июнь 1924 г. – декабрь 1926 г. М., 2003

93

Документы Советской эпохи – КоминтернURL: http://sovdoc.rusarchives.ru/

94

«Обращение к трудящимся мусульманам России и Востока» // «Правда» № 196, 22 ноябряURL: http://docs.historyrussia.org/ru/nodes/9675-20-noyabrya-3-dekabrya-obraschenie-k-trudyaschimsya-musulmanam-rossii-i-vostoka#mode/inspect/page/1 (дата доступа 08.07. 2021)

95

Зиновьев Г. К пролетариату балкано-дунайских стран…// Коммунистический Интернационал, 1920. № 9. С. 1405–1406.

96

Расширенный пленум Исполкома Коммунистического Интернационала (21 марта – 6 апреля 1925 г.). Стенографический отчет. М. – Л., 1925. C.475

97

Чолакович Р. Рассказ об одном поколении. М., 1966. С.276; Бошкович Б. Крестьянское движение и национальный вопрос в Югославии. М., 1929. С. 37

98

Романенко С.А. Между "Пролетарским интернационализмом" и "Славянским братством". М., 2011. С. 137

99

История Югославии. Т.2. М., 1963. С. 31

100

Цит по: Силкин А. А. Королевство сербов, хорватов и словенцев: на пути к диктатуре, 1918–1929 гг. СПб., 2008. С.64

101

Маркович С. Коммунизм в Югославии. М., 1923.С.3

102

Marković S. Nacionalno pitanje u svetlosti marksizma // Marković S. Tragizam malih naroda. Beograd, 1985. S. 16

103

Чолакович Р. Рассказ об одном поколении. М., 1966. С. 75–76

104

Marković S. Nacionalno pitanje u svetlosti marksizma // Marković S. Tragizam malih naroda. Beograd, 1985.

105

Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос // Сталин И.В. Сборник статей. Тула. 1920. С. 21–22

106

Marković S. Nacionalno pitanje u svetlosti marksizma // Marković S. Tragizam malih naroda. Beograd, 1985. S. 86

107

Marković S. Nacionalno pitanje u svetlosti marksizma // Marković S. Tragizam malih naroda. Beograd, 1985. S. 86

108

Сталин И.В. Марксизм и национальный вопрос // Сталин И.В. Сборник статей. Тула. 1920. С.75

109

Сталин И.В. К национальному вопросу в Югославии: Речь на югославской комиссии ИККИ 30 марта 1925 г. // Сталин И.В. Сочинения. – Т. 7. – М., 1952;Сталин И.В. Еще раз к национальному вопросу: По поводу статьи Семича // Сталин И.В. Сочинения. – Т. 7. М.,1952

110

Сталин И.В. Еще раз к национальному вопросу: По поводу статьи Семича // Сталин И.В. Сочинения. – Т. 7. М.,1952. С. 221

111

Сталин И.В. К национальному вопросу в Югославии. Речь в югославской комиссии ИККИ. 1925 г. // Сталин И.В. Сочинения. – Т. 7. – М., 1952. С.72

112

Marković S. Nacionalno pitanje u svetlosti marksizma // Marković S. Tragizam malih naroda. Beograd, 1985. S. 86

113

Стенограмма 1-го заседания югославской комиссии 5 расширенного пленума ИККИ (1-й экз.) // РГАСПИ. Ф. 495. On. 163. Д 313. Л. 44-47

114

Сталин И.В. К национальному вопросу в Югославии. Речь в югославской комиссии ИККИ. 1925 г. // Сталин И.В. Сочинения. – Т. 7. – М., 1952. С.76

115

Материалы обсуждения югославского вопроса на третьем заседании Югославской комиссии 5-го расширенного пленума ИККИ // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 77 Д. 763. Л. 11

116

Материал 7 конференции Балканской коммунистической федерации (1-й экз.) // РГАСПИ. Ф.509. Оп.1. Д.39. Л.13–15 // Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции (в документах центральных российских архивов начала – середины 1920-х годов). В 2 ч. Ч. 2. М., 2003

117

Улунян А. А. Коминтерн и геополитика. Балканский рубеж 1919–1938 гг. М., 1997. С.53

118

Второй конгресс Коммунистического интернационала. Июль-Август 1920 г. М., 1934. С.604

119

Маркович С. Сербия на Востоке // Избранные сочинения. М., 1956. С. 427–428

120

Vlajčić G. KPJ i nacionalno pitanje u Jugoslaviji 1919–1929: rasprave. Zagreb, 1974. S.54-55

121

Program Komunistidke partije Jugoslavije. (Vukovarski) kongres KPJ. Istorijski arhiv 2, c. d., 35 // Vlajčić G. KPJ i nacionalno pitanje u Jugoslaviji 1919–1929: rasprave. Zagreb, 1974. S. 67-68

122

Пятый Всемирный Конгресс Коммунистического Интернационала. 17 июня – 8 июля 1924 г. Стенографический отчет. Часть 1. Москва – Ленинград, 1925. Ч. 2. С. 124–125

123

Там же. С.128

124

Дело 44а. Протоколы Президиума Балканской коммунистической федерации // РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 44а. Л. 141-143

125

Бошкович Б. Крестьянское движение и национальный вопрос в Югославии. М., 1929. С.35

126

Тито И. Б. Борьба и развитие КПЮ в период между двумя войнами. Белград, 1977. С. 37

127

Проект резолюции о политическом положении и задачах КПЮ (2-й экз.) // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 58. Д. 18. Л. 4

128

Там же. Л. 5

129

Заявление С. Радича о вступлении Хорватской республиканской крестьянской партии в Крестьянский интернационал // РГАСПИ. Ф. 535. Оп. 2. Д. 190. Л.32–34

130

Там же. Л.33

131

Dedijer V. Tito: [His life a. work]. New York: Simon a. Schuster, 1953. P. 54

132

Копия АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 7 Папка 102. Д.13 // Цит по Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции (в документах центральных российских архивов начала – середины 1920-х годов). В 2 ч. Ч. 1. М., 2000. С. 218

