Саманта Кристи

Черные розы

Маме и папе.

Какой бы взрослой я ни стала, вы все равно будете мне нужны.

Спасибо за то, что были моими родителями.

Samantha Christy

BLACK ROSES

Copyright © 2016 by Samantha Christy

© Гусева А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1. Пайпер

Я крепко зажмуриваюсь. Потом делаю погромче музыку, которая и так уже ревет у меня в наушниках, в надежде, что она заглушит звук двигателей самолета, мчащего меня в единственное место, где я совсем не хочу оказаться.

Домой.

Интересно, я все еще могу называть это место домом? Было ли оно вообще когда-либо моим домом? Если верить «Гуглу», дом – это место постоянного проживания, а также семья, люди, живущие вместе.

Согласно этому определению, я бездомная. Бродяга. Цыганка.

И меня это совершенно устраивает.

Зачем я только дала Скайлар то дурацкое обещание в прошлом году? Я пообещала вернуться – и даже спланировать ее свадьбу! О чем я вообще думала?

Я перечитываю свою переписку с Чарли, которую мы вели, пока я ждала пересадки в Лондоне.

Чарли: У тебя все в порядке?

Я улыбаюсь – еще и трех часов не прошло с тех пор, как мы с ней расстались в аэропорту Барселоны. Мы вместе прилетели туда из Стамбула. Чарли собиралась затусить у парня, с которым мы познакомились несколько месяцев назад. Я умоляла ее поехать со мной, хотя и знала, что она не согласится.

Чарли ненавидит дом еще сильнее, чем я.

Я: Ага. Жаль, что ты не поехала со мной.

Чарли: Ты же знаешь, что я не могу туда вернуться.

Я: Да. Но все равно жаль.

Чарли: Мысленно я с тобой! Мы будем созваниваться каждый день – каждый час, если будет нужно.

Я: Мне пора. Объявили посадку на мой рейс. Люблю тебя.

Чарли: Я тоже тебя люблю. Ты справишься, Пайпер. Я в этом уверена. Полтора месяца пролетят очень быстро.

Полтора месяца. Слова скачут у меня в голове, как бильярдные шары. Да, я не в первый раз возвращаюсь домой. Но раньше я возвращалась всего на пару дней – и это было терпимо в основном за счет большого количества алкоголя, от чего я обычно стараюсь воздерживаться. В последний раз я решилась пересечь Атлантический океан, чтобы приехать на свадьбу Бэйлор. Но провести дома целых полтора месяца?! Вдали от Чарли. Вдали от привычной жизни. Вдали от самой возможности…

Кто-то трогает меня за плечо, и я вздрагиваю от неожиданности. Я поднимаю взгляд – стюардесса протягивает мне мой напиток. Я делаю музыку потише, чтобы услышать, что она говорит.

– Не желаете ли еще крендельки? – спрашивает у меня брюнетка с точеной фигурой и приклеенной улыбкой и протягивает мне крошечную бутылочку виски и колу со льдом в пластиковом стаканчике.

Не отвечая на ее вопрос, я пристально смотрю на стаканчик, который она ставит передо мной на столик. Я неуклюже протягиваю к нему руку и опрокидываю, осознавая, что на моих новых белых кедах, скорее всего, останутся пятна.

– О господи! Простите, пожалуйста.

Я наклоняюсь и поднимаю стаканчик, а стюардесса достает из фартука полотенце. Вид у нее слегка раздраженный, но с лица не сходит фальшивая улыбка.

– Ничего страшного. – Она вытирает столик. – Такое часто случается. Я принесу вам другой стакан.

– Может, лучше принесете мне банку? – пожимаю плечами я и смущенно улыбаюсь. – Так меньше вероятность пролить.

– Да, конечно.

Она протягивает моим соседям пару бутылок с водой.

Через несколько минут стюардесса возвращается с банкой колы и стаканчиком со льдом и осторожно ставит их на мой столик. Она приподнимает одну бровь, словно говоря: «В этот раз будь, пожалуйста, поаккуратнее, ладно?»

– Спасибо.

Банка открывается с мягким шипением, и я с облегчением выдыхаю. Потом открываю бутылочку с виски и смешиваю его с колой в стаканчике со льдом. Я помахиваю пустой бутылочкой из-под виски перед стюардессой, которая еще не успела далеко уйти:

– Принесите мне еще, пожалуйста, когда будет возможность.

Стюардесса кивает и уходит. Я снова включаю музыку на полную громкость и жду, когда алкоголь успокоит мои нервы.

Четыре часа и три коктейля спустя самолет совершает посадку в аэропорту им. Джона Ф. Кеннеди. Виски притупил мое волнение и придал храбрости. Я собрала вещи и плетусь в здание аэропорта с толпой других путешественников – людей, счастливых оттого, что они возвращаются домой или едут в отпуск; людей, которых я совершенно не знаю. Их лица мне незнакомы, но вдруг я их все же знаю? Или они знают меня?

Я встречаюсь глазами с каким-то мужчиной. Он окидывает меня с ног до головы оценивающим взглядом, от которого в горле у меня появляется привкус желчи. Я ускоряю шаг, нагло обгоняя множество других людей, спешащих на таможенный контроль. Потом оглядываюсь через плечо и вижу, что тот мужчина уже перевел свое внимание на следующее смазливое личико – и с облегчением выдыхаю. Может, я все же недостаточно выпила?

В ожидании багажа я внимательно рассматриваю собравшуюся у выхода толпу. Женщины запрыгивают мужчинам в объятия. Детей хватают на руки и покрывают поцелуями. Бизнесмены спешат к пункту аренды автомобилей или к встречающим их водителям лимузинов с табличками.

Но я нигде не вижу своей старшей сестры.

Я быстро набираю ей эсэмэс, сообщая, что уже прилетела и жду багаж. Бэйлор, наверное, опаздывает – как всегда.

Получив наконец свой чемодан, я прислоняюсь к колонне, вытягиваю ноги и жду, когда за мной приедет сестра. Еще несколько человек делают то же самое, большинство из них достают телефоны и не обращают никакого внимания на происходящее вокруг. Но только не я. Я люблю наблюдать за людьми. Мне нравится знать, что происходит вокруг.

Когда я смотрю на некоторых проходящих мимо мужчин, у меня внутри все сжимается. Они пялятся на красивых женщин, раздевая их взглядом. Похотливо разглядывают их груди и задницы. Иногда даже следуют за ними, чтобы завязать интрижку или пригласить на свидание. Каждый раз, когда кто-нибудь из них смотрит в мою сторону, я смотрю на него особым взглядом. Взглядом, который говорит: «Отвали». Взглядом, который я за многие годы довела до совершенства.

Я смотрю на часы и снова пишу Бэйлор эсэмэс, размышляя, не взять ли мне такси и не поехать ли к родителям на Лонг-Айленд. Бэйлор пригласила меня пожить у нее в Мейпл-Крик – в том самом доме, в котором мы выросли. Моя вторая старшая сестра – Скайлар – предложила мне комнату в таунхаусе, где они живут вместе с Гриффином. Но у обеих моих сестер сейчас грудные дети. А дети не очень вписываются в мое представление о приятном отпуске. Правда, я и не ожидаю, что у меня тут будет приятный отпуск. Скорее, это будут полтора месяца пыток.

Боже, как жаль, что Чарли сейчас здесь нет! Чарли меня понимает. Думаю, она единственная, кто на это способен.

Я оглядываю зал прилета и замечаю парня, который тоже наблюдает за людьми, как и я. Он непринужденно прислонился к стене, опершись на нее одной ногой. На нем бейсболка, скрывающая – я полагаю – светлые волосы, но не скрывающая его красивое лицо. Он очень высокий, мне приходится задирать голову, чтобы на него посмотреть. Точеные черты его лица слегка грубоваты, а широкая грудь под скрещенными мускулистыми руками – просто воплощение силы и власти. Короткая бородка у него на лице такая светлая, что она заметна, только если внимательно присмотреться.

И почему это я присматриваюсь к нему так внимательно?

В отличие от большинства других мужчин он не пялится на женщин. Он просто рассматривает каждого человека, который попадает в поле его зрения, словно пытаясь разгадать их историю – зачем они здесь и куда они едут?

Мимо него проходит девушка с внешностью супермодели. Я напряженно наблюдаю за тем, как они ненадолго встречаются взглядами. Он едва заметно кивает ей, а затем переводит внимание на следующего путешественника. От меня не ускользает то, как супермодель оборачивается и с тоской смотрит на наблюдающего за людьми незнакомца. Я хихикаю про себя. Готова поспорить, что эта девушка привыкла получать гораздо больше внимания.

Через секунду мужчина отрывается от стены и мчится к плачущему ребенку. Из истерических воплей мальчика я понимаю, что он потерялся. Незнакомец встает рядом с ним на колени, и через несколько секунд мальчик успокаивается – даже улыбается! Вскоре к ним подбегает какая-то женщина и хватает мальчика на руки. Кажется, она благодарит мужчину, а мальчик что-то шепчет ей на ухо. Женщина достает что-то из сумочки, и мужчина на этом пишет. Потом передает мальчику и… не знаю уж почему, но мальчик ужасно рад, что его мама заполучила номер телефона этого чувака. Мальчик и незнакомец дают друг другу «пять», и мальчик с мамой уходят.

И тут происходит нечто необычайное.

Он смотрит на меня. Он смотрит на меня, и у меня подкашиваются ноги. Они меня почти не держат. Мое сердце гулко стучит, а дыхание перехватывает. Меня бросает в жар, а волоски на руках встают дыбом. Боже милостивый! Почему я испытываю такую реакцию по отношению к совершенно незнакомому человеку? Почему я вообще испытываю такую реакцию?! За все мои двадцать один – уже почти двадцать два года – такого еще ни разу не случалось. Я сажусь на ближайшую скамейку и задумываюсь, не подхватила ли я в самолете какой-нибудь вирус.

Он ведь вполне может быть кровожадным убийцей. Кровожадным убийцей, который ошивается в аэропортах и раздает свой номер телефона одиноким матерям перепуганных маленьких мальчиков. Может, он поджидающий детишек педофил – поэтому и не обращает никакого внимания на женщин.

Но по какой-то необъяснимой причине я не могу отвести от него глаз. Он не смотрит на мою грудь. Он ни на секунду не отводит глаз от моего лица. Он наклоняет голову, словно пытается разгадать мою историю – точно так же, как пытался разгадать истории других пассажиров. Потом его лицо медленно расплывается в самодовольной улыбке.

Я отвожу глаза и отправляю Бэйлор еще одно эсэмэс – на этот раз заглавными буквами! – спрашивая, куда она, черт побери, запропастилась. На меня наконец подействовало напряжение от полета и токсины от выпитого алкоголя. У меня болит голова. Я поднимаю руку и распускаю собранные в хвостик волосы. Потом потираю виски и разминаю шею. И тут я слышу его голос. Голос, который проникает мне под кожу, словно нож, плавно разрезающий масло. Голос, который вопреки моему желанию проникает в самое мое существо.

– Ты Пайпер, да?

Несмотря на мягкий, но в то же время хрипловатый сексуальный голос, у меня начинается паника. О боже! Кто он такой? Откуда он меня знает и что ему от меня надо?

Я не могу произнести ни слова. Я пытаюсь собрать мысли и вещи в кучку и раздумываю, не пуститься ли мне в бегство. Но с багажом мне вряд ли это удастся. Он, наверное, думает, что я сошла с ума.

Он ненадолго снимает бейсболку, проводит рукой по волосам, потом снова ее надевает.

– Меня попросили тебя встретить.

Глава 2. Мейсон

Она прекрасна. Это у них семейное, разумеется, и она просто копия Бэйлор, за исключением ее глубоких зеленых глаз. Они цвета стебельков травы, блестящих на солнце после дождя. Но Пайпер обладает необычной красотой, которой нет у ее сестер. Может, это из-за того, что она много путешествует. А может, из-за ее необычных волос. Обычно я не обращаю особого внимания на женщин. Точнее, никогда не обращаю. Но как только я ее узнал – в тот момент, когда она распустила волосы и они упали ей на плечи, – мое чертово сердце остановилось. Кончики ее волос медового цвета выглядят так, словно их обмакнули в черные чернила, обрамляют ее лицо в форме сердца – место которому на обложке модного журнала. Ее волнистые волосы спускаются чуть ниже ключиц, кажется, сзади они чуть длиннее, чем спереди. Прежде чем подойти к ней, мне пришлось сделать шаг назад. Взять себя в руки. Сделать глубокий вдох. Прямо как на поле, перед вводом мяча в игру.

– Меня встретить?

Пайпер побледнела и выглядит испуганной. Она смотрит на меня так, словно я смерть с косой. Она оценивающе смотрит на меня своими выразительными глазами, и я почти вижу, как у нее в голове роятся вопросы. Она плотно прижимает к себе сумочку и смотрит мне за спину.

– Откуда я знаю, что тебя попросили меня встретить? А может, ты психопат и убийца?

По реакции Пайпер я заключаю, что Бэйлор ее не предупредила. Я протягиваю ей руку для пожатия:

– Я Мейсон, друг Гриффина. Бэйлор попросила меня тебя встретить.

Она смотрит на мою руку так, словно может об нее обжечься. Тут у нее пищит телефон, она читает сообщение и закатывает глаза. Кажется, Бэйлор только что прислала ей эсэмэс.

– Шафер, значит? – чуть более сговорчиво спрашивает Пайпер и наконец пожимает мне руку.

Ладошка у нее мягкая и слегка влажная. Она нервничает. Интересно, это из-за меня или из-за полета? Я не могу не отметить, как хорошо ее рука ложится в мою. На долю секунды я задумываюсь, чувствует ли она мозоли у меня на ладонях, – и тут же напоминаю себе, что мне это не важно.

– А ты подружка невесты. Кажется, это означает, что я поведу тебя к алтарю, – шучу я.

– И что с того?

Она отдергивает руку – и мне тут же начинает не хватать ее прикосновения.

Есть еще только один человек, от прикосновений которого я испытываю нечто подобное. Я прогоняю от себя эту мысль и тянусь за ее чемоданом.

– Давай помогу.

Пайпер встает и опережает меня, хватаясь за ручку тонкими изящными пальцами:

– Мне не нужна твоя помощь.

И уходит, таща за собой огромный чемодан.

Я догоняю ее, чувствуя себя полным неудачником. Мы, наверное, классно выглядим. Миниатюрное создание тащит за собой тяжеленный чемодан, а ее спутник – на две головы выше и на пятьдесят килограммов тяжелее, чем она, – идет рядом с пустыми руками.

– Ла-а-адно. Тогда как насчет выпить? – Я указываю на спортивный бар, притаившийся в углу зала прилета.

Пайпер останавливается и с ужасом смотрит на меня:

– Выпить?! Я тебя совсем не знаю. С чего бы я захотела с тобой выпить?

Я поднимаю руки в знак капитуляции:

– Я просто подумал, что ты, возможно, хочешь немного расслабиться после долгого перелета. К тому же ты собираешься сесть ко мне в машину. По сравнению с этим выпивка кажется довольно безобидной, разве нет?

– У меня вообще-то нет выбора, с кем мне ехать, не правда ли? Но пить с тобой я все равно не стану. Я уже достаточно расслабилась в самолете.

Она поворачивается ко мне спиной, и я слежу взглядом за движениями ее облегающих джинсов.

– Понятно. Ты не только стерва, но еще и алкоголичка, – бормочу я себе под нос.

Пайпер поворачивается ко мне. Кажется, я недооценил ее слух. Я почти готов к тому, что сейчас она кинет в меня сумочкой или по крайней мере даст мне пощечину.

– Да, все верно, – неожиданно произносит она. – И именно поэтому тебе лучше держаться от меня подальше. Так… Мейсон, да? Где ты припарковался?

В полном молчании мы идем к моей машине. Все это время я мысленно жалею себя за то, что оказался единственным человеком, которому больше нечем было заняться в пятницу днем, кроме как встречать в аэропорту мисс Стерву.

Не то чтобы мне не нравилось, как я провожу межсезонье. Я мог бы сниматься в рекламе, как многие мои партнеры по команде. Хотя я всего лишь запасной квотербек, у меня было несколько предложений. Но это не для меня. Мне нравится моя тихая жизнь. Не публичная жизнь. Простая жизнь.

Я смотрю на Пайпер. Почему мне кажется, что эта женщина может быть какой угодно, но не простой?

Наконец мы подходим к машине, я открываю багажник и делаю шаг назад, с изумлением наблюдая, как Пайпер загружает в него тяжелый чемодан. Я бы предложил ей помощь, но боюсь, что тогда она откусит мне голову.

Пайпер ничего не говорит про мою машину. Хотя она классная. Очень классная. Это единственная экстравагантная покупка, которую я сделал с тех пор, как стал профессиональным спортсменом. И хотя я купил эту машину просто потому, что она мне нравится – а не для привлечения внимания девушек, – на женщин она обычно производит сильное впечатление.

Я направляюсь к пассажирской дверце, чтобы открыть ее для Пайпер, но она опережает меня и залезает внутрь. Я закатываю глаза, но оставляю свое мнение при себе. Я сажусь за руль, выезжаю с парковочного места и направляюсь к выезду. Боковым зрением я вижу, что Пайпер заламывает пальцы и крутит плечами. Я замечаю, что она постукивает ногой по коврику. Должно быть, она нервничает, ведь ее так долго не было дома. Я пытаюсь снять напряжение.

– У твоих родителей три прекрасных ресторана. Почему ты не захотела заниматься этим бизнесом? – Я вопросительно приподнимаю бровь и на секунду отрываю глаза от дороги, чтобы посмотреть на нее.

Взгляд Пайпер прикован к чему-то ужасно интересному за окном.

– Бэйлор тоже не захотела, – сухо отвечает она.

– Твоя правда. Но путешествовать с рюкзаком по миру?

Пайпер откидывает голову на подголовник, выгибая шею. Ее волосы падают назад, открывая лицо, и мое внимание привлекает маленькая блестка на ее левой ноздре. Это пирсинг. Крошечный бриллиантик. Такой маленький, что его почти не видно.

– Я не путешествую с рюкзаком, – возражает она. – Я путешествую с чемоданом. Чертовски тяжелым, кстати.

– Я предлагал помочь тебе его нести, Пайпер, – качаю головой я. – Ты всегда такая упрямая?

Я вспоминаю разговоры Гриффина и Гэвина про упрямство, которым отличаются все сестры Митчелл. Пайпер не отвечает, и я задаю другой вопрос:

– Ты не ответила. Зачем ты путешествуешь? И почему никогда не приезжаешь домой? Я точно знаю, что твои сестры по тебе скучают. Они все время про тебя говорят.

Пайпер открывает глаза и пристально смотрит на меня:

– А ты что, книжку про меня пишешь, что ли?

Я тру пальцами переносицу. Кажется, эта поездка будет долгой.

– Ладно. Тогда, может, ты хочешь что-нибудь узнать обо мне?

– Да не особо, – отвечает Пайпер и снова начинает смотреть в окно.

Может, сестры ей про меня не рассказывали. Может, она не интересуется американским футболом после того, как почти четыре года прожила за границей. Или, может, она знает, кто я такой, но ей просто все равно.

– А почему твой парень с тобой не приехал? – спрашиваю я.

Пайпер резко оборачивается, а ее лицо искажается, словно я спросил, почему луна зеленая.

– У меня нет парня. Почему ты вообще об этом спросил? Я не собираюсь с тобой трахаться, если тебя это интересует.

Ее слова повергают меня в такой шок, что я чуть не съезжаю на обочину.

– Поверь мне, Пайпер, трахнуть тебя – это последнее, о чем я сейчас думаю. Я бы с большим удовольствием выкинул тебя из окна, но твои сестры меня за это убьют. – Я пытаюсь взять себя в руки, прежде чем скажу что-нибудь, о чем буду потом жалеть. – Я имел в виду Чарли. Почему он с тобой не приехал?

Пайпер отворачивается, но я готов поклясться, что заметил в уголках ее губ слабую улыбку. Интересно, какая она, когда по-настоящему улыбается? Готов поспорить, у нее одна из тех улыбок, которые способны осветить целую комнату. Одна из тех улыбок, от которых у мужчин подкашиваются ноги, и они теряют способность мыслить разумно. Правда, судя по ее виду, улыбается она редко. В ней есть что-то печальное и ранимое. И, черт побери, даже несмотря на то, что она самая большая стерва, которую я когда-либо встречал в своей жизни, что-то в ней взывает к моему инстинкту защитника.

– Чарли не мой парень. Она моя лучшая подруга.

Пайпер теребит кожаный браслетик на запястье, перекручивая его то в одну, то в другую сторону, и вертит пальцами висящий на нем амулет. Это, наверное, подарок от Чарли. Фенечка, которые девушки дарят друг другу в знак дружбы.

– Понятно.

Я смеюсь, вспоминая обрывки разговоров ее сестер, которые я случайно услышал.

– Ну да, если подумать, так гораздо логичнее. Так почему она с тобой не приехала?

Пайпер раздосадованно вздыхает. Потом поворачивается ко мне всем телом, от чего ремень безопасности туго натягивается у нее на груди. Я стараюсь не обращать внимания на то, как от этого подернулся V-образный вырез ее футболки, подчеркнув роскошную зону декольте.

– Хочешь поговорить? Давай поговорим. Расскажи мне о себе. У тебя есть девушка?

Ее прекрасные стервозные глаза прожигают меня, пока она ждет ответа. Очевидно, она решила перевести разговор на меня, чтобы не рассказывать о себе. Или о Чарли.

– Да. Вообще-то есть.

Я не могу сдержать улыбки. Уверен, что каждый раз, когда я думаю о Хейли, мое лицо просто светится от гордости.

Я чувствую на себе изучающий взгляд Пайпер.

– Хм, кажется, ты и правда ее любишь.

Она произносит это так, словно ей совершенно непонятно, как один человек может быть безумно влюблен в другого. Интересно, что – или кто – повстречался ей на пути?

– Да, – киваю я. – Я и представить себе не мог, что когда-нибудь полюблю кого-то так, как люблю ее.

Пайпер выпрямляется в кресле, и я задумываюсь, не промелькнула ли по ее лицу тень разочарования? Она протягивает руку к магнитоле, но останавливается и смотрит на меня.

– Ты не против?

Я качаю головой, и Пайпер пролистывает предустановленные радиостанции, пока не находит ту, которая ей нравится. Мы едем в тишине, иногда Пайпер тихонько подпевает какой-нибудь песне, пока не осознает этого и не перестает петь. Когда начинается моя любимая песня – та самая, которую мы поем вместе с Хейли – ну то есть я пою, а она гулит, – я замечаю, что Пайпер опять подпевает, и она краснеет. Быстрая волна смущения, пробежавшая по ее лицу, – лишь еще одно свидетельство того, что под суровой недружелюбной внешностью может все-таки скрываться приличный человек. Эта женщина – просто острая смесь противоречий.

Тут у меня звонит телефон, и музыка прерывается. Я нажимаю кнопку на руле и отвечаю на звонок.

– Как дела, Грифф?

– Ты получил посылку? – спрашивает Гриффин.

– Посылка сидит рядом с ним, – ехидно отвечает ему Пайпер.

– Мог бы и предупредить, что я на громкой связи, Дикс, – говорит Гриффин. – И да, привет, Пайпер! Это Гриффин. С нетерпением жду встречи.

– Ага, я тоже, – любезно отвечает Пайпер.

– Прости, Грифф. – Я пожимаю плечами. – Но да, я отвезу Пайпер, а потом встречусь с тобой и Гэвином в зале, хорошо?

– Договорились. Я буду там часа в четыре, после съемки. Спасибо, что встретил Пайпер, Дикс.

– Без проблем! До скорого!

Я заканчиваю вызов, и музыка возвращается.

Пайпер уменьшает громкость.

– Почему друзья называют тебя Дикс? – спрашивает она с широко раскрытыми от удивления глазами.

– Ну потому что меня зовут Мейсон.

Она в недоумении хмурит брови.

– Мейсон Диксон, – объясняю я. – Ну ты знаешь, линия Мэйсона – Диксона, граница между свободными и рабовладельческими штатами до отмены рабства?[1]

Пайпер чуть не поперхнулась от смеха.

– Твоя фамилия Диксон?!

Она совсем ничего обо мне не знает, что ли?

– Нет. Моя фамилия Лоуренс. Просто друзья называют меня Диксом.

– Ах да! – закатывает глаза Пайпер. – Я и забыла. Мужчины всегда придумывают друг другу дурацкие прозвища.

Она опять делает музыку погромче и смотрит в окно.

Пока мы едем в город, она не замечает, что я часто бросаю на нее быстрые взгляды. Я размышляю о том, как могла эта девушка родиться у тех же родителей, что и Бэйлор со Скайлар. Кроме очевидного упрямства, у нее с ними нет ничего общего. Они добрые и самоотверженные. Они бы отдали свою правую руку за кого угодно. Они любят свою дружную семью и воскресные обеды.

И тогда какого черта я чувствую, что эта девушка – эта экзотическая стерва со своим дурацким блестящим носом – смогла проникнуть сквозь многочисленные слои толстой мозолистой кожи прямо мне в сердце?

Глава 3. Пайпер

– Прости, – говорит Скайлар, смеясь и обнимая меня в миллионный раз. – Я просто ужасно соскучилась. Я знаю, что ты хотела остановиться у родителей, но думаю, что прорвавшийся трубопровод – это знак судьбы. Потому что теперь ты будешь жить у нас. К тому же так нам будет гораздо легче планировать свадьбу.

Я смотрю ей через плечо на Эрона, ее двухнедельного сына, спящего рядом с Джордан – полугодовалой дочерью Бэйлор. Я прикрываю глаза и стараюсь не думать о пленительной жизни своих сестер. Ну ладно, может, они и набили себе немало шишек в процессе и то, что с ними произошло, было ужасно, но прямо сейчас, в эту секунду, они счастливы как никогда раньше. Даже Скайлар, которая никогда даже и не хотела мужа или детей, просто светится от счастья. И меня только что приговорили к полутора месяцам жизни посреди всего этого.

Я про себя ругаю родителей, которые в последний момент решили сделать полный ремонт – после того, как несколько дней назад у них затопило полдома. Но у меня оставался выбор. Я могла пожить у Скайлар в Нью-Йорке либо у Бэйлор в городке Мейпл-Крик в штате Коннектикут. Поскольку у меня не было ни малейшего желания жить в доме, где прошло мое детство – со всеми его плохими воспоминаниями, – я досталась Скайлар.

Я высвобождаюсь из сокрушительного объятия Скайлар и сажусь на диван, наблюдая за тем, как наша самая старшая сестра наполняет шампанским три бокала.

– Скайлар, ты перебронировала церковь на пятнадцатое число? – Бэйлор присоединяется к нам в гостиной с тарелкой сыра и шампанским. Она протягивает нам по бокалу: – Нам со Скайлар можно только по одному бокалу, потому что мы кормим грудью. Зато тебе, Пайпер, достанется все остальное. Уверена, это тебе не помешает после долгого дня.

Я киваю и беру бокал у нее из рук:

– Спасибо.

Я не говорю ей, что дело вовсе не в долгом дне, а в пункте назначения.

Я оглядываю таунхаус Скайлар. Дом просто потрясающий. Обставлен с большим вкусом. Выглядит безопасным.

Тут до меня доходят слова Бэйлор, и я перевожу взгляд на Скайлар:

– На пятнадцатое число?! Надеюсь, ты имеешь в виду пятнадцатое апреля?

Скайлар качает головой и смеется:

– О, тебе предстоит так много узнать о планировании свадеб, сестренка! У нас никак не получится все провернуть за месяц. Я уже начинаю сомневаться, что мы справимся за два.

– За два?!

Я ставлю бокал на журнальный столик с такой силой, что шампанское расплескивается.

– Скайлар, ты же говорила полтора месяца! Полтора, а не два! Мне надо возвращаться обратно. Я не могу провести тут столько времени.

– Пайпер, это всего на пару недель дольше. – Бэйлор достает из сумки слюнявчик и вытирает устроенный мной беспорядок. – К тому же тебе ведь не на работу надо возвращаться.

Я смотрю на старшую сестру убийственным взглядом.

– Ага, конечно! Можно подумать, что писать книги – это настоящая работа, Бэй.

Я сожалею о своих словах сразу же, как только они слетают с моих губ. Я знаю, что ее книги очень популярны. Я даже одну из них прочла. Просто меня не интересует вся эта слащавая любовная фигня. Мне бы хороший детектив или триллер. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Кто-то трогает меня за плечо.

– Все в порядке, Пайпс, – говорит Бэйлор. – Прости. Мне не стоило этого говорить. Мне бы просто хотелось, чтобы ты вернулась домой. Почему тебе надо все время путешествовать? Что произойдет, когда закончатся деньги, отложенные на твое образование? Тогда ведь тебе придется найти работу. Возвращайся домой, будешь моей ассистенткой.

– Или можешь работать в одном из наших ресторанов, – добавляет Скайлар. – Для тебя тут куча возможностей.

У меня совершенно нет сил. Я не хочу снова об этом спорить. Чтобы не ссориться, я отвечаю:

– Я подумаю. Когда закончатся деньги.

Кажется, их это удовлетворило, по крайней мере пока. Им необязательно знать, что деньги никогда не закончатся. Им необязательно знать, что деньги, отложенные на мое образование, давным-давно иссякли и что родители каждый месяц переводят мне небольшую стипендию. Им необязательно знать, что я никогда не вернусь домой.

Им необязательно все это знать.

– Чем еще займемся, помимо планирования свадьбы, пока ты здесь?

Скайлар с любовью смотрит на малыша Эрона.

– Я выйду из декрета только после свадьбы, так что можем потусить. Прямо как в старших классах школы. Ну, пока ты меня не бросила и не уехала на семестр за границу в одиннадцатом классе.

Старшие классы школы. Я морщусь, вспоминая об этом времени. Интересно, кто-нибудь еще ненавидит его так же сильно, как мы с Чарли? Только благодаря Чарли и сестрам я не сошла с ума в выпускном классе. Я не могла дождаться, когда наконец окончу школу и смогу путешествовать по миру.

Мне нужно поговорить с Чарли. Я смотрю на часы и осознаю, что в Барселоне сейчас уже ночь – неудивительно, что я так устала. Придется подождать до утра.

– Я пока не знаю, что буду делать. Я хотела потренироваться к Бостонскому марафону. И может, буду помогать родителям в новом ресторане, чтобы заработать немного денег.

– О, они будут очень рады. – Скайлар подходит к своему ерзающему малышу. – Ты можешь поработать официанткой в нашем нью-йоркском ресторане. Нам всегда нужны хорошие…

– К марафону?! – перебивает нас Бэйлор. – Ты, наверное, шутишь?

– Ты что, не следишь за страничкой Пайпер в «Фейсбуке»[2]? – спрашивает Скайлар. – Это практически единственный способ узнать, где она находится и чем занимается.

– Ох, ну вам же хорошо известно, что я ни разу в жизни даже не заходила в «Фейсбук». – Бэйлор сварливо приподнимает бровь.

– Ах да! – смеется Скайлар. – Я чуть не забыла про пресловутый саботаж «Фейсбука».

Она расстегивает блузку и устраивает Эрона у груди для кормления.

Глядя на то, как моя сестра беззаботно оголяет грудь, я закатываю глаза.

– Скайлар, ты что, серьезно? – спрашиваю я и отхожу, чтобы не наблюдать за этим процессом.

– Пайпер, подожди. – Бэйлор идет за мной на кухню. – Расскажи про марафон. Я знаю, что ты любишь бегать, но марафон? Ты не считаешь, что это немножко чересчур? Как бы то ни было, разве на такие мероприятия не надо регистрироваться сильно заранее? Он ведь уже в следующем месяце, да?

– Да. Двадцатого апреля, если говорить точнее.

Я достаю телефон и пролистываю галерею, пока не нахожу прошлогодние снимки. Потом показываю Бэйлор фотографии, которые сделала Чарли, когда я участвовала в марафонах в Берлине и Амстердаме.

– Я знаю, что регистрация уже закончилась, но организаторы всегда оставляют пару тысяч мест для благотворительных организаций и спонсоров. Я подумала, раз у Гэвина столько связей в кинобизнесе и все такое, может, он сможет ими воспользоваться, чтобы меня включили в список?

Бэйлор просматривает фотографии: на них я вся взмокла от пота и буквально ковыляю через финишную линию. Я тоже смотрю на фотографии из-за плеча Бэйлор, испытывая гордость за единственную вещь в своей жизни, которая придает ей смысл. Ясность. Цель.

Бэйлор возвращает мне телефон и заключает меня в крепкие объятия.

– Я так рада, что у тебя есть занятие, которое ты любишь! Я так за тебя волновалась, Пайпер. Я спрошу у Гэвина.

Раздается звонок в дверь. Джордан хныкает, привлекая внимание Бэйлор, а Скайлар все еще кормит Эрона, так что я иду открывать. Я смотрю в боковое окно и вижу молодого мужчину, наверное, моего возраста, с большим пакетом в руках. У него темные волосы – короткие и уложенные, – что явно противоречит множеству татуировок на руках и сережкам в ушах. Он сексуальный. По-европейски сексуальный. Кто он вообще такой и зачем пришел к моей сестре?

На секунду я замираю. В животе у меня все завязывается в большой узел, а голова начинает кружиться. О боже, они пытаются меня с ним свести, да? Я так и знала! Это была одна из причин, по которым я не хотела возвращаться! Я только не могу поверить, что они, черт возьми, сразу принялись за дело, не дав мне ни одного дня, чтобы хотя бы привыкнуть к разнице во времени.

– Это, наверное, Джерод из ресторана. – Бэйлор копается с детским стульчиком, пытаясь приладить его к обеденному столу. – Впусти его, Пайпс. Он принес нам ужин.

Я облегченно выдыхаю и впускаю парня в дом. И хотя он всего лишь привез нам еду, а вовсе не явился на свидание со мной, я не могу не думать, не было ли у моих сестер какого-нибудь скрытого мотива.

– Привет!

Джерод заходит внутрь, и комнату наполняет аромат вкуснейшей американской кухни, от которого я забываю обо всем на свете – кроме ужина, который принес этот парень.

О, как я скучала по американской еде! Думаю, по еде я скучала больше, чем по всему остальному. Я чувствую запах соуса для барбекю и надеюсь, что там жареная свинина, которой славится ресторан «У Митчелла». Есть всего несколько вещей, которых нельзя достать за границей, и хорошее барбекю – одна из них.

Джерод проходит мимо меня и удивленно оборачивается.

– Ух ты! – Он оглядывает меня сверху вниз. – Ты вполне могла бы сойти за Бэйлор, только чуть помоложе и с некоторой… э-э-э… эксцентричностью.

Я киваю на его многочисленные татуировки и сережки в ушах.

– Это я-то эксцентричная? – сухо спрашиваю его я.

Он смеется, ставит пакет на стол и достает из него несколько коробок с едой. Несмотря на всю усталость, у меня тут же просыпается аппетит, и я полностью готова приступить к пиршеству.

– Я слышал, ты какое-то время пробудешь здесь. Если захочешь, чтобы тебе показали город, то я тот, кто тебе нужен.

Я хватаю вилку и принимаюсь за еду, не дожидаясь остальных и не тревожась о том, какой свиньей я, должно быть, сейчас кажусь.

– Нет, ты не тот, кто мне нужен, – бормочу я, набив рот вкуснейшей свининой. – Я практически выросла здесь. Мне не нужны дешевые экскурсии.

Джерод выглядит слегка обескураженным. Я замечаю, что он вопросительно смотрит на моих сестер. Они пожимают плечами, потом Скайлар благодарит его за доставку:

– Джерод, ты просто душка! Я очень тебе признательна.

– Не стоит благодарности. – Он поворачивается, больше не глядя на меня. – Передай Гриффину привет и скажи, что мы с ним встретимся как-нибудь в зале.

Скайлар кивает, и они прощаются, а я уминаю ужин, как умирающая от голода крыса – заветный кусок сыра.

– Значит, поблизости есть спортзал? – спрашиваю я.

Раз уж мне придется жить у Скайлар, я, по крайней мере, смогу каждый день заниматься спортом. А если я буду еще и работать в ресторане, то буду проводить дома совсем мало времени. Я смотрю на Скайлар – теперь она кормит Эрона из второй чудовищно обнаженной груди.

Бэйлор кормит Джордан детским пюре с ложечки.

– Да, прямо на нашей улице. Лучший спортзал в Нью-Йорке. – Она поворачивается к Скайлар и подмигивает ей.

Я проглатываю кусочек свинины и слизываю с губ вкусный соус.

– Как ты думаешь, я смогу купить карту всего на пару месяцев, пока я здесь?

– Скорее всего, – отвечает Скайлар через плечо. – Учитывая, что Гриффин, Гэвин и Мейсон им владеют. Ну, большей его частью. Сорок процентов все еще принадлежат какой-то корпорации, но парни собираются их выкупить в ближайшие несколько лет.

Я хмурю брови, силясь ее понять:

– Они владеют спортклубом? Зачем кинопродюсеру и фотографу спортклуб?

– И футболисту, – добавляет Бэйлор.

– Футболисту? – Я беру в рот полную вилку нежнейшего картофельного пюре.

Скайлар качает головой:

– Ты совсем нас не слушаешь, когда мы подключаем тебя по Скайпу на девичники? Мы каждый раз так или иначе упоминаем Мейсона.

– Мейсон играет в футбол[3]? – Я наклоняю голову и внимательно смотрю на нее. – Ах да, кажется, вы что-то про это говорили.

Я равнодушно пожимаю плечами:

– Я стараюсь не слушать, когда вы начинаете страстно обсуждать парней.

Скайлар и Бэйлор переглядываются. Бэйлор громко вздыхает и возвращается к кормлению дочери.

– Он не просто играет в футбол, – говорит Скайлар, застегивая блузку. – Он играет за команду «Нью-Йорк Джайентс»[4].

Она встает, прижимает Эрона к плечу и идет на кухню, чтобы малыш срыгнул.

– Ну, не в каждом матче. Даже не в большинстве матчей, если на то пошло. Он их запасной квотербек. Вообще-то он должен был быть их основным квотербеком, но его обломал парень, который не ушел на пенсию. Джонни какой-то там – я даже не помню его фамилию. Я не очень слежу за футболом, но обязательно начну, когда Мейсон…

– Скайлар, – прерываю ее я, – в чем цель всей этой бессвязной тирады?

– Ну… я просто подумала, что тебе может быть интересно, кто твой шафер.

– Ты хочешь сказать, кто ваш шафер, Скайлар.

Я встаю из-за стола, даже не закончив ужин. Тут слишком много младенцев, и они производят слишком много мерзких звуков, чтобы продолжать есть.

– Как бы то ни было, мне все равно, кто он такой. А теперь, когда я знаю, что он известный футболист, мне еще меньше хочется иметь с ним дело. Впрочем, это объясняет его крутую машину. Наверняка он ее купил, чтобы производить впечатление на дамочек. Вот мудак! Так что даже не пытайтесь меня с ним свести – и с кем бы то ни было, раз уж на то пошло.

Сестры снова переглядываются.

– Свести тебя с Мейсоном? – смеется Бэйлор. – Не волнуйся. Этого не случится, даже если бы ты захотела. Этот парень никем не интересуется уже несколько лет.

– Ну естественно, – говорю я. – У него же есть девушка.

Скайлар поперхнулась напитком.

– Девушка? У Мейсона? Нет, нету. У него никого не было после Кэссиди. Но это было два года назад, и все мы знаем, чем все закончилось.

– Но пока он меня вез, он сказал, что влюблен. – Я в недоумении чешу затылок. – Кажется, он сказал буквально следующее: «Я и представить себе не мог, что когда-нибудь полюблю кого-то так, как люблю ее».

Бэйлор улыбается:

– А-а-а, ты имеешь в виду Хейли.

Я пожимаю плечами:

– Он не сказал, как ее зовут.

Скайлар смеется:

– Он не сказал, что Хейли – его дочь, а не девушка? Как это типично для Мейсона!

– Его кто? – Я перевожу взгляд с одной сестры на другую. – А он не слишком молод, чтобы иметь дочь?

Я морщусь сразу же, как только слова слетают с моих губ.

Бэйлор приподнимает брови:

– Я была моложе, чем он, Пайпс. Мейсону двадцать два. Он уже достаточно взрослый, чтобы иметь детей.

– Детей? – ахаю я. – То есть у него не один ребенок?

– Нет, только Хейли. – Скайлар кладет Эрона в колыбельку. – Ей примерно полтора года, да, Бэйлор?

Бэйлор кивает:

– Боже, эта девочка – само очарование. Слава богу, что она унаследовала внешность от папы, а не от своей стервы-мамаши.

К счастью, я не успеваю больше ничего услышать про очаровательную маленькую девочку, потому что входная дверь открывается, и в дом заходит группка мужчин. И один очень милый девятилетний мальчик.

– Тетя Пайпер! – Мэддокс подбегает ко мне и прыгает ко мне в объятия.

– Бешеный Макс! – Я крепко обнимаю его и кружу по комнате. С Мэддоксом у меня связаны прекрасные воспоминания. Бэйлор родила его, когда ей было девятнадцать. Она вернулась домой, чтобы работать в ресторане «У Митчелла» и закончить образование, так что ей постоянно требовалась моя помощь. Мне тогда было всего четырнадцать, но я была его основной няней. Пока не уехала. Но тех нескольких лет оказалось достаточно, чтобы между нами сформировалась крепкая связь. Мэддокс – единственный ребенок, которого я по-настоящему люблю. То есть да, мне, конечно, нравятся другие дети. Но между нами никогда не будет такой связи, как между мной и Мэддоксом.

Мы с Мэддоксом обмениваемся новостями, а остальные снимают куртки и подходят за едой. Неудивительно, что они заказали так много.

Гэвин крепко меня обнимает. Мы встречались всего однажды – на их с Бэйлор свадьбе, – но он муж моей сестры, поэтому я позволяю ему так себя обнимать. Потом Скайлар знакомит меня с Гриффином, который горячо благодарит меня за то, что я вернулась, чтобы помочь им организовать столь важное для них событие.

Мейсон приподнимает подбородок в знак привествия. Никаких объятий. Никакого пожатия его необычайно большой руки. Даже ни слова приветствия. Да уж, он и правда мудак. Ну что ж, оно и к лучшему. Я тоже не хочу с ним общаться. Ни о чем, что выходит за рамки обязанностей, возложенных на нас Скайлар и Гриффином.

Бэйлор кладет Джордан на игровой коврик, и девочка начинает играть с игрушками, подвешенными на уровне ее глаз.

– Гэвин, Пайпер хочет поучаствовать в Бостонском марафоне. У тебя есть какие-нибудь связи в студии, чтобы помочь ей зарегистрироваться?

Гэвин размышляет над вопросом Бэйлор, потом качает головой.

– Я поспрашиваю, но вряд ли. Мы много работали с Нью-Йоркским марафоном. – Он поворачивается ко мне: – Жалко, что ты его пропустила – он был в прошлом месяце, – туда я бы точно смог тебя записать.

Гэвин указывает вилкой на Мейсона.

– Может, ты, Мейсон? «Джайентс» не могут ее зарегистрировать?

Мейсон бросает на Гэвина убийственный взгляд. Из его глаз летят копья, словно Гэвин попросил его отрезать свою бросающую руку. Потом Мейсон поворачивается ко мне. Внимательно разглядывает мои двухцветные волосы. Останавливает взгляд на пирсинге в носу.

– Хочешь сказать, что ты спортсменка?

От такого невежливого вопроса у меня отвисает челюсть.

– Я не спортсменка, а бегунья. – Я ненадолго прикрываю глаза, осознавая поэтическую точность этого утверждения.

Мейсон качает головой:

– Ты не спортсменка. У спортсменов не бывает пирсинга в носу, неоновых ногтей и волос непонятного цвета. И у тебя слишком короткие ноги – вряд ли у тебя хорошее квалификационное время. Ты же знаешь, что для участия в марафоне нужно хорошее квалификационное время, да?

Я удерживаюсь от того, чтобы его обматерить, – по той причине, что на кухне сидит мой впечатлительный девятилетний племянник. Вместо этого я спокойно наливаю себе еще глоток шампанского и залпом его выпиваю.

– К тому же спортсмены не пьют, как матросы в отпуске, – добавляет он.

Ну все! Я подхожу к Мэддоксу сзади и закрываю ему уши ладонями.