133

Романенко С.А. Между "Пролетарским интернацонализмом" и "Славянским братством". М., 2011. С.235

134

АП РФ. Ф.3. Оп. 20. Д.91. Л. 24–26. // Цит. по Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции (в документах центральных российских архивов начала – середины 1920-х годов). В 2 ч. Ч. 1. М., 2000. С. 92–94

135

Gužvica S. Đuro Cvijić, „Nacionalno pitanje u Jugoslaviji“ URL: https://www.noviplamen.net/glavna/duro-cvijic-nacionalno-pitanje-u-jugoslaviji/

136

Rezolucija о nacionalnom pitanju // Marković S. Tragizam malih naroda. Beograd, 1985.S. 170

137

Foster S. Reviving the Völkerabfälle: The South Slavonic Left, Balkan Federalism and the Creation of the First Yugoslavia // 53 edn, Socialist History, Lawrence & Wishart, 2018. P. 49–51

138

Banac I. With Stalin against Tito: Cominformist Splits in Yugoslav Communism. Cornell University Press. 1988. P. 46–47

139

Программа Коммунистической партии Югославии // Советско-югославские отношения, 1917–1941 гг.: Сборник документов и материалов. М., 1992. С. 94–95

140

Vlajčić G. KPJ i nacionalno pitanje u Jugoslaviji 1919–1929: rasprave. Zagreb, 1974. S. 81

141

Lešnik A. The Development of the Communist Movement in Yugoslavia during the Comintern Period. // “International Newsletter of Communist Studies Online”, 2005, no. 18. P. 42–43

142

Čolaković R. Borba KPJ za rešenje nacionalnog pitanja. Beograd. 1959. S. 23

143

Rezolucija о nacionalnom pitanju // Marković S. Tragizam malih naroda. Beograd, 1985.S. 167

144

Первый конгресс Коммунистического интернационала. Март 1919 г. М., 1933. С. 246

145

Vlajčić G. KPJ i nacionalno pitanje u Jugoslaviji 1919–1929: rasprave. Zagreb, 1974. S.15-16

146

Более подробно материалы дискуссии можно изучить в книге: Marković S. Tragizam malih naroda. Beograd, 1985

147

Чолакович Р. Рассказ об одном поколении. М., 1966. С. 497

148

Дело 22. Доклады, письма Эмтина, Милютина, Шмераля, Андреаса, Лауэра в Президиум ИККИ (1-й экз.) // РГАСПИ. Ф.495. Оп. 2. Д. 22. Л. 7

149

Имеется в виду сторонников Партии права и националиста Йосипа Франка

150

“Sitna burzoazija i seljastvo u hrvatskoj politici,” Borba, April 29, 1922, P. 4 Cit. ex: Banac I. With Stalin against Tito: Cominformist Splits in Yugoslav Communism. Cornell University Press. 1988. P. 53

151

Записка Д.З. Мануильского И.В. Сталину // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 77 Д. 763. Л. 11-15

152

См. более подробно о Марковиче: Gužvica S. Sima Marković protiv KominterneURL: https://www.noviplamen.net/glavna/sima-markovic-protiv-kominterne/

153

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 163. Д. 319. Л. 4–6

154

Lešnik A. The Development of the Communist Movement in Yugoslavia during the Comintern Period. // “International Newsletter of Communist Studies Online”, 2005, no. 18. P. 51

155

РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 39 //Дело 39. Материал 7 конференции Балканской коммунистической федерации (1-й экз.). Л. 96-101.

156

Морача П. Союз коммунистов Югославии. Белград. 1966. С.13

157

Пирьевец Й. Тито и товарищи: Монография / Пер. со словен. Л.А. Кирилиной, Н.С. Пилько. СПб., 2019. С. 20

158

Смета приведена в сокращенном виде. Полный вариант см. Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП(б) и Коминтерн: 1919–1943 гг. Документы. М., 2004. С. 286–287

159

Третий всемирный конгресс Коммунистического интернационала. Стенографический отчет. Петроград.1922. С.127

160

Vlajčić G. KPJ i nacionalno pitanje u Jugoslaviji 1919–1929: rasprave. Zagreb, 1974. S.21

161

Lešnik A. The Development of the Communist Movement in Yugoslavia during the Comintern Period. // “International Newsletter of Communist Studies Online”, 2005, no. 18. P.42

162

Чолакович Р. Рассказ об одном поколении. М., 1966. С. 65–66

163

Там же. С.111

164

Маркович С. Коммунизм в Югославии. М., 1923. С. 15–16

165

Чолакович Р. Рассказ об одном поколении. М., 1966. С.157; Маркович С. Коммунизм в Югославии. М., 1923. С 32-33

166

Бошкович Б. Крестьянское движение и национальный вопрос в Югославии. М.,1929. С.83

167

Дело 1. Протоколы Комиссии ИККИ по нелегальной работе // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 27. Д. 1. Л. 10

168

Чолакович Р. Рассказ об одном поколении. М., 1966. С.46

169

См. более подробно: Чолакович Р. Рассказ об одном поколении. М., 1966. С. 147–221

170

Морача П. Союз коммунистов Югославии. Белград. 1966. С. 8

171

Маркович С. Коммунизм в Югославии. М., 1923. С. 43–49

172

Bojković D. The Communist Party of Yugoslavia during the Autocratic Rule of King Aleksandar Karađorđevic // Currents of history: journal of the Institute for Recent History of Serbia. № 3/15. P. 74–76

173

Морача П. Союз коммунистов Югославии. Белград. 1966. С. 16

174

Lešnik A. The Development of the Communist Movement in Yugoslavia during the Comintern Period. // “International Newsletter of Communist Studies Online”, 2005, no. 18. P.53

175

Dedijer V. Tito: [His life a. work]. New York: Simon a. Schuster, 1953. P. 90

176

РГАСПИ Дело 313. Стенограмма 1-го заседания югославской комиссии 5 расширенного пленума ИККИ (1-й экз.) // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 163. Д. 313. Л.44-47

177

Проекты постановления Политкомиссии о положении в Югославии // РГАСПИ. Ф.495. Оп. 4. Д.404. Л.6