– Ты ни черта обо мне не знаешь, Мейсон. Как ты смеешь предполагать, что, раз я немного отличаюсь от других, у меня не может быть ничего общего с таким человеком, как ты? А ты, как мне теперь известно, самовлюбленный, жаждущий славы кобель с крошечным членом и крышесносной машиной для привлечения всего, у чего имеется вагина. Так вот слушай сюда, Дикс, и слушай меня внимательно. Я зарегистрирована в АММ. Впрочем, твоему мозгу размером с горошинку, наверное, неизвестно, что это Ассоциация международных марафонов. Уверяю тебя, что у меня более чем достаточно сертифицированных квалификационных времен, чтобы участвовать в Бостонском марафоне. Я даже уверена, что эта маленькая девушка с короткими ногами и пирсингом в носу легко побьет марафонское время такого крупного эгоистичного парня с мозолистыми руками, как ты.

Я убираю ладони от ушей Мэддокса, целую его в макушку и отхожу. И тут я замечаю, что все в комнате молчат, а все взгляды прикованы ко мне и Мейсону.

Мейсон подходит к Мэддоксу, взъерошивает ему волосы и закрывает его уши ладонями точно так же, как только что сделала я.

– Я готовился к марафону все межсезонье. И да, я могу тебя зарегистрировать. Так что, Пайпер Митчелл, игра, черт возьми, начинается!

Он подходит к холодильнику и достает себе пиво. Его выцветшие тесные джинсы подчеркивают узкую талию и мускулистые бедра. Он залпом выпивает полбутылки, а остальные в изумлении молча на него смотрят.

– Я даже позволю тебе заниматься со своим тренером в спортзале, – добавляет он. – Она тебе понравится. У нее тоже странные волосы и пирсинг.

Он берет под мышку неначатую коробку с едой. Потом допивает пиво, выбрасывает пустую бутылку и идет к двери.

– А теперь прошу прощения, но мне нужно забрать Хейли. В эти выходные она у меня.

Он берется за ручку двери и оборачивается ко мне:

– Можешь начать в понедельник. Когда придешь в себя после смены часовых поясов. Но – ради всего святого! – прекрати пить.

После того как Мейсон уходит, я еще долго смотрю на закрытую дверь. Потом поворачиваюсь к сестрам, которые смотрят на меня, открыв рты.

– Ну вы только подумайте! Это мне надо перестать пить?! Он только что выдул целую бутылку пива. И как вы только его терпите?

Я подхожу и наливаю себе еще бокал шампанского – просто из вредности, хотя прекрасно знаю, что утром у меня будет тяжелое похмелье.

Я опираюсь на стойку и делаю глоток шипучей жидкости. Потом замечаю, что в комнате по-прежнему так тихо, что слышно, как муха пролетит.

– Он тебе нравится! – Скайлар улыбается до ушей и чуть не подпрыгивает на кресле. – О боже, Пайпер, тебе нравится мальчик! Ты не лесбиянка.

После ее слов шампанское струей выливается у меня изо рта.

– Лесбиянка… Вы думали, что я лесбиянка? – Я перевожу взгляд со Скайлар на Бэйлор и оцениваю их реакцию.

– Ну, ты никогда даже не упоминала никаких парней. Казалось, ты всегда испытываешь такую… неприязнь к мужчинам, – объясняет Бэйлор. – И к тому же Чарли…

– Она моя лучшая подруга, – заявляю я. – А не моя девушка. Чарли, моя гетеросексуальная подруга, которая сейчас спит с каким-то парнем, которого подцепила в прошлом году в ожидании моего возвращения. Что является еще одной причиной, по которой я не могу оставаться здесь дольше, чем нужно. И… нравится Мейсон? Этот придурок? Вы что, издеваетесь? Я к нему и на пушечный выстрел не подойду. Он наверняка такой же, как все остальные чванливые спортсмены, которые считают, что осчастливили все человечество одним своим существованием. Нет, меня в нем интересует только то, что он может зарегистрировать меня на Бостонский марафон.

Мои сестры обмениваются еще одним взглядом. И когда это они успели так поднатореть в невербальном общении друг с другом?

– Фиг с ним, – дуюсь я.

Потом беру свой тяжелый чемодан и направляюсь к лестнице:

– Я иду спать. У меня нет сил.

Гриффин подскакивает и забирает чемодан у меня из рук:

– Я провожу тебя в твою комнату.

И только потому, что я валюсь с ног из-за разницы во времени, алкоголя и разочарования, я принимаю помощь от мужчины.

Глава 4. Мейсон

Гэвин и Гриффин бегут и догоняют меня на легкоатлетическом манеже, окружив с обеих сторон.

– Готовишься к Бостонскому марафону, значит? – спрашивает меня Гэвин. – И с каких это пор?

– Готов поспорить, что он начал примерно через две секунды после того, как Пайпер сказала, что сможет его опередить, – говорит Гриффин.

Они смеются и обгоняют меня, ведь им не нужно удерживать медленный темп в отличие от меня. С тех пор как я раскрыл вчера свой болтливый рот, я вот уже в десятый раз качаю головой, изумляясь собственной глупости. Я никогда не был слишком склонен к соперничеству. Это может показаться странным, учитывая мою профессию. И может быть, объясняет, почему я решил остаться в команде «Нью-Йорк Джайентс» после того, как Хенли передумал уходить на пенсию, а не вошел в стартовый состав в каком-нибудь другом клубе. Но по какой-то причине эта девушка – эта женщина – действует мне на нервы, и я просто не мог не принять брошенный ею вызов.

Вчера ночью я плохо спал. Я думал о том, не дал ли я ложных обещаний. Я даже не знал наверняка, смогу ли сам попасть в этот забег, не то что включить в него Пайпер. Но сегодня утром, когда координатор по благотворительной деятельности «Джайентс» перезвонил мне и сказал, что все в порядке, я выдохнул от облегчения. Или от раздражения из-за того, что Пайпер снова вывела меня из равновесия. Как-никак, мне пришлось выложить за каждого из нас по пятизначной сумме.

Один день. Я знаком с Пайпер Митчелл всего один день, но уже не могу выбросить ее из головы. Она совершенно не похожа на женщин, которые привлекали меня раньше. Не похожа на мать Хейли. Не похожа на толпы фанаток, вешающихся на меня, как только они узнают, что я профессиональный футболист.

– Кстати, о Пайпер, – говорит Гэвин, когда они снова догоняют меня на полукилометровом треке.

Я сурово смотрю на него:

– Это ты заговорил про Пайпер, а не я.

Я замедляюсь в надежде, что они просто меня обгонят.

Но парни разворачиваются и бегут спиной вперед.

– Интересуешься, Дикс? – спрашивает Гриффин.

Я прикидываюсь дурачком:

– Интересуюсь чем?

– Интересуешься Пайпер, тупица!

Ну конечно, интересуюсь! А кто бы не заинтересовался? Ну не считая парней, которым не нравятся нахальные, упрямые женщины, приводящие их в бешенство. Блин, и о чем я только думаю?

– Ну конечно, нет! – Я смотрю на часы, схожу с трека и иду за полотенцем. – Без обид, потому что вы любите ее сестер и все такое, но Пайпер – просто первоклассная стерва.

Мы все берем из стопки по полотенцу и вытираем с лица пот. Гэвин хмурится.

– Тогда зачем ты принял ее вызов? И почему сразу марафон? Я хочу сказать, что это довольно серьезная затея, Мейсон.

– Мне нужно сделать над собой усилие. Чем сильнее я буду, тем больше у меня шансов войти в стартовый состав.

– Когда у тебя начинаются межсезонные тренировки? – спрашивает Гриффин.

– Двадцать второго апреля, – отвечаю я. И жду.

– Через два дня после марафона? – Гэвин, смеясь, качает головой: – Чувак, тебе что, жить надоело?

– Все норм, – заверяю их я. – В первые две недели у нас только силовая подготовка и восстановление. Мы не сразу приступаем к сложным нагрузкам.

Гэвин шлепает меня полотенцем.

– Да, после марафона восстановление тебе точно понадобится.

– А тебе точно не помешает, что у нас свадьба пятнадцатого мая? – спрашивает Гриффин. – Это же как раз в разгар тренировок.

– Все нормально, Грифф. Я уже уточнил у координатора. Выходные у нас свободны до самой предсезонки, и мне надо посетить всего десять обязательных дней мини-лагеря. Но я собираюсь тренироваться столько, сколько смогу. Даже поеду в лагерь для новичков. Мне нужно доказать всем, что я то, что надо. Иногда начать с нуля бывает полезно.

– Мы уверены, что ты – то, что надо, Дикс. – Гриффин бросает грязное полотенце в корзину. – Джонни Хенли здорово тебя подставил. Но могу тебе сказать, приятель, что ты принял это с достоинством – а это дорогого стоит. Однажды ты войдешь в стартовый состав. Мы все в тебя верим.

Вера. Каждый раз, когда я слышу это слово, я вспоминаю Эрин – первую жену Гриффина. Она всегда говорила о вере, судьбе и семье и о том, что нужно довериться им. Боже, как я по ней скучаю!

Мысли об Эрин напоминают мне о том, что я обещал отвести Скайлар сделать татуировку. Она хочет удивить Гриффина, сделав себе такую же татуировку, какая была у Эрин. Если посмотреть со стороны, то их ситуация может показаться ужасно запутанной. Но я, наоборот, считаю, что Скайлар и Гриффин – чертовы герои. Не многие способны на то, что им удалось сделать – взять хреновую ситуацию и превратить ее в нечто прекрасное.

– Ты придешь завтра на обед? – кричит Гриффин из соседней душевой кабинки.

Обед. Обожаю воскресный обед с митчелловской тусовкой, особенно когда Хейли со мной. Они в ней души не чают, а Хейли любит играть с Мэддоксом и малышами. Но если я пойду, то опять встречусь с младшей из сестер Митчелл. Не думаю, что это разумно после вчерашнего. Я не хочу испортить всем обед и думаю, что несколько дней без Пайпер пойдут мне на пользу. Мне не стоит осложнять свою жизнь ничем, что отвлекло бы меня от моей основной цели: войти в стартовый состав. Хейли и футбол – это все, чем я способен сейчас заниматься. Все, чем я хочу сейчас заниматься.

После душа мы договариваемся встретиться завтра в баре, и я направляюсь в детскую комнату, чтобы забрать свою дочь.

Я заглядываю через большое панорамное окно и вижу, что Хейли играет с другими детьми. Я наблюдаю за ней сквозь стекло. До сих пор каждый раз, когда я ее вижу, у меня перехватывает дыхание. Ее ангельское личико обрамляют платиновые волосы. Я пытался завязать их в хвостик, но в этом деле я еще далек от совершенства, и хвостик опять распался, а длинные волосы Хейли спутались. Я знаю, что меня неизбежно ждут слезы, когда я буду их расчесывать вечером. Но сначала я отведу Хейли в парк. Она обожает лошадок. А я готов на все, чтобы увидеть ее обворожительную улыбку.

Когда Хейли меня замечает, ее лицо озаряется.

– Папа! – взвизгивает она и ковыляет ко мне, а я весь таю при звуке ее высокого мелодичного голосочка.

Я подхватываю ее на руки, покрываю ее лицо поцелуями, потом благодарю воспитателей и направляюсь к машине. К моей – как она ее назвала? – крышесносной машине для привлечения всего, у чего имеется вагина? Да, это спортивная машина. Да, она крутая. Но что, как ни странно, не заметила Пайпер, пока я вез ее домой, – так это детское кресло Хейли на заднем сиденье. Это было моим единственным требованием при покупке машины. Мне нужна была отличная спортивная машина с детским креслом. Если бы я знал, что женщины будут пускать слюнки уже при одном взгляде на нее, я бы, пожалуй, изменил свой выбор и купил минивэн. Если моя машина притягивает женщин, то минивэн их отпугивает.

По дороге в парк я ненадолго задумываюсь, не заменить ли единственный предмет роскоши, которым я владею. Но в итоге убеждаю себя, что это не моя проблема. Это проблема тех женщин, которые бесстыдно вешаются на любого профессионального спортсмена в надежде получить свои пятнадцать минут славы.

Один раз я уже совершил такую ошибку. Больше я ее не повторю. И хотя в результате я получил лучшее, что у меня когда-либо было, – Хейли, – я не собираюсь рисковать. Поэтому с тех самых пор, когда Кэссиди объявилась на седьмом месяце беременности и потребовала предложения руки и сердца, у меня никого не было. Прошло уже почти два года с тех пор, как у меня в последний раз был секс. Моя левая рука стала моим лучшим другом и единственным источником удовлетворения. Забавно, что я сознательно решил использовать левую – недоминирующую – руку, чтобы укреплять ее в процессе.

После катания на пони Хейли начинает капризничать – а это верный знак того, что она проголодалась. Ресторан «У Митчелла» совсем недалеко отсюда, поэтому я прохожу пять кварталов с дочкой на плечах.

Я захожу в дверь, и меня обдает приятным потоком теплого воздуха. Но тут я чуть не натыкаюсь на единственного человека, которого здесь быть не должно. Я неодобрительно смотрю на нее.

– Так вот как ты проводишь свой декретный отпуск, Скайлар? Ты же знаешь, что декрет означает, что тебе не надо появляться на работе, верно?

Скайлар смущенно смотрит на меня.

– Я ничего не могла с собой поделать. Не хочу, чтобы ресторан развалился ко всем чертям, пока меня нет. Я забежала всего на несколько минут, чтобы убедиться, что в мое отсутствие тут все хорошо.

Я тяну ее за собой к стойке администратора.

– Столик на троих, пожалуйста, – говорю я, глядя на Скайлар, а не на девушку за стойкой.

Скайлар с тоской оглядывается на кухню, потом вздыхает:

– Ладно, уговорил. Но только потому, что я хочу пообщаться вот с этой прекрасной девочкой. Как поживаешь, Хейли?

– На уч-ки!

Она протягивает к Скайлар ручки, и та с готовностью ее подхватывает.

Скайлар выбрала столик поближе к кухне – по всей вероятности, чтобы услышать, если вдруг возникнет какая-то проблема, требующая ее вмешательства.

– А где Эрон? Вы его пока с собой не берете?

Скайлар качает головой:

– Нет, мы его везде берем, но Гриффин никому не разрешает его трогать. Он очень бдительный в этом плане. Таскает с собой огромный флакон с антисептиком, и мы дезинфицируем руки каждый раз после того, как дотронемся до дверной ручки или нажмем на кнопку лифта. Выглядит это весьма комично, а порой – не побоюсь этого слова – ужасно раздражает. Но я с этим мирюсь, потому что знаю, что он пытается уберечь Эрона от болезней. В окружении Гриффина было столько болезней, что хватит на целую жизнь.

Я энергично киваю в знак согласия:

– Знаешь, это может быть просто потому, что он только недавно стал отцом. Поначалу я так же переживал за Хейли. Особенно потому, что не очень часто ее видел. Не волнуйся, Гриффин скоро изменится. – Я пью воду, которую принес официант. – Так что, с Эроном сидит Пайпер?

Скайлар поперхнулась водой и закашлялась:

– О боже, нет! Эта девушка не сидела ни с одним ребенком со старших классов школы. Думаю, Бэйлор слишком ее перегрузила или что-то в этом роде. Несколько лет Пайпер практически растила Мэддокса, а потом ей стукнуло семнадцать, и в ее жизни появились более важные вещи. Например, Чарли и планирование их путешествия после окончания школы.

К счастью, к нам подходит официант, чтобы принять заказ, так что мы можем больше не говорить о Пайпер. И зачем я вообще о ней заговорил?

– Джерод, ты же помнишь Мейсона, да? Он будет шафером у меня на свадьбе.

Джерод протягивает мне руку, и я ее пожимаю.

– Ах да! Мейсон Лоуренс, я все про тебя знаю. Я большой фанат «Джайентс». Удачи в этом году, приятель! Надеюсь, ты будешь играть чаще, чем в прошлом сезоне.

На Джероде рубашка с длинными рукавами, из-под которых выглядывают татуировки. В ушах у него серьги. Он, должно быть, чертовски хороший официант, потому что «У Митчелла» обычно более респектабельный персонал. Я замечаю его короткие уложенные волосы – может, ему пришлось сменить прическу, чтобы получить здесь работу?

– Спасибо, я тоже на это надеюсь.

Я делаю заказ и прошу принести обжаренное куриное филе и яблочные дольки для Хейли.

– Хочешь шоколадное молоко, солнышко?

Хейли хлопает в ладоши и пищит:

– Шоко!

Джерод принимает наш заказ, но ненадолго задерживается, прежде чем уйти. С полсекунды он внимательно смотрит на меня, потом обращается к Скайлар:

– Так сколько твоя сестра тут пробудет?

Прежде чем ответить, Скайлар бросает быстрый взгляд на меня. Мое лицо остается непроницаемым.

– До свадьбы, то есть до пятнадцатого мая, – отвечает она.

– Понятно. – Джерод нервно переминается с ноги на ногу. – М-м-м… как ты думаешь, она согласится куда-нибудь со мной сходить? Может, ты могла бы замолвить за меня словечко?

Скайлар изо всех сил старается сдержать ухмылку:

– Конечно, Джерод. Пайпер редко ходит на свидания, но я обязательно расскажу ей, какой ты милый парень.

– Милый? – переспрашивает он так, словно это оскорбление. – Может, лучше скажешь ей, что я ваш лучший официант и что меня, вероятно, скоро повысят до помощника управляющего? И скажи ей, что я могу достать VIP-билеты на концерты отпадных новых групп, потому что мой дядя их устраивает.

– Помощник управляющего? Ты серьезно? – переспрашивает Скайлар, ее внимание приковано к пареньку, которому на вид вряд ли больше двадцати лет. – Я рада, что ты такой целеустремленный, Джерод. И обязательно передам все это Пайпер.

– Спасибо. Пойду отдам ваш заказ. Не забудь, ладно?

– Не забуду, Джерод. А теперь беги к третьему столику – клиент, кажется, чем-то раздражен.

Джерод мчится туда, а я качаю головой ему вслед.

– Пайпер провела здесь всего один день, а у нее уже появился ухажер. Что в вас есть такое, сестры Митчелл?

– Вообще-то, целых два ухажера, – поправляет меня Скайлар.

– Два? Правда? – Я вопросительно и, возможно, озабоченно приподнимаю брови.

– Ой, да ладно, Мейсон! – Скайлар полностью входит в роль матери, достает из сумки, которую я принес, фартучек и застегивает его у Хейли на шее. – Не прикидывайся дурачком. Я видела, как вы вчера общались.

– Как мы общались… э-э-э… ты имеешь в виду ссору, которую затеяла твоя сестра?

– Именно! – Скайлар улыбается так, что все ее лицо озаряется, и я не могу не заметить, что у нее такие же зеленые глаза, как у Пайпер. – И вызов, который ты ей бросил. И про огонь между вами. – Она обмахивает себя рукой так, словно ей стало жарко.

– Огонь? – переспрашиваю я с сомнением – и с чуточкой отрицания. – Ты с ума сошла! И кстати, это она бросила мне перчатку! А я просто ее поднял. Я действую из чисто эгоистических соображений, потому что это хорошая силовая тренировка, которая поможет мне подготовиться к сезону.

– Ага, конечно!

Джерод ставит перед Хейли шоколадное молоко, и Скайлар помогает ей справиться с соломинкой.

– Я просто не могу поверить, насколько она изменилась.

– Кто? Хейли?

– Нет, Пайпер. Я имею в виду пирсинг в носу и то, как она покрасила волосы. Раньше она такой не была. Мы были как три мушкетера – она, Бэйлор и я. То есть четыре мушкетера, если считать Чарли, которая всегда была с нами. И даже хотя Пайпер на пять лет младше Бэйлор и на три года младше меня, мы всегда очень хорошо ладили. Мы были неразлучны. Я никак не могу понять, что с ней случилось.

– С ней случилась Европа. И Азия. И Африка, – отвечаю я. – Люди там другие. Прошлым летом у нас были товарищеские матчи за границей. Это совершенно другой мир, Скайлар. Думаю, чем эксцентричнее ты выглядишь, тем лучше в него вписываешься.

Нам приносят куриное филе для Хейли, и я режу его на маленькие кусочки.

– Дайте Пайпер возможность акклиматизироваться. Она так долго отсутствовала.

– Да, пожалуй, – соглашается Скайлар, ковыряя свой салат. – Просто не будь к ней слишком строг, Мейсон. С ней что-то не так. С ней уже давно что-то не так. Я знаю, что она кажется эгоистичной стервой, но на самом деле она не такая. Думаю, она просто напускает на себя такой вид. Так что если она тебя хоть капельку интересует, не сдавайся. Думаю, ты можешь оказаться именно тем, кто ей нужен.

– Я? – Я указываю на проходящего мимо официанта: – А может, он? Кажется, он больше в ее вкусе.

Пайпер качает головой:

– Не пойми меня неправильно. Я люблю Джерода. И он прав – он действительно наш лучший официант. Но Джерод неподходящий парень для Пайпер. Ей нужен кто-то сильный. Кто-то понимающий. Кто-то, кто сможет не обращать внимания на ее суровый вид и сломать выстроенные ею стены.

– Скайлар, мне нельзя отвлекаться. Я решаю проблемы с Кэссиди, занимаюсь с Хейли каждые вторые выходные и играю в футбол – это все, с чем я могу сейчас справиться. Не думаю, что могу взяться за еще один проект, да еще и такой сложный, как твоя сестра.

– Проект? – Скайлар злобно смотрит на меня. – А разве ты не это сделал, когда согласился готовиться с моей сестренкой к марафону?

– Кто сказал, что я буду готовиться с ней? Я сказал, что разрешу ей заниматься со своим тренером. И вообще, мне кажется, она меня ненавидит.

Скайлар смеется.

– Что в этом смешного? – спрашиваю я.

– Так, ничего. Просто я подумала ровно то же самое, когда мы с Гриффином познакомились.

Глава 5. Пайпер

В воздухе все еще ощущается зимняя прохлада, когда я прохожу десять кварталов до спортзала. Я иду быстро, стараясь выбросить из головы сон, который приснился мне вчера ночью. Сон, который снится мне уже вторую ночь подряд. Я думала, что кошмары исчезли. Они уже давно мне не снились. Может, они вернулись, потому что я вернулась домой. Сны каждый раз разные. Лица в них никогда не повторяются.

Я плотнее запахиваю на себе куртку, еще больше ускоряю шаг и вспоминаю о вчерашнем обеде в ресторане «У Митчелла» на Лонг-Айленде – самом новом ресторане моих родителей. Было интересно наблюдать за тем, как все изменились за последние годы, пока меня здесь не было. Все движутся вперед. Делают что-то со своей жизнью. Продолжают жить. А я все время бегу по кругу, как заезженная пластинка.

Я заметила некоторые детали, которые ускользнули от меня в прошом году, когда я прилетала на свадьбу Бэйлор – в тот раз я провела здесь всего одни выходные, и они пролетели как ураган. Например, я заметила, что мама постарела и выглядит уставшей, вокруг глаз и рта проявились тонкие морщинки, которых не было у нее раньше. Да, маме скоро будет пятьдесят, но она всегда так молодо выглядела. Все-таки четыре года – это большой срок.

Отец принял Гэвина и Гриффина, как свою плоть и кровь. Как сыновей, которых у него никогда не было. Может, он хотел, чтобы я родилась мальчиком? Третий ребенок – его последний шанс на сына? На кого-то, кто унаследует его имя и его империю? С тех пор как я уехала в одиннадцатом классе, отец мало со мной разговаривает. Я для него разочарование. Неудача. Я думаю о том, насколько иной была бы наша жизнь, если бы я просто родилась мальчиком. Отца, кажется, куда больше волновало то, что на обед не пришел Мейсон, чем то, что его младшая дочь туда пришла.

Интересно, почему Мейсон не явился? Потому что знал, что я там буду? Он меня явно недолюбливает. Как бы то ни было, мне на него совершенно наплевать. Пусть даже единственное, что меня в нем не устраивает, – это то, что у него есть член.

У меня вибрирует телефон, я улыбаюсь и отвечаю на звонок.

– Ты себе даже не представляешь, как я хотела услышать твой голос! – говорю я.

– Ну и как у тебя проходит третий день? – спрашивает Чарли. – Пожалуйста, скажи мне, что ты сегодня встретишься со своим прекрасным накачанным футболистом.

– Заткнись! – Я закатываю глаза. Не надо было даже упоминать вчера его имя. – Нет, с ним я, к счастью, не встречусь, зато встречусь с его тренером. Я иду в зал прямо сейчас.

– А его тренер такой же прекрасный? – спрашивает Чарли.

– Не знаю, ее я еще не видела.

– О-о-о, можете устроить секс втроем, – хихикает она. – Нет, ну в самом деле, парень очень сексуальный – как суперспортивный герой-любовник. Я его загуглила. И, Пайпс, я знаю, что ты ни с кем никогда не встречаешься и все такое, но если ты планировала когда-нибудь начать, то сейчас самое подходящее время.

Я раздраженно выдыхаю в трубку. Я не прекращаю разговор только потому, что знаю, что Чарли шутит. Еще она знает, насколько далеко может зайти, прежде чем я взорвусь.

– Ладно, ладно, – говорит она. – Хватит о чертовски сексуальном квотербеке. Расскажи про всю остальную фигню, которую делала после нашего вчерашнего разговора.

Я рассказываю про семейный обед, опуская подробности того, как выглядит мама. Это расстроило бы Чарли. Моя мама была для нее практически второй матерью. Да что там, она практически была для нее единственной матерью! Настоящая мать Чарли слишком глубоко залезла в бутылку, чтобы обращать хоть какое-то внимание на свою единственную дочь. Она была вышедшей в тираж манекенщицей, оставшейся не у дел. Стареющей актрисой, которой теперь доставались эпизодические роли чьей-нибудь сорокалетней матери. Тем не менее ей все равно приходилось держать марку. Ее часто приглашали на благотворительные мероприятия и на премьеры с красной ковровой дорожкой, поэтому она должна была выглядеть безупречно.

В отличие от ее дочери. Ее прекрасной дочери, которая, по словам ее матери, украла ее красоту с той самой минуты, как ею забеременела.

Никого не волновало, как выглядит ее дочь. Это ведь не она находилась в свете софитов. Никто бы не заметил синяки у нее на лице и ожоги на руках. Чарли хорошо умела их скрывать. Настолько хорошо, что даже моя мама – которая очень сблизилась с Чарли – ничего о них не знала, пока Чарли все ей не рассказала в выпускном классе, незадолго до того, как мы собрали чемоданы и уехали. Но к тому времени Чарли было уже восемнадцать, и она практически жила в нашем доме. Она умоляла мою маму ничего не предпринимать по этому поводу.

Может, поэтому моя мама выглядит такой постаревшей? Потому что ей пришлось хранить слишком много секретов?

Мы заканчиваем разговор, и я захожу во внушительный четырехэтажный спортзал. Ого! Черт! Он выглядит как шикарный отель, только люди здесь не в классических костюмах, а в спортивной одежде. Они им владеют? Гэвин, Гриффин и Мейсон владеют этим заведением? Я оглядываю просторное помещение – его можно рассмотреть почти целиком, от одного конца до другого, потому что перегородки между залами стеклянные. Я уверена, что мне здесь понравится. Я замечаю десятки беговых дорожек, на которых смогу забыть обо всем на свете. Силовые тренажеры, которые манят меня, предлагая проверить себя на прочность. Боксерские ринги, на которых я оставлю часть своей агрессии.

Я подхожу к стойке администратора и роняю спортивную сумку на пол.

– М-м-м… у меня назначена встреча с тренером.

Я копаюсь в телефоне в поисках эсэмэс от Мейсона. Он, должно быть, неправильно написал ее имя.

– Э-э-э… Трик?

– Трик – это я, – за моей спиной раздается мягкий мужской голос.

Я оборачиваюсь и с удивлением обнаруживаю, что этот голос принадлежит женщине. Она протягивает мне руку:

– Мейсон тебя прислал. Ты Пайпер, верно? Я его обожаю. И твоих зятьев. Ну, Гриффин пока еще официально им не стал, но ждать осталось уже недолго. Уже предвкушаешь их свадьбу?

Пока она треплется обо всем и ни о чем, я разглядываю ее внешность. Как Мейсон и сказал, у Трик есть пирсинги: один на губе и один в брови. У нее короткие фиолетовые волосы в тон одежде – облегающему спортивному топу, сглаживающему ее едва заметную грудь, и легинсы длиной в три четверти, подчеркивающие ее мальчишескую фигуру. Она миниатюрная, но очень натренированная. Четко очерченные бицепсы ведут к толстым линиям вен на предплечьях. Я сразу же понимаю, что она мне понравится.

– …и поэтому я остановилась на имени Трик, ну ты понимаешь, потому что оно гендерно нейтральное и все такое.

Я осознаю, что пока разглядывала эту причудливую, но в то же время потрясающую девушку, я прослушала почти все, что она говорила.

– М-м-м, извини. – Я наконец пожимаю ее протянутую руку, надеясь, что она не решит, что я невежливая тупица. – Да, я Пайпер. Мейсон сказал, что я могу с тобой заниматься, пока я тут?

Она смеется и оглядывает меня с головы до ног:

– Видно, ты его очаровала.

– Очаровала? – Я скрещиваю руки на груди – мне слегка некомфортно от того, как она меня разглядывает.

– Ага. – Трик наклоняется, берет мою сумку и делает мне знак следовать за ней. – Мейсон не делится мной с кем попало, знаешь ли. Должно быть, ты ему нравишься.

Она снова оборачивается и смотрит на меня, качая головой так, как будто она чем-то озадачена.

– Нравлюсь? Нет. Скорее всего, он просто меня пожалел, потому что я сказала, что побью его время в Бостонском марафоне. До сих пор не могу поверить, что я это сказала! И о чем я только думала? Мейсон – профессиональный спортсмен, а я всего лишь бегаю – ну и еще иногда занимаюсь боксом.

Трик внезапно останавливается, и я чуть не налетаю на нее.

– Погоди-ка. Попридержи коней, – произносит она и сгибается пополам от смеха. Наконец она выпрямляется и вытирает слезы. – Ты хочешь сказать, что Мейсон Лоуренс будет участвовать в Бостонском марафоне? Вместе с тобой?

Не понимаю, почему ей это кажется таким смешным.

– Ну, не вместе со мной, – говорю я. – Но именно Мейсон меня на него зарегистрировал. Он сказал, что уже давно готовится, в рамках своих тренировок перед футбольным сезоном.

Лицо Трик расплывается в широкой улыбке. Наверное, с пирсингом это ужасно неудобно. Кажется, что кольцо так сильно натянуло ей губу, что кожа сейчас порвется.

– Да неужели?

Трик идет дальше, и я следую за ней. Ее плечи двигаются вверх и вниз так, словно она смеется, но на этот раз она не издает ни звука.

Мы приходим в раздевалку, где она выделяет мне шкафчик, и я кладу туда свою сумку.

– Я так понимаю, ты раньше бегала? Какое у тебя время?

Кажется, мои квалификационные времена ее немного впечатляют.

– А где ты тренировалась? – спрашивает она.

– Нигде. Я просто люблю бегать.

Она мягко дотрагивается до меня рукой:

– Ты хочешь мне сказать, что никогда специально не тренировалась? Ты добилась такого времени тем, что «просто бегала»?

Я пожимаю плечами:

– Ну и еще я люблю бокс.

– Бокс, – повторяет Трик таким тоном, словно я только что сказала ей, что небо не голубое. – Ты бегаешь и занимаешься боксом.

Она снова оглядывает меня сверху вниз, потом обходит вокруг и щупает мои икры и бедра, сильно проминая их пальцами. Завершив обход, она поворачивается ко мне лицом. Наши глаза находятся почти на одном уровне – ее лишь чуть-чуть ниже, чем мои.

– Если ты будешь тренироваться со мной по три часа в день пять дней в неделю, то я сокращу твое время на десять минут.

Я улыбаюсь. Я знала, что она мне понравится!

– Договорились!

Я иду следом за ней к силовым тренажерам, замечая, как изгибаются ее накачанные икры при каждом шаге. Я вспоминаю слова Мейсона о том, что люди вроде меня не могут быть спортсменами. Трик – явно спортсменка, а она выглядит гораздо эксцентричнее, чем я. Зачем Мейсон вообще это сказал? Просто чтобы меня позлить?

Когда Трик доводит меня до предела моих возможностей – о которых я даже не подозревала, – я забываю обо всем на свете. Я уверена, что завтра у меня будут чудовищно болеть все мышцы, но раз уж я уже согласилась на продолжение, то придется с этим смириться.

Я уже начинаю сомневаться в своем рассудке, когда Трик наконец объявляет, что с силовыми тренировками на сегодня покончено. И указывает на беговые дорожки, выстроенные вдоль стены, с рядом телевизоров над ними.

– Я уже запрограммировала тебе девятую дорожку. Просто нажми на кнопку «Старт». Сегодня не больше пяти километров! Я не хочу, чтобы ты чересчур переусердствовала.

Я приподнимаю брови, а она смеется:

– Не волнуйся, здесь классные массажисты. Боссы сказали, что у тебя есть доступ ко всему, что захочешь. Бонус от знакомства с владельцами, наверное.

Трик подмигивает мне и легонько подталкивает к беговым дорожкам.

Я ругаю себя за то, что оставила плеер в сумке, но к этому моменту у меня уже нет сил на лишние шаги. Я даже не уверена, что смогу пробежать пять километров – хотя в любой другой день это для меня пара пустяков.

Хорошо, что тут есть телевизоры, но кажется, один телевизор рассчитан на четыре дорожки. Надеюсь, какой-нибудь идиот не успел включить канал о погоде или что-нибудь в таком духе.

Пока я ищу девятую дорожку, я обнаруживаю, что почти все дорожки уже заняты – хотя их не меньше двадцати. Интересно, кем работают все эти люди, которые могут уйти с работы в разгар рабочего дня? Большинство клиентов – мужчины. Они, наверное, топ-менеджеры или специалисты по продажам – судя по тому, что все они разговаривают по телефону через беспроводные гарнитуры. Какое облегчение, что все они слишком заняты, чтобы на меня глазеть.

Я подхожу к нужной дорожке: это большая элегантная беговая дорожка, которая выглядит более замысловатой, чем остальные. Я встаю на дорожку и нажимаю на большую зеленую кнопку «Старт». Дорожка приходит в движение, медленно разгоняясь до пяти километров в час. Для меня это комфортная скорость ходьбы, что дает возможность осмотреться.

Слева от меня пожилая женщина с большим трудом бежит со скоростью шесть километров в час, пот ручьем течет у нее со лба, а тяжелый живот колышется при каждом вдохе. Надо отдать ей должное за то, что она вообще сюда пришла. Уверена, что если она не бросит заниматься, то очень скоро избавится от своего живота.

Передо мной расположен огромный телевизор – предназначенный для моего комплекта дорожек. Когда я вижу выбранный канал, я закатываю глаза. Включен спортивный канал. Впрочем, для спортзала это типично. Я рукой нащупываю кнопки управления телевизором на пульте своей дорожки. Я переключаю каналы, пока не нахожу что-то стоящее. Это программа про средневековые замки в Шотландии, но у меня нет наушников, поэтому я просто восхищаюсь их красотой и с нетерпением жду, когда снова смогу вернуться к своей вольной жизни вместе с Чарли.

– Извини, – справа раздается низкий, запыхавшийся, очень мужественный голос, от которого я вздрагиваю, – но вообще-то я смотрел ESPN[5]. Кто первый пришел, тот и выбирает, что смотреть, знаешь ли.

При звуке его голоса я ненадолго прикрываю глаза. И чуть не спотыкаюсь, потому что скорость моей дорожки постепенно увеличивается, пока не достигает стабильной скорости бега. Мне не надо оборачиваться. Даже хотя он запыхался, я узнаю его голос повсюду.

Я заставляю себя не оборачиваться и не смотреть на него. В зеркале я вижу, что он без футболки. И весь вспотел. И он очень, очень накачанный.

Я ругаю себя. Почему меня вообще это волнует?

Я уступаю и возвращаю предыдущий канал, надеясь, что это его успокоит и он снова переключит внимание на телевизор, а не решит со мной поговорить.

– Спасибо, Пайпер.

Мейсон прикасается к пульту управления своей дорожки и замедляет свою головокружительную скорость до моей.

Я киваю и делаю вид, что меня интересует спортивная передача, в то же время страстно желая, чтобы время ускорилось и я наконец смогла добраться до душа и подставить свои ноющие от напряжения мышцы под горячую воду.

Несколько минут мы сохраняем молчание. Мейсон больше не смотрит ESPN. Он смотрит на меня. Я чувствую, как его взгляд прожигает мою кожу, и больше не могу это выдерживать.

– Что?! – рявкаю я, бросая на него быстрый взгляд.

– Ничего… Господи! – Он вытягивает руки ладонями вверх и пожимает своими широкими плечами, на одном из которых теперь висят его наушники. – Я просто подумал, что ты могла бы меня поблагодарить, только и всего. Трик просто обалденная, правда ведь?

– И что, ты считаешь, что теперь я тебе что-то должна? В этом все дело?

Я раздумываю, не остановить ли дорожку и не покончить ли сразу со всей этой дурацкой затеей.

– Потому что если да, то я уйду прямо сейчас. Я никому ничего не должна. Никогда.

Мейсон выглядит обескураженным.

– Нет, Пайпер. Ты ничего мне не должна. Ну, может, кроме «спасибо». Знаешь ли, некоторые люди иногда делают что-то по доброте душевной, а не из эгоистичных побуждений.

– Как показывает мой опыт, это не так, – возражаю я.

Мейсон прищуривается, а его тон смягчается:

– Ну, значит, у тебя был неправильный опыт.

Если бы он только знал!

– Ну значит, неправильный.

Как же жаль, что у меня сейчас нет наушников, чтобы заглушить его голос! Чтобы заглушить весь мир, чтобы я могла спокойно заняться тем, что у меня получается лучше всего.

Беговая дорожка Мейсона пищит, а затем замедляется – его программа завершена. Чувство облегчения, охватывающее мое тело, кажется, можно потрогать рукой. Но длится оно недолго, потому что Мейсон не сразу сходит с дорожки. Вместо этого он пристально смотрит на меня, его любопытный взгляд прикован к небольшой татуировке у меня за ухом. От того, как он ее изучает, мне становится не по себе. Я поднимаю руку и распускаю волосы, так что они спадают мне на плечи и закрывают эту личную часть моего тела.

Мейсон, кажется, упал духом.

– До встречи, Пайпер.

Он берет с рукоятки дорожки полотенце и перекидывает его через плечо.

В зеркале за телевизорами я вижу, как он уходит. Его голубые шорты промокли от пота и плотно прилипли к ягодицам. Его широкая спина занимает больше пространства, чем спины двух мужчин обычного размера, вместе взятые. Мышцы напрягаются, когда он наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, а торс сужается в тонкую талию. Потом я опускаю взгляд на его икры. Мышцы рельефные, накачанные и сильные – даже когда он останавливается и с кем-то заговаривает.

– Неплохо, да?

Я вздрагиваю от женского голоса и осознаю, что женщина на соседней дорожке – уже снизившая скорость до ходьбы – поймала меня на том, что я пялюсь на Мейсона.

Я возвращаюсь из того мира, в котором вдруг очутилась, и отвечаю:

– Пожалуй. Если, конечно, вам такое нравится.

– Милая, а кому такое не нравится? – Ее задумчивый взгляд пронзает меня в зеркале. – Ну только если ты не лесбиянка. Я знаю, что это сейчас модно среди молодежи. Я спокойно к этому отношусь. Вообще-то моя племянница – лесбиянка. – Женщина улыбается: – Кстати, она примерно твоего возраста…

– Нет, мэм, я не лесбиянка, – прерываю я ее. Почему меня все время об этом спрашивают? – Просто он меня не интересует, только и всего.

– Ой, как жаль, – говорит она. – Молодой мистер Лоуренс – отличный парень. И весьма хороший футболист в придачу. – Она вытирает лоб полотенцем. – Он всегда такой сосредоточенный. Я много раз видела его на беговой дорожке, но ни разу не видела, чтобы он вытащил из ушей наушники. – Она подмигивает мне. – До сегодняшнего дня.

– Он друг семьи, – объясняю я.

Она с улыбкой кивает:

– Понятно. Тогда это все объясняет. Ну, хорошей тебе пробежки.

– Спасибо.

Я наблюдаю в зеркале за тем, как она проходит мимо Мейсона, который теперь разговаривает с Трик. Мейсон встречает мой взгляд и улыбается. Я тут же возвращаю взгляд на экран телевизора и листаю каналы, пока снова не нахожу программу про средневековые замки.

Пробежав пять километров, я направляюсь к раздевалке, но обнаруживаю, что Мейсон все еще беседует с Трик. Я пытаюсь прокрасться мимо них, но они стоят прямо у меня на пути. Мейсон протягивает мне свою бутылку с водой:

– Кажется, тебе сейчас не повредит.

Я брезгливо смотрю на бутылку:

– У меня есть своя вода. Спасибо.

– Как скажешь. – Он допивает воду и выбрасывает бутылку в ближайшую урну. – Так что, ты правда считаешь, что победишь меня в марафоне?

Я бросаю взгляд на Трик, которая с интересом следит за нашим разговором. Она широко раскрывает глаза и кивает, что прибавляет мне большую дозу уверенности.

– Ага. Думаю, смогу.

– Хочешь заключить дружеское пари? – предлагает Мейсон.

По сравнению с моим скромным банковским счетом, его счет, скорее всего, выглядит баснословным. Я качаю головой:

– Нет уж.

– Ой, да ладно! – Он пихает меня своим потным локтем, и внутри у меня происходит нечто странное. – Если ты так уверена, что выиграешь, то какая тебе разница?

– Разве ты еще недостаточно богат, Мейсон? Не понимаю, зачем тебе выигрывать у меня пятьдесят баксов – что, кстати, пожалуй, больше, чем я могу себе позволить.

– Я говорю не про деньги, Пайпер. К деньгам я отношусь очень серьезно. Я говорю про свидание.

Он смотрит на Трик и подмигивает ей, потом снова возвращает внимание на меня.

– Если я выиграю, ты пойдешь со мной на свидание.

Уверенность покидает меня, и я, кажется, бледнею. Я стараюсь быстро прийти в себя.

– Я думала, ты не ходишь на свидания.

– Верно. Тем сильнее стимул меня победить.

Я изо всех сил стараюсь сохранять хладнокровие.

– Свидание с тобой – не награда, Мейсон.

Я ни за что не пойду с ним на свидание. Да и ни с кем другим, если уж на то пошло.

– Но раз уж мы об этом заговорили, что получу я, если выиграю?

Мейсон смеется над моим выпадом:

– А чего ты хочешь?

Пока он ждет ответа, на его лице появляется умопомрачительная улыбка.

Не могу поверить, что я вообще об этом раздумываю. Я не настолько глупа, чтобы заключать пари с мужчиной. Но – черт побери! – я ужасно хочу его победить. Я хочу стереть с его лица эту эгоистичную самоуверенную ухмылку. Я смотрю на Трик. Она улыбается, поднимает вверх пальцы обеих рук и молча произносит одними губами: «Десять минут».

Набравшись смелости от поддержки Трик, я выдыхаю и соглашаюсь:

– Ладно. Только можно я чуть позже отвечу, чего я хочу?

– Я тебе вот что скажу, Принцесса. Тебе необязательно выбирать свою награду сейчас. Это совершенно не важно, потому что у тебя нет ни малейшего шанса выиграть, но если ты вдруг выиграешь – ты получишь все, что захочешь. Что угодно.

Я закатываю глаза от слов этого самовлюбленного засранца. Как будто он действительно может дать мне то, чего я хочу. Как это типично для мужчин – думать, что они могут прибежать и всех спасти.

На уставших ногах я плетусь мимо него в раздевалку и в последний раз оборачиваюсь:

– Для начала перестань называть меня Принцессой.

Глава 6. Мейсон

И о чем я только думал, когда заключал пари с Пайпер Митчелл? Какое свидание? Я уже два года не был на свидании. Я ни с кем не хочу идти на свидание, не говоря уже о женщине, которая приводит меня в бешенство при каждом удобном случае.

Пока моюсь в душе, я размышляю о том, как избегал ее в спортзале всю оставшуюся неделю. Я даже перенес утренние тренировки на дневное время. Мне нужно сосредоточиться на своей основной задаче: стать сильнее, натренированнее, заслужить ту позицию, которую я хочу получить.