178

Сборник решений ИККИ по КП Югославии (т. 2, 1-й экз.) // РГАСПИ. Ф.495. Оп. 20. Д.639. Л. 30

179

Проекты резолюций о политическом положении и задачах КП Югославии// РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 4. Д. 410. Л.14

180

Бошкович Б. Крестьянское движение и национальный вопрос в Югославии. М.,1929; Он же. Зеленый интернационал и его кулацкое лицо. М., 1933; Он же. Перед новым взрывом на Балканах. М., 1934; Он же. Балканы и международный империализм. М., 1936

181

Бошкович Б. Крестьянское движение и национальный вопрос в Югославии. М.,1929. С.36

182

Резолюция об отношении к хорватской группе К. // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 20. Д. 652. Л. 1

183

Там же. Л. 2-3

184

Gužvica S. Đuro Cvijić, „Nacionalno pitanje u Jugoslaviji“ URL: https://www.noviplamen.net/glavna/duro-cvijic-nacionalno-pitanje-u-jugoslaviji/

185

Кардель Э. Тито и социалистическая революция Югославии. Белград. 1980. С. 223–225

186

Тито И. Б. Борьба и развитие КПЮ в период между двумя войнами. Белград, 1977. С. 42

187

Севьян Д.А. Из истории Союза коммунистов Югославии. М.,1982. С.74

188

Евдокимович, А. Л. Македонский вопрос в политике Коминтерна (1920–1929 гг.) // Российские и славянские исследования: науч. сб. / Белорус. гос. ун – т.; А. П. Сальков, О. А. Яновский (отв. редакторы) [и др.]. Минск, 2008. Вып. 3. С. 54

189

Там же. С.58

190

Информационные записки о задачах Македонского национально-освободительного движения // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 20. Д. 645. Л. 3

191

Дело 24. Резолюции, проекты резолюций 6 Балканской конференции (1-й экз.) // РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 24. Л.100-101

192

Пирьевец Й. Тито и товарищи: Монография / Пер. со словен. Л.А. Кирилиной, Н.С. Пилько. СПб., 2019. С. 32

193

Из выступления М.Горкича на VII конгрессе Коминтерна о насущных задачах компартии Югославии // Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М., 1998. С. 903–907

194

Banac I. With Stalin against Tito: Cominformist Splits in Yugoslav Communism. Cornell University Press. 1988. P. 65–66

195

Тито И. Б. Борьба и развитие КПЮ в период между двумя войнами. Белград, 1977. С.55

196

Информационные записки о задачах Македонского национально-освободительного движения // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 20. Д. 645. Л. 12

197

Оценка ИККИ положения на Балканах, деятельность КП Югославии // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 11. Д. 288. Л. 18

198

Оценка ИККИ положения на Балканах, деятельность КП Югославии // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 11. Д. 288. Л.18-19

199

Кирилина Л. А., Пилько Н. С., Чуркина И. В. История Словении. СПб., 2011. С.315; Lešnik A. The Development of the Communist Movement in Yugoslavia during the Comintern Period. // “International Newsletter of Communist Studies Online”, 2005, no. 18. P. 55

200

Петар Живкович – премьер-министр Королевства Югославия с 7 января 1929 года по 4 апреля 1932 года.

201

Чолакович Р. Рассказ об одном поколении. М., 1966. С. 499–500

202

Тито И. Б. Борьба и развитие КПЮ в период между двумя войнами. Белград, 1977. С. С.14

203

Gorkic M. “Problemi i zadace Narodne Fronte u Jugoslaviji,” P. 58.Cit. ex: Banac I. With Stalin against Tito: Cominformist Splits in Yugoslav Communism. Cornell University Press. 1988. P. 63

204

VII конгресс Коминтерна и борьба за создание народного фронта в странах Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1977. С.341

205

Там же. С.354

206

Там же. С.356

207

Там же. С. 360

208

Рекомендации 6-расширенного пленума ИККИ по вопросу о национально территориальной автономии // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 164. Д. 149. Л. 164–166.

209

Дело 28. Переписка Исполкома Балканской коммунистической федерации // РГАСПИ. Ф. 509. Оп. 1. Д. 28. Л. 106-110

210

АП РФ. Ф. 3. Оп. 20. Д. 174. Л. 12–15 // Национальный вопрос на Балканах через призму мировой революции (в документах центральных российских архивов начала – середины 1920-х годов). В 2 ч. Ч. 2. Июнь 1924 г. – декабрь 1926 г. М., 2003. С. 375

211

Cvijić D. U demu je suStina spora?// Marković S. Tragizam malih naroda. Beograd, 1985. S. 153-155

212

Lešnik A. The Development of the Communist Movement in Yugoslavia during the Comintern Period. // “International Newsletter of Communist Studies Online”, 2005, no. 18. P. 60

213

Бошкович Б. Крестьянское движение и национальный вопрос в Югославии. М., 1929. С. 103

214

Из выступления М.Горкича на VII конгрессе Коминтерна о насущных задачах компартии Югославии // Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М.: Наука, 1998. С. 904

215

Улунян А. А. Коминтерн и геополитика. Балканский рубеж 1919–1938 гг. М., 1997. С.142

216

См. более подробно: Лебский М. Югославия: История партизанской республики в двух частях. URL: https://vestnikburi.com/yugoslaviya-istoriya-partizanskoy-respubliki-chast-pervaya/

URL: https://vestnikburi.com/yugoslaviya-istoriya-partizanskoy-respubliki-chast-vtoraya/

217

Крлежа М. Поездка в Россию. 1925: путевые очерки. М., 2005. С. 34–35

218

Ленин В. И. Третий Интернационал и его место в истории // Полн. собр. соч. 5 изд. – Т. 38. – М., 1969. – С. 303.

219

Коммунистический Интернационал в документах: Решения, тезисы и воззвания конгрессов Коминтерна и пленумов ИККИ: 1919–1932. М.: Партиздат 1933. – С. 39.

220

Ленин В. И. Детская болезнь «левизны» в коммунизме // Полн. собр. соч. 5 изд. – Т. 41. – М., 1981. – С. 14–15.