Наблюдение за Пайпер на беговой дорожке слишком отвлекало. Мне приходилось замедляться, когда она бежала рядом. Клянусь богом, когда я чувствовал ее запах, он вызывал в моем теле ощущения, которые мне приходилось сознательно игнорировать – иначе я бы сгорел от стыда в спортзале, в котором занимаюсь – да что там, в спортзале, которым я, черт побери, владею! Если бы я продолжал бежать в нужном мне темпе, то начал бы спотыкаться о свои собственные ноги.

Когда я закончил пробежку и заметил у нее за правым ухом сексуальную татуировку в виде черной розы, я чуть не потерял над собой контроль. Я оставил ее спокойно тренироваться, но мой взгляд снова и снова возвращался к ней. Я изо всех сил старался на нее не смотреть, но ее тело притягивало меня к себе словно магнит, и я совершенно не мог оторвать от нее глаз. Мне нужно было на нее смотреть. Мне нужно было видеть, как ее подтянутая задница подпрыгивает при каждом шаге. Я не мог оторвать глаз от ее соблазнительной груди в зеленом спортивном топе под цвет ее глаз.

Черт!

Прежде чем я успеваю полностью осознать, что происходит, я обнаруживаю, что у меня стояк. Этот поезд уже не остановить, так что я продолжаю фантазировать и позволяю своей левой руке приняться за дело. Я представляю, как Пайпер смотрит на меня своими изумрудными глазами и облизывает губы, предвкушая, как полностью возьмет мой член в рот. Я представляю себе слабое мимолетное поблескивание бриллиантика в ее пирсинге, когда наблюдаю за тем, как она меня ласкает. Я почти чувствую, как ее мягкие, полные губы обхватывают мой член, а язык совершает круговые движения по его кончику.

Моя рука движется все быстрее, а пульс ускоряется. Другой рукой я опираюсь на стену, теплая вода стекает по моим плечам. Мой гортанный вскрик эхом отдается в душевой, когда я достигаю оргазма, а мое семя медленно утекает в отверстие в серой плитке душа.

Запыхавшись, я подставляю голову под воду и восстанавливаюсь после мощного оргазма. Потом я клянусь себе, что найду способ выбросить эту Принцессу из головы.

* * *

Скайлар открывает дверь таунхауса и обнимает меня в знак приветствия. Готов поклясться, что, встретив ее взгляд, я покраснел, как девчонка, вспомнив, как всего час назад кончил в душе, фантазируя о точно таких же сияющих глазах ее младшей сестры. Я заглядываю Скайлар за спину, чтобы выяснить, кто еще дома. Когда я замечаю, что свет выключен и никого больше нет, сердце у меня перестает так сильно биться.

– Ты не берешь с собой Эрона?

Скайлар игриво шлепает меня по руке:

– В тату-салон? Пожалуй, нет.

Она накидывает сумочку на плечо.

– Эрон сегодня у моих родителей.

А Пайпер? Чтобы не задать этот вопрос, мне приходится напомнить себе, что мне нет никакого дела до того, где она и с кем.

– Понятно. Пошли?

Я беру ее под руку, и мы вместе спускаемся по ступенькам. Мы поворачиваем налево и направляемся к метро. Сегодня я без машины. Я не знал, насколько безопасно будет оставить ее возле тату-студии. Я один раз встречался со Спайком – ее владельцем. Это он приходил в таунхаус и делал татуировку Эрин. Точно такую же татуировку, которую он скоро нанесет на поясницу Скайлар – на то же самое место, что и у Эрин.

– Ты готова, Скайлар?

Она слегка подпрыгивает и с улыбкой поворачивается ко мне. Ее волнистые русые волосы собраны в небрежный хвост.

– О боже, Мейсон, да! Мне прямо не терпится! Как ты думаешь, Гриффин будет не против?

Я точно знаю, что он будет не против. У него самого две татуировки. Одна – на память о матери. Вторая – на память об Эрин. Думаю, он будет на седьмом небе от счастья, когда увидит татуировку Скайлар. Татуировки могут быть очень сексуальными, когда сделаны со вкусом. У меня самого нет татуировок, но не потому, что я что-то имею против них. Мне просто пока не встретилось ничего, что я хотел бы навсегда выгравировать на своей коже.

– Ему точно понравится. Это отличный подарок на свадьбу для него. И идеальный способ почтить Эрин. – Я осекаюсь, потому что к глазам подкатывают слезы. – Я очень тобой горжусь, Скайлар. Я тебе об этом говорил? Я думаю, что ты одна из лучших людей, которых я знаю, и я чертовски горд быть частью вашего свадебного праздника.

Скайлар останавливается, в глазах у нее стоят слезы, она кивает. Потом берет меня под руку, и мы спускаемся в метро.

Через двадцать минут Спайк достает трафарет для татуировки Скайлар.

– Я так и знал, что вы вернетесь, – говорит он, имея в виду, что Скайлар и Гриффин приходили сюда несколько месяцев назад, чтобы узнать про татуировку Эрин. – Садитесь вот сюда. Я принесу инструменты.

Спайк указывает ей на кресло, похожее на кресло для медицинского осмотра, только в этом, кажется, можно устроиться почти в любом положении.

– Если хотите, налейте себе кофе, – предлагает он, указывая на кофемашину в углу и большой выбор из всевозможных видов кофе рядом с ней.

Пока я выбираю себе кофе, на входной двери звонит колокольчик, и мы все непроизвольно поворачиваемся в ту сторону. Сердце начинает бешено биться у меня в груди, когда я вижу, что в салон заходит Пайпер. Не заметив меня, она обменивается с сестрой улыбкой.

– Я просто в восторге, что мне доведется это увидеть! – сообщает она Скайлар. – В детстве я от тебя натерпелась, так что я намерена насладиться каждой секундой этого процесса.

– Вранье! Я ничего плохого не делала, – фыркает Скайлар.

– Делала, да еще как! – язвит Пайпер, как капризный ребенок. – Вы с Бэйлор все время дергали меня за косички. Дошло даже до того, что я уговорила маму сделать мне короткую стрижку.

– О боже, я совсем про это забыла! – Скайлар прикрывает рот рукой, чтобы не было видно, что она улыбается. – Теперь вспомнила. Мы гонялись за тобой по полю за нашим домом. Пайпер, мне очень жаль. Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

– Может быть, – отвечает Пайпер, повышая голос, чтобы Спайк ее услышал: – Все зависит от того, насколько громко ты будешь вопить.

Спайк хихикает, и все смеются. Я наблюдаю за их разговором, переходящим в добродушное подшучивание двух сестер, которые в детстве явно были очень близки. Интересно, почему Пайпер решила уехать? У них прекрасная, дружная семья. Пайпер в два счета могла бы получить здесь работу. Почему же она выбрала себе такую жизнь? Неужели яблоко действительно так далеко упало от яблони?

В Пайпер словно сосуществуют два человека. Одного я вижу сейчас, когда она разговаривает с сестрой. Это очаровательная, беззаботная, уверенная в себе путешественница, которая часто смеется. Но есть и другая сторона. Когда появляется мистер Хайд[6], она превращается в упрямого енота, который борется за жизнь и уничтожает все на своем пути.

Я качаю головой, прогоняя от себя мысли, роящиеся у меня в голове. Мысли о том, как приручить дикого зверя. Стать ее защитником. Человеком, которому она сможет доверять. Может быть, даже стать причиной, по которой она останется в Нью-Йорке.

Я возвращаю свое внимание к кофемашине и тут слышу ее беспощадный голос:

– А что он тут делает?

И мистер Хайд снова на сцене. Я беру свою чашку со свежеприготовленным кофе и направляюсь к сестрам.

– Вообще-то он уже уходит, – отвечаю я таким же злобным голосом.

Потом поворачиваюсь к Скайлар:

– Раз Пайпер пришла составить тебе компанию, то мне лучше уйти.

Я протягиваю свой кофе Пайпер.

– Вот, хочешь?

Она смотрит на чашку так, словно я предложил ей кубок с ядом. Потом достает из сумочки бутылку с водой.

Скайлар плаксиво вскрикивает:

– Что?! Нет! Ты обещал, Мейсон! Ты сказал, что будешь держать меня за руку. Вы оба мне тут нужны, иначе я сбегу, я точно знаю!

Она начинает подниматься с кресла. Я делаю глубокий вдох и шумно выдыхаю, поджав губы. Потом мягко опускаю ее обратно в кресло.

– Ладно. Я остаюсь.

Я обращаюсь к Спайку, который принес необходимые инструменты:

– Сколько, вы сказали, это займет?

Спайк ставит поднос рядом с креслом, на котором сидит Скайлар.

– Ну, татуировка не цветная, и дизайн довольно примитивный. Я бы сказал, два часа.

– Два часа?! – переспрашивает Пайпер, не веря своим ушам. Она бросает быстрый взгляд на меня и закатывает глаза.

Полностью с тобой солидарен, сестренка. Я хочу находиться в компании Пайпер Митчелл не больше, чем она хочет находиться в моей. Она просто ходячая неприятность. Социально опасный человек. Женщина на грани. Мне сейчас не нужны такие сложности. Не важно, сколько раз она появится в моих фантазиях.

Час спустя я одной рукой отвечаю на электронные письма и эсэмэс, а в другую мою руку мертвой хваткой вцепилась Скайлар. Болтовню сестер прерывают лишь редкие вскрикивания старшей сестры от боли. Я так долго смотрел на маленький экран, что у меня уже глаза на лоб лезут. Я кладу телефон в карман и встаю, чтобы немного размять ноги, – не отпуская при этом руки Скайлар.

И тут замечаю браслет на запястье у Пайпер. Я видел его раньше – в машине, когда встречал ее в аэропорту. И тут мне приходит в голову, что я ни разу не видел Пайпер без этого браслета. Пока ее внимание занято другими вещами, я рассматриваю его внимательнее. Кажется, он сделан из полосок кожи, переплетенных вокруг амулета с изображением розы. Роза настолько темная, что почти неразличима. Весь браслет черного цвета – он выглядит почти готично, что противоречит яркому, трудноопределимому, богемному стилю одежды, который она предпочитает.

Внезапно Пайпер выдергивает левую руку из руки Скайлар. Она заметила, что я смотрел на браслет. Пайпер прячет руку под стол и дает Скайлар другую руку. Я вопросительно сдвигаю брови, но Пайпер не реагирует и возвращается к разговору с сестрой о том, в какие часы она будет работать в нью-йоркском ресторане «У Митчелла» в эти выходные.

О, это что-то новенькое. Она работает официанткой в их нью-йоркском ресторане? Значит, она будет работать бок о бок с тем официантом, которому она так приглянулась. Как там его зовут? Джейкоб? Ну тот, с татуировками.

– Джерод, – говорит Скайлар, внимательно глядя на меня из-за плеча.

Она мне подмигивает, и если бы земля могла поглотить стокилограммового квотербека, то я был бы сейчас этому очень рад. Черт! Я что, правда сказал это вслух?!

Я пытаюсь хоть немного сохранить лицо.

– Да, точно, Джерод. Кажется, он неплохой парень.

Я извлекаю руку из захвата Скайлар и разминаю ее, чтобы восстановить кровоснабжение.

– Мне нужно в туалет. Спайк?

Спайк указывает мне направление, и я как ни в чем не бывало выхожу из комнаты, а все тихонько смеются.

Зайдя в туалет, я запираю дверь, подхожу к раковине, опираюсь на нее ладонями и вешаю голову. Потом смотрю в зеркало на незнакомого мне парня. На томящегося от любви мальчишку, запертого в теле взрослого мужчины. Я моргаю – один раз, второй… Потом признаю факты. Я хочу ее. Я хочу Пайпер Митчелл.

Я только не знаю, на что я готов, чтобы ее заполучить.

Глава 7. Пайпер

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Пот стекает у меня между грудей, а футболка, в которой я сплю, промокла насквозь. Я пытаюсь стряхнуть с себя ночной кошмар, но тут осознаю, что это вовсе не кошмар. Это малыш Эрон кричит в детской во все свое младенческое горло. Я крепко закрываю глаза и жду, когда этот нескончаемый плач прекратится. Плач продолжается. Я переворачиваюсь на бок и накрываю голову подушкой, покрепче прижимая ее к ушам, чтобы заглушить шум.

Все бесполезно. Мне больше не заснуть. Я сажусь на край кровати, извергая проклятия в адрес Трик и своих гудящих мышц. Я тренируюсь уже две недели, и кажется, что у меня болят даже волосы. Я встаю и смотрю на себя в зеркало – на плечах появился намек на выраженные мышцы. Рукам-то зачем быть сильными? Я же участвую в забеге!

Я быстро натягиваю на себя спортивную форму и хватаю сумку. Потом спускаюсь по лестнице и по пути к выходу хватаю из вазы с фруктами банан.

– Пока! – кричу я и выхожу из дома.

Не уверена, что кто-то меня услышал. Эрон все еще вопит.

По пути в спортзал в голову мне начинают лезть плохие мысли, и я ловлю себя на том, что разглядываю незнакомые лица прохожих. Я наблюдаю за выражениями лиц мужчин моего возраста, когда они встречаются со мной взглядом. Они меня узнают? Я роюсь в своих снах и воспоминаниях, прямо как ФБР запускает распознавание лиц преступников. Видела ли я этих людей раньше?

Чувствуя, как моим напряженным телом овладевает паника, я ускоряю шаг. Жду не дождусь, когда наконец доберусь до беговой дорожки и забуду обо всем остальном.

* * *

Через несколько часов, когда мой разум успокоился, а ноги превратились в желе, я принимаю душ, потом беру сумку и выхожу из раздевалки. Когда я выхожу из спорткомплекса, Трик поднимает большие пальцы вверх. Она словно знала, что мне сегодня было нужно. Мы боксировали на ринге, и я была в ударе. Трик неплохо меня отделала, но могу сказать, что и я заставила ее попотеть. Несмотря на то что моему телу сегодня изрядно досталось, я улыбаюсь.

Но когда я по рассеянности натыкаюсь на какого-то человека у входа в зал, моя улыбка тут же испаряется, а кровь отливает от лица.

– Ой, девушка, простите, – произносит мужчина, не узнавая меня – он поднимает книгу, которую уронил при нашем столкновении.

Я хочу уйти, но ноги меня не слушаются. Когда я смотрю на него, у меня закипает кровь. Хотя мои кулаки сегодня хорошо поработали, я крепко сжимаю их и думаю, не отметелить ли старого мерзавца. Единственное, что удерживает меня от того, чтобы на него наброситься, – это мысль о том, что мы находимся прямо перед входом в спортзал, которым владеют мои зятья. Нелестная информация в новостях может навредить их бизнесу. Информация в новостях также может привлечь внимание ко мне, а этого я допустить не могу.

Прежде чем я успеваю опомниться и уйти, мужчина выпрямляется. Теперь кровь отливает и от его лица тоже, но, как мы оба знаем, это происходит по совсем другой причине. Я испытываю ярость, а он – стыд.

– Пайпер?

Я поворачиваюсь к нему спиной и приказываю своим ногам двигаться.

– Пайпер Митчелл, это ты?

Ноги медленно уносят меня прочь от него.

– Пайпер, я знаю, что это ты! Подожди, пожалуйста. Поговори со мной.

Не останавливаясь, я оборачиваюсь и громко и четко произношу:

– Мне нечего вам сказать, мистер Тейт.

Он хватает меня за руку, и я застываю, словно оказалась в одном из своих кошмаров.

– Пайпер, я всего лишь хочу узнать, все ли с ней в порядке. Пожалуйста, если не хочешь говорить, где она, то хотя бы скажи, что она жива и здорова.

Я дерзко – что совсем не похоже на то, что происходит в большинстве моих снов, – вырываю руку.

– Вы что, шутите?! У вас правда хватает наглости спрашивать, в порядке ли она? Может, если бы вам было на это не наплевать десять лет назад, она была бы в порядке.

Он ахает, в глазах у него появляются слезы. У этого мерзавца нет никакого права плакать! Я качаю головой и снова пытаюсь уйти. Он удерживает меня, с силой схватив за плечи.

– Она умерла? О боже, что я наделал?!

Чьи-то большие руки отрывают мистера Тейта от меня и прижимают к кирпичной стене здания с такой силой, что на спине у мерзавца наверняка останутся синяки.

– У вас проблемы? – Мейсон обращается ко мне, но его рассвирепевший взгляд прожигает глаза мистера Тейта.

Я облегченно выдыхаю:

– Нет, никаких проблем. Он уже уходил.

Я иду в противоположном направлении – обратно в зал, там я чувствую себя в безопасности. Потом останавливаюсь – слова раскаяния мистера Тейта на меня подействовали. Я ругаю себя за то, что сейчас сделаю. Я подарю ему спокойствие. Он этого не заслужил, но я все равно это сделаю. Я ненадолго оборачиваюсь.

– Ответ – нет, она не умерла.

И проскальзываю в дверь, прежде чем услышу от него еще хоть слово мольбы. Я уверена, что Мейсон не позволит ему последовать за мной. Даже мистер Тейт не настолько глуп, чтобы вступить в конфронтацию с профессиональным футболистом. К тому же он вдвое старше Мейсона. Он выглядит старым. Очень старым. Так, словно состарился не по годам под бременем того, что он сделал. Вот и хорошо, он это заслужил. Он заслужил это даже больше страданий.

Сумка съезжает у меня с плеча, потому что я наклоняюсь и упираюсь ладонями в колени, словно меня ударили в живот.

– Ну почему все мужчины считают, что им можно тебя либо бросить, либо причинить тебе боль? – спрашиваю я, обращаясь в пустоту.

– Этот мудак причинил тебе боль? Кто он такой?

При звуке голоса Мейсона я прикрываю глаза. В панике я даже не осознала, что он стоит рядом со мной.

Мое молчание лишь разжигает его злость.

– Точно, так и есть! Черт, я его сейчас убью! – восклицает Мейсон и направляется к выходу.

– Нет! – кричу я, останавливая его. – Не в этом дело, оставь его в покое.

Мейсон возвращается, своей массивной рукой берет меня за подбородок и осторожно приподнимает голову, пока мы не встречаемся взглядами.

– Пайпер, ты в порядке?

Я неуклюже киваю и делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Потом дрожащими руками поднимаю сумку с пола и надеваю ремень на плечо:

– Мне пора.

Мейсон без каких-либо усилий забирает у меня сумку.

– Ты не в состоянии никуда идти, Принцесса. – Он берет меня под локоть и ведет в кафе спорткомплекса. – И я тебя не отпущу. Тебе нужно сесть, выпить кофе и что-нибудь съесть.

– Может, уже прекратишь называть меня Принцессой? Какого черта ты вообще это начал? И почему ты считаешь, что знаешь, что мне нужно? – дуюсь я, останавливаясь на полпути.

– Я прекрасно знаю, что тебе нужно, потому что мне хорошо известно, что у тебя только что была изнурительная тренировка, от которой ты выдохлась и ослабла. Мне известно, что после вышеупомянутой тренировки у тебя была, по всей видимости, довольно напряженная встреча с тем мудаком. Мне также известно, что ты чертовски упряма и ни за что не станешь никого слушать – сколь бы правдивыми ни были их слова. И я называю тебя Принцессой потому, что именно ею ты и являешься: ты путешествуешь по миру за папочкин счет, и тебе совершенно насрать, какое влияние это оказывает на других.

Я осознаю, что пока Мейсон все это говорил, он вел меня в кафе, и теперь мы стоим перед диванчиком в задней его части. Он подталкивает меня к дивану.

– Так чем же мне тебя накормить, Пайпер?

– Тьфу ты!

Я пытаюсь уйти, но он загнал меня в угол. Но я четко осознаю, что не испытываю паники. Наоборот. Удивительно, что я чувствую себя в такой безопасности, когда он надо мной нависает.

– Я не путешествую по миру за папочкин счет, – вру я. – Я решила потратить на путешествия деньги, отложенные на мое обучение.

– Что в лоб, что по лбу, – отвечает Мейсон, набирая что-то на телефоне. – Все равно эти деньги из одного источника. Я слышал о том, куда ты ездила. Я знаю, сколько что стоит. Деньги на твое обучение давно закончились, Пайпер. Если, конечно, твои родители не думали, что ты будешь изучать медицину в Гарварде.

Я открываю рот, пораженная его дерзостью. У меня нет настроения с ним спорить, особенно если учесть, что он прав. Поэтому я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку дивана. Посидеть и правда неплохо. Но я не собираюсь ему в этом признаваться.

Через две минуты нам приносят кофе и пару бутербродов. Глядя на еду, я ухмыляюсь, осознав, что Мейсон сделал заказ по телефону.

– Ты что, в плен меня взял?

Я морщусь, как только слова слетают с моих губ.

– Нет. – Мейсон садится рядом со мной, оставляя между нашими бедрами почтительное расстояние. – Я просто настаиваю, чтобы ты поела – тебе нужно восстановить силы, чтобы смочь отбиваться от грабителей на улице.

Я уступаю и беру сэндвич с индейкой.

– Он не грабитель.

– Тогда кто он такой? Я не позволю тебе уйти, если ты в опасности.

Мейсон делает глоток кофе и протягивает руку к своему сэндвичу. Он нерешительно смотрит на меня, борясь с собой. Потом его взгляд меняется, и на лице появляется теплое, подбадривающее выражение. Такое выражение бывает у моих родителей и сестер. Это выражение заботы.

– Я знаю, что с тобой что-то случилось. Этот человек как-то с этим связан?

Услышав его слова, я замираю. Мейсон знает? Но откуда? Я обдумываю альтернативы. Я едва знаю Мейсона и не обязана ничего ему рассказывать. Я пристально смотрю на него. В нем есть что-то, что располагает к нему людей. Мейсон – огромный парень, но при этом кажется очень нежным. Его голубые глаза умоляют меня ответить ему.

– Я тебя не отпущу, пока ты мне не расскажешь, Пайпер.

Ну, по крайней мере, он не назвал меня Принцессой. Мейсон протягивает мне мой нетронутый кофе. Я протягиваю к нему руку, но с силой сталкиваюсь с рукой Мейсона, чашка переворачивается и отлетает к другому краю столика, а горячая жидкость чуть не обжигает нам обоим руки.

– Черт! Прости, – говорит Мейсон, думая, что это его вина. – Ты не обожглась?

Он проводит ладонью по моей руке, осматривая ее. Мой первый порыв – отдернуть руку. Каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я это сделала. Но я позволяю Мейсону себя осмотреть, а сердце при этом бешено колотится у меня в груди. Я позволяю ему перевернуть мою руку и осмотреть ее от локтя до кончиков пальцев, потому что его прикосновение ощущается иначе. Я никогда такого не испытывала.

Мейсон заканчивает осмотр и делает знак официанту, чтобы тот вытер стол.

– Я принесу тебе другой кофе.

– Нет, не нужно. – Я молюсь, чтобы он не заметил, как дрожит у меня голос. Я достаю из сумки бутылку с водой. – У меня есть вода.

Не знаю, что именно меня убедило, но за долю секунды я решаю ему довериться. Может, это из-за его бережного прикосновения. Может, из-за того, что с ним я чувствую себя в безопасности. Может, мой рассказ его удовлетворит, и он от меня отвалит. Но если я ему расскажу, не подставлю ли я Чарли?

– Об этом никто не знает, – произношу я, мысленно прося у Чарли прощения. Она поймет. Я в этом уверена. – Никто, кроме меня, моей лучшей подруги и моей мамы.

Мейсон в задумчивости ковыряет свой сэндвич, словно то, что я сейчас скажу, может причинить ему боль.

– Понял. Ты можешь мне рассказать.

Я оглядываю кафе, чтобы убедиться, что мы одни.

– Тот человек – отец Чарли.

– Отец Чарли?! – Мейсон гневно хмурит брови. – Он что-то с тобой сделал? Или с ней?

– И да, и нет. То есть с ней, а не со мной, – запинаясь, произношу я. – В смысле, он ничего не сделал с ней. Скорее, он не сделал того, что должен быть сделать.

В глазах Мейсона я вижу непонимание и вопрос.

– Это длинная история, – говорю я.

Мейсон бросает сэндвич и откидывается на спинку дивана.

– Я никуда не спешу. У меня времени вагон и маленькая тележка.

Поверить не могу, что собираюсь раскрыть эту тайну, можно сказать, незнакомцу. Ну что я знаю про Мейсона Лоуренса? Кроме того, что мне рассказывали сестры, и того, что я нагуглила про него в последние недели – я мысленно закатываю глаза, – я его почти не знаю. Но все статьи, все истории, которые я слышала от друзей и родных, сходятся в одном: Мейсону можно доверять. Он честный и искренний парень, если такие на самом деле существуют. И где-то глубоко внутри я с этим согласна.

– Он оставил Чарли и ее маму, когда Чарли было двенадцать.

Я осмеливаюсь поднять взгляд на Мейсона. Он ничего не говорит. Взглядом он приглашает меня продолжать:

– Ее мама была знаменитостью. Манекенщицей и актрисой. Но после рождения Чарли ей не продлили контракт манекенщицы и перестали предлагать роли. Она увлеклась наркотиками и алкоголем. И она… м-м-м… винила Чарли в том, что у нее больше не было работы.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь «винила»? – спрашивает Мейсон.

– Именно то, что говорю. Она ее била. Она била Чарли.

Когда я рассказываю Мейсону секрет Чарли, у меня учащается пульс. Надеюсь, Чарли меня за это не проклянет.

Мейсон раздумывает о моих словах и смотрит на меня поверх своей кофейной чашки.

– И он об этом знал?

Я киваю:

– Да, мы в этом почти уверены. Чарли однажды услышала, как они ругались по этому поводу. Ее мама угрожала отцу. Сказала, что, если он скажет кому-нибудь хоть слово, его карьере придет конец. Он был начинающим сценаристом и пытался продать свои сценарии, а у нее было достаточно влияния, чтобы ему помешать.

– Значит, он предпочел карьеру собственной дочери?! – Мейсон сжимает руку в кулак и бьет по столу так, что все стоящие на нем предметы подпрыгивают: – Вот говнюк!

И тут я вспоминаю нечто, что совсем вылетело у меня из головы. У Мейсона есть дочь. Я никогда не видела их вместе, так что до этой минуты мне не приходило в голову, что он отец. Сейчас он, наверное, представляет, как кто-то причиняет боль его дочери. Я прогоняю эту мысль из головы, не хочу даже думать об этом.

– Поэтому Чарли захотела после школы уехать из страны? – Мейсон в недоумении качает головой. – Но ведь теперь она взрослая женщина. Мать больше не сможет доставить ей неприятностей.

Он резко ставит чашку на стол, и кофе выплескивается через край.

– Подожди-ка… твоя мама об этом знала?

Я машинально кладу руку ему на плечо, чтобы его успокоить. Но тут же одергиваю руку, почувствовав искру, пробежавшую между его плотью и моей. Я игнорирую непривычное чувство в животе и объясняю:

– Мама обо всем узнала только после того, как все закончилось и мы уже готовились уехать за границу. В любом случае она ничего не могла бы сделать. Чарли попросила ее хранить молчание, сказала, что будет все отрицать, если мама об этом заявит. Было бы слово Чарли против ее слова.

– Но зачем ей так долго жить за границей? Почему она не могла просто уехать из дома и начать жить отдельно, когда ей исполнилось восемнадцать?

– Потому что это еще не конец истории, – сухо отвечаю я, стараясь подавить свои эмоции.

– Блин, – произносит он, ерзая на месте.

Потом кладет свою большую руку на диван у меня за головой, не прикасаясь при этом ко мне. Мейсон даже незнаком с Чарли. Он и меня-то едва знает, но в его глазах я вижу беспокойство и тревогу. Он кивает на мою бутылку с водой:

– Хочешь чего-нибудь покрепче?

Я тихонько фыркаю от смеха и качаю головой:

– Ты что, забыл? Я же тренируюсь. Никакого алкоголя.

– Да, точно. Подожди до нашего свидания, – с невозмутимым видом произносит он.

Я напрягаюсь. Он, наверное, понял, что задел меня за живое, поэтому быстро добавляет:

– Я пошутил, Пайпер. Так, значит, у этой истории есть продолжение?

Я медленно выдыхаю и потираю шею, чтобы избавиться от напряжения. Позади себя я чувствую руку Мейсона, она приближается ко мне, потом нерешительно отстраняется, словно ему приходится сдерживаться, чтобы не прикасаться ко мне. У меня учащается пульс, и я еще раз вздыхаю. Интересно, это от того, что он почти до меня дотронулся? Или от того, что он этого не сделал?

Я отодвигаю сэндвич, чувствуя дурноту от того, что собираюсь ему сказать:

– Мама Чарли была алкоголичкой. Она тусовалась с другими алкоголиками. Иногда парни, которых она приводила домой… вели себя с Чарли неподобающим образом.

– Черт, – еле слышно бормочет Мейсон. – Мне очень жаль.

Я киваю:

– Да, мне тоже. Но это случалось больше чем пару раз. Поэтому она не хочет возвращаться. Некоторые из тех людей были известными. Чарли не хочет рисковать встретиться с ними или со своей матерью – не хочет их видеть даже по телевизору. А за границей довольно легко обходиться без американского телевидения.

– Поэтому ты поехала с Чарли и с тех пор с ней путешествуешь? – спрашивает Мейсон.

– Чарли – моя лучшая подруга, – отвечаю я, крутя пальцами браслет, как я часто делаю, когда нервничаю. – Мы поддерживаем друг друга.

– Ты чертовски хорошая подруга, Пайпер.

Мейсон немного расслабляется, кажется, он успокоен тем, что я вне опасности. Его взгляд перемещается на тревожные движения моих рук.

– Это Чарли подарила тебе этот браслет?

– Угу.

Я кладу левую руку на диван рядом с собой – подальше от его пытливых глаз.

– Слушай, если допрос окончен, можно я пойду? У меня сегодня смена в ресторане.

Мейсон встает, но все еще перегораживает мне проход.

– А в каком ресторане? – спрашивает он и ждет ответа, прежде чем дать мне выйти.

– В ресторане Скайлар. Им больше всего нужна помощь.

Мейсон поджимает губы. Кажется, он расстроен. Потом он меня выпускает. Я начинаю двигаться к выходу, но его голос меня останавливает:

– Кстати, о Скайлар. Она должна была пойти со мной на благотворительный вечер, который «Джайентс» устраивают в эти выходные, но не сможет. У Гриффина какая-то грандиозная фотосъемка, и он хочет, чтобы Скайлар к нему присоединилась. Можешь меня выручить и сходить со мной на этот вечер?

Я смотрю на него так, словно у него выросла вторая голова.

– Я не хожу на свидания, Мейсон. И, насколько я знаю, ты тоже.

– Именно поэтому мне и нужно, чтобы кто-нибудь со мной пошел. Ну ты понимаешь, чтобы на меня не вешались всякие девицы. Соглашайся, Принцесса, вечеринка будет очень скромная.

Я ухмыляюсь:

– Кажется, мы договорились, что ты больше не будешь так меня называть.

Мейсон смеется:

– Не помню, чтобы мы об этом договаривались. Но я скажу тебе вот что: если ты со мной пойдешь, то обещаю, что буду называть тебя только по имени.

Не могу поверить, что я вообще об этом размышляю. О свидании с Мейсоном.

Нет, не о свидании. Если сначала с ним должна была пойти Скайлар, значит, речь точно не о свидании.

Потому что Мейсон не ходит на свидания.

Как и я.

Никогда.

– А в пользу какой благотворительной организации? – спрашиваю я, медля с ответом.

– Кажется, вырученные деньги пойдут на оплату усыновлений парам, у которых не хватает на это денег.

Сердце гулко стучит у меня в груди. Я закрываю глаза и набираю в легкие воздух.

– Ладно, – говорю я, выходя из спорткомплекса и думая о том, во что только что ввязалась.

Глава 8. Мейсон

Я подъезжаю к краю тротуара, ненадолго паркуюсь и выхожу из машины. Когда я закрываю дверцу, мне приходится схватиться за крышу машины, чтобы не потерять равновесие. Вот она, ждет на крыльце таунхауса Гриффина. Я наблюдаю, как она неуклюже ищет что-то в сумочке. Сегодняшний апрельский вечер не очень теплый, но ладони у меня тут же потеют, а дыхание становится неровным.

Мне хватит пальцев на руках, чтобы сосчитать, сколько раз я ее видел. Она всегда неплохо выглядела в спортивной форме или в смелых рубашках с расклешенными рукавами и в джинсах. Но при виде такой Пайпер у меня просто перехватывает дыхание.

На ней светло-голубое платье – никогда бы не подумал, что она наденет платье такого цвета. Могу предположить, что это платье ей одолжили. Наверное, одна из ее сестер специально подобрала Пайпер платье под цвет моих глаз. Оно не облегает каждый изгиб ее тела. Нет, все гораздо хуже. Это платье заставляет вас гадать, что скрывается под ним. Подол чуть-чуть не доходит ей до коленей, обнажая ее стройные ноги, а скромный вырез лишь слегка обнажает зону декольте. Это платье притягивает, но как бы ненамеренно. Оно совсем не в ее стиле, и я стараюсь сдержать смешок, когда вижу, как она неловко переминается с ноги на ногу на высоких каблуках.

Я точно знаю, что о ней будут говорить на вечере. Она будет выделяться среди всех, как белая ворона. Но не по очевидным причинам, а потому, что она совсем не похожа на самовлюбленных женщин, которые там в основном будут. Пайпер словно обладает вечной красотой – она молода, но в то же время искушенна и практична, – я бы мог сказать то же самое о ком-нибудь вроде Одри Хепберн или Джеки Онасис[7].

Надеюсь, что моя попытка провести с ней время не возымеет обратного эффекта. На секунду я задумываюсь о том, чтобы пропустить прием, уговорить Пайпер пойти со мной в уединенный ресторанчик, где я смог бы узнать ее получше. Куда-нибудь, где ей будет уютнее, чем в толпе фанатов и папарацци, охотящихся за каждым нашим шагом. Если я хоть что-то знаю о Пайпер Митчелл, так это то, что она не любит привлекать к себе внимания. Не знаю, о чем я думал, когда ее приглашал. Я сказал, что там не будет ничего особенного. Но дело в том, что это вечеринка «Нью-Йорк Джайентс», и даже несмотря на то что она будет скромной, все равно привлечет прессу и назойливое внимание со стороны.

Пайпер замечает меня, когда я подхожу к ней по тротуару. Потом она хватается за поручни, чтобы спуститься по лестнице. Я перепрыгиваю через две ступеньки, чтобы поддержать ее, пока она не свалилась со своих каблуков на безжалостный асфальт тротуара. Я протягиваю ей руку, но ее колкие слова останавливают меня:

– Я в состоянии самостоятельно преодолеть несколько ступенек, Мейсон. Это не свидание, если ты забыл.

Я убираю руку, но остаюсь рядом, готовый поймать ее, если она оступится.

– Да, точно. Не свидание. Ну конечно.

Надеюсь, что у меня не загорятся сейчас штаны, потому что, если верить биению моего сердца и тесноте в брюках, это самое настоящее свидание, а я просто наглый врун.

Пайпер, может, и не позволит мне помочь ей спуститься с крыльца, но я ни за что не позволю ей самой открыть дверцу машины. Я опережаю ее и качаю головой, заметив ее хмурый взгляд:

– Сделай мне одолжение, ладно? Я нацепил фрак, а ты… ну, ты выглядишь просто потрясающе. И мне не важно, свидание это или нет, я все равно придержу для тебя эту чертову дверцу. И буду это делать на протяжении всего вечера. Так что привыкай к этому, Принц… э-э-э… Пайпер.

По ее лицу пробегает тень улыбки, и она кивком разрешает мне открыть перед ней дверцу. Она неловко усаживается в низком кресле, следя, чтобы платье при этом не задиралось. Когда Пайпер наконец устроилась, я беру ремень безопасности и наклоняюсь, чтобы ее пристегнуть.

Пайпер останавливает меня рукой и забирает ремень у меня из рук.

– Я не ребенок, Мейсон. Я в состоянии сделать это сама.

– Прости, просто сила привычки, наверное.

Я закрываю дверцу и позволяю ей пристегнуться. Я солгал ей уже второй раз за сегодняшний вечер. Это не сила привычки, это была лишь отговорка, чтобы прикоснуться к ней, почувствовать ее запах. В ту секунду, когда я засунул голову в машину – всего в нескольких сантиметрах от нее, – у меня в венах словно начался фейерверк. Меня все еще окружает ее чистый женственный аромат, тонкий шепот живых цветов щекочет мне ноздри.

По пути к музею, где проходит благотворительный вечер, мне трудно следить за дорогой. Пайпер распустила волосы, ее темные волнистые локоны доходят ей до ключиц. Они кажутся такими мягкими, и я на секунду представляю, как они упадут мне на грудь, когда Пайпер сядет на меня верхом. Я ерзаю, надеясь, что она этого не заметит. Пайпер не замечает. Она смотрит в окно. Интересно, она когда-нибудь делает что-то еще, когда едет в машине?

Я включаю музыку, чтобы сгладить пронизывающее молчание, и мы почти всю дорогу не произносим ни слова. Пока я не замечаю, что она крутит пальцами браслет. Думаю, она всегда это делает, когда нервничает. Я пытаюсь разогнать ее страхи:

– Большое спасибо за то, что согласилась мне помочь, Пайпер. Ты меня очень выручила. Я профессиональный спортсмен, поэтому мне приходится посещать некоторое количество мероприятий, но я почти всегда выбираю самые незаметные. Тебе не о чем беспокоиться, мы там пробудем всего пару часов. Все, что тебе нужно делать, – это стоять рядом со мной и делать вид, что ты хорошо проводишь время.

– Я делаю это не только ради тебя, – произносит Пайпер, ненадолго оторвав взгляд от окна и поправляя бретельку на платье. – Скайлар пригрозила, что отречется от меня, если я откажусь с тобой пойти. Она сказала, что для нее очень важно, чтобы я тебя не подвела.

– Ты хотела отказаться? – переспрашиваю я, стараясь скрыть разочарование в голосе, пока подъезжаю к парковщику.

Пайпер кивает:

– Я не очень люблю толпу.

– Но все равно хочешь пробежать Бостонский марафон, в толпе из… ах да, из тридцати тысяч человек?

Пайпер тихонько смеется и выходит из машины, когда парковщик открывает перед ней дверцу.

– Это другое, – произносит она так, словно это что-то объясняет.

Я беру парковочный номерок и предлагаю Пайпер руку, прежде чем мы выйдем со стоянки. Она смотрит на мою руку и перекатывает голову по плечам – подозреваю, что шея у нее ужасно напряжена от волнения. Если бы я мог просто протянуть руку и помассировать пальцами ее обнаженные плечи, чтобы избавить ее тело от напряжения! Как бы я хотел прижать ее к себе, обнять за талию и сопровождать на благотворительный вечер как подобает. Мое тело дрожит от желания прикоснуться к ней. Но я знаю, что нельзя спешить. Пайпер пугливая. Осторожная. Потерянная. И если я хочу, чтобы у нас с ней что-нибудь получилось, мне надо набраться терпения. Должно быть, вся та хрень, которая произошла с Чарли, сильно на нее повлияла. Наверное, поэтому ей так трудно доверять мужчинам. Доверять мне.

Я опускаю руку и иду рядом с ней через стоянку автомобилей ко входу в музей, впервые за несколько лет чувствуя внутри себя пустоту и одиночество. Не понимаю, чем вызвано мое непрекращающееся желание заполучить эту женщину. Она не проявляет ко мне никакого интереса. Она никак не отреагировала на электричество, пронизывающее наши прикосновения. Может, она его не почувствовала? Может, меня во всем этом привлекает только погоня? Преследование кого-то, кто для меня недоступен? Или мне просто нужно покормить своего внутреннего зверя?

Нет. Дело не только в этом. Я без проблем могу найти себе девушку для секса. Да что там, готов поспорить, что даже на сегодняшнем вечере будет не меньше десятка женщин, готовых раздеться прямо тут на парковке, если я им только позволю.

– Вот ты где, мой сладкий!

Я морщусь, услышав высокий гнусавый голос, когда мы заходим через большие двойные двери в просторное фойе. Что и требовалось доказать.

Я с извиняющимся видом смотрю на Пайпер. Стоило бы подготовить ее к этому, но я правда не думал, что Кэссиди тут объявится. Я поворачиваюсь к своей бывшей девушке:

– Я же просил так меня не называть.

Она высокомерно отмахивается от моих слов и переводит свое внимание на Пайпер. Как и большинство присутствующих здесь женщин, на Кэссиди короткое облегающее платье, подчеркивающее ее покупное декольте. Ее запястья, шея и уши увешаны огромным количеством дорогих украшений. Она выпрямила волосы до предела – и, наверное, заплатила за это четверть месячных алиментов, которые я ей выплачиваю.

Кэссиди медленно, оценивающе разглядывает Пайпер с ног до головы, словно Пайпер – деревенский щенок на выставке породистых собак. Я мысленно отмечаю различия между двумя женщинами. Кэссиди – полная противоположность Пайпер. Пряди клубничного цвета в ее длинных светлых волосах, доходящих почти до талии, подчеркивают кричащий ярко-красный цвет ее платья. На ней толстый слой макияжа, а глаза подведены так сильно, что похожи на кошачьи. Помада – в тон платью, губы блестящие и влажные. Кажется, что после малейшего прикосновения ее губ всю одежду придется отправить в химчистку.

Пайпер же, напротив, выглядит юной. Невинной. Естественной. Она тоже накрасилась, но со вкусом, от этого кажется, что макияжа на ней совсем нет. Даже с иссиня-черными концами волос и крошечным пирсингом в носу она выглядит скромно и неброско по сравнению с хищницей, разглядывающей ее как свою добычу.

– И кто же эта Белоснежка с плохо окрашенными волосами? – обращается ко мне Кэссиди, приподнимая свои нарисованные брови.

Я сердито смотрю на нее. Я еще никогда не испытывал такого желания ударить женщину, как в эту секунду. Сердце у меня сжимается, и я ненадолго прикрываю глаза, упрекая себя за то, что притащил Пайпер в это логово змей. Неужели я настолько эгоистичен, что готов привести ее на это столпотворение только для того, чтобы провести с ней несколько коротких часов?

Я уже готов схватить Пайпер за руку и вывести отсюда, но тут она поворачивается ко мне и выпаливает:

– И кто же эта Барби с коллагеновыми губами и фальшивыми сиськами?

Хорошо, что я еще не успел взять себе напиток, иначе я бы точно забрызгал девушек. Я не могу удержаться от смеха – к большому неудовольствию Кэссиди. Я одобрительно киваю Пайпер – хорошо, что она способна дать отпор не только мне.

– Это Кэссиди Уитмейер, мать Хейли.

– Ах да, твоя бывшая жена. – Пайпер протягивает Кэссиди руку для пожатия.

Та презрительно усмехается и полностью игнорирует протянутую ей руку.

– Девушка, – поправляю я Пайпер.

– А? – переспрашивает она.

– Кэссиди – моя бывшая девушка, а не жена. Мы не были женаты.

Я наклоняюсь к ней поближе и шепчу ей в самое ухо:

– Слава богу.

Готов поклясться, что заметил на теле Пайпер дрожь, вызванную моим теплым дыханием на ее шее.

– Понятно, – шепчет она мне в ответ. – Когда мои сестры говорили о твоей бывшей, я решила…

– Ну уж нет. Только не она.

Я неохотно отстраняюсь – я бы хотел, чтобы каждое мое дыхание было так же близко к пахнущей цветами коже Пайпер.

Кэссиди бросается вперед и встает между мной и Пайпер.

– А это кто?

Я не успеваю ответить, потому что Пайпер меня опережает:

– Никто. Я никто. Просто подруга.

Она с мольбой смотрит на меня и едва заметно качает головой. Я понимаю, что она не хочет, чтобы я называл ее имя, но убей не могу понять почему.

– А у этого никого есть имя? Она выглядит знакомой. – Кэссиди обращается ко мне, полностью игнорируя Пайпер.

Пайпер хлопает ее по руке, и Кэссиди вопросительно смотрит на нее своими кошачьими глазами.

– Можешь называть меня Сноу[8], – с невозмутимым видом произносит Пайпер.

Кэссиди злобно ухмыляется.

– Как остроумно, – произносит она.

Кажется, мне пора прекратить эту перепалку, пока Пайпер не почувствовала себя совсем не в своей тарелке. Как можно более дружелюбно, я спрашиваю у своей бывшей девушки:

– А с кем сейчас Хейли?

– С моей мамой, – отвечает она, все еще пристально глядя на Пайпер.

– А ты тут с кем? – спрашиваю я.

Кэссиди поворачивается ко мне с широкой улыбкой:

– Ты что, ревнуешь?

– Ни капельки, Кэсс, – отвечаю я и намеренно придвигаюсь поближе к Пайпер. – Я просто надеюсь, что, кто бы это ни был, он скоро придет за тобой, чтобы ты больше не отнимала у нас время.

Она сжимает свои искусственно увеличенные губы и, прищурившись, насмешливо смотрит на меня:

– Ты бы удивился, если бы узнал, что я пришла с Джонни Хенли?

В животе у меня все переворачивается, и мне становится нехорошо. Да, он мой соперник и все такое, но это подлый удар даже для ветерана спорта.

– Ха! – фыркает Кэссиди. – Я просто пошутила. Я пришла с Энтони Муром. Он журналист. – Она указывает на мужчину в другом конце зала, который стоит среди моих товарищей по команде и что-то быстро записывает себе в блокнот. – Пригласить его к нам присоединиться?

Пайпер неловко поеживается и шепчет мне, что ей нужно в дамскую комнату. Я смотрю, как она уходит, слежу взглядом за каждым ее осторожным шагом на этих чудовищно высоких каблуках, пока она не исчезает за углом. Наконец я снова перевожу свое внимание на Кэссиди. Я должен был догадаться, что она сумеет проникнуть на это мероприятие. Она уже много раз так делала. Она как будто присматривает за мной. Не знаю точно почему. Она спит с половиной Нью-Йорка, включая, вероятно, и судью, который отказался разрешить мне проводить больше времени с дочерью. Я давно дал ей понять – еще когда она заявилась ко мне беременной, – что меня в ней интересует только то, чтобы наша дочь была довольна и счастлива. До тех пор, пока она выполняет свою часть обязательств, я с радостью продолжу выплачивать ей астрономические алименты, которые она умудрилась у меня отсудить.

Узнав, что она пришла сюда с кем-то из прессы, я испытываю облегчение от того, что Пайпер не дала мне назвать ее имя. Не знаю, что именно Кэссиди сделала бы с этой информацией, но уверен, что ничего хорошего. Подозреваю, что она не в восторге от того, что я опять начал с кем-то встречаться.

– Нет, Кэсс, не стоит приглашать его к нам, потому что нет никаких нас. Пожалуйста, оставь меня в покое и возвращайся к своей декоративной собачке.

Она вздергивает носик:

– Не знаю, почему ты меня так ненавидишь, Мейсон. Ты не считаешь, что нам стоит жить мирно ради Хейли?

– Насколько нашей дочери известно, мы и так живем мирно. И я не намерен этого менять. Ради нее я готов на все, даже притворяться, что мне нравится ее мать.

Я отхожу от Кэссиди и беру у официанта два бокала шампанского:

– А теперь прошу прощения, мне надо найти… м-м-м… Сноу.

Кэссиди останавливает меня за руку, и немного шампанского проливается из бокала на пол.

– К чему это вымышленное имя? А ее волосы? Такое окрашивание вышло из моды десять лет назад. Ты что, не мог себе найти не такую уродину, мой сладкий?

Мой суровый взгляд прожигает ее руку:

– Убери руку, Кэссиди. И следи за языком. Ты и представить себе не можешь, к каким юристам у меня есть доступ. Запомни, как только я решу с тобой судиться, ты об этом пожалеешь.

– Ты что, мне угрожаешь, Мейсон? Ты правда думаешь, что судья отдаст тебе Хейли? – смеется она. – Тебе? Псевдофутболисту, которого по полгода нет дома?

Кэссиди ударила по больному. Именно поэтому я и не судился за родительские права. Хейли нужна структура и стабильность. Ей нужен полноценный родитель, который не находится в разъездах почти все время с августа по январь. И даже несмотря на то что Кэссиди – сертифицированная шлюха, я не могу не признать, что она неплохая мать.

Я замечаю, что из-за угла появилась Пайпер, и вырываюсь из захвата Кэссиди.

– Пока, Кэсс.

Я иду навстречу к Пайпер через просторный зал. Передаю ей бокал шампанского. Она берет его и с прискорбием разглядывает:

– Я думала, мы не пьем, – говорит она.

– Мы и не пьем. Но один бокал нам не повредит, верно?

Я тянусь к ней своим бокалом.

Дрожащей рукой она хочет чокнуться со мной, но прикладывает слишком большое усилие – и осколки обоих бокалов летят на блестящий мраморный пол. Пайпер делает долгий, полный сожаления вздох и извиняется:

– Прости, иногда я ужасно неуклюжая.

Я ботинком отодвигаю осколки стекла в сторону, а два официанта уже спешат со щеткой и шваброй, чтобы все убрать.

Сзади кто-то тихонько шепчет мне в ухо:

– Я же говорила – уродина. Она хоть к лотку-то приучена, Мейсон?

Я поворачиваюсь и бросаю на Кэссиди убийственный взгляд, но она лишь пожимает плечами и идет дальше.

– Все в порядке, Пайпер. Никто не пострадал.

Я показываю ей свои руки. Хорошо, что осколки не поцарапали мою бросающую руку.

– Покажи руки, ты не порезалась?

Пайпер приподнимает руки, и я их осматриваю, пораженный теплыми искрами, возникающими между нами во время этого прикосновения. Я поднимаю глаза и вижу, что она наблюдает за тем, как я осматриваю ее руки. У нее перехватило дыхание. На нее это действует так же сильно, как и на меня. Но по какой-то причине она изо всех сил пытается это скрыть.

– Пожалуй, мне все же нужно выпить, – произносит она, отдергивая руку.

Глава 9. Пайпер

Мейсон пытается поймать официанта, но я не жду, пока ему это удастся.

– Не нужно, я сама возьму в баре. Сейчас вернусь.

Мейсон не успевает последовать за мной, потому что его ловит кто-то важный. Кто-то, кто выглядит как потомственный богач. Кто-то, кто таскает за собой топ-модель.

Я сосредотачиваю свое внимание на барной стойке и прохожу мимо официантов, предлагающих шампанское. Я ругаю себя за то, что позволила Мейсону и Скайлар уговорить меня сюда прийти. А встреча с его бывшей? Это была просто пытка! Я снова забыла, что у него вообще есть ребенок. Как я могла позволить себе завести отношения с кем-то вроде него? Нет, не завести отношения – просто оказать ему услугу, убеждаю я саму себя.

В эту минуту я нахожусь настолько далеко от своей зоны комфорта, что любой пустяк может выбить меня из колеи. Я раздумываю, не смыться ли отсюда через боковой выход. Тогда я могла бы сбросить эти туфли на десятисантиметровых каблуках, переобуться в уютные кроссовки и вернуться в ту зону, где нет ничего, кроме меня и моего дыхания. Но у меня просыпается совесть, и я клянусь выдержать это ради Скайлар. И может быть, немножко ради себя.

Мейсон сказал, что это займет всего пару часов. Я смотрю на большие часы, висящие на стене, – значит, осталось всего полтора часа. Мейсон Лоуренс, может, и неисправимый квотербек, но он кажется искренним. Он подтверждает все то хорошее, что я про него слышала. А то, что ему понравилось, как я отделала его бывшую, – это лишь дополнительный бонус.

Я стою у барной стойки за спинами двух очень крупных мужчин, которые, кажется, больше увлечены своей беседой, чем тем, чтобы сделать заказ. Им, наверное, пришлось сшить смокинги на заказ, чтобы они налезли на их накачанные тела. Один из них афроамериканец, у него длинные дреды, спадающие ниже его широких плеч. Второй почти лысый, на шее у него вытатуированы цифры «88» и логотип «Нью-Йорк Джайентс» поверх них. Они что, никогда не переходят из клуба в клуб? А вдруг у них поменяется номер? Я помню, как больно было делать татуировку, и задумываюсь о том, насколько сложно от нее будет избавиться.

– Ей нравится твоя татуировка, Сондерс, – произносит низкий, грубый голос, как у Дарта Вейдера.

Парень с татуировкой оборачивается и одаривает меня широчайшей улыбкой.

– Ну и кто это тут у нас? – Он плотоядно разглядывает мое платье. – Кажется, я тебя тут раньше не видел. Ты чья?

Я открываю рот от изумления:

– Я ничья.

Я стараюсь казаться выше ростом. Совершенно бесполезная попытка, учитывая, что эти парни выше меня сантиметров на тридцать, даже несмотря на мои десятисантиметровые каблуки.

– Вместо того чтобы просто стоять тут, может, дадите мне пройти и заказать себе выпить?

– Что бы ты хотела? – спрашивает парень с дредами. – Заказывай что хочешь, я угощаю.

Я крепко сжимаю в руках сумочку, думая о том, что в кошельке у меня пусто. Я думала, что на таких мероприятиях напитки бесплатные. Внезапно на моей верхней губе проступает пот, и я испытываю клаустрофобию от того, что надо мной нависают эти гиганты. Тревога поднимается во мне, как медленная волна, которая набирает силу, прежде чем превратиться в цунами. Я оборачиваюсь и замечаю, как многолюдно здесь стало всего за несколько минут. Люди так и кишат, все знакомятся друг с другом и ведут бесцельные светские беседы. Я скольжу взглядом по лицам, надеясь, что никого не узнаю, и молясь, чтобы никто не узнал меня.

Я лихорадочно оглядываю зал в поисках Мейсона. Когда я нахожу его взглядом, он смотрит прямо на меня. Заметив мое состояние, он приходит в ужас и быстро отделывается от топ-модели, которая пытается на нем повиснуть. Он спешит ко мне по блестящему мраморному полу, его длинные ноги преодолевают это расстояние всего за несколько шагов.

– Расслабься, милая, – произносит за моей спиной голос парня с татуировкой, а его рука крепко хватает меня за талию. – Он пошутил. Напитки бесплатные. – Он проводит рукой по моей груди.

От этого непристойного прикосновения все мое тело напрягается. Желчь поднимается у меня в горле, а колени вот-вот дрогнут. Но прежде чем паника охватит меня целиком, Мейсон оказывается рядом, проводит рукой по моей спине и в то же время отталкивает Номер 88 – хотя тот чуть не на полцентнера тяжелее, чем Мейсон.

– Отвали, Сондерс, – произносит он. – Иди поищи кого-нибудь другого, кто отошьет твою рожу.

Мои легкие наконец-то наполняются кислородом, а по телу проходит волна облегчения. Я чувствую сильную руку Мейсона на своем теле, и это удерживает меня от срыва. Но что совершенно сбивает меня с толку, так это то, что вместо того чтобы привести меня к полному краху, его прикосновение меня исцеляет. Оно безопасно. Даже приятно.

Двое крепких парней уходят, бормоча свои извинения, а я молюсь, чтобы пол подо мной разверзся и поглотил меня целиком. Я молюсь, чтобы все присутствующие здесь не заметили мою молчаливую истерику.

Мейсон осторожно отводит меня в уединенный уголок зала. На его лице написано беспокойство.

– Боже, Пайпер, ты в порядке? Что они тебе сказали?

– Ничего, – качаю головой я. – Ничего страшного не случилось. Они просто проявили дружелюбие. Прости. Надеюсь, я не испортила тебе весь вечер.

Я переступаю с ноги на ногу – ноги ужасно болят в этих вычурных туфлях.

– Не испортила мне весь вечер? – переспрашивает Мейсон. – Это просто невозможно. Кроме того, это ведь я тебя сюда притащил. Не надо было тебя отпускать. Это я должен извиняться. Клянусь, что больше не отойду от тебя ни на шаг. Со мной ты будешь в безопасности.

– В безопасности? Ты правда считаешь, что мне нужно, чтобы ты меня защищал? – язвительно произношу я и тут же морщусь от выбранного мной тона, ведь Мейсон был исключительно добр ко мне сегодня.

По его лицу пробегает разочарование, и я еще больше сожалею о сказанных резких словах. Но Мейсон обращает все в шутку:

– Я видел, как ты боксируешь, Пайпер. Уверен, что ты вполне можешь сама о себе позаботиться.

– Ты видел, как я боксирую?

Не помню, чтобы я видела его в зале, кроме того раза в самый первый день.

Он выглядит слегка смущенным, и для такого крупного парня это весьма забавно.

– Да, я пару раз наблюдал за тобой.

От этого заявления меня бросает в жар. Мое первое желание – сказать ему, чтобы он больше никогда этого не делал. Чтобы «отвалил», как он сказал тем парням. Но то, что я сейчас чувствую, – зная, что он заметил мой прогресс, зная, что он считает, что я могу о себе позаботиться, хотя это очень далеко от правды – это странная, но успокаивающая связь, которую до этого я ощущала только с одним человеком в этом мире. С человеком, которого я оставила в Барселоне.

Не успев обдумать свои слова, я открываю ящик Пандоры:

– Зачем ты за мной наблюдал?

– А ты как думаешь, Пайпер? – Мейсон склоняет голову набок и приподнимает одну бровь.

Я сама на это напросилась. Бросилась в омут очертя голову. У меня нет никаких оправданий, чтобы так его провоцировать. Я видела знаки, которые он мне посылал. Я чувствовала это в его прикосновениях. Но он не понимает, что этого никогда не может произойти.

– Э-э-э… Не могу… м-м-м… думаю, мне все же надо выпить.

Мейсон с болью смотрит на меня, потом берет два бокала шампанского с подноса у проходящего мимо официанта.

Он хочет передать мне один из бокалов, но я отмахиваюсь:

– Мне нужно что-нибудь покрепче.

– Ты уже знаешь, где находится бар, – произносит он, ставя нетронутые бокалы на ближайший столик. – Веди.

Мы подходим к толпе возле барной стойки и пробираемся через нее, потом наблюдаем, как бармен готовит для нас пару бокалов виски с колой. Я наслаждаюсь первым обжигающим глотком алкоголя – я не пила уже три недели. Потом смотрю в другой конец зала и замечаю топ-модель, с которой Мейсон беседовал раньше. Ту, которая, кажется, была не прочь с ним сблизиться.

– А кто вон та женщина? – киваю я на нее.

– Ее зовут Дженис Грейсон. Она дочь владельца команды.

Мейсон указывает на холеного пожилого мужчину по правую руку от нее.

– Мужчина рядом с ней – ее отец. Он наш начальник.

– Ты же сказал, что это скромный благотворительный вечер.

Я снова переминаюсь с ноги на ногу, ноги у меня уже гудят.

– Почему же владелец «Нью-Йорк Джайентс» сюда пришел?

– Вечеринку организовала Дженис. Не говоря уже о том, что эта тема ей очень близка, потому что ее саму удочерили. Так что вполне логично, что ее отец сюда пришел.

Мейсон легонько пихает меня локтем в бок и добавляет:

– К тому же, я думаю, он пытается меня с ней свести.

В животе у меня все сжимается, а изнутри поднимается легкая дурнота, напоминающая о том, что там совершенно пусто, потому что я слишком волновалась, чтобы поесть. Я залпом допиваю остаток виски.

– Пойду закажу еще.

– Пайпер, ты уверена? До марафона осталось всего несколько дней.

– А ты мне кто, отец? – огрызаюсь я.

Мейсон поднимает руки в знак капитуляции.

– Ладно, ладно. Принесу тебе еще выпить. Но если проиграешь в понедельник, не приходи ко мне плакаться.

Он подмигивает мне, и что-то внутри меня смягчается.

Его взгляд опьяняет, и я начинаю сомневаться, действительно ли мне стоит заказывать еще виски. От алкоголя я становлюсь храброй и глупой одновременно – это напоминает мне о том, почему именно мне не стоит пить.

Я завороженно смотрю, как бармен ловко смешивает десятки напитков. Кажется, что он делает это одновременно. Его действия напоминают игру в наперстки – попробуй догадайся, которые из этих напитков наши. Я пристальню наблюдаю за ним, пока он наконец не ставит передо мной мой стакан на салфетке.

– Дикс! Рад тебя видеть, братишка!

Я наблюдаю, как Мейсон и высокий незнакомец обмениваются каким-то замысловатым рукопожатием, дружески хлопают друг друга по спине и приветствуют друг друга.

Мужчина обращает внимание на меня, но в отличие от некоторых других, не пытается раздеть меня взглядом.

– И кто же согласился сопровождать твою жалкую второсоставную задницу на это мероприятие?

Мейсон игриво его шлепает и переводит взгляд на меня. Я качаю головой, широко раскрыв глаза от беспокойства.

– Это… м-м-м… подруга семьи. Гарретт, познакомься со Сноу. – Мейсон подмигивает мне. – Мы с Гарретом вместе учились в Университете Клемсона. Он жалкий второсоставный задний бегущий в команде «Джайентс».

– Подруга семьи? Какой еще семьи? Уж не хочешь ли ты сказать, что у тебя есть жизнь помимо футбола? – подзуживает его Гарретт, потом поворачивается ко мне: – Значит, тебя зовут Сноу? – смеется он, и я понимаю, что сейчас он пошутит про мое «имя». – Жаль, что моей жены здесь нет, вы бы с ней прекрасно поладили. Ее зовут Эйприл[9].

– И где же твоя лучшая половина? – спрашивает Мейсон, оглядывая зал.

– Дома. Наверное, извергает из себя все содержимое желудка. Не знаю, кому пришло в голову назвать это утренней тошнотой беременных, потому что длится она весь чертов день напролет. Я просто пришел здесь засветиться и выписать чек.

Официант подает ему бокал шампанского. Он приподнимает бокал:

– И выпить. Жена больше не разрешает мне пить дома, раз ей самой нельзя.

Гарретт извиняется и отходит поговорить с другими игроками. Потом Мейсон знакомит меня еще с несколькими людьми, ухмыляясь каждый раз, когда называет меня моим новым именем. Пока остальные в нашей группке заняты разговорами о детях или беременных женах, он отодвигает мне волосы и шепчет прямо в ухо:

– Я знал, что все равно найду способ называть тебя Принцессой.

Когда его горячее дыхание достигает моего уха, волоски у меня на шее встают дыбом, и я замечаю, что непроизвольно задерживаю дыхание. Я поворачиваюсь к Мейсону и вижу, что он тоже это заметил. Его взгляд прикован к моей шее, а рука все еще придерживает мои волосы. Мейсон широко раскрывает глаза и делает медленный выдох.

Я собираю всю свою волю до последней капли и отстраняюсь от него, волосы снова падают мне на плечи, а Мейсон смотрит, как темные концы волос соприкасаются с моей кожей.

– Ты о чем? – спрашиваю я.

– Ну как же? Белоснежка ведь – одна из диснеевских принцесс, верно?

Я широко улыбаюсь и не могу удержаться от смеха.

– О боже, ты безнадежен, тебе это известно?

Он с благоговением смотрит на мое лицо.

– Пайпер Митчелл, кажется, я впервые услышал, как ты смеешься. Теперь я сделаю целью своей жизни заставлять тебя производить этот звук как можно чаще.

Он наклоняется ближе, и мои ресницы трепещут в ожидании его дыхания у меня на коже.

– И я не безнадежен. – Он сильной рукой обнимает меня и придвигает чуть ближе к себе. – Напротив, я полон надежды.

Подавив горячую лаву, бегущую по моим венам, я говорю ему, что мне опять нужно в туалет. Это ложь, но я надеюсь, что Мейсон об этом не догадается. Мне нужно уйти. Ненадолго отдалиться от него, чтобы все обдумать.

К сожалению, в прекрасно оборудованной ванной комнате подумать мне не удается – там толпа женщин, подправляющих макияж и распространяющих сплетни. Но больше всего мое внимание привлекают три беременные женщины, которые сидят на скамейке, ждут, когда кровообращение в ногах восстановится, и сравнивают свое состояние. Я быстро заканчиваю свои дела и выхожу из вычурной дамской комнаты.

– Здесь что, все женщины беременны? – бормочу я себе под нос.

– Ты – нет, – отвечает Мейсон, удивив меня тем, что, прислонившись к стене, ждал меня возле туалета. – Считай, что тебе повезло. Судя по тому, что я видел и слышал, это тебе не фунт изюму. Тошнота по утрам, растяжки, невообразимо странные желания. Не говоря уже о резкой смене настроений.

Он указывает на мужской туалет.

– Я на секундочку. Подожди меня тут, ладно?

Я киваю и наблюдаю, как он исчезает за дверью.

– Да уж, мне повезло, – еле слышно произношу я, игнорируя его просьбу и направляясь к бару.

Через несколько минут, когда Мейсон присоединяется ко мне, я допиваю третий стакан, стоя босиком у служебного входа, чтобы не попасть в объектив камер, кружащих по оживленному залу. Мейсон с деланым отвращением качает головой. Я тоже качаю головой в ответ, но когда перестаю, все вокруг продолжает вращаться. У меня кружится голова. Мейсон сочувственно улыбается, забирает у меня пустой стакан и ставит его на землю, попутно поднимая мои туфли.

– Выиграть наше пари становится проще с каждой минутой. Пошли отсюда.

Он открывает дверь запасного выхода и выводит меня в прохладный ночной воздух. По моим венам течет виски, так что я не чувствую холода. Но Мейсон все равно снимает смокинг и накидывает его мне на плечи.

До этого момента я не осознавала, какой он на самом деле крупный. Его смокинг длиннее, чем мое платье, я проваливаюсь в него, как в черную дыру. Пока Мейсон одевает меня, как маленькую девочку, и закатывает на мне длинные рукава, я наблюдаю за ним. Я раньше не замечала, какие необычные у него волосы. Они платинового цвета – такие обычно бывают у бездельников с Западного побережья, которые проводят большую часть времени на пляже. Волосы распадаются на две части из-за вихра у него над левым глазом. У Мейсона не очень длинные волосы, но что-то в них придает ему бунтарский вид.

Его льдисто-голубые глаза блестят, так что их видно даже в темноте ночи. Я никогда раньше не видела такого оттенка голубого. Я смотрю на свое платье, и до меня наконец доходит, почему Скайлар настояла, чтобы я надела именно его. Я закатываю свои зеленые глаза, потом снова смотрю в его голубые в тон моему платью. Даже не припомню, чтобы я когда-либо так восхищалась чьими-то глазами, как сейчас. Алкоголь сделал меня храброй. Дерзкой. Беспечной.

Надев на меня свой смокинг, Мейсон перемещает внимание на мои ноги. Он опускается на тротуар, поднимает одну ногу и надевает на нее туфлю. В моей затуманенной голове проплывает мечта маленькой девочки, и я чуть не теряю равновесие от того, что он, кажется, прочитал мои мысли.

– Вот видишь, а теперь ты Золушка, – говорит Мейсон, надевая на меня вторую туфлю. – Ты сразу две принцессы.

Ха! Моя жизнь совсем не похожа на сказку. Сказки – не для таких глупых людей, как я. Сказки для тех, кто обращает внимание на детали. Для тех, кто не ищет на свою голову неприятностей. Я хмурюсь, глядя на то, как этот принц обувает меня, осознавая, что ни он, ни кто-либо другой никогда не сможет сделать меня принцессой. Но на какую-то долю секунды в глубинах моей кружащейся головы звучит тихий голос, который хочет, чтобы его услышали. Этот голос говорит мне, что, возможно, и у кого-то вроде меня может быть счастливый конец.

– Ой, больно! – ною я, пытаясь поспевать за Мейсоном, пока мы идем к машине.

Я останавливаюсь, прислоняюсь к стене, спускаюсь по ней вниз и очень неженственным образом снова снимаю туфли.

– Ноги болят.

Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, мой порядочного размера спутник подхватывает меня на руки и несет через автомобильную стоянку. Мое тело и мой разум ведут между собой жестокую борьбу. Разум кричит, чтобы Мейсон меня отпустил, но тело наслаждается ощущением его рук у меня на спине и на бедрах – рук, которые крепко прижимают меня к его мускулистой груди. Мое тело дрожит, когда я прижимаюсь лицом к его шее. Я глубоко вдыхаю его резкий, спортивный запах.

Я прикрываю глаза от его опьяняющего аромата и внезапно проваливаюсь в сон. На мне – десятки рук, они хватают меня за одежду и борются за место на моем теле. Но на этот раз я оказываю сопротивление. Я лягаюсь, ору благим матом и раздаю удары кулаками во все стороны. Кто-то зовет меня по имени, снова и снова, но я продолжаю защищаться, отказываясь становиться жертвой.

– Господи боже, мистер, что на нее нашло? – ревет кто-то от боли.

Сильные руки встряхивают меня за плечи, и я открываю глаза, словно меня вытащили из кошмара.

– Пайпер! Пайпер, проснись, – умоляет меня голос Мейсона.

Я пытаюсь сфокусировать свой нетрезвый взгляд на юном пареньке, который лежит на земле, закрыв лицо руками.

– Что случилось? – спрашиваю я, глядя на паренька, лежащего на полу гаража.

В уголках рта Мейсона появляются озабоченные морщинки.

– Он просто пытался помочь мне посадить тебя в машину, но ты вдруг начала сопротивляться. Ты ударила его в лицо, милая.

Когда до меня доходит, что произошло, у меня отпадает челюсть.

– Мне очень жаль.

Я смотрю, как паренек встает, потирая покрасневшую челюсть.

– Я не хотела, – говорю я, обращаясь к нему. Потом поворачиваюсь к Мейсону: – Прости.

Я ныряю внутрь и закрываю за собой дверцу, мечтая, чтобы машина меня проглотила и выплюнула в каком-нибудь другом измерении.

Я наблюдаю, как Мейсон перебрасывается с парковщиком парой слов, потом пожимает ему руку и, насколько я вижу, всучает несколько очень крупных купюр – к большому удовольствию паренька. Я с облегчением выдыхаю. Мейсон заплатил парковщику, чтобы тот не подал на меня в суд. Или не рассказал об этом одному из толпы журналистов, которые находятся сейчас в здании.

Когда Мейсон садится в машину, я почти сплю, опершись головой на окно. Я сижу и предаюсь сожалениям о том, как плохо все это могло закончиться для Мейсона. Для меня. Я даже не сопротивляюсь, когда он пристегивает меня ремнем безопасности. Но я делаю все, что в моих силах, чтобы не обращать внимания на глубину ощущений от его прикосновения, когда он легонько берет меня пальцами за шею и поворачивает мою голову к себе.

– Пайпер, что происходит? Что произошло на парковке? Расскажи мне. Я не смогу понять, если ты мне не объяснишь.

Я отстраняюсь от его руки.

– Я уже сказала тебе, когда мы только познакомились, Мейсон. Тебе не нужно ничего обо мне знать. Может, теперь ты мне поверишь. Просто отвези меня домой.

Мы едем домой в полном молчании, ни один из нас даже не включает радио. Мейсон потирает рукой челюсть. Борьба, которая происходит сейчас у него в голове, очевидна. Напряжение между нами осязаемо. Тишина в машине оглушает.

Мейсон находит место для парковки перед домом Скайлар и обегает машину, чтобы помочь мне выйти, а я быстро вылезаю и, спотыкаясь, иду к ступенькам крыльца.

– Ты ошибаешься, Пайпер, – говорит он, останавливая меня почти у самого входа. – Я хочу тебя узнать. – Он приподнимает мне голову за подбородок, и наши взгляды встречаются. – Веришь ты этому или нет, но ты этого стоишь.

Никак не реагируя на его слова, я проскальзываю в дверь и выключаю свет на крыльце, а потом наблюдаю, как Мейсон с поверженным видом шаркает обратно к машине. Под тусклым светом фонаря я вижу, как он бьет по рулю от досады, а потом уезжает.

Я беру с собой бутылку воды и несколько таблеток аспирина, запираюсь в спальне и, даже не удосужившись раздеться, падаю на постель.

Внезапно я осознаю, что на парковке он назвал меня милой. При воспоминании об этом мое сердце начинает бешено стучать. А в голове начинает трещать, когда я осознаю, что из всех событий, которые произошли на сегодняшнем мероприятии, я решила сосредоточиться именно на этом. Не на том, как я его сегодня унизила. Не на травме челюсти, которую я нанесла тому пареньку. Не на том, какой тупицей я была весь вечер. Нет, мой глупый мозг, находящийся под воздействием слишком большого количества виски, проигрывает в голове это проявление нежности, как поставленный на повтор видеоролик.

Кажется, Мейсону было даже не важно, как я его опозорила. Наоборот, он сказал, что хочет мне помочь. Хочет меня защитить. Хочет, чтобы я была в безопасности. На секунду я пытаюсь представить, каково это – быть с ним. Но тут у меня скручивает живот, и я бегу в ванную, успевая как раз вовремя, чтобы опорожнить содержимое желудка в унитаз.

Я умываюсь и смотрю на себя в зеркало – я все еще завернута в смокинг Мейсона. Головокружительный запах его одеколона будоражит каждое нервное окончание в моем теле. Я тащусь обратно в постель, машинально размышляя, куда делись мои туфли. Потом засыпаю, окруженная пьянящим запахом единственного мужчины, которого когда-либо жаждало мое тело.

Глава 10. Мейсон

Сегодня понедельник, день марафона. Тысячи людей ждут, когда прозвучит выстрел, который запустит третью волну бегунов. Я стою среди них и оглядываю толпу в поисках единственной причины, по которой я сейчас здесь нахожусь. Я знаю, что не увижу ее. Она гораздо ближе к началу, чем я. У нее есть настоящие квалификационные времена из других марафонов, так что, даже несмотря на то, что я ее записал в качестве исключения, она все равно стартует с другими бегунами с таким же квалификационным временем.

Я никогда раньше не участвовал в марафонах, на моем счету только парочка полумарафонов, которые я пробежал для разных благотворительных целей в прошлом году. Но единственной квалификацией, которая мне потребовалась – за исключением наличия места, – была кругленькая сумма и обещание пробежать дистанцию меньше чем за шесть часов. Я усиленно тренировался с Трик, так что думаю, что мне потребуется чуть больше половины этого времени. Но вообще, главная сегодняшняя цель – это догнать капризную принцессу, пару километров понаблюдать за ее прекрасной задницей в черных штанах, а потом нанести ей сокрушительное поражение.

Я видел Пайпер до начала забега, но не смог с ней поговорить. Было заметно, что она сгорает от стыда из-за того, что произошло в тот вечер. Она меня практически проигнорировала. Я убедил себя, что причина вовсе не во мне, что это все из-за толпы. И может, еще из-за беспокойства, что она проиграет и ей придется выполнить свою часть обещания.

На минуту я даже задумываюсь о том, чтобы нарочно проиграть ей, – просто для того чтобы узнать, какую награду она попросит. Но несмотря на любопытство и крошечную часть меня, которая хочет, чтобы Пайпер пересекла финишную линию раньше меня, я все же знаю, что предпочту, чтобы она видела во мне сильного альфа-самца, а не слюнтяя, которого победила девушка метр с кепкой ростом и в два раза легче него.

И я очень хочу пойти с ней на свидание.

Звучит выстрел, но движения в толпе пока мало. Наверное, старт почти десяти тысяч бегунов занимает какое-то время. Организаторы пытаются сдержать рьяных участников, чтобы они не растоптали других в своем стремлении осуществить свою мечту и пробежать эту знаменательную гонку. Наконец мы начинаем медленно ползти вперед, как стая рыб, бьющихся за место в чересчур ограниченном пространстве. Интересно, как Пайпер чувствует себя в толпе? Еще никогда в жизни я не испытывал такой клаустрофобии. Утром я заметил, что она взяла с собой айпод и наушники. Хотя это не поощряется организаторами марафона и запрещено для тех, кто хочет выиграть денежный приз, это, возможно, единственное, что позволяет ей участвовать в марафонах, несмотря на всю ее нелюбовь к толпе.

Я же, напротив, сегодня не слушаю музыку. Признаю, что музыка помогает и благодаря ей я справляюсь с изнурительными тренировками на беговой дорожке. Но сегодня я буду получать энергию из несмолкаемого гула толпы. Точно так же, как и во время матча, этот шум меня подбадривает. Мотивирует. Именно он приведет меня к финишу. То есть он и предстоящее свидание с женщиной, которая выводит меня из себя и в то же время возбуждает.

Я довольно скоро вырываюсь вперед, огибая и оставляя позади более медленных бегунов. Иногда я слышу из толпы крики, адресованные лично мне, – меня узнают. Я киваю или машу рукой в ответ, но после нескольких километров я устанавливаю темп и погружаюсь в воспоминания о прошедших выходных.

Я плохо спал в пятницу ночью, потому что волновался о Пайпер. Да, она была пьяна, и очевидно, что у нее проблемы с мужчинами, но что побудило ее ударить несчастного парковщика, который просто пытался мне помочь? Она была словно погружена в сон или, скорее, в кошмар.

Когда я на следующий день позвонил Скайлар, чтобы справиться о Пайпер, она пригласила меня на ужин к ним домой. Пайпер там не было, потому что она в тот вечер работала. Гриффин и Скайлар часто приглашают меня к себе – жалеют холостяка, который не может даже нормально сварить макароны. Я погружаюсь в изнурительный бег и вспоминаю тот вечер.

– Не могу поверить, что она его ударила! – сказала Скайлар. – Сегодня утром она ничего мне про это не сказала. Рано утром она ушла на пробежку, а потом началась ее смена в ресторане.

– Не понимаю, что произошло. Я только что нес пьяную Пайпер с гудящими ногами, обмякшуюся у меня на руках, и вот она уже молотит все вокруг и бьет в челюсть паренька, который мне с ней помогал.

Я положил вилку и выразительно посмотрел на Скайлар. Я не знал, известно ли ей про Чарли, и не собирался обманывать доверие Пайпер, но я очень хотел выяснить, что с ней происходит.

– С Пайпер что-то произошло? Ну, ты знаешь… что-нибудь, что повлияло на то, как она ведет себя с мужчинами?

– То есть не травмировал ли ее кто-то? – Скайлар внимательно посмотрела на меня, задумавшись над вопросом, который сама же и задала. – М-м-м… Думаю, нет. Просто раньше парни не особо ее интересовали. Вообще-то мы с Бэйлор думали, что она лесбиянка, пока не увидели, как она себя ведет с тобой.

– Как она себя ведет со мной? – с невинным видом переспросил я.

Гриффин рассмеялся и присоединился к разговору, положив на мою тарелку сочный гамбургер.

– Да ладно, Дикс, девушка влюблена по уши! Она, конечно, не признается в этом самой себе, но для всех остальных это совершенно очевидно.

Получив от друга это подтверждение, я улыбнулся. Я так и думал, но, когда я услышал это от них, мне захотелось начать бить себя в грудь, как горилла.

– Все равно… то, что мужчины ее не особо интересуют, не вполне объясняет произошедшее в пятницу, – сказал я.

– Не знаю. – Скайлар поднялась, чтобы налить мне еще воды. – Она сильно изменилась после того, как провела семестр за границей в старших классах школы. Возможно, тогда что-то произошло, но думаю, она бы нам рассказала. Мы были очень близки. Она вернулась совершенно другим человеком, но мы просто подумали, что она изменилась под действием опыта.

– В каком смысле другим человеком? – спросил я.

– Когда она вернулась, она хотела только работать в ресторане, чтобы заработать денег на путешествия. Она перестала помогать с Мэддоксом и проводила все свое время с Чарли или в ресторане «У Митчелла». Она даже забросила театр. До этого она сильно увлекалась актерским мастерством, даже хотела получить стипендию и поступить в школу искусств. Но после возвращения она не сходила больше ни на одно прослушивание. Она просто помешалась на планировании путешествий после окончания школы.

– Она играла в театре? – Я вспомнил, как Пайпер рассказывала, что мать Чарли была актрисой. Может, из-за этого она разлюбила театр?

Лицо Скайлар озарилось от гордости.

– Да. Причем очень хорошо. Она с самого детства любила наряжаться и декламировать нам монологи. Помню, когда была всего в десятом классе, она получила главную роль Анны Франк. У нее был настоящий талант. Мы с Бэйлор все время говорили, что она впустую растрачивает свои способности, следуя за своей пустой мечтой поездить по миру. Мы были уверены, что она побывает в удивительных местах, но всегда предполагали, что это произойдет благодаря театру. В ресторане ей платили минимальную зарплату, как она смогла бы позволить себе путешествовать? Мы были поражены, когда родители разрешили ей путешествовать на деньги, отложенные на ее образование. Они всегда были непреклонны в том, что их дети должны получить высшее образование, но тем не менее дали ей карт-бланш на использование денег, которые они копили много лет.

– Скайлар, страсть к путешествиям – это одно, – возразил я. – Но тебе не кажется странным, что она вернулась совершенно другим человеком, не таким, каким была до этого?

– Ты же сам говорил, Мейсон. Когда мы говорили о Пайпер, ты сказал, что за границей совсем другая жизнь. И люди тоже другие. Думаю, она просто нашла место, в которое она вписывается лучше, чем сюда. Она всегда была странницей, цыганкой, но мы считали, что это часть ее творческого процесса.

Скайлар делает глоток пива, от которого я отказался, потому что до марафона оставалось всего два дня. Она раздраженно выдохнула:

– Не знаю. Возможно, отчасти это и моя вина. К тому моменту я уже училась в университете и каждый день ездила в Нью-Йорк, чтобы получить степень в сфере ресторанного обслуживания. Я была поглощена учебой, а когда я не училась, я развлекалась. Пожалуй, можно сказать, что я бросила Пайпер на произвол судьбы.

Гриффин схватил ее за руку.

– Ты ни в чем не виновата, Скай. Люди взрослеют и меняются, и ты ни черта не можешь с этим поделать.

Пробегая километр за километром, я размышляю о словах Гриффина. Люди действительно меняются. Я изменился. В университете я был тем самоуверенным футболистом, которым Пайпер меня до сих пор считает, и спал с каждой женщиной, которая позволяла мне залезть к ней под юбку. Потребовалось нечто огромное, нечто радикальное, нечто совершенно немыслимое и судьбоносное, чтобы я изменился. Потребовалась Хейли. И хотя я согласен со Скайлар, что семестр за границей мог изменить Пайпер, мне кажется, что тут скрывается нечто большее. Может, в истории Чарли есть что-то еще, о чем Пайпер мне не рассказала? Что, если Пайпер тоже подверглась насилию со стороны пьяных друзей матери Чарли?

Когда я думаю о том, что к ней прикасались руки другого мужчины, в животе у меня все переворачивается. Я бегу еще быстрее, пытаясь ее догнать. С каждым шагом я клянусь ее защищать. С каждым тяжелым вздохом я обещаю себе ее обезопасить. С каждой каплей пота я клянусь, что стану причиной, по которой она останется в Нью-Йорке.

Где-то около трехчасовой отметки я наконец ее замечаю. Даже среди множества групп бегунов и безбрежного моря соперников я ее нашел. Я хорошо знаю, как она выглядит со спины – за прошлый месяц я много раз наблюдал за ней в зале, гораздо больше, чем она подозревает. Я бы узнал ее со спины где угодно.

Она бежит одна – что очень в духе Пайпер – вдали от толпы и немножко сбоку. Я слегка замедляю темп, чтобы не догонять ее, и наблюдаю за ней сзади, восхищаясь мягкой грацией, сопровождающей каждый ее шаг. Облегающие легинсы подчеркивают каждый изгиб ее бедер и ягодиц. Между лопатками – мышцы на которых стали более ярко выражены благодаря изнурительным тренировкам с Триш – на ее светло-зеленом топе проступили следы пота. Хвостик ее двухцветных волос прыгает вверх и вниз, непослушные пряди удерживаются резинкой под цвет топика. Она прекрасна. Ее фигуру можно использовать для отливки статуй. Уверен, что, если бы мое тело не было сейчас на грани, в шортах у меня сейчас стало бы тесно от одного лишь взгляда на Пайпер.

Именно в этот момент я осознаю, что гонка почти завершена. Если верить моему педометру[10], на который я почти не обращал внимания, до финиша осталось всего два километра. Пока соперники оставались позади, выбывали из гонки и мучились от судорог, время для меня просто пролетело, каждый мой шаг подпитывался мыслями о Пайпер. Если я могу пробежать марафон, просто думая о ней, могу себе представить, на что я способен, если она будет рядом.

Я догоняю ее и бегу рядом с ней, наблюдая за ней боковым зрением. Наконец Пайпер меня замечает. На ее покрытом по́том лице появляется хитрая улыбка. Она вытаскивает из уха наушник.

– Ну наконец-то, – произносит она.

Я смеюсь настолько, насколько это возможно после сорока одного километра бега.

– Наконец-то? Я, знаешь ли, намерен выиграть наше пари.

Легкие у меня горят от того, что я пытаюсь разговаривать и бежать одновременно.

– Ну давай, Дикс! – И Пайпер вырывается вперед.

– Ну уж нет, Принцесса.

Я собираю все свои силы и обгоняю ее, значительно разрываю дистанцию между нами, прежде чем вернуться к своей марафонской скорости, и надеюсь, что не потеряю сознание от попытки произвести на нее впечатление.

Через каждые пятьдесят шагов или около этого, я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что она меня не догоняет. Пока что она даже не особо сократила дистанцию между нами. Интересно, не подрезал ли я сам себе крылья, слишком рано истратив последние силы? Не позволит ли ей это теперь выставить меня дураком, опередив прямо перед финишной чертой?

Я концентрируюсь на дыхании, напоминая себе, что остался всего километр. Один километр – и мое имя будет записано в историю чего-то еще, помимо футбола. Один километр – и я получу свидание с единственной женщиной, ради которой я пробежал марафон.

Еще. Один. Километр.

Я снова оборачиваюсь, чтобы посмотреть, где находится Пайпер, но не вижу ее. Я оглядываюсь через другое плечо, чтобы убедиться, что она не обходит меня с другой стороны, но там ее тоже нет. Я замедляю шаг и поворачиваюсь всем корпусом. И тут я вижу ее. Пробежав сорок один изнурительный километр, я останавливаюсь. За один километр до победы, я выхожу из гонки с тысячами других людей, которые пересекут финишную черту раньше меня.

Я останавливаюсь, потому что в нескольких метрах позади меня Пайпер сидит на земле, на ногах у нее кровь, и к ней спешат организаторы марафона. Я бросаюсь к ней, не обращая внимания на свои вопящие мышцы и легкие, которым не хватает кислорода. Мое стремление защитить эту девушку пересиливает физиологическую потребность в дыхании. Когда я останавливаюсь перед ней, я оглядываю раны у нее на коленях и ссадины на руках. Я ахаю, видя, как кровь капает вниз, пачкая ее белые кроссовки.

Но когда я встречаю ее взгляд, я с удивлением осознаю, что беспокоят ее вовсе не раны. Ее глаза мечутся по сторонам, лихорадочно оглядывая толпу, а все тело начинает дрожать. Я уже видел этот взгляд. У нее паническая атака. Такой же взгляд у нее был тем вечером. Я ищу способ ей помочь.

– Мисс, вы в порядке? – спрашивают ее медики и болельщики, столпившиеся вокруг.

От натиска окруживших ее людей паника у Пайпер только усиливается.

Я выставляю руки в стороны, пытаясь отодвинуть людей от нее.

– Отойдите, пожалуйста. У нее клаустрофобия.

Я беру у кого-то бутылку воды, а у медиков, которых я оттеснил в сторону, – бинт. Они пытаются к ней приблизиться, но я не позволяю им этого сделать:

– Я сказал, отойдите, если вы хотите ей помочь.

– Пайпер!

Я встаю на колени, хотя в них больно впивается гравий, и нежно обращаюсь к ней:

– Пайпер, все в порядке. Я тебе помогу.

Я осматриваю ее раны и промываю ссадины водой. Все выглядит не так плохо: у нее всего пара царапин, и кровь уже почти остановилась. Пайпер продолжает в отчаянии оглядывать толпу, я слежу за ее взглядом, пытаясь понять, что ее так напугало. Он там? Отец Чарли? Или еще хуже – мудак, который причинил ей боль?

Нужно вытащить ее отсюда. Увести ее подальше от всех этих людей. Я знаю, что нужно сделать, чтобы она пришла в себя, – нужно заставить ее снова побежать. Если я что-то и узнал о Пайпер за прошедший месяц, так это то, что она бегает, чтобы обо всем забыть. Чтобы начать мыслить ясно. Чтобы убежать от своих демонов.

Мне приходится потрудиться, чтобы оттеснить подальше болельщиков, одним взглядом предостеречь медиков и даже соврать им, что я прошел курсы оказания первой помощи. Наконец они мне поверили и отошли в сторону. Хорошо, что они, по всей вероятности, нечасто смотрят футбол – хотя до этой секунды я бы вряд ли этому обрадовался.