221

Подробнее см.: Рублёв, Д. [И.] Чёрная гвардия: Московская Федерация Анархистских групп в 1917–1918 гг. / Дмитрий Иванович Рублёв. – М.: Common Place, 2020. – 704 с. + 32 с. вкл. ил. – (Проект «Центр либертарных исследований»).

222

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн: 1919–1943. Документы. М.: РОССПЭН, 2004. – С. 91–92.

223

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 3. Д. 470. Л. 8, 12–14. Цит. по: Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн… – С. 276–277. Курсив мой. – П. Т.

224

РГАСПИ Ф. 495. Оп. 1. Д. 45. Л. 145. Цит. по: Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн… – С. 109.

225

Коммунистический Интернационал в документах. – С. 100.

226

Там же. – С. 269.

227

Аршинов П. А. Анархо-большевизм и его роль в русской революции // Анархизм: pro et contra, антология / Сост., вступ. статья, коммент. П. И. Талерова. – СПб.: РХГА, 2015. – С. 860–861, 864. – (Русский Путь).

228

РГАСПИ Ф. 17. Оп. 3. Д. 284. Л. 4, 12. Цит. по: Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн… – С. 126–127.

229

Коммунистический Интернационал в документах. – С. 706, 743.

230

Коммунистический Интернационал перед VII всемирным конгрессом (материалы). М.: Партиздат ЦК ВКП(б), 1935. – С. 218.

231

Архив ВЧК: Сборник документов. М. 2007. С. 123.

232

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 35. Д. 1294.. Л. 17 об., 20.; Ф. 495. Оп. 2105. Д. 2612. Л. 8, 17

233

ГАРФ Ф. Р393. Оп. 85. Д. 8543. Л. 1; РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 65а. Д. 13193. Л. 1- Зоб., РГАЭ. Ф. 870. Оп. 264. Д. 219 л. 1–2; Ф. 738. Оп. 2. Д. 1.. Л. 2–4. Об Абае также: Зданович А.А Польский крест советской контрразведки. Польская линия в работе ВЧК-НКВД. 1918–1938. М. 2017.Л. 440. Впоследствии Абай согласно исследованию А.А. Здановича в качестве секретного уполномоченного Контрразведывательного отдела ОГПУ принимал участие в знаменитой операции синдикат-2», а затем стал сотрудником пресс-службы Госкино и членом его Восточной секции, разрабатывающей тематику картин из жизни мусульманских народов, и написал несколько сценариев художественных фильмов о Северном Кавказе. Любопытно, что и Штейнберг впоследствии имел самое непосредственное отношение к кинематографии, но в отличие от Абая отнюдь не в качестве творческого работника. Занимая в начале 1930-х гг. должность заведующего административно-хозяйственным отделом. Союзкино, он являся неофициальным чекистским куратором ОГПУ «важнейшего из искусств», в свете незадолго до завершенного ОГПУ следствия по делу так называемой «Вредительской организации кинопромышленности». На аналогичной должности но уже на Мосфильме и не по заданию чекистских органов с середины 1930-х гг. трудился Вагнер-Шайкевич Впрочем, и некоторые другие упомянутые сотрудники в 1930-е годы успели поработать в кинематографии. Так, Липанович-Фишер в начале 1930-х руководил делопроизводством в Межрабпом-Фильме, а Авен в конце 1930-х гг., явившись одним из «чекистских варягов в кино» С.С.Дукельского, возглавил финансовую работу в комитете по делам кинематографии. В их биографиях как бы сошлись «невидимый фронт» и самое «наглядное» из искусств.

234

Архив ВЧК…С. 401

235

Ф.Э. Дзержинский – председатель ВЧК-ОГПУ. М. 2007. С. 223–224.

236

Отчет ВЧК за 4 года ее деятельности. М. 1922. С. 205.

237

Архив ВЧК… С. 439.

238

Очерки истории российской внешней разведки. Т. 2. М. 1997. С. 45.

239

Отчет ВЧК…С. 206.

240

ГАРФ. Ф. Р130. Оп. 5. Д. 89. Л. 565–566.

241

Там же. Ф. А406. Оп. 24 в. л. 6. 1–2.

242

Там же. Ф. Р130. Оп. 5. Д. 89. Л. 565–566. Подсчитано автором на основе штатной структуры и списка сотрудников отдела.

243

РГАСПИ. Ф.17. Оп.112. Д.108. Л.2.

244

Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник. М. 2003. Л. 20.

245

Там же. Л. 22.

246

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 7. Л. 18.

247

Там же. Ф.17. Оп.100. Д. 29709. Л. 1–7.

248

Отчет ВЧК…С. 207.

249

РГАСПИ. Ф.17. Оп.84. Д. 227. Л. 57.

250

Лубянка…С. 23;

251

Отчет ВЧК… С. 208.

252

Лубянка… С. 24.

253

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 8. Д. 617. Л. 1; Там же. Оп. 68. Д. 632. Л. 23Зоб – 234. Подсчитано автором на основе списков членов партячейки отдела.

254

Лубянка…С. 24.

255

Плеханов А.М. ВЧК-ОГПУ. 1921–1928. М. 2003. С. 254.

256

РГАЭ. Ф. 870. Оп. 251. Д. 2082. Л.3, 6, 8.

257

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 9. Д. 2025. Л.31

258

Там же. Ф.17. Оп.84. Д.227. Л.57.

259

Там же. Оп.112. Д.206. Л.2.

260

Архив ВЧК… С. 470.

261

Колпакиди А. Прохоров Д… Внешняя разведка России. СсПб-М. 2001. С. 12–13

262

(Там же. С. 13

263

(РГВА, ф.33988, оп.2, ед. хр.427, л.103–107.

264

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 68.д. 632. Л. 234; РГАЭ. Ф. 870. Оп. 260 Д 1259. Л. 1-8

265

РГАЭ. Ф. 870. Оп. 244. Д. 7098. Л. 1–2, 7–9; Ф. 7458. Оп. 11. Д. 490. Л. 3–3 об.