Какой-то предмет блестит в ярких лучах солнца на тротуаре рядом с Пайпер, привлекая мое внимание. Я тянусь к нему, поднимаю кожаный браслет Пайпер и провожу пальцами по замысловатым линиям черной розы. Потом быстро засовываю его в карманчик на шортах, радуясь, что вообще его заметил. Не знаю, что он означает, но я точно знаю, что этот браслет очень важен для Пайпер. Возможно, это самая ценная для нее вещь, – я подумал об этом в пятницу, когда она надела его на благотворительный вечер. Я на секунду задумываюсь, снимала ли она его когда-нибудь с запястья до этой минуты? Я представляю себе Пайпер, на которой нет ничего, кроме кожаного браслета, и это ненадолго отвлекает меня от стремления ей помочь. Я отгоняю от себя задние мысли и пытаюсь сосредоточиться на текущей задаче: помочь этой прекрасной, сломленной девушке.

– Пайпер, посмотри на меня. – Я беру ее лицо в ладони и заставляю посмотреть мне в глаза. – Это я. Тут только я и ты, милая. Мы справимся. Остался всего километр, и потом мы навсегда войдем в историю Бостонского марафона. Ты так много тренировалась ради этого. Давай. Ты справишься.

Я поднимаюсь на ноги, убеждаюсь, что Пайпер продолжает смотреть мне в глаза, и встаю между нею и толпой. Потом протягиваю ей руки, чтобы помочь ей подняться.

– Смотри на меня, – говорю я. – Смотри только на меня.

Пайпер делает длинный глубокий выдох, потом кладет ладони мне на руки и позволяет мне помочь ей подняться. Она морщится от боли, но я понимаю, что это не от царапин. У меня тоже все болит. Мышцы у нас уже начали остывать – интересно, сможем ли мы закончить дистанцию после того, как на несколько минут остановились?

– Еще один километр, Пайпер. Легкотня!

Она позволяет мне взять ее под локоть, чтобы я мог удостовериться, что она крепко стоит на ногах.

– Мы побежим с той скоростью, с которой ты захочешь.

Пайпер внимательно смотрит на меня, борясь с собой. Наконец она решается и кивает:

– Хорошо.

Это первое слово, которое она сказала после того, как упала. И прямо в эту секунду я точно знаю, что сколько бы времени нам ни потребовалось, это все равно станет нашей победой.

Я позволяю Пайпер задавать скорость. Она идет быстрее, чем я ожидал, и я слышу, как толпа подбадривает ее, восхищаясь тем, что она продолжает гонку. Не прошло и двух минут, а Пайпер уже ускорилась до равномерного бега. Когда мы заворачиваем за угол и видим вдалеке финишную черту, я слышу, как Пайпер ахает. Я оглядываюсь, испугавшись, что у нее опять начинается паническая атака, но вместо этого я с удовольствием вижу, как ее лицо медленно расплывается в торжествующей улыбке. Не думал, что сегодня – или вообще когда-нибудь – ее увижу.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Она указывает на большие часы, которые показывают время третьей волны.

– Трик была права, – говорит она, продолжая улыбаться. – У нее получилось. Она сократила мое время на десять минут, даже несмотря на мое падение.

Потом она поворачивается ко мне, по-прежнему удерживая темп, и произносит нечто по-настоящему потрясающее:

– Спасибо, Мейсон.

Мои обессилевшие ноги чуть не спотыкаются, когда я впитываю слова благодарности, которые уже и не надеялся от нее услышать. Я качаю головой:

– Не за что, Принцесса. И ты не права – это твоя заслуга, а не Трик. Это у тебя получилось.

Ее глаза наполняются слезами. Слезами радости. Слезами благодарности. Слезами счастья. Но она не дает им упасть. Она высоко поднимает подбородок, кивает мне и снова смотрит вперед, глядя на то, как мы приближаемся к финишной линии. За долю секунды я принимаю решение.

Пайпер даже не замечает, как я отстаю и даю ей пересечь финишную линию первой.

Глава 11. Пайпер

Я еще никогда не испытывала такого возбуждения, пересекая финишную линию, как в этот раз. Это из-за Мейсона? Или из-за того, что я не позволила своим страхам одержать надо мной верх?

Когда я увидела в толпе то лицо, на меня нахлынули все жуткие кошмары, которые мне когда-либо снились. До той секунды я могла притворяться, что лица из моих снов нереальны. Что они лишь плоды моего воображения. Но теперь я знаю наверняка – эти лица принадлежат настоящим людям. Эти чудовища и правда существуют. И все те страхи, которые я испытывала до возвращения домой, только что оправдали себя. Даже в Бостоне, среди тысяч бегунов, я не могу от них спрятаться.

Но когда паника тянула меня вниз, в глубину, на которой я еще не бывала прежде, передо мной появился Мейсон – вероятно, отказавшись от своего шанса финишировать в Бостонском марафоне – и сделал то, что у него так хорошо получалось уже не один раз. Защитил меня.

Защитил от одного из парней в моих кошмарах. Защитил от нежеланного внимания медиков. Защитил от саморазрушения. Еще только один человек способен так меня успокоить – и она находится за тысячи километров отсюда. Это одна из причин, по которой я не люблю с ней расставаться.

Это одна из причин, по которой мне начинает нравиться находиться рядом с Мейсоном.

Я хожу кругами, когда ко мне присоединяется Мейсон и мы вместе остываем после изнурительной гонки.

– Отличный результат! – произносит он, и на его потном, очаровательном лице появляется улыбка.

Все еще купаясь в волнах радостного возбуждения и адреналина, я бросаюсь к нему и обнимаю за шею в несвойственном для меня объятии.

– У нас получилось! – задыхаясь, визжу я.

– Однозначно!

Мы оба мокрые от пота, тяжело дышим и нам нельзя сейчас останавливаться, нельзя давать мышцам слишком быстро остыть. Но это объятие не сравнится ни с чем, от него я теряю последние остававшиеся у меня силы и теряю способность произвольно двигаться. Большие руки Мейсона подхватывают меня, одна лежит на пояснице, другая – между лопаток. Не знаю почему – то ли от возбуждения после марафона, то ли из-за неподдельного страха, который я испытала, увидев в толпе одного из своих обидчиков, – но в эту секунду я хочу, чтобы он никогда меня не отпускал.

Я никогда не чувствовала себя в такой безопасности. Что совершенно абсурдно, если учесть, что мы находимся среди тысяч незнакомых людей. Его руки обнимают меня, приклеивают к его высокому, широкому телу так, что я чувствую себя защищенной и в то же время желанной. Нет, не желанной – необходимой. Потому что он держит меня так, словно я нужна ему не меньше, чем он нужен мне. Интересно, что ему может быть нужно из того, чего у него еще нет – или чего он не мог бы получить в мгновение ока?

Когда я украдкой оглядываюсь вокруг и вижу все новых и новых людей, пересекающих финишную черту, я вдруг осознаю, что Мейсон финишировал после меня. Я отстраняюсь от него и хмурю брови.

– Вовсе не обязательно было позволять мне выигрывать, знаешь ли. Ты и так мне очень помог. Я не нуждаюсь в твоей жалости.

Мейсон смеется и бормочет что-то про мистера Хайда. Потом, качая головой, произносит:

– Я не позволял тебе выиграть, Принцесса, – у меня просто ногу свело. Болит все еще адски.

Он наклоняется и массирует себе лодыжку. Потом берет меня за локоть и увлекает за собой:

– Пошли, нам нельзя останавливаться, а то мышцы задеревенеют.

Мы продолжаем ходить, нас вместе с другими финишировавшими бегунами постепенно оттесняют с Копли-сквер[11] к огромным палаткам с медиками, массажистами, ваннами со льдом и длинными рядами столов с изотониками и углеводными перекусами. Мы обходим площадь, добавляя еще почти целый километр к дистанции, которую мы уже пробежали, но я знаю, что если этого не сделать, то завтра мы горько об этом пожалеем.

Когда у меня восстанавливается дыхание и я спускаюсь с небес на землю, я больше не могу смотреть на толпы бегунов, организаторов и болельщиков без подступающего беспокойства. Моя правая рука инстинктивно хватается за левое запястье в поисках единственной вещи, которая может меня успокоить.

Меня охватывает паника. Рука лихорадочно ищет тонкие полоски кожи – моим пальцам необходимо провести по контуру цветка, который стал моим воплощением. Но браслета на руке нет. В ту же секунду мой пульс бешено ускоряется – я осознаю, что я, скорее всего, потеряла его, когда упала.

Я смотрю на ссадины на руке, полученные во время падения.

– О господи! Нет, нет, нет, нет! Я не могла его потерять. Только не это!

При одной только мысли об этом глаза начинает щипать от слез, готовых скатиться по моим щекам. Не знаю, от чего – то ли от истощения после марафона, то ли из-за того лица в толпе, – но впервые за долгое время у меня сжимается горло, и я чувствую, что сейчас сделаю то, чего не делала с двадцать пятого апреля – в эту субботу будет ровно пять лет с тех пор, когда это произошло в последний раз, – я сейчас заплачу.

Я разворачиваюсь, готовясь бежать к месту своего падения, но Мейсон берет меня за руку и мягко удерживает.

– Мне надо идти! – кричу я, пытаясь вырваться.

– Пайпер! – Мейсон крепко, но нежно держит меня, не давая мне уйти. – Все в порядке. Смотри.

Другой рукой он расстегивает молнию на кармашке в шортах, в котором обычно носят документы или ключи от машины, достает оттуда мой браслет и протягивает его мне.

Откуда он вообще узнал, что именно я искала?

– Что?! Но как?

– Он, наверное, развязался, когда ты упала. – Мейсон изучает браслет. – Но с ним, кажется, ничего не случилось. Давай завяжу.

Я вытягиваю вперед руку и внимательно наблюдаю за тем, как Мейсон осторожно закрепляет браслет на моем запястье. От пота его волосы потемнели и стали длиннее, так что теперь они доходят ему до бровей. В его потемневших голубых радужках отражается полуденное небо. Он сосредоточен на нелегкой задаче завязывания маленьких кожаных ремешков своими крупными пальцами. Опьяняющая пульсация, возникающая от его прикосновения, воздействует на что-то глубоко внутри меня. Я стою на месте, обессиленная после марафона, до смерти напуганная чудовищем, которого заметила в толпе, с поцарапанными руками и ногами, которые горят от стекающего по ним пота, но могу думать лишь о мужчине, который сейчас прикасается ко мне.

Он улыбается. Интересно, он чувствует то же самое? То, как он смотрит на меня и выдерживает мой взгляд, подтверждает мои подозрения.

Завязав браслет, он внимательно осматривает царапины у меня на руке и на коленях.

– Пошли! Давай закончим заминку и отведем тебя к медсестре. Потом найдем Гриффина и твою маму.

Я чуть не забыла о них! Поскольку марафон проходит в понедельник, не все смогли выделить целый день, чтобы прийти нас поддержать. Я не хотела, чтобы сестры несколько часов тащились с крошечными детьми ради одного быстрого взгляда на то, как я пробегаю мимо. Но моя мама настояла на том, чтобы прийти, еще раз доказав, что поддерживает каждое мое решение.

Через несколько часов, восстановив запасы жидкости и калорий, мы прощаемся с моей мамой и Гриффином, потому что они возвращаются в Нью-Йорк.

Большинство бегунов, которые живут не в Бостоне, решили остаться здесь на ночь, чтобы избежать крепатуры, которая неизбежно возникла бы после длинной поездки в машине. Мейсон был достаточно щедр, чтобы забронировать для меня отдельный номер, а вчера вечером он даже заказал мне в номер огромную тарелку макарон, чтобы я как следует заправилась углеводами перед забегом. Он не предложил ко мне присоединиться. Он вообще не общался со мной перед марафоном. Мы даже приехали в Бостон по отдельности: я на поезде, а Мейсон на машине.

Я уже решила, что отпугнула его своим поведением на благотворительном вечере. Не говоря уже о том, что я сказала ему на прощание. Но его сегодняшнее прикосновение заверяет меня в обратном. Хоть убей, не понимаю, зачем ему тратить время на кого-то вроде меня.

Я сказала Мейсону, что хочу пораньше лечь спать. Но никак не могу расслабиться, а мышцы ноют и горят, поэтому я решаю прогуляться, чтобы размять ноги. Когда я выхожу из отеля, солнце еще только начинает садиться за высокие здания в центре города. Бостон очень похож на Нью-Йорк, за исключением того, что здесь все не так спешат, как там. Люди неторопливо прогуливаются по тихим улочкам, не переполненным уличными музыкантами.

Я останавливаюсь и покупаю хот-дог у уличного торговца. Пока я ем, я прохожу мимо театра «Чарльз Плейхаус»[12] – мама раз в год привозила меня сюда посмотреть внебродвейские постановки. От афиш предстоящих спектаклей у меня пропадает аппетит. Я выбрасываю остатки ужина в мусорную корзину и пытаюсь перестать себя жалеть. Я убеждаю себя, что так лучше. Если бы мое имя появилось на афишах, я превратилась бы в мишень. В жертву. А я больше не собираюсь ими быть.

Вернувшись в номер, я принимаю несколько таблеток «Тайленола»[13] и ванну со льдом, чтобы расслабиться и заснуть, и надеюсь, что изнеможение окажется сильнее, чем ночные кошмары.

* * *

Ко мне прикасается слишком много рук, каждая из них снимает очередной предмет одежды с моего безжизненного тела. Я не сопротивляюсь. Я не хочу сопротивляться. Мне нравится то, что они делают. Я откидываюсь на массивной кровати и прошу их продолжать. Мое тело кажется живым, я словно парю в воздухе. Я разглядываю пьяные лица людей, находящихся в комнате. Парни разных размеров и форм кричат и подбадривают меня. Я наугад хватаю чью-то руку и подношу ее к своей голой груди, чьи-то пальцы сжимают мои соски, посылая острые как бритва сигналы прямо мне в пах. В лицо и тело мне тычут твердые члены, каждый хочет заполучить кусочек моей плоти. Я протягиваю руку и поглаживаю бархатную сталь одного из них, я не знаю, к какому лицу он относится. Я зачарованно глажу шелковистую мягкость эрекции, и из головки вытекает маленькая капелька влаги.

Внутри меня двигаются чьи-то пальцы, жжение перерастает в нечто большее, от чего все внутри меня вспыхивает от желания. Время от времени я чувствую на своем теле теплые мокрые струйки, сопровождаемые блаженными и в то же время мучительными вскриками облегчения. Наслаждение нарастает внутри меня. Чьи-то пальцы сжимают мои соски и стимулируют клитор. Чьи-то руки по очереди мнут нежную плоть моих ягодиц. Мои бедра подняты, а ноги широко раздвинуты. Я вскрикиваю в болезненном удовольствии и смотрю на лицо одного из парней, когда он входит в меня. Я отодвигаю чью-то руку и перехватываю истязующий натиск на свой клитор, пока не издаю восторженные крики в ликующую толпу. Потом лицо этого парня сменяется другим. Потом еще одним. Все лица сливаются в одно, я чувствую дурноту, я совершенно обессилела от боли. От удовольствия.

Я больше не хочу. Я пытаюсь оттолкнуть одного из парней, моему телу нужно отдохнуть от изнурительной гонки, в которой оно участвует.

Парень не двигается.

Когда он входит в меня, меня пронзает боль. Я пытаюсь столкнуть его с себя, но его руки удерживают меня.

– Нет! – кричу я. – Слезь с меня!

Я кричу, лягаюсь и пинаю его.

В комнате раздается громкий треск, и кто-то запрыгивает на мою постель.

– Пайпер! Пайпер, проснись! – приказывает мне голос, гораздо более глубокий, чем все остальные голоса в комнате. Кто-то трясет меня за плечи. – Проснись, милая.

Я выныриваю из кошмара, мой затуманенный взгляд бешено мечется по комнате в поисках парней, которые только что были здесь. Но я вижу только полуголого Мейсона, который держит меня, чтобы я его не пинала.

– Пайпер! Это я, Мейсон. Все хорошо. Посмотри на меня. Здесь только я. Больше никого. Все хорошо.

Я немного отхожу ото сна, и Мейсон ослабляет захват. Он снова и снова успокаивает меня, пока я не перестаю на него набрасываться и не падаю обратно на постель. У меня не осталось сил сопротивляться, когда он поворачивает меня к себе спиной и обнимает меня сзади, обволакивая своей защитой.

– Ш-ш-ш. – Его шепот, его дыхание у моего уха успокаивают.

Он нежно, ритмично поглаживает мою руку, от чего веки у меня тяжелеют. Снова погружаясь в сон, я слышу его слова:

– Я больше никому не позволю причинить тебе боль.

Приятного аппетита, Принцесса. Позвони мне, когда будешь готова получить свой выигрыш.

Я протираю глаза ото сна и смотрю на записку, оставленную Мейсоном у моей постели, рядом с большим, накрытым крышкой подносом, от которого исходят божественные ароматы еды. Через разнесенную в щепки дверь в соседний номер я вижу, что после моего кошмара Мейсон уже упаковал вещи и выехал.

При воспоминании о кошмаре у меня ускоряется пульс. Мейсон сломал дверь и держал меня в объятиях, пока я не заснула. Могу себе представить, что он теперь обо мне думает. Но потом я вспоминаю, что он сказал, когда я засыпала.

На секунду забыв, что пробежала вчера марафон, я пытаюсь вскочить с постели, но мышцы яростно протестуют. Я растираю забитые ноги, пока мне не удается наконец переместиться из постели на пол, где я делаю растяжку до тех пор, пока могу сопротивляться соблазнительным запахам завтрака. При мысли о том, что скрывается под серебряным колпаком, у меня текут слюнки. Американский завтрак. Я скучала по нему почти так же сильно, как по хорошему барбекю.

Через два часа, после того как носильщик настоял на том, чтобы проводить меня на вокзал, я сажусь в поезд, который везет меня обратно в Нью-Йорк. Мягкое покачивание убаюкивает мое уставшее тело, и я засыпаю, все еще держа в руках записку Мейсона.

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Потом оглядываюсь, чтобы выяснить, слышал ли кто-нибудь, как я вскрикнула во сне. И тут я осознаю, что произошло нечто выдающееся. Мне приснился сон. Сон, а не кошмар. Я была с Мейсоном, и он вел меня к алтарю на свадьбе Скайлар. Там были все: мои сестры, мои родные, друзья и соседи. Даже Чарли. Но когда мы подошли к алтарю, мы не разошлись, чтобы занять соответствующие места рядом с женихом и невестой – мы и были женихом и невестой. На мне было девственно-белое платье, шлейф от которого тянулся до первого ряда стульев. Мейсон был в том же смокинге, в котором он был на благотворительном вечере. Мы произнесли свои клятвы, а потом под радостные возгласы родных и друзей выбежали из церкви прямо на свадебный прием, который был уже в разгаре. Мы разрезали великолепный трехъярусный торт, кинули подвязку и подбросили в воздух прекрасный букет из черных и белых роз, который поймала Чарли. В этот миг я вскрикнула от восторга и проснулась.

Я стряхиваю с себя сон, списывая его как побочный продукт подготовки к свадьбе, которой мы со Скайлар много занимались в последнее время. Но на задворках моего сознания теплится мысль о том, что, может, в глубине души я этого хочу. Больше пяти лет мне снились только кошмары. Целых пять лет! И звездой моего первого обычного сна стал не кто иной, как автор записки, которую я до сих пор не выпускаю из рук.

Я смотрю на записку. Кто этот человек? Я только и делала, что отталкивала его, несмотря на бесчисленные самоотверженные поступки с его стороны. А потом, после всего остального, что он для меня сделал, он нашел мой браслет. Клянусь богом, если рыцари в сияющих доспехах действительно существуют, то Мейсон – мой рыцарь. Он даже сломал ради меня дверь, черт побери!

Мне надоело жить прошлым. Надоело проживать каждый день в страхе. Я оглядываю сидящих в вагоне мужчин. Вряд ли все они мерзавцы. Я думаю о Гэвине и Гриффине и о том, сколько счастья они принесли моим сестрам. Я думаю о театре и об афишах в освещенных рамах. Я впервые осознаю, что, не позволяя себе жить полной жизнью, я позволяю им забрать ее у меня. Они и так уже забрали у меня слишком многое. Когда-то давно они сделали меня жертвой. Но, возможно, сейчас единственный человек, который заставляет меня оставаться жертвой, – это я сама.

Я принимаю молниеносное решение, достаю телефон и набираю эсэмэс.

Я: Я знаю, какой приз я хочу.

Мейсон: Проси что угодно, Принцесса. Только скажи.

Я: Я хочу, чтобы ты перестал называть меня Принцессой.

Мейсон: Ты обогнала меня в Бостонском марафоне, и это все, что ты смогла придумать?

Я: Вообще-то есть еще одна вещь.

Я так долго колеблюсь, что он присылает мне еще три эсэмэс, спрашивая, что же это такое. Я уже набрала слова на телефоне. Мне просто не хватает смелости нажать на кнопку «Отправить».

Мейсон: Ты еще тут?

Я вспоминаю сон, который мне только что приснился. Я даже не помню, когда мне в последний раз снился нормальный сон, а не изощренная версия той ночи. Я хватаюсь за эту соломинку надежды и прыгаю в пропасть.

Я: Я хочу пойти с тобой на свидание.

Глава 12. Мейсон

Время от времени я бросаю мяч на глазах у семидесяти восьми тысяч человек. Я выступил с десятком речей перед школьниками Нью-Йорка и его окрестностей. Иногда я вращаюсь в одних кругах с богатыми и знаменитыми. Но сейчас, когда я поднимаюсь по ступенькам дома Гриффина, чтобы отвезти Пайпер на наше свидание, сейчас нервы у меня натянулись так, что меня слегка подташнивает.

Не думаю, что у меня будет второй шанс. У меня всего одна попытка. Пайпер очень ранима. Она сломлена каким-то ужасным событием, которое продолжает преследовать ее во сне. Она разбита до состояния жуткой паники, которая охватила ее и на благотворительном вечере, и во время марафона.

Я не видел ее после кошмара, который ей приснился в ночь после забега. Та ночь была невероятно прекрасной и ужасной одновременно. Когда я услышал из соседней комнаты душераздирающие крики Пайпер, я подумал, что на нее напали. Я не думал ни секунды перед тем, как сломать дверь. А когда я добрался до Пайпер, я почувствовал одновременно облегчение и опустошение – от того, что наблюдал, как она заново переживает какое-то событие из своего прошлого.

Мне удалось ее успокоить, и – к моему удивлению – она даже позволила себя обнимать, пока снова не заснула. Я несколько часов лежал рядом и наблюдал за ней. Мое тело умоляло меня, чтобы я поспал, мышцы болели, а запасы энергии были истощены, но я не мог оторвать глаз от ее прекрасного лица. Признаюсь, что позволил себе вольности, которые Пайпер, возможно, не позволила бы мне, если бы осознавала, что происходит. Я отодвинул в сторону ее волосы и прикоснулся к маленькой татуировке за ее правым ухом. Я уткнулся носом ей в волосы и вдыхал фруктовый аромат ее шампуня. Я взял ее за руку и крепко ее держал – не знаю, ради нее или ради себя.

А потом я ушел. Я знаю, что она смущается после своих панических атак. Как бы я ни хотел остаться и позавтракать вместе с ней – как бы я ни хотел, чтобы она доверилась мне и рассказала, что с ней произошло, – я знал, что этот момент еще не настал. Не надо на нее давить. Поэтому я собрал вещи и дал хорошие чаевые носильщику, чтобы он присмотрел за Пайпер.

Когда я вспоминаю эсэмэс, которую она мне прислала, волоски у меня на руках встают дыбом. Пайпер могла бы попросить что угодно, но она попросила о свидании. Может, она чувствовала себя виноватой из-за того, что я позволил ей выиграть.

Она колебалась, когда я сказал, что свободен только в субботу. Она пыталась убедить меня встретиться в любой другой вечер. Но сейчас первая неделя межсезонных тренировок, а это означает много встреч и обязательств. И хотя я хочу эту женщину так, как никогда никого не хотел, я не собираюсь отказываться от частички самого себя, чтобы ее заполучить. Все, что я делаю на работе, преследует одну конкретную цель – показать, что я ценный член команды, потенциальный лидер и первоклассный квотербек, который заслуживает того, чтобы войти в стартовый состав.

Пайпер уже два раза пыталась отменить свидание, и я подозреваю, что сестры на нее надавили. Мне не особо важно, зачем она это делает или кого я должен за это благодарить, потому что у меня осталось всего двадцать дней. Двадцать дней до свадьбы. Двадцать дней до того, как Пайпер соберет чемоданы и вернется к своей кочевой жизни.

Двадцать дней на то, чтобы убедить ее остаться.

Я звоню в дверь и в предвкушении заглядываю в боковое окно. Пайпер выходит из кухни, и на ее лице я вижу нерешительность. Она сомневается. Она переговаривается с кем-то, кого я не вижу. Она даже качает головой и идет по направлению к лестнице. Потом что-то заставляет ее обернуться. Тут-то она и замечает, что я наблюдаю за ней через маленькое окошко.

Она прикрывает глаза. Ее грудь вздымается, потом она медленно выдыхает.

Всего один шанс! – кричит все у меня внутри. – Не облажайся!

В поле зрения оказывается Скайлар, она протягивает Пайпер ее телефон и слегка подталкивает сестру в моем направлении. Я напряженно слежу за тем, как Пайпер медленно идет по паркетному полу. Она, конечно, нервничает. Возможно, она даже не хочет идти на свидание. Но это не мешает ей выглядеть ошеломительно прекрасно. Мое сердце на самом деле на секундочку остановилось. За двадцать два года такого со мной не происходило ни разу. Даже когда меня взяли в команду «Нью-Йорк Джайентс».

Вообще-то кажется, что оно остановилось больше чем на одну секунду, потому что я чувствую слабость. Я чувствую себя сумасшедшим при мысли о том, что это миниатюрное, удивительное создание способно поставить меня на колени с большей легкостью, чем стотридцатикилограммовый полузащитник.

Пайпер открывает дверь, и я упиваюсь ее красотой. Волосы у нее мягкие и волнистые – словно она только что провела весь день на пляже, они выглядят так, словно она и не пыталась сделать никакую прическу, – но в то же время идеально. В ее изумрудных глазах отражается глубокий цвет ее блузки, и от этого они приобретают еще более глубокий оттенок зеленого, чем обычно. Сделанный со вкусом макияж подчеркивает ее глаза, и я улыбаюсь от осознания того, что она все же уделила время для подготовки к нашему свиданию.

– А это что? – кивает она, и я вспоминаю, что пришел не с пустыми руками.

Я снова обретаю дар речи и протягиваю ей «букет» из шоколадных батончиков, который мне собрали в магазинчике неподалеку.

– Я слышал, ты скучала по американским шоколадкам.

– Ты принес мне букет из конфет? – изумленно спрашивает она, не в силах сдержать улыбку.

– Ну, я хотел быть оригинальным, поэтому решил не приносить цветы, как все остальные парни, с которыми ты ходишь на свидания.

– Я не хожу на свидания, – произносит она, приподнимая брови.

– За исключением сегодняшнего дня, – напоминаю я ей.

– Не обольщайся. Я просто выполняю условия нашего пари.

Она хочет казаться стервозной, но я вижу ее насквозь. Пайпер для меня – открытая книга, словно мы близнецы, которых разлучили при рождении. Я знаю, что она только напускает на себя суровый вид, чтобы казаться сильнее.

Я не знаю, что с ней произошло, что сделало ее такой. Но я знаю, что я день за днем работаю с самыми большими, самыми спортивными, самыми накачанными парнями в стране. Я владею спортзалом, в котором тренируется несколько лучших спортсменов мира. Но я думаю, что эта девушка – эта сломленная, неидеальная, необычайная женщина – самый сильный человек из всех, кого я знаю.

* * *

– Что вам предложить из напитков, мисс? – спрашивает официант.

Пайпер прячется за меню, используя его как перегородку между нами и пытливым взглядом официанта.

– Это одно из тех мест, где нам принесут бутылку вина и откроют ее прямо тут за столиком? – шепотом спрашивает она.

– Это одно из тех мест, где тебя сопроводят в туалет и вытрут попу, если ты их об этом попросишь, – хихикаю я в ответ.

Пайпер роняет меню на стол и заливается смехом. Ее смех прекрасен. Он кружит голову. Утягивает меня за собой. Я тоже начинаю смеяться. Мы пытаемся прекратить, но потом один из нас смотрит на другого, и мы снова начинаем хихикать. Я еще никогда не видел Пайпер такой прекрасной. Словно все то напряжение, которое она обычно испытывает, ненадолго рассеялось. От смеха у нее слезятся глаза, и она вытирает их уголком льняной салфетки.

Официант откашливается, напоминая, что он все еще ждет наш заказ.

Я беру в руки винную карту и спрашиваю у Пайпер:

– Шардоне подойдет?

Она кивает, и я делаю заказ.

Другой официант приносит нам теплый хлеб и наполняет стаканы водой из хрустального кувшина. Я разламываю хлеб и кладу половину на тарелку Пайпер.

– Как ты сейчас себя чувствуешь, через пять дней после марафона?

– Неплохо. Сегодня утром у меня была первая пробежка после марафона. А ты?

– У меня в среду начались межсезонные тренировки. – Я непроизвольно потираю гудящие мышцы бедер. – Мне сделали поблажку из-за марафона, но я, кажется, слегка перестарался, пытаясь произвести впечатление на власти предержащие.

– А что именно вы делаете на межсезонных тренировках? – Пайпер отрывает кусочек хлеба и закидывает себе в рот.

– Это двухмесячная программа, которая не дает нам растерять мышечную силу и ловкость, наработанную в предыдущем сезоне. Первые несколько недель посвящены силовым тренировкам, общему развитию и восстановлению – что мне определенно было крайне необходимо.

Я продолжаю подробно рассказывать о тренировочной программе, но Пайпер вдруг поперхнулась кусочком хлеба.

Она отрывисто дышит и кашляет, при этом она крайне смущена тем, что привлекает к себе внимание.

– Ты в порядке? – Я протягиваю ей стакан с водой: – Вот, попробуй попить.

Она отталкивает стакан и вместо этого достает из сумочки бутылку с водой. Я заметил, что у нее всегда с собой есть бутылка воды. Интересно, это привычка, которая у нее выработалась во время путешествий? Никогда нельзя быть уверенным в качестве воды в разных странных местах.

Пайпер перестает кашлять, и я шутливо спрашиваю, указывая на бутылку:

– Ты просто сноб или гермофоб[14]?

Пайпер кивает, закручивает на бутылке крышку и кладет ее обратно в сумочку.

– Мне просто нравится именно эта марка воды, вот и все.

Она неловко ерзает на стуле.

– Так, значит, ты хочешь быть стартовым квотербеком?

– Кто ж этого не хочет? – спрашиваю я.

– Ну, не все этого хотят, – отвечает она с явным смущением. – Не всем хочется привлекать к себе столько внимания.

Сомелье приносит нам бутылку вина. Пайпер с большим интересом наблюдает за тем, как он открывает бутылку и наливает немного вина в мой бокал.

– Да, это подойдет. Спасибо, – произношу я, и он наполняет наши бокалы, потом оставляет бутылку на столе.

– Я играю в футбол не ради внимания, Пайпер. Я играю в футбол, потому что люблю этот вид спорта.

Она делает глоток вина, глядя на меня поверх бокала.

– Почему он так важен для тебя?

– У тебя в жизни когда-нибудь было что-нибудь, к чему ты испытывала настоящую страсть? Что-то, что было твоим воплощением? Что-то, без чего ты бы, кажется, умерла?

Пайпер пожимает плечами и мрачно опускает взгляд на стол – тут до меня доходит, что у нее было нечто похожее. Скайлар рассказывала, что в детстве Пайпер просто жила театром. И тем не менее она отказалась от своей мечты ради того, чтобы бесцельно путешествовать по миру.

Или что-то заставило ее это сделать.

– Может, ты просто еще этого не нашла, Пайпер. Ты еще молода. У тебя еще много времени. Мне повезло. Отец записал меня в футбольную секцию, когда мне было пять лет. Он был моим тренером до старших классов школы. Футбол был нашим совместным занятием. Он нас связал. Думаю, отчасти поэтому я так сильно хочу играть в футбол. Думаю, отец гордился бы мной.

Пайпер поднимает взгляд на меня:

– Гордился бы?

Я киваю. Прошло уже почти семь лет, но у меня все еще дрожит голос, когда я об этом рассказываю:

– Мои родители погибли в автомобильной катастрофе, когда мне было шестнадцать.

Пайпер охает и в ужасе прикрывает рот рукой.

– О боже! Это ужасно. Мейсон, мне так жаль.

– Ты и представить себе не можешь, насколько потеря столь близких людей может изменить твою жизнь. Я хотел умереть вместе с ними. Я был единственным ребенком в семье, и у меня не было родственников, у которых я мог бы пожить. Именно мой футбольный тренер помог мне справиться с депрессией. Он взял меня к себе, и я жил у него, пока не уехал учиться в университет. Он заставил меня вложить всю свою злость, всю свою агрессию, всю ненависть к себе в футбол.

– Почему ты себя ненавидел? – спрашивает Пайпер с сочувствием или с сопереживанием. – Ты же был не виноват.

– Я был виноват. Я был за рулем.

Я в миллионный раз проигрываю у себя в памяти тот момент. Никогда не забуду, как время остановилось и секунды превратились в вечность.

– Думаю, я никогда не пойму, о чем я думал, когда отклонился с дороги, чтобы не задавить белку. Чертову белку! Даже не чью-то собаку. Когда я вильнул в сторону и врезался в дерево, я пожертвовал жизнью своих родителей ради проклятого грызуна!

Пайпер побледнела, она с ужасом смотрит на меня, не в силах в это поверить:

– Ты правда хотел умереть?

Клянусь, что с ее розовых пухлых губ еще не слетало ничего более личного, чем этот вопрос. Я не отвожу взгляд. Ее вопрос прожигает дыру в моей голове. В моей душе. Она знает, что это такое. Она тоже хотела умереть. Я в этом уверен. И это меня совершенно уничтожает.

Я киваю, вытягиваю руку и показываю ей доказательство у себя на запястье.

– Да.

Я делаю глубокий вдох и ставлю на карту все:

– Пайпер, я убил своих собственных родителей. Я побывал в аду. Так что ты не можешь рассказать мне ничего, что могло бы изменить мое мнение о тебе.

– Вы готовы сделать заказ, сэр?

Ну почему официант прервал нас именно в эту секунду!

Пайпер внезапно встает.

– Извини, я на минутку. Закажешь за меня?

Она спешит по направлению к дамской комнате, а я испытываю облегчение от того, что она не забрала с собой вещи. Я смотрю, как она уходит, и размышляю о том, что с ней случилось такого, от чего она хотела умереть. Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы это исправить.

Сделав заказ, я слышу, как телефон Пайпер пищит и вибрирует на столе. Очевидно, она забыла выключить звук. Я смотрю на дамскую комнату, чтобы понять, не возвращается ли она, и тут телефон снова пищит. Пайпер не видно, так что я решаю сам выключить звук. Это все же довольно престижный ресторан. Я протягиваю руку, и тут на экране телефона появляется сообщение.

Чарли: Я знаю, что ты не хочешь этого слышать, но я не могла не пожелать тебе счастья в твой 22-й день рождения. Я тебя люблю, Пайпс.

Экран гаснет, и мне приходится собрать всю свою волю, чтобы не взять его в руки, чтобы убедиться, что я все правильно прочитал. У Пайпер сегодня день рождения?!

Неудивительно, что она хотела отменить свидание. Она, наверное, хотела устроить что-нибудь особенное со своей семьей. Или не хотела, чтобы я излишне переживал, что наше первое свидание происходит в такой знаменательный день. Но почему тогда она не хочет, чтобы Чарли ее поздравляла? Они поссорились?

Не теряя больше ни секунды, я подзываю официанта и делаю срочные распоряжения.

И тут у меня звонит телефон. Это Кэссиди. Я вынужден ответить. В этом плане она держит меня за яйца. Я бы никогда себе не простил, если бы с Хейли что-то случилось, а я бы об этом не узнал просто потому, что я слишком упрям, чтобы ответить на звонок.

– Что случилось, Кэсс? – резко спрашиваю я.

– И тебе тоже добрый вечер, мой сладкий.

Я закатываю глаза.

– Кэссиди, у этого звонка есть какая-то цель или ты звонишь только для того, чтобы испортить мне вечер?

– Ну конечно, у него есть цель. Я хотела тебе рассказать, что Хейли сегодня сама залезла по ступенькам на второй этаж, без моей помощи!

– Это чудесно, Кэсс, но я уверен, что это могло бы подождать до завтра. И ты же помнишь, что надо запирать защитную калитку на лестнице, правда? То, что она теперь может залезть на второй этаж, еще не означает, что она оттуда не упадет.

Кэссиди фыркает:

– Боже, Мейсон, ну я же не дура!

Официант подходит и задает вопрос о заказанных блюдах.

– Ужинаешь с парнями? – спрашивает она, услышав наш короткий обмен репликами.

– Тебя совершенно не касается, с кем я ужинаю.

Какое-то время Кэссиди молчит.

– Ого, значит, у тебя свидание? А я думала, что ты не ходишь на свидания, Мейсон. И кто же она?

Опять тишина.

– Та девушка, которая была с тобой на прошлой неделе, да? Белоснежка? О боже, детка! Ну правда, если ты хочешь с кем-нибудь встречаться, есть не меньше тысячи девушек, которые тебе гораздо больше подходят, чем Мисс Неуклюжесть.

Во время этой тирады за столик возвращается Пайпер. Она садится, берет в руки свой телефон и, кажется, пытается не мешать моему разговору. Мне не нравится ее реакция на эсэмэс от Чарли. Она ерзает на стуле, словно ей стало неудобно на нем сидеть. При мысли о том, что она ссорится со своей лучшей подругой, да еще и в свой день рождения, меня охватывает волна грусти.

– Твои рекомендации меня не интересуют, Кэсс. А то, чем я занимаюсь, не твое дело.

Услышав имя Кэссиди, Пайпер бросает на меня быстрый взгляд.

– Извини, – говорю я ей одними губами и пожимаю плечами, надеясь, что не совсем испортил наше свидание разговором со своей бывшей.

– Это очень даже мое дело, – рявкает Кэссиди в трубку. – Я не могу позволить тебе болтаться бог знает с кем. Где ты с ней познакомился? Она одна из твоих нелепых фанаток? Ты вообще хоть что-нибудь про нее знаешь?

Я пытаюсь говорить тихо, но внутри меня все кипит от злости. Мой возбужденный шепот выдает, что я не так спокоен, каким хочу казаться перед Пайпер.

– Кто бы говорил! Да двери твоей квартиры открыты для всех! Бог знает, что Хейли там наблюдает. Так что не смей диктовать мне, когда и с кем я могу ходить на свидания.

– Но… – пытается вставить Кэссиди.

Я перестаю говорить шепотом:

– Передо мной сидит прекрасная женщина, и я не буду ее игнорировать ни секундой дольше, чем это необходимо.

Я заканчиваю разговор и кладу телефон на стол, замечая, что Пайпер слегка покраснела.

– Это правда, – говорю я ей. – Ты действительно прекрасна, Пайпер. Если я тебе еще этого не говорил, то я был не прав. Извини, что ответил на звонок, но никогда не знаешь, вдруг что-то случилось с Хейли.

– Все в порядке, – отмахивается Пайпер, потом начинает ковырять скатерть так, словно это первый комплимент в ее жизни. – Я понимаю, что ты готов на все ради дочери.

– А ты любишь детей, Пайпер? Я знаю, что у тебя особая связь с Мэддоксом, но я ни разу не видел тебя с Эроном или с Джордан. Тебя не пугает, что у меня есть ребенок?

Я пристально наблюдаю за тем, как она водит пальцами по белой скатерти, – мой вопрос заставил ее серьезно задуматься. А вдруг для нее критично то, что я отец? Ей всего двадцать один – ну, то есть двадцать два, – но все равно она, пожалуй, еще слишком молода, чтобы встречаться с парнем, у которого есть ребенок. Потому что она права – ради Хейли я готов на все. И как бы сильно я ни хотел Пайпер Митчелл, если она не сможет принять мою дочь, то у нас точно ничего не выйдет.

Глава 13. Пайпер

Сердце у меня бьется так громко, что Мейсон наверняка это слышит. К счастью, официант прерывает наш разговор – который чуть не стал весьма неловким – и ставит перед нами тарелки с едой, которую скорее ожидаешь увидеть в закусочной с клетчатыми клеенками на столах, а не в фешенебельном ресторане с белоснежными скатертями.

Я неожиданно улыбаюсь.

– Ты приводишь меня в этот роскошный ресторан – в туалете которого и правда есть персонал, который, пожалуй, вытер бы мне задницу, – и заказываешь барбекю? – смеюсь я, глядя на куски жареной свинины на толстой булочке.

– Я никогда не забуду тот вечер, когда мы только познакомились, – говорит он. – Когда мы поспорили, можешь ли ты быть спортсменкой. Ты ведь тоже не забыла? – Мейсон подмигивает мне, а я закатываю глаза. – У тебя был соус для барбекю в уголке рта, и ты даже представить себе не можешь, на что я был готов, чтобы вытереть его с твоего лица.

Представив себе это, я безуспешно пытаюсь сдержать улыбку.

– Я подозревал, что ты, наверное, дух из меня вышибешь за такое. А сейчас, после того как я видел, как ты боксируешь, я в этом совершенно уверен. Но я подумал, раз уж у нас свидание и все такое, то вдруг, если это снова произойдет, ты будешь настолько добра, что позволишь мне вытереть с твоих губ соус.

Уже второй раз за сегодняшний вечер я чувствую, как краска расползается по моему лицу, мои щеки теперь, наверное, того же цвета, что и одолженная у сестры помада. Я нервно кручу пальцами браслет, потом поднимаю бокал с вином и машинально подношу его ко рту. Лишь когда жидкость прикасается к моим губам, я осознаю, что я наделала. Я широко раскрываю глаза, быстро ставлю бокал на стол и вытираю влагу с улыбающихся губ.

– Что-то не так с вином? – Мейсон нюхает свое вино, прежде чем сделать глоток.

Я качаю головой.

– Нет. Наверное, я просто не большой любитель шардоне, – вру я. Это мое любимое вино. – Извини.

– Я закажу что-нибудь другое. Чего бы тебе хотелось?

– Ничего не нужно, спасибо. Я, пожалуй, лучше займусь этим ароматным сэндвичем.

Мейсон придвигает блюдечко с соусом поближе ко мне.

– Наедайся до отвала, – с улыбкой произносит он.

Я смеюсь.

– Я была права. – Я сжимаю пальцами кусок мяса, и соус капает с булочки, которая не помещается у меня в руках. – Ты неисправим.

– Кто сказал, что я неисправим?

– Никто.

Я облизываю палец, который испачкался в соусе. Потом смотрю на Мейсона, который пристально наблюдает за моими действиями, его расширившиеся глаза напряженно следят за моими губами, а сам он ерзает на стуле. Я не хотела, чтобы это выглядело сексуально. Я просто в буквальном смысле облизала палец. Но Мейсон сейчас смотрит на меня так, словно хочет съесть меня живьем. И каждая частичка моего тела – вплоть до клеточек моего бешено бьющегося сердца – боится, что именно это он и хочет сделать.

Но в то же время те же самые частички моего тела ужасно боятся, что он этого не хочет.

Я смотрю на Мейсона и размышляю о том, что от такого простого действия – облизать палец – он совершенно потерял голову.

– Все футболисты одинаковые. Вы считаете, что можете получить что захотите и когда вы это захотите, невзирая ни на кого. И вы никогда не изменитесь. Я знаю, как обстоят дела. Я слышала про многих знаменитых спортсменов, которым уже за сорок, у них уже третья жена, девушка на стороне и обвинение в нападении при отягчающих обстоятельствах, от которого удается весьма удачно откосить. Почему все знаменитости считают, что им можно наплевать на элементарные принципы человечности?

Я тут же жалею о сказанном. Я знаю, что сказала это из страха. Из страха неизвестности. Из страха перед тем, к чему может привести наше свидание. Возможно, я нарочно хочу испортить наш вечер. Мейсон не дал мне ни одного повода усомниться в своих намерениях или в своей человечности.

Он кладет вилку на стол и смотрит мне прямо в глаза.

– Я не такой, Пайпер. Я не похож на маму Чарли, если ты об этом. Я не считаю, что весь мир находится в моем распоряжении. Я не жду, что мне все преподнесут на блюдечке с голубой каемочкой. Я борюсь за то, чего я хочу. А сейчас я хочу всего двух вещей: футбол и тебя.

У меня перехватывает дыхание – его слова застали меня врасплох. Он не дает мне времени, чтобы ответить.

– Я знаю, что футболисты пользуются дурной славой за то… ну, за то, что они плейбои, но я не такой. Признаю, что был неосторожен раньше. Я совершил ошибку. Проявил беспечность. Но я неплохой человек. Разве я дал тебе повод считать иначе?

– А как насчет того случая в аэропорту? – спрашиваю я.

– Какого случая?

– Ну, когда ты дал той женщине свой номер телефона.

– Ты о чем? – Мейсон склоняет голову набок и внимательно смотрит на меня. – Какой женщине?

– Ну той женщине с ребенком. Ребенок, кажется, потерялся, и ты помог ему найти маму. И потом дал ей свой номер телефона. А теперь утверждаешь, что ты не плейбой?

Мейсон пытается сдержать улыбку сильными мышцами челюсти, потом его лицо смягчается и становится по-мальчишески обаятельным.

– Это был автограф, Пайпер. Не номер телефона. Чтобы успокоить мальчика, я рассказывал ему про футбол. Выяснилось, что его папа – фанат, поэтому он спросил у мамы, можно ли ему попросить у меня автограф.

– Автограф?

Мейсон пожимает плечами – это медленное грациозное движение мускулистым плечом.

Я закрываю глаза и качаю головой:

– Прости. Ты вообще-то был очень добр ко мне, особенно учитывая все, что я тебе наговорила. Но как ты можешь быть уверен, что никогда таким не станешь? Ты ведь только недавно стал знаменитым. Что произойдет, если ты войдешь в стартовый состав? Что произойдет, когда женщины начнут на тебя вешаться каждый раз, когда ты выходишь из дома? Что произойдет, если ты захочешь одну из них, но она решит, что она тебя не хочет? Ты просто возьмешь то, что хочешь, Мейсон?

Он отодвигает наполовину полную тарелку в сторону – кажется, у него пропал аппетит. Он выливает остатки вина в свой бокал и выпивает его одним длинным глотком.

– Нет, Пайпер. Я не собираюсь брать то, что хочу. Но я готов за это сражаться. Вот этим-то я и отличаюсь от мужчин из твоего прошлого.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – огрызаюсь я и бросаю на него злобный взгляд.

Мейсон хмурится, и я понимаю, что он жалеет о своих словах так же, как я – о своих.

– Ты права, не знаю. Но я бы хотел узнать. Надеюсь, ты дашь мне шанс узнать тебя получше. А теперь ешь свой сэндвич, а то совсем отощаешь. Готов поспорить, что ты сегодня пробежала больше, чем следовало бы. Разве я не прав? Сколько ты пробежала? Пять километров? Шесть?

Я пожимаю плечами:

– Десять.

Мейсон смеется:

– Вот видишь, я уже немало о тебе знаю. Я знал, что ты ни за что не станешь придерживаться правил восстановления после марафона.

Все оставшееся время за ужином мы говорим о беге. Это безопасная тема. Я рассказываю Мейсону про марафоны, которые пробежала в прошлом году в Амстердаме и Берлине. Рассказываю, как Чарли заинтересовала меня бегом еще в старших классах школы. Я даже показываю ему несколько фотографий на телефоне.

– Это, должно быть, Чарли, – говорит Мейсон.

– Эта фотография сделана в Австрии за день до того, как она сломала ногу. Через неделю мы должны были идти в горы, но, как ты понимаешь, не смогли.

– На твоих фотографиях совсем нет мужчин, – замечает Мейсон после того, как пролистал мою галерею. – Означает ли это, что у меня нет соперников с ужасно сексуальными акцентами?

Я качаю головой:

– Я не хожу на свидания, забыл?

Мейсон смеется:

– Я тоже. До сегодняшнего дня. Вообще-то это мое первое свидание после рождения Хейли.

Я открываю рот от недоверия и изумления:

– Ты не был на свидании почти два года?!

Мейсон прищуривается так, словно высчитывает что-то в уме:

– Строго говоря, чуть более двух лет. С тех пор как Кэссиди объявилась у меня беременной.

– Как это вообще возможно? Я не знаю ни одного парня, который мог бы так долго обходиться без… э-э-э… без свиданий.

Я чувствую, как по моему лицу проходит еще одна волна жара. Хм… интересно, я еще когда-нибудь краснела столько же раз за один вечер? Вряд ли.

Я отпиваю воды из бутылки, чтобы немного остыть.

– Я же тебе сказал, Пайпер, что я не такой, как большинство парней. Я на сто процентов посвятил себя дочери.

Он поднимает вверх ладонь и внимательно ее разглядывает.

– И, как выяснилось, своей левой руке.

В очень неподобающей для леди манере, от смеха я выплевываю воду. Мейсон хихикает и вытирает капли с экрана моего телефона. Прежде чем отдать телефон мне, он еще раз смотрит на фотографию.

– Чарли – просто копия своей матери, – говорит он, глядя на снимок: на нем Чарли на костылях, нога у нее в голубом гипсе, а я поддерживаю ее, пока мы позируем на фоне горнолыжного склона, на котором она сломала ногу. У Чарли рыжие волосы. Ее длинные волнистые волосы – просто копия знаменитой когда-то актрисы, которую я со временем стала презирать.

– Я видел ее маму в кино, когда был маленьким, – говорит Мейсон. – Она права в том, что Чарли украла ее красоту. Она сногсшибательна.

Никогда прежде я не ревновала к Чарли. Да, из нас двоих она всегда была красивее. Перед ней заискивали мужчины. Она была высокой загадочной рыжеволосой девушкой, которую они вели к себе, пока ее неуклюжая соседка спала в одиночестве дома. Но сейчас, несмотря на то что я всегда чувствовала лишь облегчение от того, что Чарли привлекала к себе все внимание, я испытываю незнакомое мне чувство. Оно похоже на поражение.

– Да. Она очень красивая, правда?

– Да, конечно.

Мейсон тянется ко мне через стол и протягивает руку к моему рту. Я напрягаюсь, когда его пальцы прикасаются к моим губам. От его нежного прикосновения сердце у меня начинает бешено биться, и я перестаю дышать. Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, потом отводит руку и показывает мне соус для барбекю, который он стер. Он кладет большой палец в рот и слизывает с него соус. Я чуть не падаю со стула. Думаю, это самая эротичная вещь, которую мужчина когда-либо делал на моих глазах. С другой стороны, я никогда не считала мужчин сексуальными. До этого момента. До Мейсона.

– Но она и в подметки не годится тебе, Пайпер. Ты прекрасна, тебе это известно?

Прежде чем я успеваю возразить или хотя бы покраснеть, появляется метрдотель с бутылкой шампанского и тарелочкой тирамису, в которое воткнута горящая свечка. Он громогласно поздравляет меня с днем рождения, и посетители за несколькими соседними столиками аплодируют, когда он открывает шампанское и наливает нам по бокалу дорогого брюта.

Меня, кажется, сейчас вырвет прямо тут, на глазах у Мейсона, в этом фешенебельном ресторане, в котором по запросу подают барбекю. Я достаю из сумочки бутылку с водой и делаю большой глоток.

– Я… м-м-м… – Я вожусь с бутылкой и нервно оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что на нас больше никто не смотрит. Потом отодвигаю от себя изысканный десерт. – Мейсон, я не праздную свой день рождения. Откуда ты вообще о нем узнал?

– Ну как можно не праздновать свой день рождения? По крайней мере, пока тебе не стукнет пятьдесят и ты не захочешь жить в отрицании? – смеется он.

– Я не праздную, – отвечаю я с убежденностью серийного убийцы.

Между бровями у него появляется морщинка:

– Но почему?

Повисает долгая пауза, и я чувствую, что он понимает, что я судорожно ищу подходящий ответ. Шестеренки быстро крутятся у меня в голове. Я делаю глубокий выдох, чтобы выиграть время.

– Я просто считаю, что не стоит праздновать тот факт, что мы умираем. Ты же знаешь, что в ту минуту, когда мы рождаемся, мы начинаем умирать, да? Мы в буквальном смысле рождаемся, чтобы умереть. Никакой другой определенности в нашей жизни нет. И каждое празднование дня рождения лишь напоминает, что мы стали ближе к смерти.

Пока я говорю, Мейсон внимательно наблюдает за мной. Интересно, он замечает, что мои глаза сейчас рассказывают совсем другую историю? Он верит всей той фигне, которую я только что выпалила?

– Значит, ты из тех, кто считает, что стакан наполовину пуст?

– Нет, я реалистка, – возражаю я. – А теперь скажи, какую из моих сестер я должна убить?

– Никакую. Это я виноват. – Он кивает на мой телефон: – Пока ты была в туалете, тебе пришла эсэмэс. Я знаю, что нельзя было этого делать, но когда я его прочел и увидел, что Чарли поздравляет тебя с днем рождения, я не смог ничего не сделать по этому поводу. Я не копался в твоем телефоне, Пайпер. Клянусь, что просто увидел сообщение на экране, когда оно пришло. Извини, пожалуйста.

Его глаза полны сожаления и просят меня о прощении. Я пытаюсь посмотреть на это с его точки зрения. Я понимаю, что большинство людей празднуют свой день рождения и что Мейсон, наверное, просто решил, что я не хотела на него давить. Я решаю, что это еще один благородный поступок, который он хотел для меня совершить.

Он и понятия не имеет. Понятия не имеет о том, что за последние четыре года я так напивалась, что чуть не оказывалась в больнице. Не потому, что праздновала, а потому, что пыталась забыть. Забыть худший день в моей жизни. Забыть невообразимую боль от потери части себя, которой уже не вернуть. Забыть тот день, когда я перестала жить.

Глаза Мейсона полны сострадания.

– Ладно, значит, никакого дня рождения.

Он наклоняется, задувает свечу и вытаскивает ее из десерта. Потом берет мой бокал с шампанским и протягивает его мне.

– Тогда за нас! За то, что мы пробежали Бостонский марафон! Это выдающееся достижение, доступное лишь немногим избранным.

Как ему удается вытащить меня из глубин отвращения к самой себе, для меня остается загадкой, но при этих словах я едва заметно улыбаюсь и беру бокал у него из рук.

– За тебя! Благодаря тебе я смогла добежать до финиша.

Мы чокаемся и пьем. Я выпиваю весь бокал за три быстрых глотка. Мейсон смеется:

– Ага, так вот какой напиток тебе по душе. Чрезмерно дорогое шампанское.

Он наливает мне еще бокал. Глядя на пенящуюся жидкость в бокале, я напоминаю себе о том, что произошло в последний раз, когда я слишком много выпила в присутствии Мейсона. Все кончилось тем, что я запаниковала и ударила парковщика. Я клянусь, что ограничусь двумя бокалами – этого достаточно, чтобы расслабиться и наслаждаться вечером, к организации которого Мейсон приложил столько усилий.

– Давай. – Он берет на вилку немного тирамису и протягивает мне. – Жалко будет выбросить этот десерт, который ни по форме, ни по содержанию даже отдаленно не напоминает именинный пирог. Я вообще не понял, зачем они его принесли. Ну какой идиот подает тирамису на день рождения? Очевидно же, что этот десерт означает «Я пробежал марафон».

Я смеюсь и кладу в рот кусочек, выдерживая манящий взгляд Мейсона. Не знаю, что такого интимного в том, как один человек кормит другого. Матери ведь всегда кормят своих детей. Тогда почему, когда Мейсон медленно убирает вилку от моего рта, я чувствую, как взрывная волна проходит от моих губ до самого моего естества?

Я делаю глоток шампанского и пытаюсь составить связное предложение.

– Вообще-то это означает «подними меня».

– Что? – Мейсон расстегивает верхнюю пуговицу на своей голубой рубашке, и я осознаю, что он возбужден не меньше, чем я.

– Я полгода жила в Италии, – объясняю я. – Слово «тирамису» означает «подними меня» или «взбодри меня». Так что этот десерт действительно подходит к нашему случаю. Ты в буквальном смысле поднял меня во время марафона и заставил меня бежать дальше. Не знаю, смогу ли когда-нибудь отблагодарить тебя за это. – Я играю с браслетом, вертя его на запястье. – На самом деле я должна поблагодарить тебя не только за марафон. Прости, что мне потребовалось столько времени, чтобы тебе это сказать, но я правда ценю все, что ты для меня сделал.

Его лицо озаряется, и он протягивает мне очередной кусочек тирамису:

– Поверь мне, Пайпер, я делал все это с радостью.

За соседним столиком кто-то стучит ложечкой по бокалу, привлекая всеобщее внимание. Мы наблюдаем за мужчиной, который поднимает тост за сына, окончившего юридический факультет. Мой взгляд падает на Мейсона: он с тоской следит за общением отца и сына. Вместе с другими посетителями мы аплодируем и поднимаем бокалы.

Когда поздравления стихают, я протягиваю руку и с сочувствием глажу Мейсона по руке, ощущая при этом электрический жар, который всегда возникает при наших прикосновениях.

– Мне очень жаль, что твои родители погибли. Не могу себе даже представить, насколько это было ужасно. Я уверена, что твои родители гордились бы тем, что ты так многого добился.

Мейсон кивает, не сводя глаз с моей руки, которая все еще лежит у него на ладони. Второй рукой он накрывает мою руку и удерживает ее на месте.

– Спасибо. Я научился с этим жить. Это часть меня. Но я не позволю ей стать определяющей частью.

Его взгляд встречает мой, прожигая путь в глубины моего сознания, словно ему известны самые потаенные, самые мрачные из моих тайн. Большим пальцем он гладит меня по руке, от чего по моему телу разливаются тепло и спокойствие.

– С хорошими людьми тоже может произойти что-то плохое, Пайпер. Просто нельзя позволять прошлому определять наше будущее.

Я одергиваю руку, и он тут же с улыбкой отпускает ее, словно чувствует, что я боюсь, когда меня удерживают. Он поднимает свой бокал:

– Так куда мы пойдем в следующую субботу, Пайпер?

Глава 14. Мейсон

Джерод приносит заказ, прерывая нашу беседу, что напоминает мне о вчерашнем вечере, когда официант появлялся в самые неудачные моменты. Пайпер так и не ответила на мой вопрос про второе свидание. Потом, когда я отвез ее домой и провожал до двери, я – стокилограммовый квотербек! – побоялся повторить свой вопрос из страха, что она мне откажет.

Я даже не попытался ее поцеловать. Я не хотел испытывать судьбу. Я был благодарен ей за то, что она не сбежала от меня после всех глупостей, которые я сморозил. Она еще не готова. Но было заметно, что она борется с собой. Пока мы стояли на крыльце, она не отводила взгляд от моих губ – верный признак того, что она тоже размышляла о поцелуе. В ту минуту я хотел этого больше всего на свете. Соблазн был так велик, что мне пришлось физически себя сдерживать, схватившись за перила у себя за спиной. Ее губы были такими мягкими и слегка припухлыми. Просто идеальными. А поскольку я уже прикасался к ним, когда вытирал соус для барбекю, я хорошо знал, от чего именно отказываюсь.

Я лишь надеюсь, что у меня еще будет шанс.

Но пока я наблюдаю за тем, как Джерод ставит тарелки на стол, я замечаю, что он не сводит с Пайпер глаз. Он ее хочет. Что, если я открыл ей дверь к свиданиям и теперь Джерод воспользуется возможностью, которую я ему подарил? Какого черта мы вообще пришли на обед сюда? Почему не в ресторан в Мейпл-Крик или на Лонг-Айленде?

– Привет, Пайпер, – произносит Джерод, ставя перед ней ее омлет. – Ты сегодня работаешь?

Пайпер качает головой:

– Нет. Только завтра.

На его лице написано разочарование:

– Понятно, ну что ж, я тоже завтра работаю. Тогда увидимся!

– Да, увидимся, – произносит Пайпер и улыбается ему.

Улыбается! Для Пайпер Митчелл это большая редкость. Почему она ему улыбается? Пока я об этом размышляю, Пайпер замечает, что я на нее пялюсь. Она улыбается еще шире. И как у чертова Гринча[15], сердце у меня увеличивается настолько, что едва помещается в груди. Долю секунды я думаю, что, возможно, ее улыбка – это моя заслуга. Может, у нее просто хорошее настроение после нашего свидания? Сегодня она выглядит расслабленной. Беззаботной. Смею сказать… счастливой.

Я бросаю взгляд на Джерода, который все еще внимательно следит за нашим столиком. Скорее всего, потому, что за ним сидят владельцы ресторана и его начальница. Я дам Пайпер сутки на раздумья. Потом поймаю ее завтра в спортзале. До работы. До того как паренек с татуировками успеет встрять и пригласить мою девушку на свидание. Потому что я считаю ее своей девушкой. Моей. Мне невыносима даже мысль о том, что рядом с ней будет кто-то другой. Что кто-то еще будет к ней прикасаться. Но в глубине души я понимаю, что именно это и произошло с ней в прошлом. И не в хорошем смысле этого слова.

Я начинаю терять аппетит.

– Ну и как все вчера прошло? – шепчет Гриффин и пихает меня локтем в бок. – Насколько я могу судить, чертовски неплохо. Я еще ни разу не видел, чтобы Пайпер проснулась в хорошем настроении. Эта женщина явно не жаворонок.

– Правда? – Мои предыдущие мысли улетучиваются, и я чуть не расплываюсь в широкой улыбке.

– Ага, точно тебе говорю, Пайпер просто в облаках витала. Она даже приготовила нам кофе. Впервые! Не знаю уж, что ты сделал, но продолжай в том же духе.

– Она что-нибудь говорила? – нерешительно спрашиваю я.

– Мы что, девочки-школьницы? – смеется Гриффин.

– Что тебя так рассмешило? – спрашивает Скайлар, сидящая напротив нас.

– Ничего, – отвечает Гриффин. – Я просто заметил, что мой друг сегодня в хорошем настроении.

Все взгляды поворачиваются ко мне. Потом один за другим перемещаются к Пайпер, которая тут же краснеет, и вид у нее становится потерянным.

– Наверное, это из-за прекрасной погоды, – говорит ее отец.

– Точно! – подтверждает Скайлар и подмигивает мне.

Пайпер бросает на нее недобрый взгляд. Наверное, она пнула сестру под столом, потому что Скайлар громко шепчет:

– Что?!

Я оглядываю собравшихся за столом и вижу именно то, чего я хочу в своем будущем. В будущем своей дочери. Митчеллы – одна большая счастливая семья. Брюс и Джен приняли меня как собственного сына. Если бы они только знали, как бы я хотел, чтобы так и было! Они вырастили трех потрясающих дочерей.

Брюс – крупный мужчина, как я. Иногда он нагоняет на людей страх, но когда узнаешь его поближе, понимаешь, что не так страшен черт, как его малюют. Как бы то ни было, я бы не хотел попасть к нему в немилость. Я наслышан о том, что тогда происходит, от Гэвина и Гриффина. Им обоим пришлось дорогой ценой завоевывать его доверие после того, как они покинули его дочерей.

Скайлар и Пайпер унаследовали прекрасный цвет глаз от Джен, которая балует Хейли так же, как собственных внуков. Жаль, что я не могу каждый день проводить с дочерью. Чем больше я общаюсь с Митчеллами, тем лучше понимаю, что такое настоящая семья. Может, пора уже нанять адвоката, которым я все время угрожаю Кэссиди.

Словно вызванная моими мыслями, откуда ни возьмись в дверях ресторана появляется Кэссиди с Хейли на руках. Это, должно быть, совпадение. Не может быть, чтобы они ее пригласили. Она вписывается в эту компанию примерно так же, как кубик – в круглое отверстие.

– Папа! – визжит Хейли, заметив меня.

Я непроизвольно смотрю на реакцию Пайпер. На долю секунды у нее загораются глаза, а лицо озаряется. Но потом она столь же быстро опускает взгляд и грустно смотрит в стол. Я убеждаю себя, что она была рада увидеть мою дочь, но не очень рада видеть женщину, которая ее привела.

Я встаю из-за столика и иду поздороваться со своей девочкой, крепко ее обнимая.

Все остальные тоже приветствуют Хейли, восхищаются ее нарядным платьицем и прической. Почти все.

Наконец присутствие ее матери тоже замечают.

– Ой, привет, Кэссиди, – произносит Скайлар, чтобы не показаться невежливой.

– Привет! – отвечает та, внимательно оглядывая собравшихся за столом.

Заметив Пайпер, Кэссиди замирает как вкопанная. Если бы взглядом можно было убить, Пайпер бы сейчас упала лицом в свой недоеденный омлет с сыром. Кэссиди поднимает руку и указывает на Пайпер ужасно длинным наманикюренным ногтем:

– Ты. Это ты была на благотворительном вечере. – Она переводит взгляд на Бэйлор и Скайлар. – Я знала, что ты мне кого-то напоминаешь. Ты одна из них, так ведь? – со злостью спрашивает она. – Ты одна из сестер Митчелл.

– Кажется, вас друг другу не представили, – говорит Бэйлор. – Кэссиди, это Пайпер, наша младшая сестра.

Кэссиди фыркает и бормочет:

– Пайпер, Скайлар, Бэйлор… как мило, – не обращая ни малейшего внимания на родителей, которые дали им эти имена и которые сидят сейчас здесь с нами. – Это ты на той фотографии.

Пайпер, кажется, сбита с толку.

– Кэссиди однажды показала мне одну фотографию, – объясняет Бэйлор. – Она думала, что на фотографии я, но я сказала, что это моя младшая сестра.

– Очень интересно. – Кэссиди переводит взгляд с Пайпер на Бэйлор и обратно. – Вы почти могли бы сойти за близняшек. – Она пристально смотрит на Пайпер. – Конечно, при условии, что Белоснежка не пользовалась бы услугами дешевых парикмахерских.

Пайпер закатывает глаза и делает вид, что слова Кэссиди ее не задели, потом встает из-за стола.

– Извините, – произносит она, раздраженно хмуря брови. – Я заберу свою прическу, сделанную в дешевой парикмахерской, и свою дарованную богом грудь в туалет.

Я смотрю, как она уходит. Я очень хочу наорать на свою бывшую, но только не на глазах у нашей дочери.

– Хватит уже, Кэсс! Мы вообще-то обедаем. А ты сюда зачем пришла? – спрашиваю я.

– Я обещала Хейли, что мы сегодня возьмем еду из ресторана. Как выяснилось, она пристрастилась к куриным наггетсам, которые здесь подают.

Я улыбаюсь дочери:

– Тебе нравится ресторан «У Митчелла», солнышко? Вот умничка!

Хейли хлопает в ладоши:

– Миттел. Ням-ням!

Все сидящие за столом радостно смеются. Я опускаю Хейли на пол, и все присутствующие по очереди осыпают ее поцелуями. Все, кроме единственного человека, которого я бы хотел, чтобы Хейли полюбила.

Минди – официантка и подруга Скайлар – приходит с упакованным заказом Кэссиди. Она протягивает ей заказ и счет, потом садится на корточки, чтобы поздороваться с Хейли:

– Здравствуй, мисс Хейли. Как поживаешь? Какое у тебя красивое платье!

– Я какаю, – беспечно отвечает Хейли и тужится в подгузник.

Минди смеется:

– Я бы с радостью тебе помогла, солнышко, но я сегодня обслуживаю столики и думаю, что моим начальникам это не очень понравилось бы.

Кэссиди сует мне пакет с заказанной едой.

– Пойду ее подмою.

Она быстро уносит Хейли в туалет, оставив мне свой заказ и – как бы случайно – счет.

Я открываю кошелек и оплачиваю счет.

– Как Кэссиди это удается? – удивляется Минди. – Готова поклясться, что она умудряется каждый раз не платить сама!

– Хочешь сказать, что она выдрессировала мою дочь, чтобы та какала каждый раз, когда приносят счет? – смеюсь я.

– С нее станется, – отвечает Минди. – Но не думаю, что она настолько хорошо манипулирует людьми.

– Ну не знаю. По-моему, весьма неплохо.

Я начинаю вспоминать, сколько раз она манипулировала мной, и напрягаюсь всем телом, осознав, что она сейчас в туалете. Вместе с Пайпер. Вряд ли из этого выйдет что-нибудь хорошее. Я извиняюсь и направляюсь к туалетам. Не успев повернуть за угол, я слышу голос Кэссиди и останавливаюсь. Она, наверное, загнала Пайпер в угол.

– Что же такое есть в сестрах Митчелл? – спрашивает Кэссиди.

– Что именно ты имеешь в виду? – отвечает Пайпер.

– Вы все гоняетесь за богатыми и знаменитыми. Почему вы думаете, что вы лучше всех остальных?

– Во-первых, я ни за кем не гоняюсь, – отвечает Пайпер. – И ты ничего не знаешь про моих сестер, так что лучше заткнись на хр… просто заткнись.

Меня забавляет – и немного впечатляет, – что Пайпер выбирает выражения в присутствии Хейли.

– Мама, какать, – напоминает Хейли.

– Одну минутку, детка. – Я слышу какое-то движение, и мне приходится напрячься, чтобы услышать ее рычащий шепот: – Это ты была с ним вчера, да? Ты правда считаешь, что достаточно хороша для него? Ты одеваешься как голодранка. У тебя в носу эта штука. Они вышли из моды десять лет назад. Ты просто такая… заурядная. Ты же понимаешь, что Мейсон Лоуренс может заполучить кого захочет, да? Почему ты думаешь, что он выберет такую простушку, как ты? Ну если только ты с ним не трахаешься, конечно. Ты с ним трахаешься? Ну так знай, что это ненадолго. Он тобой попользуется, а потом просто выбросит, как и всех остальных. Он переберет всех своих фанаточек, пока не осознает, с кем он должен быть. С матерью своего ребенка. Он готов на все, чтобы Хейли была счастлива. А Хейли хочет свою мамочку и своего папочку. Как только она подрастет и попросит об этом, он не сможет ей отказать. Он делает все, что она просит. Так что веселись, но не забывай, с кем он в итоге останется.

– Ну разумеется, он захочет быть с тобой, потому что ты такая прекрасная мать, – с невозмутимым видом произносит Пайпер. – Ты чертыхаешься и говоришь все это в присутствии своей дочери. Да ты, наверное, получишь звание Матери года. Ты, наверное, ужасно гордишься собой. Ты даже не понимаешь, что у тебя есть, да? Ты этого не понимаешь, потому что вместо того чтобы воспринимать Хейли как дар, ты считаешь ее лишь инструментом для получения того, чего ты хочешь. Мне тебя жаль, Кэссиди. Тебя и твою жалкую жизнь. А теперь беги и сделай вид, что тебе есть хоть какое-то дело до того, что твоя дочь наделала в штаны.

Я поражен их разговором. Признание Кэссиди на многое пролило свет. Заявление Пайпер сильно меня воодушевило. Она правда считает, что дети – это дар? Тогда установить связь между ней и Хейли может оказаться не так уж и трудно. Но прежде чем я успеваю все это осмыслить и скрыться, Пайпер выходит из-за угла и натыкается прямо на меня.

– Ой!

Я подхватываю ее за плечи, чтобы она не упала.

Она сконфуженно смотрит на меня.

– Э-э-э… ты что-нибудь слышал из нашего разговора? – спрашивает она.

Я киваю:

– Практически все. Я шел тебя спасать от урагана Кэссиди. Но, как выяснилось, моя помощь тебе не понадобилась.

Ее глаза наполняются сожалением.

– Прости, что сказала все эти гадости про мать твоего ребенка. Мне не стоило принимать ее так близко к сердцу.

– Ты что, шутишь? Все, что ты сказала, – правда. – Я смотрю ей прямо в глаза. – А все, что она сказала, – нет. Надеюсь, тебе это известно. Я уже говорил тебе, что вчера у меня было первое свидание за несколько лет. Несколько лет у меня никого не было, даже мимоходом. Кэссиди все это сказала только для того, чтобы тебя отпугнуть. Я и понятия не имел, что она ждет, когда я к ней вернусь. Я обещаю, что никогда этого не сделаю. Ты – первая женщина, с которой я хотел быть с тех пор, как родилась Хейли. Ты единственная женщина, с которой я хочу быть.

Я одновременно вижу и слышу, как Пайпер облегченно вздыхает. Ее взгляд смягчается. Она мне верит.

Я осознаю, что все еще держу еще за плечи, и у нее по коже бегут мурашки, тонкие волоски щекочут мне пальцы. В коридоре нехолодно. Значит, она реагирует на меня. Она реагирует на мое прикосновение. И – что еще лучше – она не пытается отстраниться. Сейчас подходящий момент, чтобы пригласить ее еще на очередное свидание. Пока между нами есть эта связь. Этот огонь, который исходит от нее и идет прямо к моему паху – через каждую косточку в моем теле – и прямо в мое чертово сердце.

– Пайпер…

– У вас тут все в порядке? – прерывает меня Джерод, с пренебрежением глядя на мои руки на плечах у Пайпер.

Пайпер делает шаг назад, разрывая дистанцию между нами, и мои руки падают вниз, ощущая тяжесть пустоты.

– Все в порядке, Джерод. Мы уже возвращаемся за столик.

Пайпер уходит, с сочувствием оглядываясь на меня через плечо, словно знает, о чем я собирался ее спросить, и осознает, что Джерод все испортил. Этот взгляд – означает ли он, что она бы согласилась?

Джерод сверлит меня взглядом, потом возвращается к работе.

Эти проклятые официанты всегда приходят не вовремя!

Глава 15. Пайпер

Вчера в ресторане Мейсон опять хотел пригласить меня на свидание. Я в этом уверена. Я почувствовала это в его прикосновении. Сейчас, лежа в постели, я все еще ощущаю прикосновение его пальцев на своей руке. Сначала он просто поддерживал меня, чтобы я не упала, когда мы столкнулись, а потом нежно поглаживал мою кожу, пока мы разговаривали. Мне было трудно сосредоточиться на его словах, потому что все мое внимание было приковано к тем сантиметрам кожи, к которым он прикасался.

Но я рада, что он так и не задал свой вопрос. Я бы сказала «нет». Я проведу здесь еще несколько недель. А когда уеду, больше сюда не вернусь. Какой смысл снова с ним встречаться?

Вчера мне приснился еще один сон про него. Странно, что после того, как я увидела в толпе то лицо – лицо, из-за которого я должна была бы каждую ночь сражаться во сне с демонами, – у меня было больше хороших ночей, чем плохих. Больше снов, чем кошмаров. Больше надежды, чем отчаяния. Но я знаю, что мои сны – это всего лишь мечты о том, чего никогда не произойдет. У меня никогда не сможет быть настоящих отношений с мужчиной. Я никогда не смогу быть с кем-то, чтобы мое мерзкое прошлое не уничтожило малейшую надежду на светлое будущее. Моя судьба уже решена. Она окутана тьмой, которую мне никогда не преодолеть.

Я кладу руку на пустую подушку рядом с собой и впервые в жизни оплакиваю каждое нереализованное желание и каждую неоправдавшуюся надежду. Я погружаюсь в глубины своей души, разглядываю каждый их уголок, чтобы узнать, осталась ли хоть какая-то часть меня – хотя бы крошечный кусочек, который я могла бы ему отдать.

Я дотрагиваюсь до своих губ. Я вспоминаю, какой огонь он разжег в моем теле и какой трепет пробежал по моей спине, когда Мейсон прикоснулся к моим губам. При воспоминании об этом мои пальцы спускаются в трусики – я довольно редко так делала в прошлые годы – и всегда только для того, чтобы избавиться от напряжения. Никогда еще я не ласкала себя, думая при этом о мужчине. Никогда еще мои пальцы не кружили по клитору, пока я представляла себе другого человека. Никогда еще мои фантазии не были такими бурными, чтобы я стонала при одной только мысли о нем.

Мои бедра начинают непроизвольно двигаться, я становлюсь влажной, и мои пальцы мягко скользят по твердому бугорку. Я вспоминаю ту ночь, когда он меня охранял – обнимал, пока я не заснула. Я представляю, как он отводит в сторону мои волосы и проводит пальцами по татуировке, а потом прикасается к ней губами. Я представляю себе, как его губы и руки исследуют мое тело – мягко, нежно и медленно, как не делали ничьи другие руки. Я ввожу в себя палец, представляя, что это делает он. Кажется, вместе с хриплым стоном с моих губ слетает его имя, когда мои бедра напрягаются, живот сжимается, и я обрушиваюсь в такой ошеломительный оргазм, какого никогда прежде не испытывала.

Потом, не давая себе времени на раздумья, я беру в руки телефон.

Я: Ты о чем-то хотел меня вчера спросить?

Он отвечает тут же, и я расплываюсь в широчайшей улыбке – это так неожиданно, что лицо начинает болеть.

Мейсон: Да. Я просто был не уверен, что ты готова к этому вопросу.

Я: Сегодня новый день.

Мейсон: Тогда ладно. Сходим куда-нибудь в субботу?

Я: Да.

Я бросаю телефон и иду в ванную.

* * *

Выйдя из душа, я слышу внизу какую-то суматоху. Я напяливаю на себя футболку, штаны для йоги и иду посмотреть, что там происходит. Не успеваю я спуститься с последней ступеньки, как в воздухе раздаются визги и смех. В гостиной Гриффин катает на спине Хейли.

Мое сердце громыхает. Если здесь Хейли, значит, и Мейсон тоже.

Мне требуется ровно две секунды, чтобы провести ревизию своей внешности. Волосы – мокрые. Одежда – безвкусная. Макияж – отсутствует. Я разворачиваюсь на босых ногах и уже собираюсь бешено рвануть наверх, прежде чем успеваю вспомнить, что он уже видел меня в самом неприглядном виде. Он видел меня в спортзале. Он видел, как я сломалась на глазах у тысяч людей, – взмокшая и разбитая. Он был свидетелем того, как я напилась. Тогда почему в эту самую секунду мне важно, что он увидит меня в таком виде?

– Привет, Принцесса!

Ненавижу это прозвище. Я хочу подойти к нему и засунуть ему эти слова обратно в горло. Но каким-то образом из его уст это звучит скорее как проявление нежности, а не как издевка. Я вдруг осознаю, что он произносит это таким же тоном, каким обращается к дочери.

Но я все равно возражаю – просто из принципа:

– Кажется, мы договорились, что ты больше не будешь так меня называть.

– Как скажешь. Привет, милая, – подмигивает он мне.

Я закатываю глаза. Я делаю это, несмотря на то что мне безумо нравится, как звучит это слово из его уст. Я вспоминаю, как он впервые так меня назвал. Когда я напилась и мне приснился кошмар в его объятиях. И потом еще раз – в гостинице, когда он меня успокаивал. Я помню каждый раз с неоспоримой ясностью. Он произносит это не надменно – как большинство мужчин и некоторые женщины. Он произносит это искренне. Уверенно. Без сомнений.

Когда я вспоминаю о своей совсем недавней фантазии, мое лицо и грудь заливает краска. О боже! Он был здесь?! Когда я кончала при мысли о нем, он был здесь, в этом самом доме, этажом ниже?

Из кухни появляется Скайлар с довольным Эроном на руках. Я смотрю на них. Я смотрю так пристально, словно впервые вижу их вместе. Я осознаю, что все то время, что я здесь живу, я практически игнорировала малыша. Я находила одно оправдание за другим, чтобы держаться от него подальше. Скайлар уже перестала спрашивать, не хочу ли я его подержать. Я внимательно смотрю на Скайлар, наблюдаю, как Гриффин, проходя мимо, целует ее в щеку и качает Хейли, которая пищит от восторга. Прямо картина Нормана Рокуэлла[16], черт возьми! Вот чего я хочу. Я хочу этого так сильно, что у меня сжимается сердце.

Но в глубине души я знаю, что у меня никогда этого не будет. Не будет счастья. Ощущения благополучия. Радости.

Все это умерло вместе с моим духом пять лет назад. И их уже не вернуть. Даже Чарли не может их вернуть, а бог свидетель, что она пыталась! Почему Мейсон думает, что он сможет помочь мне снова это почувствовать? Да еще и всего за две короткие недели. Я жалею о том, что написала это эсэмэс. Мне не стоило его отправлять. Я была в странном состоянии. В какой-то параллельной посторгазмической реальности, в которой решила, что могу быть нормальной.

– Прекрасно, – говорит Скайлар, кладя Эрона в люльку и включая ему танцующих медвежат над головой. – Вы оба тут. – Она подходит к Гриффину и встает с ним рядом. – Нам нужно с вами поговорить.

Вот блин! Сейчас она попытается нас свести. Я бросаю взгляд на Мейсона, который, судя по его виду, понятия не имеет, зачем он здесь. Скайлар раньше никогда не вмешивалась в мои дела. Это Бэйлор была в каждой бочке затычка. Это она хочет, чтобы у всех все складывалось, как в ее сопливых любовных романах. А Скайлар, наоборот, обычно оставляла меня в покое. Но сейчас она не выдержит, сейчас это всплывет из нее на поверхность, словно это так долго ее терзало, что она больше не может сдерживаться.

Я вздыхаю и жду, когда моя сестра меня опозорит.

Но слова, которые она произносит, не заставляют меня покраснеть.

– Мы откладываем свадьбу, – заявляет она.

Я перевожу взгляд с нее на Гриффина. Они любят друг друга. В последнее время они только и говорят, что о свадьбе. От этих разговоров уже тошнит, если говорить откровенно. Так что, черт побери, удерживает их от того, чтобы с этим покончить?

– Что?! Почему? – спрашиваю я.

– Я не готова. Все происходит в слишком большой спешке. Я собираюсь выходить замуж только один раз и хочу, чтобы все прошло идеально.

Скайлар придвигается поближе к Гриффину и обнимает его. Я ловлю мимолетный взгляд Гриффина, который подсказывает мне, что он не в полном восторге от этой отсрочки.

– Вчера звонил модельер. Пайпер, ты же знаешь, что у нас уже несколько недель были проблемы с платьем. В общем, его не успеют закончить в срок. А я обожаю это платье. И церковь… В общем, когда мы несколько месяцев назад выбирали дату, мы выбрали единственный день, который был тогда свободен. – Скайлар вздыхает. – А я не хочу выходить замуж в четверг.

Она крутит пальцами прядь волос. Она нервничает – интересно, почему?

– Когда будет готово платье? – спрашиваю я. – Я уверена, что Гриффин или Гэвин могут воспользоваться своими связями и устроить тебе свадьбу в выходные. И кто вообще сказал, что вам надо жениться в церкви? Почему бы вам не пожениться прямо здесь?

Скайлар и Гриффин еще раз переглядываются, потом Скайлар снова поворачивается ко мне:

– Только не паникуй. Я уже связалась с Чарли, чтобы убедиться, что она не возражает. Она дала свое согласие, так что ты тоже должна быть не против.

– Ты связалась с Чарли?! Зачем ты это сделала? Против чего она не возражает? На сколько именно вы собираетесь отложить свадьбу?

Я начинаю теребить пальцами тонкие полоски кожаного браслета на запястье. Я всегда прикасаюсь к нему, когда думаю о Чарли. Я всегда прикасаюсь к нему, когда думаю о чем бы то ни было. Глубоко внутри я понимаю, что это все лишь глупый символ. Но он так много для меня значит. Он символизирует ту часть меня, которой больше нет. Я в очередной раз испытываю благодарность к Мейсону за то, что он нашел его на земле во время марафона. Мы знакомы с Мейсоном всего два месяца, но он заботится обо мне на каждом шагу. Я ловлю себя на том, что снова меняю свое мнение о нашем следующем свидании.

Скайлар снова крутит пальцами прядь волос.

– На два месяца.

– На два месяца?! – Не веря своим ушам, я перевожу взгляд с одного из них на другого – но кажется, что никого это не волнует так сильно, как меня. – На два месяца? – снова переспрашиваю я, хотя уверена, что не ослышалась. – Но ведь платье почти готово. Осталось только добавить кружево. Как это может занять два месяца? А если дело в церкви, то я уже сказала, что вы можете пожениться прямо здесь.

Скайлар качает головой:

– Все уже решено, Пайпер. Мы перенесли свадьбу на седьмое июля. Это было очень нелегко, так что мы ни за что не будем снова менять дату.

Я пытаюсь найти причину, о которой они не подумали. Причину, по которой им придется пожениться раньше. Я смотрю на Мейсона, и тут меня осеняет:

– У тебя же футбол! Ты будешь очень занят. Разве у тебя к этому времени еще не начнутся тренировки?

– Не-а. В июле мы практически свободны. А тренировочный лагерь начинается только тридцатого.

Мой взгляд мечется между ними, потом наконец останавливается на Мейсоне, и у меня закипает кровь.

– Ты об этом знал?! Ты знал и ничего не сказал?

– Он ничего не знал, – отвечает Гриффин. – Он мой лучший друг, Пайпер. Я знаю его расписание не хуже, чем он сам. Это решение мое и Скайлар. Мне очень жаль, если это нарушает твои планы вернуться за границу. Но мне придется жить с этой женщиной до конца своих дней, и я, черт побери, не собираюсь начинать эту жизнь с отказа подарить ей свадьбу, о которой она мечтала.

Я подсчитываю в уме. Четыре месяца. В конечном счете я проведу вдали от Чарли четыре месяца. Чарли. Моя скала. Моя опора. Залог моего душевного равновесия. У меня начинается паника.

– Мне нужно написать Чарли.

Я перепрыгиваю через две ступеньки, не обращая внимания на слова сестры о том, что она приготовила для всех завтрак.

Мы переписываемся уже полчаса. Болтаем про фильмы. Про музыку. А теперь перешли на болтовню про книги. Мне приходит в голову, что у нас слишком много свободного времени.

Мы с Чарли иногда беремся за временную работу, чтобы подзаработать в дополнение к деньгам, которые присылают мои родители, но обычно всего на пару дней. Работа бывает самая разная, но в основном мы работаем официантками. Мы обе это ненавидим, и обычно нас увольняют за то, что мы врезали какому-нибудь козлу за то, что он нас лапал. Мы никогда не работаем в элегантных ресторанах, как «У Митчелла». Обычно это какая-нибудь забегаловка, в которой персонал не задерживается надолго из-за несдержанных посетителей. Поэтому мы научились экономить деньги и выжимать максимум из того, что у нас есть. Это означает, что нам приходится от многого отказываться, например, от ванной в номере или от хорошей одежды. Зато мы можем делать то, что хотим и когда хотим, а это единственное, что по-настоящему важно.

Мейсон называет меня Принцессой. Его представление о моей жизни очень далеко от реальности. Он, наверное, думает, что я живу в роскошных отелях, где персонал исполняет любую мою прихоть.

Мы с Чарли продолжаем писать друг другу бессмысленную чепуху. Мы обе избегаем темы, на которую, как мы обе знаем, нам нужно поговорить.

Чарли: Так что…

Мой палец замирает над экраном телефона. Вот оно.

Я: Ага.

Чарли: Еще два месяца, значит?

Я: Мне так жаль!

Я чувствую себя ужасно виноватой из-за того, что оставляю ее так надолго. Потом мне приходит в голову, что нет никакой причины, по которой я должна быть здесь. Планирование свадьбы практически завершено. Я могу сесть в самолет и вернуться к Чарли хоть завтра. А потом снова прилететь в Нью-Йорк в июле. Меня охватывает радостное возбуждение, и тут же становится тяжело на душе, потому что я вспоминаю про Мейсона.

Осознав это, я кладу телефон на постель. Я могу уехать от сестер. От родителей. Даже от Мэддокса. Но при мысли о том, что я уеду от Мейсона, которого я едва знаю, живот у меня сводит от горя. Я прикрываю глаза и воссоздаю в воображении черты его лица.

Нет. Самое важное для меня – это Чарли. Моя преданность принадлежит ей. Мы дали друг другу обещание, даже клятву. Мы должны вдвоем противостоять всему миру. Что бы ни случилось.

Я не обращаю внимания на боль, которая зарождается у меня где-то возле сердца.

Я: Я вернусь. Мне совершенно необязательно здесь оставаться. Я уеду завтра, а потом просто снова прилечу на свадьбу в июле.

Я смотрю на экран телефона, ожидая ее ответа. Я вздрагиваю, когда телефон звонит, и на экране появляется фотография Чарли. Я провожу пальцем по экрану и отвечаю на звонок.