266

РГАСПИ. Ф.17. оп.87. Д. 175, Л.26; ГАРФ. Приказы ГПУ за 1922 г.

267

Кучков Г.Э., Плеханов А.А., Плеханов А.М… Чекисты: История в лицах. М. 2008. С. 40)

268

РГАЭ. Ф. 3429. Оп. 22. Д. 4. Л. 269–269 об, 271, 274–374 об.

269

ЦГА Москвы. Ф. 2185. Оп. 1. Д. 64.

270

РГАЛИ. Ф. 681.. Оп.7. Д. 1540. Л. 1–2; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99. Регбланк члена ВКП (б) № 0122024); оп. 100. Д. 156526; оп. 107. Регбланк члена КПСС № 00261501; Ф. 613. Оп. 2. Д. 24. Л. 15; Скоркин К.В. Обречены проиграть. С. 819.

271

(Скоркин. Указ. соч. С. 819; Тумшис М., Золотарев В. Евреи в НКВД СССР. 1936–1938 гг. Опыт биографического словаря. М. 2017. С. 401–402

272

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 156526. Л 1.;(Кремлевский кинотеатр. 1928–1953: Документы. М. 2005. С. 26–27.

273

(РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 156526. Л 1)

274

(Скоркин В. Указ. соч. С. 819

275

ГАРФ, Ф. 10035. Оп. 1. Д.П-33462, Л. 8;; Справка УФСБ РФ по Омской области..

276

ГАРФ. Ф. Р4085. Оп. 12. Д. 714. Л. 2, 5, 7,22.

277

ЦГАМ. Ф. 2236. Оп. 1 Д. 18. Т.1 Л. 102, 103.

278

(ГАРФ, ф. 10035. Оп. 1. Д.П-33462, Л. 8; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 99. Регбланк члена ВКП(б) № 1258915; Ф. 613. Оп. 2. Д. 25. Л. 185

279

РГАСПИ. Ф. 17. Оп.107. Регбланк члена КПСС № 00110207; оп. 100. Д. 590. Л. 5–6.

280

ГАРФ. Ф. Р-5146. Оп.2.. Д. 313 Л. 2., 8, 9, 12.

281

РГАСПИ… Ф.613. Оп.2. Д. 24–25. Подсчитано автором на основе протоколов проверки ячеек отделов и частичного сопоставления их с анкетами партпереписи 1926 г. (Там же. Ф. 17. Оп. 9) и рядом других, преимущественно архивных источников.

282

РГАСПИ. Ф. 17. Оп.99. Регбланк члена ВКП(б) № 1151142; Ф. 495. Оп. 195. Д. 1455. Л. 4, 5; Ф. 613. Оп. 2. Д. 24. Л. 30; РГАЛИ. Ф. 2456. Оп. 10. Д. 685. Л 1-1об..

283

РГАСПИ. Ф 17. Оп. 99. Регбланки члена ВКП(б) № 1192310:; оп. 107. Регбланк члена КПСС № 01063916; ГАРФ. А-44. Оп. 6. Д. 1783.. Л. 1, 6–6 об, Л. 15; РГАЭ. Ф 8265 Оп. 36. Д. 726. Л. 75, Л. 78. 85; Ф. 8627. Оп. 21. Д. 49. Л. 157–160 об.

284

РГАСПИ. Ф. 17. Оп.85. Д. 172. Л.59

285

Там же. Л.19..

286

Там же. Оп.112. Д.680. Л.4.

287

ГАРФ. Ф.Р-5145. Оп. 24. Д. 445..л. 8, 19, 25; РГАЭ. ф. 870. Оп. 241. Д. 5685. Л. 85.

288

– разумеется, мы не претендуем на полный и исчерпывающий анализ, это дела научного исследования, а не публицистической статьи

289

– А.С. Пушкин История Пугачева., Уфа, 1978, с. 155 (раздел «Замечания о бунте», пункт 19)

290

– А.С. Пушкин Указ. соч, с. 98

291

– см. об этом в 1 томе фундаментального исследования С.Г. Кара-Мурзы «Советская цивилизация»

292

– В.В. Кожинов Указ. соч. с. 25

293

– там же

294

– о позиции Маркса и Энгельса по «русскому вопросу» см. в книге С.Г. Кара-Мурзы «Советская цивилизация»

295

– В.В. Кожинов Указ. соч. с. 102

296

см. об этом напр. в работе «Евразийство. Опыт систематического изложения/П.Н. Савицкий «Континент Евразия», М., 1997, с. 52

297

– В.В. Кожинов «Беды и победы России», М., 2002, с.с. 108–134

298

– см. об этом работу Н.С. Трубецкого «Наследие Чингис-хана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока»

299

см. об этом «Евразийство. Опыт систематического изложения»… там же

300

– см. А.С. Пушкин «История Пугачева», с. 85

301

– см. работу Ленина «О нашей революции (по поводу записок Суханова)»

302

– сообщено уфимским поэтом А.П. Филипповым

303

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 82, л.д. 2.

304

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 82, л.д. 9, 153

305

«Молодежь в первой революции», Астрахань, 1925, стр. 8

306

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 154

307

Ул. Советская 10

308

Владимир Дрозд Добрая весть. Повесть о Ювеналии Мельникове – сайт Куллиб

309

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 107

310

«Искрометная» история улицы Книпович – Астраханский листок (astralist.info)

311

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 236

312

«Молодежь в первой революции», Астрахань, 1925, стр. 18

313

Совр. Клиника лепры

314

Теперь Николаевск Волгоградской области

315

«Астрахань. Литературно-художественный сборник», Астрахань, 1958, стр. 151

316

Астрахань, ул. Бурова 4

317

«Пролетарская революция», 1925, номер 6, стр. 214

318

РГАСПИ, фонд 24, опись 3н, дело 1341, лл. 13-15

319

РГАСПИ, фонд 24, опись 3н, дело 1341, л. 16

320

«Астраханский вестник», 30 июля 1906 года

321

Фонд 286, опись 2, дело 176, л.д. 110

322

«Астраханский вестник», 31 марта 1905 года

323

«Астраханский вестник», 3 мая 1907 года

324

«Астраханский вестник», 5 апреля 1907 года

325

Аршин равен 0,71 метра

326

«Астраханский вестник», 12 ноября 1906 года

327

Совр. Ул. Яблочкова/Зеленая

328

«Астраханский вестник», 17 ноября 1906 года

329

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 176, л.д. 131а

330

ГААО, фонд 286, опись 1, дело 411, л.д. 238

331

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 176, л.д. 140

332

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 162, л.д. 22

333

Статистический ежегодник России. Петербург. 1913

334

«Астраханский вестник», 3 мая 1905 года

335

«Астраханский вестник», 25 июня 1905 года

336

ГААО, фонд 286, опись 1, дело 494

337

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 174

338

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 162, л.д. 4

339

Скорее всего, совр. Тополиная роща

340

«Очерки истории Астраханской областной организации КПСС», Волгоград, 1985, стр. 23

341

«Деятели революционного движения в России», том 5.1, стр. 213

342

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 70, 71

343

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 225

344

«Переписка В.И.Ленина и редакции газеты «Искра» с социал-демократическими организациями в России, 1900–1903», М., 1969, том 1, стр. 239

345

«Астрахань. Литературно-художественный сборник», стр. 153

346

«Переписка В.И.Ленина и редакции газеты «Искра»…», стр. 141

347

«Коммунистический путь», 1928 год, N 1, стр. 28

348

РГАСПИ, Фонд 375, опись 11, дело 381, л.д. 1

349

«Астраханский вестник», 9 августа 1882 года

350

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 249, л.д. 298

351

ГААО, фонд 1, опись 2, дело 42, л.д. 52

352

«Рабочий листок», № 4, февраль 1904 года

353

«Революционное движение в Астрахани и Астраханской губернии, 1905–1907», стр. 85

354

«Молодежь в первой революции», Астрахань, 1925, стр. 11

355

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 224

356

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 237, л.д. 41

357

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 237, л.д. 45

358

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 205, л.д. 1

359

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 186, л.д. 26

360

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 188, л.д. 10

361

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 162, л.д. 29

362

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 162, л.д. 23

363

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 162, л.д. 19

364

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 176, л.д. 98

365

ГААО, фонд 286, опись 4, дело 31, л.д. 40

366

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 239

367

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 230

368

Совр. Улица Берзина на Криуше

369

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 230, л.д. 14

370

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 230, л.д. 21

371

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 236

372

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 233

373

ГААО, фонд 287, опись 1а, дело 7.

374

ГААО, фонд 287, опись 1а, дело 7

375

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 375, л.д. 7

376

ГААО, фонд 286, опись 4, дело 460, том II, л.д. 68

377

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 176, л.д. 152

378

«Молодежь в первой революции», Астрахань, 1925, стр

379

«Революционное движение в Астрахани и Астраханской губернии, 1905–1907», стр. 127

380

Совр. Наб. Приволжского затона 11

381

ГААО, фонд 800, опись 1, дело 969, л. 57

382

ГААО, фонд 286, опись 1, дело 411, л.д. 286

383

«Вперед», 21 (7) апреля 1905 года

384

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 188, л.д. 52

385

«Рабочий листок», № 1

386

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 188, л.д. 2.

387

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 188, л.д. 20

388

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 188, л.д. 56

389

ГААО, фонд 286, опись 1, дело 414, л.д. 72

390

ГААО, фонд 290, опись 1, дело 137, л.д. 23

391

«Молодежь в первой революции», Астрахань, 1925, стр. 21

392

ГААО, фонд 286, опись 1, дело 414, л.д. 79

393

ГААО, фонд 286, опись 1, дело 414, л.д. 93

394

Ул. Куйбышева

395

«Революционное движение в Астрахани и Астраханском крае», стр. 193

396

«Рабочий листок», № 6, июнь 1905 года

397

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 188, л.д. 39

398

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 28

399

«Революционное движение в Астрахани и Астраханской губернии», стр. 228

400

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 198

401

«Молодежь в первой русской революции», Астрахань, 1925, стр. 60

402

«Молодежь в первой революции», Астрахань, 1925, стр. 43

403

ГААО, фонд 1, опись 2, дело 1052, л. 11

404

ГААО, фонд 1, опись 2, дело 1052, л.д. 15

405

Г. Астрахань, ул. Эспланадная??

406

Астрахань, Кр. Знамени 6

407

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 205, л.д. 7, сбор был проведен 14 декабря 1905 года

408

ГААО, фонд 1, опись 2, дело 1052, л.д. 24

409

«Молодежь в первой революции», Астрахань, 1925, стр. 22

410

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 25

411

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 223

412

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 234

413

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 232

414

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 232

415

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 223

416

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 221

417

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 216, 222

418

ГААО, фонд 286, опись 2 дело 506, л.д. 216-218

419

ГААО, фонд 287, опись 1, дело 590, л.д. 480

420

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 229

421

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 214

422

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 232

423

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 176, л.д. 58, 60, 63

424

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 71

425

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 133

426

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д.223

427

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 238

428

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 224

429

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 437, л.д. 9

430

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 239

431

«Революционное движение в Астрахани и Астраханской губернии», стр. 324-334

432

«Астраханский листок», 13 декабря 1906 года

433

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 211,

434

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 234

435

«Астраханский листок», 21 декабря 1905 года

436

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 205, л.д. 5

437

ГААО, фонд 286, опись 1, дело 414, лл. 320-321

438

Г. Астрахань, ул. Ленина 54

439

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 205, л.д. 18

440

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 64, 65

441

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 234

442

Совр. Шаумяна?

443

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 506, л.д. 127

444

ГААО, фонд 286, опись 2, дело 205, л.д. 16

445

Дружинин Н.М. История Пролетарской (бывшей Рогожско-Симоновской) большевистской организации (1906–1916). М., 1931. С. 5–6.

446

Богатырев П.И. Московская старина. Рогожская застава // Московская старина: Воспоминания москвичей прошлого столетия. М., 1989. С. 135.

447

Ушаков А.С. Очерки Москвы Н. Скавронского. Вып. 1–3. М., 1862. С. 87–93.