И даже не успеваю поздороваться, потому что Чарли начинает кричать:

– Ты не сделаешь ничего подобного, Пайпс! Ты нужна своим сестрам. К тому же я уже купила билет в Сидней. Я вылетаю сегодня.

В моей голове борются две противоположные эмоции. Облегчение и грусть.

И еще чувство вины. Чувство вины из-за облегчения, которое я испытываю от того, что Чарли не умоляет меня вернуться. Вины из-за маленькой части меня, которая хочет быть где-то еще, а не с ней. Вины из-за того, что все это происходит из-за мужчины. Мы поклялись, что никогда ни одному мужчине не позволим встать между нами. Никогда не позволим мужчине проникнуть в нашу жизнь и выбить у нас почву из-под ног, как многие из них делают. В конечном итоге они все так делают. Все отношения заканчиваются. Смертью, разводом, скукой, насилием. Все отношения заканчиваются плохо.

Я эгоистично раздумываю, не решила ли Чарли жить своей жизнью без меня. Мы еще никогда не расставались так надолго.

– Ты едешь в Австралию без меня? А как же – как там его – Донован? Он едет с тобой?

– Донован – это история месячной давности. Ты же не думала, что это у нас надолго, правда? Кому этого не знать, как не тебе. Он на пару недель предоставил мне пищу и кров, только и всего. Все нормально.

Все не нормально. Когда она так говорит, все точно не нормально. Я знаю ее лучше, чем родинку на своем левом бедре.

– Что случилось?

– Да ничего особенного. Примерно как обычно.

Ей не нужно объяснять подробнее. «Как обычно» означает, что он переспал с кем-то еще. Иногда «как обычно» означает, что мы пришли и обнаружили свое упакованное барахло на пороге. Но это всегда означает, что они ею пресытились. Я никогда не понимала почему. Чарли красивая, сексуальная и, судя по тому, что я слышала, просто богиня в постели. Я никогда не смогу понять, почему мужчины ее выбрасывают, как грязную половую тряпку. Она язвительная, это правда. Но это неудивительно, если учесть, через что ей пришлось пройти. Может, это из-за меня? Когда парни выясняют, что я не гожусь для секса втроем, им обычно начинает мешать третье колесо, шатающееся поблизости и спящее у них на диване.

– Все мужики – козлы, – говорю я. Потом делаю еще одну попытку: – Может, я прилечу к тебе в Сидней? Будет здорово! Можем снова сходить в поход по необжитым районам.

– Я сказала, что Донован остался в прошлом. Я не сказала, что еду одна. – Я практически слышу, как она ухмыляется в трубку. – А как, по-твоему, я бы смогла позволить себе купить билеты? Они стоят по две тысячи. Если ты не заметила, Пайпер, у нас кончаются деньги. Я хочу сказать, что твои родители очень нам помогли и все такое. Они нас просто спасли. Но в какой-то момент нам придется поговорить о…

– Не сейчас. Нам необязательно говорить об этом сейчас. Можно я просто переживу эту свадьбу?

Я слышу, как Чарли тяжело вздыхает.

– Конечно, Пайпер.

– Сколько времени ты проведешь в Австралии?

– Я вернусь к июлю. А потом как знать? Посмотрим, куда ветер подует, – смеется она. – Или кого я надую, чтобы обустроить нас еще на пару месяцев.

Я смеюсь вместе с ней, но это неискренний смех. Мне больно от того, что она спит с мужчинами, чтобы у нас с ней была крыша над головой. Она утверждает, что ей это нравится. Но я этому не верю. Это сломает ее еще больше, чем то, через что она уже прошла. Правда, поэтому-то мы так хорошо и подходим друг другу.

– Пообещай мне кое-что, Пайпс.

– Что угодно. – Я готова на все ради нее.

– Пообещай мне, что не закроешься, пока ты там. У тебя появилась невероятная возможность снова сблизиться со своей семьей. Это единственный шанс получить нечто, что ты считала уже невозможным. Пообещай мне, что не захлопнешь двери, которые могут перед тобой открыться.

– Что тебе рассказала Скайлар? – рявкаю я, прожигая взглядом дыру в полу. Я знаю, что моя сестра сейчас завтракает ровно подо мной.

– Ничего особенного. Но из того, что она сказала, я поняла, что тебе полезно побыть дома. Может, ты наконец-то сможешь исцелиться. Может, ты сможешь раз и навсегда победить своих демонов.

– Очевидно, Скайлар слишком много болтает. Находиться здесь для меня не полезно. Мои кошмары опять вернулись, Чарли. Мое место – рядом с тобой. От колыбели до могилы – мы ведь так всегда говорили.

– Знаю. Если так все и сложится, я не буду возражать. Просто пообещай мне, что не откажешься от чего-то необыкновенного просто потому, что считаешь, что что-то мне должна. Ты ничего мне не должна. И, что бы ни случилось, мы навсегда останемся лучшими подругами. Никогда в этом не сомневайся.

Чарли не похожа сама на себя. Может, этот новый парень заставил ее думать о чем-то более постоянном? Я не настаиваю. Я никогда не настаиваю. Так же, как и Чарли. Она частенько ноет – это да, но никогда не настаивает.

– Ладно, – обещаю я. – Но не забудь сообщить мне, где ты будешь, потому что восьмого июля я тебя поймаю.

– Ну конечно, сестренка, – отвечает она и начинает описывать своего нового мужчину и их сексуальную жизнь в омерзительнейших подробностях.

Глава 16. Мейсон

Черные как смоль кончики ее волос развеваются на ветру и бьют меня по лицу, когда я подхожу к ней сзади. Я ставлю руки по обеим сторонам от нее, поймав ее в ловушку, пока она любуется раскинувшимся внизу городом.

Легкий воздушный порыв приподнимает ее волосы, и я мельком вижу ее татуировку. Мой взгляд скользит по тонкому контуру одинокой розы. Как бы я хотел прикоснуться к нему пальцами, как в ночь после марафона. За каждой татуировкой скрывается какая-то история – по крайней мере, за каждой татуировкой, которая стоит того, чтобы ее сделали, – и я готов поспорить на свою правую руку, что история, произошедшая с Пайпер, изменила всю ее жизнь.

Мои руки сжимаются вокруг нее, и я легонько прижимаюсь к ее спине.

– Ты даже не представляешь себе, как я хочу тебя сейчас поцеловать.

Ее тело напрягается. Я кладу подбородок ей на макушку и прикрываю глаза, вдыхая пьянящий аромат ее волос.

– Но я этого не сделаю, – говорю я. – По крайней мере сегодня.

Я чувствую, как она расслабляется и делает прерывистый вдох – словно это ее первый вдох за день.

Я отвожу ее волосы в сторону и приближаю губы к уху, прямо над татуировкой:

– Я понимаю, что этого можно было бы ожидать, учитывая, что это наше второе свидание и все такое. И можно сказать, что мы находимся в очень романтичном месте. – Я оглядываю смотровую площадку и вспоминаю фильм, который когда-то смотрел. – Это же то самое место, где Уоррен Битти встретился с Мег Райан в канун Нового года?

Пайпер качает головой:

– Ты путаешь. Уоррен Битти был с Аннетт Бенинг[17]. Но они тут не встретились. Она не пришла.

– Это ужасно, – говорю я. – И совсем не романтично.

– Вообще-то романтично. Через несколько месяцев он ее разыскал и выяснил, что она не пришла потому, что по пути на встречу с ним ее сбила машина и она осталась парализованной. Она не хотела, чтобы он об этом узнал.

Думаю, она даже не осознает, что опирается на меня, пока все это рассказывает. Я ей подыгрываю. Ну конечно, я знаю этот фильм. Меня удивляет, что она тоже его знает. До этого момента я был не уверен, что у Пайпер Митчелл вообще есть романтический ген. Но он у нее есть. Мои пальцы лежат у нее на запястье, и я чувствую быстрое биение ее пульса, когда она рассказывает, как встретились герои фильма. Я слышу тоску в ее голосе. Она может делать вид, что ей не нужен мужчина и не нужна большая любовь, но я вижу ее насквозь – сквозь всю ту фигню, которую она выставляет напоказ всему миру.

– И что, он принял ее со всеми ее недостатками? – спрашиваю я. – Даже несмотря на то что она считала себя ущербной?

После моего вопроса между нами повисает долгая пауза. Я заставил ее задуматься. Это хорошо. Потому что я на сто процентов уверен, что то, что с ней случилось – чем бы это ни было, – для меня будет совершенно не важно. Нисколько.

Пайпер напрягает шею и оглядывается на меня, потом опускает взгляд в пол и качает головой:

– Зачем ты так стараешься, Мейсон? Ты же знаешь, что я уеду через несколько месяцев. Если ты готов с кем-то встречаться, то есть множество других девушек. Не пойми меня неправильно, мне очень понравился сегодняшний вечер и я очень ценю твои усилия, но что ты рассчитываешь получить из всего этого?

– Что я рассчитываю получить?! – Я пытаюсь укротить свой гнев, размышляя о том, чего ожидали от нее другие, что ее так озлобило. – Я ничего не рассчитываю получить, Пайпер. Мне нравится быть с тобой. Нравятся мои ощущения, когда ты рядом. Я хочу продолжать их испытывать, пока это возможно. Никаких условий. Никаких ожиданий.

– Тогда почему мы здесь? – спрашивает она. – Зачем ты привел меня на Эмпайр-стейт-билдинг?

– Хотел тебе кое-что показать. – Я разворачиваю ее и направляю ее взгляд к горизонту. – Я знаю, что ты выросла неподалеку отсюда, и уверен, что ты бывала здесь раньше. Но готов поспорить, что ты никогда не видела вот этого.

Нас снова окутывает тишина, и мы смотрим, как солнце садится, окрашивая небо из голубого в пурпурное, а потом в оранжевое, как лучики света танцуют в облаках, отчего они кажутся серебряными. Мы тихо наблюдаем, как желтый шар скрывается за высоким зданием к западу от нас.

В какой-то момент я перестаю смотреть на небо и начинаю смотреть на Пайпер. Когда она замечает, что я за ней наблюдаю, у нее по телу пробегают мурашки.

Я медленно разворачиваю ее лицом к себе и провожу ладонями по ее плечам, чувствуя каждый волосок, поднявшийся от прикосновения моих пальцев.

– Каждый день дарит нам новое начало, Пайпер. Когда солнце садится, оно забирает с собой все плохое, чтобы завтра можно было начать с чистого листа. Мне потребовалось много времени, чтобы это понять.

Я показываю ей шрам у себя на запястье – напоминание о том, что я потерял, и напоминание о том, что у меня осталось.

Она проводит пальцем по следу на коже, отчего по спине у меня бегут мурашки. Пальцами другой руки я глажу браслет у нее на запястье, – наверное, он символизирует ее утрату. И она впервые не отдергивает руку.

Я смотрю ей в глаза, а она смотрит на мои губы. Она думает о том, что я могу ее поцеловать. При мысли о том, что я узнаю вкус ее пухлых розовых губ и ее сладкий запах, когда наши языки переплетутся, в штанах у меня становится тесно.

Ее взгляд перемещается на кого-то у меня за спиной. Я чувствую облегчение, когда она отводит взгляд, потому что не уверен, что смог бы сдержаться и не обрушиться на нее губами, если бы она продолжила так на меня смотреть. Но она все еще очень хрупкая. Она еще не готова. Черт, она, возможно, всегда будет хрупкой, но она научилась расслабляться рядом со мной. Тем не менее ее волнение все еще лежит на поверхности, и я боюсь, что если буду торопить события, то я ее потеряю.

– Розу для прекрасной дамы? – слышу я голос с сильным восточноевропейским акцентом.

Я оборачиваюсь и вижу крепкого мужчину с корзиной, наполненной розами всех цветов.

– У вас, случайно, нет черных? – спрашиваю я, доставая из кармана бумажник.

Мужчина широко раскрывает глаза и охает:

– Черной? Нет-нет. Черный вам не нужна. – Он качает головой: – Черный означает смерть. Черный означает нет любви.

Мужчина переводит взгляд с меня на Пайпер и обратно:

– У тебя к ней нет любви?

Боковым зрением я вижу, как Пайпер неловко переминается с ноги на ногу. Ну как можно ответить на этот вопрос на втором свидании? Как бы я ни ответил, я попал. Я не дурак. Поэтому я держу рот на замке.

Мужчина грозит мне пальцем:

– Я вас видел. Я наблюдал за вами вон оттуда. Вам не нужен черная роза, вам нужен, может быть, розовая. Или даже красная, нет?

Я смотрю на разнообразные цвета роз в его корзинке.

– Хорошо, мистер…

– Трудовский.

– Хорошо, мистер Ти, расскажите, что означают все эти розы.

Его глаза загораются, словно я попросил его рассказать о своих внуках.

– У розы много значений. Я скажу, что они значить для меня.

Он достает из корзинки белую розу.

– Белый символизирует чистоту, невинность, молодую любовь. Но еще верность. Она говорит: «Я тебя достоин».

Он кладет розу в корзинку и достает оттуда другую.

– Желтый роза означает дружба, забота, тепло.

Он заменяет желтую розу на оранжевую.

– А-а-а, вот этот подходит для молодых любовников. Он означает желание и влечение. Страсть, – глядя то на меня, то на Пайпер, объясняет он.

Потом берет в руки розовую и произносит:

– У розового много значений. Грация, изящество, даже счастье.

Он кладет ее в корзинку и достает последнюю розу.

– Красная роза не надо объяснять. Красная роза знают все. Теперь ты решай. У меня вон там покупатель. – Он указывает на молодую парочку, которая целуется и выражает чуть больше чувств, чем считается приличным в общественном месте. – Они – красный, без сомнения. Да, красный и оранжевый.

Я вытаскиваю из корзинки четыре цветка. Всех цветов, кроме красного. Потом протягиваю ему довольно крупную купюру, и он горячо меня благодарит.

– Красный, – произносит он, прежде чем уйти. – В следующий раз ты выберешь красный. Вот увидишь. Трудовский точно знает.

Мы смотрим, как он уходит и зигзагами направляется к следующему потенциальному покупателю.

Наши взгляды встречаются поверх роз, которые я держу в руках. Я передаю Пайпер розы по одной.

Сначала я даю ей белую.

– Ты достойна этой розы. Ты достойна всего, что только возможно в этой жизни. Я дарю тебе эту розу, потому что я буду ждать тебя: не важно, сколько времени мне потребуется – семь недель или семь лет. Я буду ждать. Я никуда не денусь.

Она берет розу, и ее прикрытые веки колеблются, когда она вдыхает ее аромат.

– Но…

– Я еще не закончил, – прерываю я ее. – У меня еще три розы.

Я протягиваю ей желтую.

– Эта за нашу дружбу. Благодаря тебе я стал лучше как друг, как человек, как мужчина. И я буду ценить это еще долго после того, как с этого цветка опадут все лепестки.

Пайпер берет розу и опять открывает рот, чтобы что-то сказать. Я подношу палец к ее губам:

– Твои пухлые губки могут помолчать еще две минуты, пока я закончу?

Пайпер закрывает рот и прикусывает нижнюю губу. Мне приходится слегка подвигать бедрами и расположиться так, чтобы она не заметила, какое воздействие на меня производит машинальное действие, которому она не придает никакого значения.

Я протягиваю ей розовую розу.

– Мистер Ти говорит, что эта роза символизирует грацию и изящество – ты обладаешь обоими этими качествами. Но я считаю, что у нее есть и другие значения. Обещание. Возможность. Восхищение. Благодарность. Ты принесла в мою жизнь обещание, Пайпер. Несколько лет я жил ради одного-единственного человека – ради своей дочери. Но когда я с тобой, то будь я проклят, если я не вижу возможность другого будущего – и за это я тебе благодарен. – Я пожимаю плечами: – Ну и еще я помню, что на День святого Валентина ребята в школе дарили розовые розы девочкам, которые им втайне нравились. До сих пор я еще ни разу этого не делал.

Пайпер вздыхает. Не могу сказать, от счастья или от грусти. Надеюсь, что от первого.

– Мейсон…

– Подожди, – останавливаю я ее, поднимая вверх ладонь, – у меня осталась еще одна.

Я протягиваю ей оранжевую розу.

– Страсть, – произношу я и делаю длинную паузу. Я указываю пальцем на нас: – Ты не можешь отрицать, что между нами есть страсть. И я почти уверен, что ты даже не станешь отрицать, что почувствовала ее еще в самый первый день, когда мы только встретились в аэропорту. Разве я не прав?

Пайпер приподнимает одну бровь:

– А что, мне уже можно говорить?

Ее дерзкий саркастичный голос вызывает дрожь в моем теле. Я смеюсь:

– Да, пожалуйста.

– Спасибо за цветы.

Она собирает их в букет и не спеша вдыхает аромат каждого цветка.

– Жаль, что у него не было черных. Я знаю, что это твои любимые.

Пайпер машинально проводит пальцем по татуировке за ухом.

– Почему ты так решил? – Между бровями у нее появляется морщинка.

– Вообще-то на тебе это в буквальном смысле написано. – Я киваю на ее шею, потом беру ее за запястье и глажу браслет.

Через минуту она отдергивает руку:

– Нет, они не мои любимые.

– Тогда почему у тебя на теле именно они?

Я понимаю, что давлю на нее. Она, может быть, еще не готова рассказать мне об этом – может быть, она никогда не будет готова.

– Наверное, в качестве напоминания. – Она теребит пальцами амулет в виде розы и кожаные полоски браслета.

– В качестве напоминания о чем? – спрашиваю я.

Пайпер стоит прямо передо мной, но ее взгляд так далеко, как еще никогда не был. На ее лице проявляется страдание. Когда она отвечает, ее голос звучит резко, предупреждая, что я переступил черту:

– В качестве напоминания о том, что я их не люблю. Это что, испанская инквизиция?

Я пытаюсь рассмеяться и разрядить обстановку:

– Ты сложная женщина, мисс Митчелл. Тебе ведь это известно, правда?

Пайпер пожимает плечами, отворачивается и смотрит на ночное небо, освещаемое мерцающими огнями близлежащих зданий.

Я снова ставлю руки по обеим сторонам от нее.

– Знаешь, мистер Ти, кажется, большой специалист по розам. Он сказал, что у всех роз есть какое-то значение. Может быть, тебе просто нужно найти для своей розы другой смысл?

Я отвожу ее волосы в сторону и мягко провожу большим пальцем по татуировке.

– Может, когда-нибудь ты почувствуешь себя настолько уверенно, что расскажешь мне об этом.

– Нет никакого «когда-нибудь», Мейсон. Я пробуду здесь еще два месяца.

– Тогда мне надо спешить, – говорю я.

Она вытягивают шею, в ее глазах я читаю вопрос.

– Если у меня всего два месяца на то, чтобы убедить тебя вернуться сюда, то мне лучше поспешить.

В ее взгляде смешиваются насколько разных чувств. Сомнение. Грусть… Сожаление?

– Я не останусь в Нью-Йорке.

– А вдруг ты в меня влюбишься? Тогда ты останешься в Нью-Йорке?

Пайпер качает головой:

– Этого ни за что не произойдет.

– Почему? Тебе не нравится, как я выгляжу? Если ты считаешь меня противным, то так и скажи, – шучу я.

Она слегка фыркает носом от смеха, и это подстегивает меня продолжать.

Я поднимаю руку и нюхаю свою подмышку:

– Я что, плохо пахну?

Она тихонько хихикает:

– Только в зале.

– Уверен, что это не из-за того, как я целуюсь, – заявляю я. – Я понимаю, что ты в этом еще не убедилась, но я чертовски хорошо целуюсь.

– Это тебе кто сказал? Твоя левая рука?

Теперь она громко смеется над собственной шуткой. Ее мелодичный смех настолько заразителен, что я не могу не рассмеяться вместе с ней.

Я разворачиваю ее лицом к себе и нахожу в ее глазах отражение своих чувств: неспособность решить, чего я хочу больше – продолжать смотреть в глубину ее глаз или переместить взгляд на ее манящие губы. Я борюсь с собой, осознавая, что это идеальный миг для поцелуя, но в то же время опасаясь, что это может ее отпугнуть.

Через мгновение она становится мрачной.

– Я ни в кого не влюблюсь, Мейсон.

– Ты правда считаешь, что можешь это контролировать, Пайпер? Можешь контролировать свои чувства? Можешь решать, к кому их испытывать?

– Любовь – это фарс, – произносит она, глядя на розы. – Люди на этом зарабатывают.

Она приподнимает цветы, создавая из них преграду между нами.

– Вот яркий тому пример. Флористы, производители открыток, продавцы шоколада, ювелиры – все зарабатывают на идее, что существует какое-то всеобъемлющее чувство, способное покорить что угодно. Все это фигня. Это просто бизнес. И если ты на это ведешься, то ты просто трепло, Мейсон.

Я хочу возразить ей, хочу сказать, что миллионы людей не могут быть одурачены коммерцией. Но я этого не делаю. То, что с ней произошло, сломило ее настолько, что я даже не уверен, что это еще можно исправить. Особенно за два коротких месяца. Такому человеку, как Пайпер, нельзя объяснить, что такое любовь, – ей это можно только показать. Я лишь боюсь, что у меня остается слишком мало времени.

– Ладно, сдаюсь и признаю, что я трепло.

Я беру ее за свободную руку:

– Итак, Пайпер Митчелл, согласна ли ты проводить со мной время и не влюбиться в меня до своего отъезда в июле?

Она смотрит на наши соединенные руки. Интересно, проходят ли по ее телу такие же энергетические волны, которые сейчас ощущаю я?

Она с облегчением улыбается:

– Да, Мейсон. Я с радостью буду проводить с тобой время и не влюблюсь в тебя.

– Хочешь заключить небольшое пари?

Она широко раскрывает глаза.

– Пари? На то, влюблюсь я в тебя или нет?

Я улыбаюсь до ушей. Кажется, я только что придумал, как оставить ее здесь, если только ее исполинских размеров упрямство не помешает.

– Да. Если ты в меня влюбишься, то вернешься в Нью-Йорк. А если нет, то вернешься к Чарли и продолжишь свои скитания без единого возражения с моей стороны.

Пайпер прищуривает глаза. Ну она хотя бы не сказала сразу «нет». Она действительно об этом раздумывает.

– А мне какая от этого польза? Допустим… гипотетически, потому я ни за что в тебя не влюблюсь. Если ты выиграешь, то я перееду в Нью-Йорк. Но если я выиграю, то я вернусь к своей жизни, к которой я и так планировала вернуться. Так что при выигрыше я ничего не приобретаю.

Она права. Я секунду размышляю об этом.

– Ладно. Если я выиграю – ты вернешься в Нью-Йорк. Если ты выиграешь – то получишь все, что захочешь. Как в пари про марафон. Тебе даже необязательно решать сейчас. Никаких ограничений.

Пайпер раздумывает над моим предложением.

– А что, если я захочу и дальше путешествовать по миру? С шиком.

Я смеюсь:

– Что угодно означает что угодно, Принцесса.

Пайпер закатывает глаза, прекрасно понимая, что сама на это напросилась.

– Ладно. Но твой банковский счет скоро сильно пообмельчает. Если ты считаешь, что платишь слишком большие алименты, то посмотрим, что ты скажешь, когда получишь счет из спа в Дубае.

– Договорились!

Я хочу протянуть ей руку для пожатия, но осознаю, что мы так и не разомкнули рук. Я наклоняюсь поближе – мои губы почти касаются ее уха. Я твердо намерен выиграть это пари. Возможно, это самое важное пари в моей жизни. Мои слова долетают до ее уха вместе с моим горячим дыханием:

– Игра, черт побери, началась.

Глава 17. Пайпер

Я бы ни за что этого не сделала. Не взяла бы деньги у Мейсона. Но будет забавно понаблюдать, как он засуетится.

Этого не произойдет – я не влюблюсь в него. Я ни в кого не влюблюсь. Я влюблялась всего однажды. Всего на один день. Всего в одного человека. Даже всего на одну минуту, а потом у меня все забрали.

Мои сны в последнее время изменились. Они дают мне некоторое представление о том, какой могла бы быть моя жизнь, если бы в ней не было того дня. Если бы я сделала другой выбор. Если бы я могла быть похожа на любую другую двадцатидвухлетнюю женщину.

Меня все еще преследуют кошмары, хотя их и стало меньше. В них чередуются версии, когда я оказываю сопротивление своим обидчикам и когда не делаю этого. Сначала, когда мне только начали сниться эти кошмары, я никогда в них не сопротивлялась. Ни разу. Мой мозг просто проигрывал ту роковую ночь снова и снова с пугающей ясностью.

Я, возможно, никогда не узнаю, какая из версий моих кошмаров произошла на самом деле. Я, возможно, никогда не узнаю, что в действительности произошло в ту ночь, – я обречена всю жизнь мучаться догадками и сомнениями.

И хотя Мейсон ни за что не выиграет это пари, я всегда буду ему благодарна за то, что он подарил мне возможность снова видеть сны. Сны, похожие на те, которые мне снились в детстве. Сказки, которые настолько для меня недоступны, что это просто смешно. Но все же.

Может показаться, что с моей стороны было глупо принять его пари, особенно учитывая мой опыт. Пари – большие и маленькие – стали нашей фишкой, неотъемлемой частью наших разговоров. На прошлой неделе Мейсон поспорил, что выиграет у меня в боулинге. Кажется, он твердо намерен найти все мои слабости, выяснить все, чего мне не хватает за границей. Он, разумеется, выиграл – это неудивительно, потому что я больше пяти лет не была в боулинге – и получил в награду сегодняшний романтический ужин в первоклассном французском ресторане.

Сомелье приносит нам два бокала с шампанским и ставит их на элегантно накрытый столик. Я смотрю на свой бокал, заставляя себя поднять его и сделать глоток. Это простое действие – миллиарды людей производят его каждый день.

Просто подними бокал, Пайпер.

Просто. Подними. Бокал.

Мейсон терпеливо ждет, пока я дрожащей рукой тянусь к бокалу, обхватываю пальцами ножку и тянусь к его бокалу.

Неуклюже держа бокал в руке, я поднимаю глаза на Мейсона и наблюдаю за выражением его лица, когда я делаю вид, что бокал цепляется за тарелку с хлебом – и все его содержимое разливается по красивой скатерти.

– Вот черт! – ругаюсь я, прикидываясь, что это произошло случайно.

С минуту Мейсон внимательно меня разглядывает. Он смотрит на меня так, словно подозревает, что я сделала это нарочно. Но у меня большой опыт. Я мастер неуклюжести, если можно так выразиться. Он не мог догадаться. Мейсон внимательно смотрит на меня, но без осуждения. Его взгляд мягкий, а не обвиняющий. Сопереживающий, а не смущенный.

Наконец Мейсон переключает внимание на пролитое шампанское и вытирает его салфеткой, чтобы водопад не обрушился со стола на пол. Официант спешит к нам, чтобы убрать беспорядок, и Мейсон просит у него принести целую бутылку шампанского «на всякий случай». И подмигивает мне.

– Не знаю, замечала ли ты, Пайпер, но ты весьма неуклюжа, когда дело касается выпивки.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами. Большинство мужчин – большинство людей – это просто раздражает. Но Мейсон другой. Он относится к этому как к причуде, от которой другой человек становится для нас только милее.

– Жаль, что не все так хорошо владеют руками, как ты.

Сомелье – миниатюрная девушка, которая принесла нам бутылку шампанского, – ужасно краснеет и, кажется, очень смущена тем, что оказалась посвящена в такие подробности. Я проигрываю в голове произнесенные мной слова и понимаю почему.

– Футбол! – выпаливаю я, обращаясь к смущенной женщине. – Он играет в американский футбол. Ну вы понимаете, руками. Тьфу ты…

Я закрываю смущенное лицо ладонями, а Мейсон смеется до тех пор, пока из шампанского не вылетает пробка.

Он берет мой бокал и крайне осторожно передает его мне.

Я ухмыляюсь и беру бокал у него из рук, при этом наши пальцы легко соприкасаются. От этого прикосновения у меня перехватывает дыхание, и от меня не ускользает то, что Мейсон это заметил.

Он осторожно чокается со мной, но прежде чем сделать глоток, спрашивает:

– Ты еще не переезжаешь в Нью-Йорк?

Я качаю головой и намеренно закатываю глаза под потолок:

– Нет, Мейсон, я в тебя не влюбилась.

– Пока что. – Он улыбается и делает глоток шампанского.

– И не влюблюсь.

Он смотрит на часы.

– У меня есть еще полтора месяца, Пайпер. Никогда не говори «никогда».

– Я и не говорила «никогда». Я сказала, что я в тебя не влюблюсь. Этого просто не произойдет.

Я откусываю кусочек изысканного канапе, лежащего передо мной.

– Но мне стопудово нравится, что ты меня кормишь, как королеву.

Мейсон смеется, а я стараюсь не обращать внимания на то, как в его голубых глазах вспыхивает огонь, когда он наблюдает за тем, как я ем.

Когда нам приносят заказанный нами шатобриан[18], я спрашиваю:

– Как успехи в тренировочном лагере?

– Сейчас у нас не тренировочный лагерь, а все еще межсезонные тренировки. Полноценный тренировочный лагерь начнется только в конце июля. Вот тогда-то мы и посвятим свою жизнь спорту на полгода или даже чуть больше. В конце межсезонной подготовки, в июне, у нас будет мини-лагерь, а потом мы будем свободны до начала тренировочного лагеря.

– Значит, вы весь июль свободны? – спрашиваю я.

– Формально да. Но мы все равно тренируемся с личными тренерами и иногда посещаем предсезонные мероприятия. Но в основном это полтора месяца переживаний и ожидания предстоящего сезона.

– А когда ты узнаешь, вошел ли ты в стартовый состав? У тебя будет просмотр или что-то в этом роде?

Мейсон хихикает, подтверждая, как мало я знаю об американском футболе.

– Нет. Я не войду в стартовый состав, пока из него не выйдет Хенли. У него есть трофей Хайсмана[19]. Его любят фанаты и начальство. Но самое главное, он чертовски хороший квотербек.

Я задумываюсь над его словами, и между бровями у меня появляется складка.

– Тогда почему ты останешься в Нью-Йорке, если знаешь, что не получишь эту позицию?

– Когда-нибудь ему придется уйти. Ему уже тридцать один – в футболе это практически пенсионный возраст. Он должен был уйти в этом году, но после плей-офф передумал. Подозреваю, что это ненадолго. Еще один сезон, может, два. – Мейсон смотрит в окно на множество освещенных зданий, возвышающихся над оживленными улицами. – Мне здесь нравится. Я люблю Нью-Йорк. И пока я жду, я становлюсь сильнее. Лучше. Так что, когда я наконец войду в стартовый состав, я обеспечу будущее для себя и Хейли, причем именно там, где я хочу быть.

– Для Хейли, наверное, будет просто потрясающе расти со знаменитым отцом?

– Не знаю. В смысле, я долго рос вообще без отца. В день, когда родилась Хейли, я поклялся, что бы ни произошло и куда бы меня ни завела моя карьера, это не повлияет на наши с ней отношения. Это бывает сложно, учитывая, что Кэссиди большую часть времени удерживает бразды правления в своих руках.

– Кстати, о Кэссиди, – хватаюсь я за эту возможнось получить о ней информацию, не проявляя излишнего любопытства.

– Пайпер, давай не будем о ней говорить, когда у нас свидание? Если я буду думать о ней, я не смогу думать о невероятном платье, которое ты сегодня надела. Ты сегодня прекрасна. Ты всегда прекрасна, но это платье…

Я с трудом сдерживаю улыбку, глядя, как он изо всех сил старается не смотреть на мою грудь. Это платье я тоже взяла напрокат у сестры, и у меня обнажено чуть больше зоны декольте, чем обычно. Но оно элегантное и подходит для этого ресторана. Мейсон ведет себя исключительно по-джентльменски и смотрит только на мое лицо и руки. Куда угодно, только не на грудь. Интересно, он заключил с собой пари, что ни разу за сегодняшний вечер не посмотрит прямо на мою грудь? Я пытаюсь представить себе, как он себя наградит, если ему это удастся.

При мысли о том, что это может за собой повлечь, по моим нервам пробегает дрожь. За ней следует беспокойство, и я делаю еще глоток из бокала с шампанским.

– Давай лучше поговорим о Хейли, – предлагает Мейсон. – В эти выходные она у меня, и я хотел спросить, не хочешь ли ты сходить с нами завтра днем на пикник?

– Хейли в эти выходные у тебя? – спрашиваю я. – А с кем она сейчас?

– Она у моей соседки. Я обменял услуги няни на билеты на футбол.

Я приподнимаю брови:

– А что, нанять няню тебе не по карману? Я думала, профессиональные спортсмены просто купаются в деньгах.

– Я многое могу себя позволить, Пайпер. Но это не означает, что я должен тратить на это деньги. К тому же гораздо интереснее придумать способ заключить бартер, чтобы получить то, что мне нужно.

На моем лице мелькает удивление – или даже изумление. Его слова напоминают мне о нашей с Чарли жизни за границей.

– Я тоже часто так делаю.

Лицо Мейсона грустнеет, а улыбка исчезает с лица.

– М-м-м… Я вовсе не хочу сказать, что не считаю, что у тебя много талантов, потому что я уверен, что их очень много, но чем именно ты обмениваешься?

Я знаю, о чем он думает. И если бы сейчас перед ним сидела не я, а Чарли, то он был бы прав. Она много раз обеспечивала нас пищей и кровом, позволяя мужчинам себя использовать.

– Я обмениваю свое время. Выполняю разные поручения, иногда работаю в магазине или в баре за бесплатное проживание. Однажды мы несколько месяцев жили со старичком в Уэльсе просто потому, что он хотел, чтобы кто-нибудь составил ему компанию. Незадолго до этого у него умерла жена, и он жил один в доме, больше похожем на замок. Он предоставил нам жилье и трехразовое питание, просто чтобы кто-то был рядом. Каждое воскресенье мы играли с ним в «Монополию».

Мейсон выглядит слегка обескураженным:

– И это все, чего он хотел? Компании?

– Да. Это все. Ну, не могу сказать, что там они с Чарли делали за закрытыми дверями, – дразню я Мейсона. – Но я бы сказала, что для девяностолетнего старичка он еще о-го-го.

Мейсон открывает рот, а в его взгляде появляется ярость, словно я сказала, что это я торговала собой.

– Я шучу, Мейсон, – смеюсь я. – Боже, ты бы только видел свое лицо! Мистер Лонгфелло был настоящим джентльменом. И к тому же весьма дряхлым. Уверяю тебя, все было очень благочинно.

– Лонгфелло, говоришь? – хихикает Мейсон, его настроение заметно улучшилось. Он протягивает через стол руку и проводит кончиком пальца по моему носу – от переносицы до пирсинга. – А что ты обменяла вот на это?

Его прикосновение отзывается во всем моем теле, и я молюсь, чтобы он не заметил, что мой пульс ускорился так, словно я бегу. Я пытаюсь контролировать дыхание, но Мейсон сейчас смотрит на меня так, что вся моя нервная система приходит в возбуждение.

Он опускает руку на стол, и я внезапно хочу, чтобы он слегка сдвинул ее и прикоснулся ко мне. Сейчас, в это мгновение, мое тело побеждает разум. А мое тело жаждет его прикосновения.

Должно быть, я слишком долго пялилась на наши руки. Или Мейсон прочитал мои мысли. Потому что он придвигает руку к моей руке и двумя пальцами захватывает два моих пальца. Мы держимся за руки, как друзья в детстве, но, черт побери… это ощущается совсем иначе. На меня снова нахлынули все те чувства, которые я испытала на прошлой неделе на вершине Эмпайр-стейт-билдинг. В ушах у меня звенят слова, которые он тогда произнес. А вдруг ты в меня влюбишься? Тогда ты останешься в Нью-Йорке?

Это незнакомое мне чувство, проходящее сейчас по моему телу, как волна прилива, – это не любовь. В этом я уверена. Но тогда что же это? Вожделение? Страсть? Уверена, что я единственный двадцатидвухлетний человек на этой планете, который не различает этих эмоций.

– Пайпер?

Вот черт! Он, наверное, думает, что я идиотка.

– Ах да, пирсинг. М-м-м… помнишь, я говорила, что работала на владельцев магазина? У миссис Кранштайн был бутик и спа-салон в Берлине. Я проработала у нее около месяца.

– Около месяца? – переспрашивает Мейсон. – И сколько же у тебя пирсингов? И… э-э-э… где они?

Я расплываюсь в улыбке. Я только не уверена, вызвана ли она его шуткой или тем, как он легонько гладит меня по руке.

– Только в носу. Ну и еще вот здесь. – Свободной рукой я указываю на сережки в ушах.

– Что ж, мне нравится пирсинг в носу. Не переходит границу и не слишком вычурно. Это очень тонко. Загадочно. Сексуально.

В моем теле возникают все новые неописуемые ощущения. Я никогда не хотела, чтобы меня так называли. Я никогда не хотела такой быть.

Я также на сто процентов уверена, что я всех разочарую. Разочарую Мейсона, как только он ко мне прикоснется. Разочарую сестер, когда они узнают, что я ни на что не способна. Разочарую родителей, если так ничего и не добьюсь в жизни.

Но самое главное, что я разочарую саму себя, если даже не попытаюсь. Поэтому, когда Мейсон еще раз спрашивает, не хочу ли встретиться завтра с ним и с Хейли, я соглашаюсь.

* * *

Когда мы возвращаемся в таунхаус Скайлар, я вижу в боковое окно, что внутри темно. Только освещение над плитой заливает кухню мягким светом. Скайлар и Гриффин, наверное, легли спать пораньше. Малыш Эрон в последнее время их выматывает.

Мейсон подходит ко мне сзади. Кончиками пальцев он проводит по моим рукам, отчего по мне проходит дрожь предвкушения. Он берет меня за руку.

– Я тебя провожу.

После трех выпитых бокалов шампанского я решаю, что впустить его в дом после нашего свидания – не такая уж отвратительная идея.

Пока я прохожу на кухню и кладу сумочку на стол, каждый волосок на моей шее остро осознает, что Мейсон следует за мной, шаг за шагом. Я восстанавливаю равновесие, опершись о холодную гранитную столешницу, и думаю, справлюсь ли я с тем, что произойдет дальше.

С поцелуем – вот что произойдет дальше.

Я медленно оборачиваюсь, не поднимая глаз от пола. Я целовалась с несколькими мужчинами в последние годы. Целоваться нестрашно. Поцелуи меня не пугают. Вероятно, потому, что они никогда не преследуют меня в кошмарах. Мои губы принадлежат мне, а не им. А вот то, что происходит после поцелуев, приводит меня в ужас.

Но все же, те, кого я целовала в прошлом, не стали ждать продолжения. И я не могу их в этом винить. Каждый безобидный поцелуй ощущался как поцелуй от моего отца. Никакого возбуждения. Никаких фейерверков. Поцелуи были обыденными. Неволнующими. Непримечательными.

Какая-то часть меня ужасно не хочет испортить то, что есть у нас с Мейсоном. Как только мы поцелуемся, все изменится. Наши отношения станут неловкими и напряженными. Я застыну, как доска. Мейсон отстранится, придумает какое-нибудь забытое дело или непредвиденные семейные обстоятельства. Это случается. Каждый раз. Просто потому, что целоваться нестрашно, вовсе не означает, что у меня хорошо получается.

Когда я была маленькой, до того, как моя жизнь полетела ко всем чертям, я тренировалась целоваться с ручным зеркальцем. Мне кажется, что мужчины, которым пришлось терпеть мои поцелуи, ощущали нечто похожее – они, наверное, ощущали, что целуют какой-то неодушевленный предмет. Нечто пустое.

– Не думай об этом, Пайпер. Просто сделай это.

При звуке голоса Мейсона я вздрагиваю. Только сейчас я осознаю, что все это время не сводила глаз с его губ. Все это время я бездумно смотрела на его полные, плотные, притягательные губы, – я, наверное, выглядела как кошка в период течки.

– Мейсон, я не думаю…

Но прежде чем я успеваю сказать ему обо всех причинах, по которым я не хочу испортить нашу прекрасную дружбу, его губы встречаются с моими.

И я не застываю.

Я таю.

Я таю на его твердых, но в то же время мягких губах, их жар опаляет мое тело, как торнадо, сметающее все на своем пути, и оставляет меня опустошенной. Я не хочу, чтобы ко мне прикасались ничьи губы, кроме этих.

Каждый атом в моей маленькой вселенной сосредоточен на движениях его рта. Каждая частичка моего существа надеется, что он не остановится. Каждая мысль, проникающая мне в голову, дает мне причину отстраниться.

Но я этого не делаю.

Я продолжаю.

Меня поглощает осознание того, что я этого хочу. Я хочу Мейсона. Я хочу быть нормальной.

Вместо того чтобы – как на быстрой перемотке – прокрутить к тому, что произойдет дальше, от чего я запаникую и сбегу, мои мысли бесцельно бродят, вспоминая моменты из нескольких прошедших месяцев. Например, когда я впервые увидела Мейсона в аэропорту и у меня подкосились ноги. Или когда он защищал меня на парковке и во время марафона. Минуты, в которые я наблюдала за ним в зале, когда он не подозревал о том, что я им любуюсь.

Прежде чем я успеваю полностью осознать, что происходит, наши языки переплетаются в идеально скоординированном танце, – я чувствую его всем телом, до кончиков пальцев ног. Мейсон пробует меня на вкус, наслаждается моим ртом, поглощает мои губы. Он прерывает поцелуй, и наши легкие одновременно наполняются кислородом, который им уже так необходим. Его губы находят мою шею, и я совершенно уверена, что его жадный рот чувствует мое бешеное сердцебиение.

Из моего горла непреднамеренно вылетает вздох, больше похожий на мяуканье, и я откидываю голову назад, что дает Мейсону больше простора для действий. Рукой он обнимает меня за спину и крепко прижимает к себе, его сильная грудь соприкасается с моей. У себя на животе я чувствую его эрекцию.

Я чувствую, как паника поднимается у меня по позвоночнику, словно по ступенькам. Она борется с теплыми покалывающими ощущениями, проходящими по моим рукам и ногам, по каждому пальчику.

Мейсон отстраняется – совсем немного, чтобы я больше не ощущала его эрекцию. Он словно услышал мою безмолвную мольбу. Он смотрит мне в глаза, и тревога опять опускается куда-то в живот, где она всегда сидит, готовая в любой момент высунуть свою уродливую голову.

Мейсон нежно гладит меня по рукам и улыбается. Не широкой улыбкой до ушей, а мягкой, манящей, опьяняющей улыбкой, от которой один уголок его рта приподнимается чуть выше, чем другой. Я ловлю себя на том, что опять смотрю на его губы, когда он произносит:

– Ты уже переезжаешь в Нью-Йорк?

Я с облегчением выдыхаю. По-дружески смеюсь. И улыбаюсь от… счастья?

– Ни за что, – отвечаю я.

Он целует меня в макушку и поворачивается к выходу. Дойдя до двери, он поворачивается на месте.

– Чтобы ты знала, я еще тоже не переезжаю в Нью-Йорк. Но это не за гранью возможного. Мне очень, очень нравится Нью-Йорк.

Я прищуриваюсь и впитываю его слова.

Мейсон подмигивает мне и выходит за дверь.

Глава 18. Мейсон

Я сижу на покрывале в парке и наблюдаю, как Пайпер и Хейли пинают друг другу футбольный мяч. Ну, настолько, насколько полуторагодовалый ребенок может пинать мяч. Но я считаю, что у нее неплохо получается. «Дядя» Гэвин об этом позаботился – он же был звездой футбола во время учебы в Университете Северной Каролины.

Пайпер, кажется, чувствует себя все более уверенной в общении с Хейли. Сначала, пока мы обедали – благодаря Скайлар и ресторану «У Митчелла» пикник у нас был очень изысканный, – Пайпер избегала даже смотреть Хейли в глаза. Я волновался. Точнее, я умирал от страха. Эти двое – самые важные люди в моей жизни, и если они не поладят, то у меня не останется выбора.

Но сейчас, после того как я намеренно отошел в сторонку, сделав вид, что мне позвонил агент, я смею надеяться, что все получится. Пайпер все еще ведет себя сдержанно и немного неестественно, но по крайней мере тут есть над чем работать. И я не сдаюсь. Надежда умирает последней.