448

Из истории Ждановского района города Москвы. Краткие очерки. Под ред. Е.Г. Бор-Раменского, Г.Н. Бочкарева, И.С. Зенькова и др. М., 1960. С. 14–15.

449

Отчет Общества попечения о детях, учащихся в городских училищах Рогожского района г. Москвы, с 3 марта 1913 г. по 3 марта 1914 г. М., 1914. С. 2–3.

450

Из истории Ждановского района города Москвы. Краткие очерки. Под ред. Е.Г. Бор-Раменского, Г.Н. Бочкарева, И.С. Зенькова и др. М., 1960. С. 24.

451

Терешин В.И. К истории библиотечного обслуживания Рогожско-Симоновского района г. Москвы (с конца XIX века до 60-х годов XX века). М., 1993. С. 9.

452

Отчет Общества попечения о детях, учащихся в городских училищах Рогожского района г. Москвы, с 3 марта 1913 г. по 3 марта 1914 г. М., 1914. С. 4–6.

453

Рабочий путь. 1917. № 37, 15–28 октября.

454

ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 12. Д. 443. Л. 266 об.

455

ЦГАМО. Ф. 972. Оп. 1. Д. 187. Л. 23.

456

Крупская Н.К. Централизация библиотечного дела // Правда. № 75. 6 апреля 1920. С. 1.

457

Отчет о деятельности библиотечного отделения Московского Губполитпросвета за 1922 год // ЦГАМО. Ф. 972. Оп. 1. Д. 187. Л. 43–45.

458

Постановления заседания Исполнительного комитета Московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов от 19 марта 1920 г. // ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 19. Д. 94. Л. 144.

459

ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 12. Д. 463. Л. 117.

460

Протокол заседания Президиума Московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов от 8 июля 1921 г. // ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 19. Д. 102. Л. 236.

461

Отчет о работе Рогожско-Симоновского райсовета за период с 1 января 1925 г. по 1 января 1926 г. // ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 11. Т. 1. Д. 264. Л. 87.

462

Протокол № 9 заседания Пленума секции Моссовета при МОНО от 8 декабря 1925 г. // ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 11. Т. 1. Д. 2731. Л. 207.

463

Письмо МОНО в Президиум Моссовета от 29 апреля 1926 г. // ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 19. Д. 263. Л. 103.

464

Протокол № 38 заседания Пленума Моссовета от 7 мая 1926 г. // ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 19. Д. 263. Л. 37.

465

Работа Рогожско-Симоновского райсовета за период с 1 января 1927 г. по 1 января 1929 г. М., 1929. С. 51.

466

Сахаров В.Г. Централизация библиотечной сети – одна из задач бибпохода // Красный библиотекарь. 1930. № 2. С. 22–24.

467

В Рогожско-Симоновском районе // Правда. 24 апреля 1924. С. 2.

468

Протокол № 10 расширенного Пленума секции МОНО совместно с районными секциями. 12 января 1926 г. // ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 11. Т. 1. Д. 2731. Л. 194.

469

Гуревич С.А. Москва, ее благоустройство и роль трудящихся. М., 1924. С. 4.

470

Отчет о работе Рогожско-Симоновского Райсовета за период с 1 января 1925 г. по 1 января 1926 г. М., 1926. С. 19.

471

Добавления к наказу Рогожско-Симоновскому Райсовету, внесенные избирателями в перевыборную кампанию 1927 года, и их выполнение. М., 1929. С. 29, 32, 59.

472

Работа Рогожско-Симоновского Райсовета за период с 1 января 1927 г. по 1 января 1929 г. М., 1929. С. 72.

473

Информационная справка № 6 о ходе отчетной кампании Рогожско-Симоновского райсовета перед своими избирателями от 18 сентября 1928 г. // ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 18. Д. 682. Л. 49–50.

474

Протокол № 13 заседания Президиума Моссовета от 10 февраля 1928 г. // ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 19. Т. 1. Д. 343 в. Л. 57–58 об.

475

Работа Рогожско-Симоновского Райсовета за период с 1 января 1927 г. по 1 января 1929 г. М., 1929. С. 76–77.

476

Работа IV Союзной конференции РЛКСМ Рогожско-Симоновского района 20–23 февраля 1925 года. М., 1925. С. 87.

477

Добавления к наказу Рогожско-Симоновскому Райсовету, внесенные избирателями в перевыборную кампанию 1927 года, и их выполнение. М., 1929. С. 16.

478

Отчет о работе библиотеки № 136 Ждановского района за 1965 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 126. Л. 121.

479

ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 18. Д. 2. Л. 3.

480

ЦГАМО. Ф. 66. Оп. 18. Д. 2. Л. 5.

481

XX век: хроника московской жизни. 1911–1920 гг. М., 2002. С. 525.

482

ЦГА Москвы. Ф. Р-150. Оп. 1. Д. 309. Л. 232.

483

Отчет о работе библиотеки № 136 Ждановского района за 1964 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 106. Л. 106.

484

Отчет о работе Рогожско-Симоновского Райсовета за период с 1 января 1925 г. по 1 января 1926 г. М., 1926. С. 12.

485

Мариничева (Оленева) Г.А. История Рогожского поселка – центра старообрядчества. (Воспоминания). М., 2007. С. 24–25.

486

ЦГА Москвы. Ф. Р-150. Оп. 1. Т. 2. Д. 2682. Л. 266.

487

ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 73. Л. 34.

488

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 3. Д. 1. Л. 103–103 об.

489

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 2. Д. 402. Л. 58.

490

Стенограмма заседания Красногвардейского Райисполкома от 6 февраля 1942 года // Москва прифронтовая, 1941–1942: Архивные документы и материалы. М., 2001. С. 497.

491

Мариничева (Оленева) Г.А. История Рогожского поселка – центра старообрядчества. (Воспоминания). М., 2007. С. 36.

492

ЦГА Москвы. Ф. Р-2011. Оп. 1. Д. 7. Л. 17 об.

493

ЦГА Москвы. Ф. Р-2011. Оп. 1. Д. 5. Л. 12.

494

ЦГА Москвы. Ф. Р-2011. Оп. 1. Д. 11. Л. 9.

495

ЦГА Москвы. Ф. Р-2011. Оп. 1. Д. 17. Л. 9.

496

ЦГА Москвы. Ф. Р-2011. Оп. 1. Д. 17. Л. 26–27.

497

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 4. Д. 66. Л. 30.

498

Отчет о работе библиотеки № 81 Ждановского района за 1955 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 19. Л. 85–91.

499

ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 83. Л. 103–104.

500

Отчет о работе библиотеки № 81 Ждановского района за 1959 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 51. Л. 78–79.

501

Отчет о работе библиотеки № 81 Ждановского района за 1959 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 51. Л. 79.

502

Отчет о работе библиотеки № 81 Ждановского района за 1960 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 61. Л. 85–86.

503

Отчет о работе библиотеки № 81 Ждановского района за 1959 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 51. Л. 80–81.

504

Отчет о работе библиотеки № 136 Ждановского района за 1962 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 83. Л. 111.

505

Отчет о работе библиотеки № 81 Ждановского района за 1955 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 19. Л. 86.

506

Отчет о работе библиотеки № 81 Ждановского района за 1955 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 19. Л. 87.

507

Отчет о работе библиотеки № 81 Ждановского района за 1958 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 44. Л. 62–63.

508

Отчет о работе библиотеки № 81 Ждановского района за 1959 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 51. Л. 76.

509

Там же. Л. 77.

510

ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 61. Л. 83–85.

511

Отчет о работе библиотеки № 136 Ждановского района за 1962 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 83. Л. 106.

512

Отчет о работе библиотеки № 136 Ждановского района за 1962 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 83. Л. 107.

513

Отчет о работе библиотеки № 136 Ждановского района за 1968 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 186. Л. 107.

514

Отчет о работе библиотеки № 136 Ждановского района за 1968 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2279. Оп. 1. Д. 186. Л. 96–100.

515

Отчет о работе библиотеки № 136 Ждановского района за 1973 год // ЦГА Москвы. Ф. Р-2280. Оп. 1. Д. 68. Л. 126.

Content

Историко-публицистического альманах Прометей № 3
Автор-составитель Александр Колпакиди

Кредо «Прометея»

Актуальные биографии

Жизнь и судьба позабытого историка

«Азеф в юбке» Страницы биографии Зинаида Федоровна Жученко-Гернгросс

Сибирские страницы политбиографии М. Н. Рютина

Надолго вычеркнутый из истории

Политическое становление

На Китайско-Восточной железной дороге (июнь 1916 – декабрь 1917 гг.)

Накануне и в начале Гражданской войны (1918 г.)

В борьбе с колчаковщиной (ноябрь 1918 г. – 1919 г.)

Во главе Иркутской губернии (март 1920 – май 1921 гг.)

На партработе в Томской губернии (июнь – декабрь 1921 г.)

И снова Сибирь (1929 г.)

Актуальная история

К юбилею Карибского кризиса

100-тие СССР: Советский проект и современность

Образ СССР по материалам социологических опросов: феномен ресоветизации

Введение

Гипотеза исследования

Всероссийский центр исследования общественного мнения

Левада-центр

Фонд общественного мнения

Заключение

Коминтерн против Югославского королевства

Борьба Коминтерна с анархистами в 1920-х – 1930-х гг

Дипломатия и разведка: правда и вымыслы

Кадровый состав внешней разведки ВЧК-ОГПУ

Освободительное движение в России: страницы истории

Евразийский герой Салават Юлаев

Революционное движение дореволюционной Астрахани

Первые ссыльные социалисты

Этап рабочих кружков

Положение рабочего класса

Год 1903-й. Жандармерия в борьбе с крамолой

Большевики и меньшевики

Листовочная волна и первые забастовки

Год 1904-й. Первая волна арестов

Листовки РСДРП и ПСР

Арест Непряхина

Пристань Мазут

Новый год – с портретом Маркса

Революционное студенчество

Тяжелый труд жандармерии

Революционный 1905 год. Начало массовых забастовок

Помолвка под Марсельезу

«Не Манчжурия нам нужна…»

Маевки

Полиция как медиатор переговоров

Спокойное лето

Револьверы, бомбы и прогрессивное студенчество

Октябрьский манифест и выступления в Астрахани

Боевая дружина РСДРП

Декабрьский накал стачек

Массовые декабрьские аресты

Революционная Латвия: без права на забвение

ВРК и вооружённое восстание в январе 1919 года в Риге

Революционная борьба во время немецкой оккупации Риги в 1918 году

ВРК: организация и деятельность. Организация и структуры

Сбор оружия и взрывчатки

Создание и обучение боевых групп

Диверсионная работа

Разведывательная деятельность

Мятеж рот буржуазного правительства Ульманиса. Создание добровольческих рот и нелегальная агитационная работа

Манифест Советского правительства П. Стучки

Мятеж ульманисовских рот

Вооружённое восстание трудящихся Риги. Накануне восстания

Боевая хроника

Бои в Пардаугаве

Бронепоезд идёт на встречу…

Восстания в других городах Латвии и ликвидация ВРК

Советская Латвия в январе 1919 года

Заключение

Иная Литва: 105 лет КПЛ

Боевой путь литовской компартии

Забытые моменты о левых лидерах из Литвы

Создание литовской компартии и борьба за советскую власть в Литве

Деятельность КПЛ после военного фашистского переворота в декабре 1926 г

Каких лидеров подпольной КПЛ следует отметить?

Героическая борьба литовских коммунистов во время Великой Отечественной войны

Послевоенный период. 1944–1954 г

Период творческого строительства социализма в Литве (1954–1989 г.)

Сложный период 1989–1991 г

Современная Литва идёт по тропам профашистского режима Сметоны

Компартия и ее союзники в современной Литве

Дискуссионная трибуна

Русская ментальность и мировой цивилизационный процесс

Международное обозрение

Несколько слов о Китае

Региональная история: события, личности, факты

Из истории библиотечного дела в Москве

Примечания