Я выбрал не самый легкий путь в любви, это уж точно. Понять Пайпер Митчелл – все равно что разгадывать китайскую головоломку. Когда мне начинает казаться, что я движусь в правильном направлении, я снова оказываюсь в самом начале.

Я много думал о Пайпер вчера ночью. Между нами есть связь. Глубокая неоспоримая связь, которой у меня никогда не было ни с одной другой женщиной. Я не хочу даже произносить слово «половинка», потому что тогда я сразу превращусь в подкаблучника у нее на побегушках, но черт меня побери, если это не именно то, что я чувствую!

Я проанализировал каждый наш взгляд и каждый разговор – точно так же, как я внимательно изучаю запись игр. Я попытался разобраться в каждой ее панической атаке. Вчера вечером у нее чуть не случилась еще одна. Наш поцелуй – блин, он был лучше, чем весь секс в моей жизни, вместе взятый. Наш поцелуй был просто фантастическим. Одного этого поцелуя хватило бы, чтобы в нее влюбиться, если бы я уже не сделал этого раньше.

Она ответила на мой поцелуй, и это было довольно неожиданно. Когда наши взгляды встретились, во взгляде Пайпер я ясно увидел сомнение. Я практически слышал, как в ее голове крутятся шестеренки – она решала, какую дверь ей выбрать: дверь номер один или дверь номер два. В итоге она не только выбрала правильную дверь, она еще и разнесла ее ко всем чертям, сожгла ее дотла волной жара, взорвавшейся между нами. А тот стон, который вырвался у нее, когда я поцеловал ее в шею… Этот мяукающий звук будет вызывать у меня сексуальные фантазии еще долго после того, как пройдут наши полтора месяца.

Но жар оборвался почти мгновенно – как пламя, которому перекрыли доступ кислорода, – в ту секунду, когда я прижался к ней и она почувствовала мой стояк. Я сразу это понял. Я почувствовал охватившую ее панику с такой ясностью, словно это происходило со мной. Я понял, что мне нужно остановиться, иначе я ее сломаю. А если я сломаю Пайпер, то погибну сам.

Но вдруг, когда она была уже у края пропасти, что-то произошло. Она посмотрела на меня. Черт, она посмотрела в меня. Клянусь, что увидел, как по ее прекрасному лицу прокатилась волна спокойствия. Это было похоже на то, что случалось у нас раньше – на парковке и во время марафона. Каким-то образом, когда наши взгляды встречаются, ее паника отступает. Я не тешу себя надеждой, что смогу ее излечить и победить всех демонов в ее жизни, но возможно, я тот самый человек, благодаря которому она поймет, что ее жизнь стоит того, чтобы ее прожить – несмотря на то, что с ней случилось.

Хейли подбегает ко мне и запрыгивает мне на спину, роняя меня на траву. Я притягиваю ее к себе, прижимаю к земле и щекочу. Кажется, что эхо ее милого детского смеха раздается по всему парку.

Вот что я называю жизнью.

Я смотрю на свой шрам и благодарю тренера Брейдена за то, что он меня спас. Я смотрю на ясное голубое небо и надеюсь, что мои родители сейчас видят свою замечательную внучку. Я смотрю на Пайпер и обнаруживаю, что она внимательно наблюдает за тем, как я играю с Хейли. Готов поклясться, что ее глаза затуманились, но как только она замечает, что я за ней наблюдаю, она откашливается и снова начинает пинать мяч, лежавший заброшенным у ее ног.

Что означал этот взгляд? Обычно я читаю ее с легкостью, как любимую старую книгу. Когда речь идет о том, как она реагирует на меня, все совершенно прозрачно. Я знаю, что она ко мне неравнодушна. Чувства, которые она ко мне испытывает, гораздо глубже, чем она готова признать. Но когда речь заходит про Хейли… мы опять возвращаемся к той китайской головоломке.

Дочка трет глазки – это означает, что она уже устала. Я вытаскиваю несколько травинок из ее платиновых локонов, потом смотрю на часы. У меня сжимается сердце. Уже скоро за ней придет Кэссиди. Дни, когда Хейли со мной, пролетают как один миг, часы похожи на минуты, а секунды тикают чудовищно быстро.

Я собираю вещи.

– Пора идти, солнышко.

Я закидываю на одно плечо рюкзак, а на другое – Хейли.

– Готова? – спрашиваю я у Пайпер.

Она кивает, поднимает футбольный мяч, и мы идем через парк к метро.

По пути Хейли считает каждую птичку, которую замечает, так что серьезный взрослый разговор оказывается практически невозможным. Потом Хейли начинает напевать свою любимую диснеевскую песенку.

– Папа, пой, – просит она.

Я не могу ей отказать, поэтому достаю телефон и включаю песенку в качестве аккомпанемента.

Есть не так уж много вещей, которые способны меня смутить. Но пение девчачьей песенки принцессы на глазах у женщины, на которую я пытаюсь произвести впечатление, – совершенно точно одна из них.

Когда мы доходим до платформы, я любуюсь Пайпер. Ее волосы растрепались от ветра, а кожа слегка покраснела от жаркого дневного солнца. Я осознаю, что не хочу, чтобы этот день заканчивался. И я бы очень хотел провести немного времени наедине с Пайпер.

– Поехали с нами, – с надеждой говорю я.

Пайпер переводит взгляд с Хейли на меня.

– Но ведь скоро придет мама Хейли.

– Не волнуйся о Кэссиди. Я бы очень хотел, чтобы ты поехала с нами. Я хочу тебе кое-что показать.

Поезд пятого маршрута, который ведет к дому Скайлар, останавливается рядом с нами, и двери открываются. Пайпер смотрит на меня. Мы молча смотрим друг на друга, пока поезд не отъезжает – а она остается стоять рядом со мной. Она улыбается:

– Думаю, я могу зайти на несколько минут.

Хейли шлепает ручками мне по лицу. Кажется, в последние тридцать секунд я уделил Пайпер слишком много внимания. Пайпер смеется, глядя на то, как Хейли мнет мои щеки, словно мое лицо вылеплено из пластилина. Я впервые услышал ее смех после вчерашнего вечера. И, кажется, впервые за сегодня я делаю вдох.

* * *

– А она что тут делает?

Резкие слова Кэссиди прорезают толстый, напряженный воздух в коридоре рядом с моей квартирой.

– Ты пришла раньше, Кэсс. – Я с извиняющимся видом смотрю на Пайпер.

– Мама! – пищит Хейли при виде своей матери, вырывается у меня из рук и бежит к ней.

Кэссиди практически игнорирует объятие нашей дочери, потому что ее глаза мечут кинжалы в Пайпер, пока я отпираю дверь.

– Я принесу вещи Хейли.

Я отхожу в сторонку и пропускаю всех внутрь. Потом бросаю ключи на столик в прихожей и поворачиваюсь к Пайпер:

– Если хочешь, можешь пока освежиться в ванной. – Я указываю на дверь рядом с моей спальней. – Она вон там.

Облегчение просто написано у нее на лице, и она исчезает без единого слова. Но ненадолго.

– Пай-пай! – вопит Хейли и бежит за ней, хватая ее сзади за ноги.

Я смотрю на Кэссиди. Я практически вижу, как у нее из ушей начинает валить дым. Она сжимает кулаки, подходит к Хейли и отрывает ее от ноги Пайпер.

Мне трудно удержаться от улыбки. Пайпер только что получила одобрение от Хейли. Не каждый удостаивается такой чести. Должно быть, в парке произошло нечто более важное, чем я думал. Или, может быть, Хейли чувствует то же очарование в Пайпер, что и я.

По лицу Пайпер пробегает ужас. Черт. И о чем я только думал, когда привел ее сюда и вынудил столкнуться с Кэссиди? Очевидно, я думал не головой. Возможно, какой-то другой частью своего тела, но не головой.

Пайпер с сочувствием смотрит на Хейли, пока ее мать тащит ее на другой конец комнаты.

– Я была рада снова с тобой увидеться, Хейли. Спасибо, что поиграла со мной в футбол.

Потом поворачивается к Кэссиди:

– Кэссиди, всегда рада тебя видеть.

Она разворачивается, заходит в ванную и захлопывает за собой дверь, оставив после себя море сарказма.

Кэссиди собирает вещи. Хейли уже знает, что сейчас произойдет. Чем старше она становится, тем сложнее ей уходить от меня без слез. Не стану отрицать, что и сам часто плачу, когда она тянется ко мне и просит разрешить ей остаться.

Словно подливая масла в огонь – то есть разжигая мое и без того накаленное эмоциональное состояние, – Хейли подбегает ко мне и протягивает ручки, на глазах у нее навернулись крупные слезы, готовые вот-вот пролиться и стечь по ее круглым щечкам.

– Папа!

Кэссиди наблюдает, как мы обнимаемся, ни один из нас не хочет расставаться.

– Знаешь, если бы мы жили вместе, ты бы все время был с ней, и ей не пришлось бы так расстраиваться, когда мы уходим. Сегодня она опять будет засыпать в слезах. Так всегда происходит, когда она от тебя уходит.

От моего сердца откалывается кусочек. Это происходит каждый раз, когда я прощаюсь с дочерью. Не уверен, что Кэссиди говорит правду, но сама мысль об этом разрывает меня на куски.

– Пора идти, малышка, – говорит Кэссиди, забирая Хейли у меня из рук.

У себя за спиной я слышу скрип двери в ванную – Пайпер либо приоткрыла ее, чтобы убедиться, что они ушли, либо чтобы подслушать наш разговор.

Как по заказу, Кэссиди наклоняется и целует меня в губы, прежде чем я успеваю ее остановить.

Глава 19. Пайпер

Когда за Хейли и ее мамой захлопывается входная дверь, в воздухе чувствуются напряжение и неловкость. Я подхожу к двери, поворачиваю за ручку и тяну тяжелую стальную дверь на себя.

Мейсон подбегает ко мне, упирает руки в дверь по обеим сторонам от меня и с силой ее закрывает.

– Ты куда?

– Ты вот это хотел мне показать? – Я бью по двери ладонью. – Что ты вернулся к бывшей жене?

Он делает такой долгий и глубокий вздох, что я чувствую, как от его дыхания у меня шевелятся волосы на затылке.

– Она не моя бывшая жена.

– Ну девушка. Какая разница? – Я разглядываю синюю стальную дверь, которая находится всего в нескольких сантиметрах от моего лица. – Мог бы просто сказать.

– Я не вернулся к ней, Пайпер. Я тебе уже говорил. Я никогда к ней не вернусь. Она просто манипуляторша и стерва.

– Но ты ее поцеловал! Вот так ты к ней не возвращаешься?!

– Ты ошибаешься. – Он опускает руки ниже, поймав меня в ловушку. – Я ее не целовал. Это она меня поцеловала. Еще одна ее зловредная тактика. Она тебя боится. В моей жизни уже очень, очень давно не было женщины.

– Пффф! – фыркаю я сквозь сомкнутые губы. – А похоже было, что ты ее поцеловал.

– Я ее не целовал! Боже, ну ты и упрямая, женщина!

Он кладет руку мне на плечо, и я напрягаюсь. Он тут же возвращает руку обратно.

– Кэссиди застала меня врасплох. Я прощался с Хейли и не успел понять, что происходит, когда она ворвалась, как хищница, которой она и является.

Я качаю головой, не зная, чему мне верить. У Кэссиди есть все, чего нет у меня. Она необычайно красива – настолько, что ее легко можно было бы выпустить на подиум в Милане. И хотя грудь у нее не настоящая, она все равно впечатляет даже меня. Кэссиди источает сексуальность каждой клеточкой своего тела. Готова поспорить, что она не съеживается, когда мужчины к ней прикасаются. Готова поспорить, что у нее не бегут мурашки по коже от одной только мысли о близости с мужчиной.

Мейсону – да кому угодно! – было бы гораздо проще с Кэссиди, чем со мной.

Мейсон принимает мое молчание за недоверие.

– Пайпер! – Он осторожно кладет руки мне на плечи и разворачивает меня лицом к себе.

Я не могу посмотреть ему в глаза. Я уставилась ему в грудь, а мысли внезапно перескочили на то, как она может выглядеть под его облегающей водолазкой. Я довольно неплохо представляю себе как. В конце концов, я же видела его в зале без футболки.

Мейсон приподнимает пальцем мой подбородок, заставляя меня встретиться с ним взглядом.

– Я ее не целовал. Поверь мне, если бы я ее поцеловал, то это выглядело бы не так. – Он обхватывает мое лицо ладонями, а большими пальцами поглаживает мою нижнюю губу: – Это выглядело бы вот так.

Он наклоняется, и его губы обрушиваются на мои с такой силой, что мое тело прижимается к двери у меня за спиной.

– Ах ты… – выдыхаю я в поцелуй Мейсона, когда моя спина натыкается на твердую сталь двери.

Он использует эту возможность и проникает языком ко мне в рот. Своим шелковистым, твердым, требовательным языком. Языком, который заполнял все мои мысли с тех пор, как Мейсон меня вчера поцеловал.

После того как его язык безжалостно взял у меня все, что мог, его губы отдаляются от моих, но не прерывают контакта с моей кожей – покрывая ее легкими поцелуями, Мейсон перемещается к моему уху.

Я наклоняю голову, и он поглощает область между мочкой уха и плечом. Он медленно ласкает каждый сантиметр моей кожи, изучая его губами. От каждого прикосновения его языка по моему телу проходят электрические разряды. Каждое легкое посасывание вызывает у меня дрожь.

Я никогда такого не испытывала. Я стою в воздухе. Нет, я парю! Теперь я понимаю, что люди имеют в виду, когда говорят, что они «на седьмом небе».

Мейсон – слишком скоро! – отстраняется от меня, и впервые в жизни я хочу большего. Я нуждаюсь в большем.

Я жажду большего.

Его торжествующая улыбка говорит о том, что все это написано у меня на лице, как в дешевом любовном романе.

Он невинно целует меня в губы и смеется:

– Это что, была наша первая ссора?

Его рука задерживается на мне, проводя по изгибу моей шеи.

– Нет, – с улыбкой отвечаю я. – Наша первая ссора была в аэропорту. Ну, когда ты назвал меня стервой и пьяницей.

– Ах да!

Ну по крайней мере ему хватает совести, чтобы смутиться.

– И это даже не вторая наша ссора, – продолжаю я. – Вторая была у Скайлар, когда ты заявил, что я не спортсменка и у меня слишком короткие ноги, чтобы пробежать марафон.

Его глаза наполняются сожалением.

– Я был козлом, Пайпер. Прости, пожалуйста. Думаю, я просто пытался сопротивляться влечению, которое испытывал к тебе с самого начала. Как бы то ни было, ты доказала, что я был не прав. Твои маленькие ножки надрали мне задницу, и ты имеешь полное право хвастаться.

– Как скажешь, – закатываю глаза я, зная, что он позволил мне себя опередить. – Значит, ты считаешь меня привлекательной?

– Ты и понятия не имеешь насколько, да? – Он указывает взглядом на свои штаны, натянувшиеся в области паха.

У меня ускоряется пульс. И не оттого, что я на седьмом небе. Сердце бешено бьется, словно говоря: «Разворачивайся, открывай дверь и беги без оглядки».

В свойственной для себя манере Мейсон чувствует мою тревогу и отстраняется. Потом берет меня за руку.

– Иди сюда, присядь. Хочешь чего-нибудь выпить? Может, какой-нибудь взрослый напиток?

Я хочу этого. Я хочу Мейсона. Может, пара порций алкоголя сможет меня расслабить.

«Какого черта ты делаешь, Пайпер?!» – кричит мне мое сознание, прекрасно осознавая, в какое положение это может меня поставить. Я пытаюсь оттеснить угрызения совести. Я пытаюсь оттеснить свой страх. Мейсон – хороший человек.

«Мейсон – хороший человек», – снова и снова повторяю я про себя.

– Что, пакетиков с соком больше не осталось? – шучу я.

Но вместо того чтобы остаться сидеть на диване, я следую за ним на кухню.

– Я тебе помогу.

Мейсон достает непочатую бутылку виски. Интересно, он купил ее специально для меня, заметив на благотворительном вечере, что я предпочитаю виски? Я наблюдаю, как он умело смешивает виски с идеальным количеством колы – одна банка на двоих, так для алкоголя остается не слишком много места.

Я беру бокал у него из рук, мы возвращаемся в гостиную и садимся на диван.

– И что же ты хотел мне показать? – спрашиваю я.

Мейсон вопросительно щурится и делает глоток.

– В поезде ты сказал, что хотел что-то мне показать в своей квартире.

– А, ты об этом. Ну… вот оно перед тобой.

– Что? – Я оглядываюсь по сторонам.

– Моя квартира. Я хотел показать тебе свою квартиру.

Я с притворным негодованием качаю головой.

– А что? – говорит он. – Это же сработало, верно? Ты пришла. А больше я ничего и не планировал. Я понятия не имею, что с тобой делать. В смысле, у меня никогда не было настоящего взрослого свидания, когда девушка приходит ко мне, так что я не очень хорошо знаю, как это работает.

Я стараюсь не хихикать. Мейсон Лоуренс – горячий, сексуальный, почти знаменитый футболист – не знает, что делать на свидании. Но потом меня осеняет, что я тоже этого не знаю. Черт, я даже не читаю любовные романы, которые пишет моя сестра! Посмотреть телевизор? Сыграть в настольную игру? Достать телефон и попросить помощи у друзей?

Я делаю глоток.

– М-м-м… у тебя есть какие-нибудь фильмы?

Мейсон с облегчением выдыхает:

– Фильмы! Точно! У меня куча фильмов!

Он соскакивает с дивана и открывает свой развлекательный центр, открывая взору внушительную гору дисков, которые, наверное, стоили больше, чем моя первая машина.

Я иду за ним и просматриваю его коллекцию. Тут есть все известные фильмы про спорт – ну разумеется. Несколько документальных фильмов, научная фантастика и даже несколько романтических комедий. Я просматриваю сотни дисков, стоящих вокруг его огромного телевизора. Но когда я замечаю один из них, я ахаю и перестаю перебирать диски пальцами.

Мейсон замечает, что я остановилась, наткнувшись на этот фильм. Он достает его из коробки.

– Прекрасно. Значит, будем смотреть «Роксанну». Ты фанатка Стива Мартина[20] или что-то вроде этого?

– Что-то вроде этого, – отвечаю я, глядя в пол, и возвращаюсь на диван.

Я всегда любила Сирано де Бержерака. В детстве это была моя любимая пьеса. Я хотела играть Роксану. Может, не в оригинальной пьесе в стихах, но в какой-нибудь из более поздних переработок. И хотя мне очень нравится фильм со Стивом Мартином и Дэрил Ханной, меня всегда задевало, что ее имя в названии было написано неправильно, с лишней буквой «н».

Я смотрю фильм с тяжелым сердцем. Я уже много лет его не пересматривала. Я даже не отдавала себе отчета, что все еще так жажду играть. Чего бы я только не отдала, чтобы все было иначе!

– Думаю, из тебя получилась бы прекрасная Роксана, – говорит Мейсон.

Совершенно забыв про фильм, я поворачиваюсь к нему. Я хмурю брови и морщу нос. Почему он так сказал?

Тьфу ты! Ну конечно! На меня снисходит озарение.

– Скайлар тебе рассказала. Или Бэйлор?

Мейсон кладет руку на спинку дивана у меня за спиной, закидывает ногу на ногу и полностью переключает внимание на меня.

– Скайлар. Но я бы предпочел услышать это от тебя. Я бы многое хотел от тебя услышать.

Я качаю головой:

– Я не люблю рассказывать о себе.

– Ты была актрисой. Причем чертовски талантливой, судя по тому, что мне рассказали. Ты бросила театр из-за мамы Чарли? Ты думала, что станешь такой же, как она, когда вырастешь?

– Я тебе уже говорила, Мейсон. Я не люблю рассказывать о себе. Давай просто посмотрим фильм?

Мейсон поворачивается обратно к телевизору.

– Как скажешь. Можем посмотреть фильм. Но, может, когда-нибудь…

Я закрываю глаза и вздыхаю:

– Я тебе уже говорила, никакого…

– Да-да, я знаю. – Мейсон поднимает руки в знак капитуляции. – Никакого «когда-нибудь» не будет. Но это не означает, что я не буду из кожи вон лезть, чтобы заставить тебя передумать.

Где-то на середине фильма до меня доходит, что я опустила голову Мейсону на плечо и что мы держимся за руки. Как только я это осознала, я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Его большой палец совершает медленные круги по моей ладони, вводя меня в транс. Жар, возникший между нашими телами, с каждой минутой становится все сильнее.

Мейсон не видит, что я больше не смотрю фильм. У меня закрыты глаза. Я закрыла их, чтобы представить себе «когда-нибудь». Я пытаюсь представить, как Хейли играет на полу рядом с нами. Я пытаюсь представить себе дни рождения и праздники в кругу семьи, воскресные обеды и совместные отпуска. Я грежу о том, что могло бы произойти.

Но потом вспоминаю, что грезы – это не всегда хорошо. Иногда они – лишь извращенные версии правды, которую пытается принять твой мозг. И как бы я ни хотела думать, что у меня может быть нормальное будущее, мои сны напоминают мне о том, что это невозможно.

– Пайпер, – слышу я шепот Мейсона. – Ты устала? Выключить фильм?

Я поднимаю взгляд на него и по его взволнованному лицу понимаю, что он осознает, что я не спала, а просто находилась в каком-то другом мире. Он внезапно обхватывает ладонями мое лицо.

– Ты выглядишь грустной. Что-то не так? – спрашивает он, медленно проводя большим пальцем по моей нижней губе.

Я жажду этого прикосновения.

Я попеременно смотрю то на его губы, то на завораживающие голубые радужки его глаз. Когда наши взгляды встречаются, от глубины его потемневшего взгляда у меня перехватывает дыхание. Я пытаюсь ответить, но не нахожу слов.

– Боже, Пайпер. Я… – Слова затихают, когда его губы начинают приближаться к моим.

Мое тело немедленно реагирует на это движение, пульс ускоряется, а дыхание становится неровным. Его губы еще даже не прикоснулись к моим, а я уже чувствую воздух под ногами, чувствую, что опять поднимаюсь под облака.

На седьмое небо – именно тут я и хочу жить. Здесь мое счастливое место. Место, где не может произойти ничего плохого и ни один плохой человек не сможет меня обидеть. Место, где не существует боли. Где сердца не разрываются в клочья. Где девушек не насилуют.

Губы Мейсона обрушиваются на мои. Когда наши языки встречаются, нежные поцелуи быстро сменяются страстными и требовательными. У него вкус рома и колы, с ноткой перечной мяты. У него потрясающий вкус. Вкус всего, чего я хочу от жизни. Вкус рая.

Мейсон снова покрывает нежными поцелуями мою шею и скулы. Его губы задерживаются, когда достигают того места у меня за ухом, где у меня татуировка. Часть меня чувствует потребность отстраниться. Это слишком личное. Но Мейсон нежно целует ее, и я не могу пошевелиться. Я таю под его губами, его ртом, его искусным языком. Как если бы моя татуировка была порталом к моей боли, он высасывает ее из меня, каждым нежным прикосновением извлекая из меня осколки страданий.

Но я мгновенно падаю с облака, когда чувствую, как его рука поднимается по моим ребрам и осторожно обхватывает мою грудь. Я не могу дышать. Страх тисками сжимает мой позвоночник, выдавливает воздух у меня из легких, а все мое тело застывает и дрожит. Паника быстро нарастает, не тратя времени на предупреждения. Я вскрикиваю от пронзающей меня муки.

Мейсон резко убирает руку.

– Пайпер, милая. Посмотри на меня.

Я дрожу, дрожь в моих руках видна невооруженным глазом.

Мейсон крепко держит меня за руки.

– Посмотри на меня, – умоляет он. – Посмотри мне в глаза.

Я делаю глубокий вдох и поднимаю взгляд.

– Это я, милая. Это Мейсон. Не отводи глаз.

Он улыбается. Он улыбается моей любимой улыбкой. Той, от которой у него приподнимается только одна половинка рта. Той, которая говорит мне, что он хороший человек.

«Мейсон – хороший человек», – снова и снова повторяю я про себя.

– Послушай меня, Пайпер. Послушай внимательно. Я прикасаюсь к тебе не для того, чтобы использовать тебя или причинить тебе боль. Я прикасаюсь к тебе, чтобы боготворить тебя. Каждый раз, когда ты позволяешь мне себя увидеть – себя почувствовать, – это подарок, которым я намерен дорожить.

Он сжимает мне руки, потом отпускает их и снова проводит рукой по моей грудной клетке. Я пытаюсь закрыть глаза от страха.

– Посмотри на меня, милая. Это я. У нас обоих хреновое прошлое. Но это… я никогда не чувствовал ничего подобного. Я не причиню тебе боли. Каждое мое прикосновение будет проявлением заботы о тебе. Позволь себе почувствовать меня. Отпусти все остальное.

Мы смотрим друг другу в глаза, а его рука прикасается к моей груди. Он осторожно берет ее в ладонь. Его взгляд умоляет меня расслабиться при его прикосновении. Мое сердце умоляет меня уступить.

Я пытаюсь продышать свои эмоции. Я делаю медленный вдох через нос и медленный выдох через рот. Когда я начинаю отводить взгляд, Мейсон меня останавливает.

Он медленно, методично гладит мою грудь поверх футболки. Когда его пальцы слегка задевают мой сосок, я с трудом удерживаю глаза открытыми, потому что меня переполняют ощущения.

Мы прожигаем друг друга глазами. Мой взгляд рассказывает ему о том, о чем ему не следует знать.

– Ты в порядке, милая?

Я киваю.

Я в порядке.

Я в порядке!

– Можно я запущу руку тебе под рубашку? – спрашивает он.

Я делаю еще один очищающий вдох, потом снова киваю.

Он расстегивает мне рубашку и кладет руку на голую плоть моего живота, отчего внутри у меня все начинает дрожать от удовольствия и волнения. Он не отрывает взгляда от моих глаз, когда его рука поднимается по моей грудной клетке к бюстгальтеру. Он ласкает меня через тонкую хлопковую ткань, а потом стягивает чашечку вниз, освобождая мою грудь.

Ощущения накапливаются внутри меня, а Мейсон продолжает. Мои соски затвердели, и он легонько их ласкает. У меня вырывается стон удовольствия, который удивляет и меня саму. Так вот что такое страсть. Именно об этом я мечтала в детстве. Нет – это гораздо лучше. Эти ощущения гораздо сильнее, чем любые мечты.

Я осмеливаюсь опустить руку ему на бедро и ободряюще сжать ему ногу. Я улыбаюсь, когда он тихо охает, и я осознаю, как на него действуют мои прикосновения. Я впервые сознательно дотронулась до него, если не считать нашего объятия после марафона. Даже когда он меня целовал, мои руки были безвольно опущены вдоль тела. Но сейчас, когда я смотрю ему в глаза, я испытываю острое желание прикоснуться к нему руками.

Я начинаю двигать пальцами, продвигаясь все дальше к его паху. Я опускаю взгляд вниз и натыкаюсь на эрекцию у него в штанах.

Через долю секунды моя уверенность обращается в панику. «Нет! Пожалуйста, только не это!» – мысленно умоляю я свой разум и свое тело. Но вопреки моим попыткам сохранить контроль, волны паники охватывают меня, тащат меня вниз, так что я не могу дышать. Слезы жгут мне глаза, но я не даю им упасть, даже несмотря на овладевшую мной безысходность.

– Пайпер!

Мейсон снимает руку с моей груди, потом убирает мою руку со своего паха. Он берет меня пальцами за подбородок и заставляет меня посмотреть ему в глаза. Он осторожно гладит меня по лицу, кончики его пальцев проходят по моим щекам и ласкают губы.

– Ты отвела взгляд, милая.

Он наклоняется и целует меня, обнимая мое лицо ладонями. Он целует меня, пока я не обмякаю в его объятиях. Он целует меня до тех пор, пока у меня не остается только одна мысль: как же я хочу, чтобы это чувство не кончалось!

В полном эмоциональном истощении мы откидываемся на спинку дивана и держим друг друга в объятиях. Наконец Мейсон отстраняется, поправляет на мне рубашку и шепотом произносит:

– Спасибо за сегодняшний вечер. И спасибо за то, что доверилась мне.

Он обнимает меня, окружает меня своим объятием, и по мне проходит волна спокойствия. Потом он нежно целует меня в лоб и с озорной улыбкой произносит:

– Просто чтобы ты знала, я уже нахожусь в опасной близости от переезда в Нью-Йорк.

Сердце у меня проваливается куда-то в живот, и я опускаю глаза. Я вздыхаю:

– Тебе не стоит переезжать в Нью-Йорк, Мейсон.

– Почему?

– Нью-Йорк – это темное и страшное место, – объясняю я. – В тени там притаились демоны. Улицы полны грязи. Люди бездомные и сломленные.

– Нью-Йорк необязательно страшен, Пайпер. Особенно если ты с кем-то, кто тебе дорог. Нью-Йорк может быть прекрасным. Даже волшебным.

Я качаю головой:

– Только не для меня.

– Давай ненадолго забудем про шифры и поговорим нормально? – предлагает он. – У меня серьезные намерения. Я хочу, чтобы ты дала нам шанс. Разве ты не считаешь, что мы этого заслуживаем? Разве ты этого не заслуживаешь?

Я спрыгиваю с дивана и иду в другой конец комнаты.

– Спасибо за чудесный день, Мейсон. Я прекрасно провела время.

Он качает головой и проводит рукой по волосам.

– Ты правда собираешься игнорировать то, что между нами есть? Ты же не станешь утверждать, что между нами нет этой невероятной связи. Я никогда ни к кому не испытывал ничего подобного, Пайпер. Ты правда можешь мне сказать, что не чувствуешь того же самого?

Я иду к двери.

– Я не способна ничего ни к кому чувствовать, Мейсон. Пожалуйста, не ходи за мной. Я хочу побыть одна.

Уже в дверях меня догоняют его слова:

– Ты, может, временно и живешь здесь, но с таким же успехом ты могла бы сейчас быть где-нибудь в Египте. Потому что ты живешь в чертовом отрицании.

Дверь захлопывается, заглушая любые слова, которые могли бы последовать.

Глава 20. Мейсон

Я изо всех сил пытаюсь участвовать в разговоре. В конце концов, сестры Пайпер приложили усилия и нашли няню, чтобы мы смогли все вместе куда-нибудь сходить. Это знаменательное событие. «Парная вечеринка». Даже Пайпер так его назвала, когда мы его обсуждали в начале недели. Смею надеяться, что она начинает думать о нас как о паре, даже несмотря на ее досадное бегство в прошлые выходные.

С тех пор прошла почти неделя. Прошло шесть полных дней с того момента, когда я ее видел в последний раз – и с тех пор я не могу думать ни о чем другом. Я все время представляю себе ее губы и то, как они слились с моими, словно мы были созданы для того, чтобы безупречно дополнять друг друга. Возможность ласкать ее, утешать ее, заставить ее довериться мне – пусть даже и ненадолго – была просто невероятной. И – черт побери! – я не могу перестать думать о ее груди и о том, как идеально она помещается в моей ладони. Блин, я не могу выбросить ее из головы даже на футбольном поле. Больше всего мне нравится держать в руках две вещи: футбольный мяч и Пайпер.

Нет, вообще-то три: футбольный мяч, Хейли и Пайпер.

Но смогу ли я их совместить? Смогу ли я совершить чудо и убедить Пайпер остаться?

У меня еще пять недель.

Я ерзаю в штанах и отвожу взгляд, прислушиваясь к разговору Гэвина и Гриффина, чтобы избавиться от эрекции. Мы сейчас в баре, но они спорят о том, что ели чуть раньше на ужин.

– Говорю тебе, это были не морские гребешки, – говорит Гриффин. – Это было мясо акулы.

– Блин, да какая разница? – спрашивает Гэвин. – И кому до этого вообще есть дело?

Гриффин качает головой:

– О боже, только бы моя будущая жена этого не услышала. Хорошо, наверное, когда твоя жена – автор любовных романов, а не менеджер ресторана. Скайлар никогда не успокаивается. Мне даже разонравилось ходить с ней в ресторан, если только он не пятизвездочный. Я как будто помолвлен с чертовым ресторанным критиком. Мы со Скайлар не так давно вместе, но можешь мне поверить, когда я говорю, что хорошо знаю разницу между морским гребешком и мясом акулы. Я ее до тошноты хорошо знаю.

Я смеюсь над его словами, и они оба поворачиваются ко мне. Гриффин наклоняется поближе, чтобы только мы с Гэвином могли его услышать:

– О, Дикс! Как хорошо, что ты наконец сумел оторвать взгляд от груди сестры моей невесты и обратил на нас внимание.

– Что? – Я делаю непонимающий вид, и они одновременно приподнимают брови. – Черт! Это было так очевидно?

– Означает ли это, что вы теперь вместе? – спрашивает Гриффин. – В смысле, я был бы рад узнать, что не зря отложил свадьбу с матерью моего ребенка.

У меня отвисает челюсть:

– Что ты сделал?! – Я бросаю взгляд на девушек, чтобы убедиться, что они нас не слушают. – Ты хочешь сказать, что вы отложили свадьбу, чтобы мы начали встречаться?

Гриффин пристально на меня смотрит и кивает.

– Охренеть! – произношу я. – Значит, отговорки про платье и про церковь…

– Все обман, – подтверждает Гриффин. – Платье доставили за день до того, как мы отложили свадьбу. – Он кивает на Скайлар: – Это была ее идея. Я бы хотел жениться на ней вчера. Но когда Пайпер вернулась домой после вашего первого свидания, она словно стала другим человеком. Говорю тебе, девушка просто в облаках витала. Скайлар не потребовалось и пяти секунд, чтобы взять в руки телефон и начать сдвигать дату.

– Черт, это сильно, дружище, – говорю я, пожимая ему руку. – И, пожалуй, это один из самых милых поступков, который кто-либо ради меня совершал.

Гриффин пожимает плечами:

– Ну, это было меньшее, что я мог для тебя сделать после того, как ты наставил меня на путь истинный и вытащил мою задницу из Майами.

– Значит, мы теперь квиты, – улыбаюсь я и дружески хлопаю его по спине. – Но кроме шуток, спасибо, дружище.

– Девчонки, вы там и дальше будете обниматься или закажем еще выпить? – дразнит нас Гэвин.

Гриффин машет рукой, чтобы привлечь внимание девушек, которые сидят за столом напротив нас:

– Дамы, вы готовы заказать еще напитки?

Пайпер быстро встает с места:

– Я принесу.

Бэйлор пытается усадить ее на место:

– А официанты на что? Садись, сестренка.

– Я просто не хочу ждать, – возражает Пайпер. – Всем то же самое?

Остальные кивают, и я встаю, чтобы помочь Пайпер принести напитки. Она уже в третий раз идет к бару делать заказ. Интересно, это потому, что она не хочет, чтобы я платил? Она не слишком сопротивлялась, когда я платил за наши ужины, поэтому ее сегодняшнее поведение сбивает меня с толку. Может, она передумала после того, что произошло на прошлой неделе? Я решил, что все закончилось неплохо. В смысле, да, она была близка к панической атаке, но этого так и не случилось. Между нами возникла связь. Мы что-то почувствовали. Я голову готов дать на отсечение. Тот поцелуй точно был настоящим. И ее стоны…

Черт! В штанах у меня опять становится тесно.

Мы уже вернулись к столику и распределяем напитки, когда кто-то подходит ко мне сзади и ладонями закрывает мне глаза.

– Угадай, кто это? – слышу я сладострастный голос.

Я знаю этот голос. Этот голос почти каждую неделю оставляет мне сообщения на автоответчике, интересуясь, когда я приглашу его обладательницу на свидание.

– Если я отвечу неправильно, меня уволят? – шучу я и убираю с глаз ее руки, чтобы посмотреть на реакцию Пайпер.

Она быстро опускает взгляд в пол, а по ее лицу пробегает волна грусти. Но, заметив, что я на нее смотрю, она быстро восстанавливается. Она приклеивает на лицо улыбку и отпивает свой напиток. Кивком головы и приподнятой бровью она дает мне понять, что мне стоит поприветствовать девушку, стоящую у меня за спиной.

Я поворачиваюсь, и Дженис Грейсон заключает меня в удушающее объятие.

– Слава богу, здесь появился хоть кто-то интересный! Отец заставил меня развлекать группу ужасно скучных топ-менеджеров. Боюсь, что вскрою себе вены до конца этого вечера.

Боковым зрением я вижу, что у Пайпер отпала челюсть. Я смотрю Дженис прямо в глаза:

– Ты не отличаешься большой наблюдательностью, да? – спрашиваю я.

Сколько раз мы с ней встречались на разных мероприятиях? Сколько раз она приходила на стадион и наблюдала за мной во время тренировок? И за все это время она так и не заметила мой шрам. Все в конце концов замечают мой шрам. Уму непостижимо!

– А что такого? – спрашивает Дженис, проверяя, не испачкала ли рот. – У меня что-то на лице?

Она достает из сумочки зеркальце.

– Нет. Ничего. Не бери в голову.

– В таком случае, может, пригласишь дочь босса на танец и спасешь меня от моей престарелой компании?

Она смотрится в крошечное зеркальце, приглаживает волосы и убирает зеркальце в сумочку.

– Прости, Дженис. Все мои танцы на сегодня расписаны.

Дженис наконец обводит взглядом всех остальных за моим столиком и останавливается на Пайпер, которая уже прилично пьяна. Дженис указывает на нее:

– Ты была на благотворительном вечере. – Она протягивает руку для пожатия. – Дженис Грейсон, дочь Нила Грейсона.

Когда Пайпер вопросительно на нее смотрит, мне трудно удержаться от смеха.

– Ну ты знаешь Нила Грейсона, – продолжает Дженис, – парня, который владеет командой «Нью-Йорк Джайентс».

– А-а-а-а-а, – протягивает Пайпер, словно только что об этом узнала. Она пожимает руку Дженис. – Пайпер Митчелл, дочь Брюса Митчелла. Парня, который любит трахать мою маму.

Потеряв от удивления дар речи, Дженис бормочет:

– Что ж, увидимся, Мейсон.

– Ага, увидимся.

Все за нашим столиком смотрят, как Дженис уходит, а потом разражаются смехом. Но мое веселье угасает, как только я слышу этот звук. Я перевожу взгляд на Пайпер, и у меня в животе все переворачивается от ее пьяного, маниакального смеха. Этот смех совсем не похож на ее обычное мелодичное хихиканье, как у школьницы. Этот смех – этот низкий гогот – мне смутно знаком. И он мне не нравится. Чертовски не нравится.

Надо ее протрезвить. Я подхожу к ее стулу.

– Потанцуешь со мной, чтобы я не оказался законченным вруном?

Пайпер отчаянно качает головой:

– Я не танцую.

Я смеюсь и наклоняюсь к ней поближе:

– На свидания ты тоже не ходишь, но сейчас у нас уже шестое.

Она поворачивается ко мне лицом, наши носы оказываются всего в нескольких сантиметрах один от другого.

– Пятое, – поправляет она меня. – Благотворительный вечер не считается.

Я улыбаюсь. Я очень широко улыбаюсь. Она тоже считала!

– Ладно, пятое. – Я беру ее за руку и тяну за собой. – Пойдем, всего один танец. Все остальные тоже придут. – Вы же хотите потанцевать, правда? – чуть повышая голос, спрашиваю я у остальных.

Гриффин и Гэвин даже не успевают осознать мой вопрос, а Скайлар и Бэйлор уже тащат их на танцпол, улыбаясь до ушей. У меня создается впечатление, что они готовы на все, чтобы мы с Пайпер стали парой. Чтобы их младшая сестренка осталась в Нью-Йорке. И я не могу их в этом винить. Я полностью с ними солидарен.

Мы все танцуем вместе, но я не отвожу глаз от Пайпер. Движения ее тела на танцполе завораживают. Точно так же, как и ее движения при беге. В ее движениях сейчас есть такая же мягкая грация.

Кажется, алкоголь, текущий сейчас по ее венам, помог ей снять напряжение, и она смогла расслабиться и полностью отдаться происходящему. Как я видел, это нелегко ей дается. Но я намерен ее немного протрезвить, прежде чем мы приедем ко мне. Меньше всего на свете я хочу воспользоваться тем, что Пайпер пьяна – я уверен, что это убьет наши отношения быстрее, чем горячий нож проходит сквозь масло.

После нескольких песен на лбу у нее проступает пот, она снимает легкую кофточку и завязывает ее на талии. Под ней топик, плотно прилегающий к каждому изгибу ее прекрасной фигуры. Пайпер поднимает руки над головой и беззаботно танцует с сестрами – я никогда не видел ее такой. Думаю, это и есть настоящая Пайпер. Счастливая, общительная, беззаботная Пайпер, какой она была до того, как ее сломили тайны, которые она скрывает от всего мира.

Начинается новая песня, и все, кто находится на танцполе, начинают совершать синхронные движения, ставшие популярными благодаря глупому видео на «Ютубе». Мы улыбаемся, и смеемся, и потеем, и танцуем. Это лучший момент в моей жизни с тех пор, как погибли мои родители.

Мы с Пайпер смотрим друг на друга, и нас совершенно не заботит, как смешно мы выглядим, бездумно танцуя этот дурацкий танец. Губами я произношу одну из строчек этой песни. Про то, что я скучал по ней еще до того, как она появилась в моей жизни.

Я знаю, что если бы я сказал ей эти слова сам, то она бы испугалась.

Словно я сам все подстроил, следующая песня – медленная. Я тут же притягиваю Пайпер к себе, и наши промокшие от пота тела соприкасаются.

Может, это из-за алкоголя. Может, из-за эндорфинов. А может, оттого, что наши тела идеально подходят друг другу – как лоскутки на безупречно сшитом футбольном мяче. Но, глядя сейчас на нее, на то, как она на меня смотрит, когда наши глаза прожигают друг друга, я уверен только в одном: я переезжаю в Нью-Йорк.

Да что там, я, черт побери, уже по уши в Нью-Йорке.

– Пойдем сегодня ко мне, – выдыхаю я ей в ухо.

* * *

Я едва могу удержаться, чтобы не прикоснуться к ней. С каждой минутой мне было все труднее сидеть за столиком в баре, зная, что Пайпер приедет сегодня ко мне. Но чем дольше мы сидели в ресторане, тем трезвее она становилась. Она была так пьяна, что опрокинула несколько стаканов с водой. Наконец я просто купил ей несколько бутылок воды – так меньше вероятность ее пролить.

– Садись. – Я указываю на диван. – Устраивайся. Выбери какой-нибудь фильм, если хочешь. Я вернусь через минуту.

На кухне я готовлю ее любимый напиток. Я знаю, что она уже протрезвела, но думаю, что немного жидкой храбрости ей не помешает – для того, что, возможно, сейчас произойдет. Для того, что, я надеюсь, сейчас произойдет. Мой член подергивается при мысли о том, что я снова ее поцелую. Я знаю, что нам нельзя спешить. Я готов продвигаться медленно. Да что там, я даже хочу этого. Но боюсь, что не смогу прожить больше ни дня, не поцеловав ее.

Я возвращаюсь в гостиную и ставлю виски с колой на кофейный столик у нее за спиной. Когда Пайпер оборачивается, я сразу замечаю, что она опять сняла кофточку, и мой взгляд как магнитом немедленно притягивается к ее выступающим соскам, натянувшим ткань топика. Я также замечаю, с какой тоской она смотрит на диск с фильмом у нее в руке.

– Тебе настолько нравится этот фильм? – спрашиваю я, указывая подбородком на тот же самый фильм, который мы смотрели на прошлой неделе.

– Да, – кивает она. – Я всегда хотела сыграть Роксану. Это моя любимая героиня.

Я вспоминаю исходный сюжет. Сирано считал, что он недостаточно хорош для Роксаны. Он считал себя уродцем, недостойным любви красавицы. Может быть, Пайпер так любит эту историю потому, что отождествляет себя с ним, а не с ней?

Пайпер садится на диван, бросает диск и отодвигает свой бокал на дальний край кофейного столика. Она проводит языком по губам мягким, чувственным движением.

– Я сюда пришла не для того, чтобы пить, Мейсон. За этими словами следует улыбка – неспешная, озорная и совершенно умопомрачительная.

Черт.

Это, пожалуй, самые сексуальные слова, которые я от нее слышал.

Кровь тут же приливает к моему члену. Но меня не проведешь.

– Ты все еще пьяна, да?

Пайпер качает головой:

– Я не пила уже несколько часов. Я в порядке.

Она поднимает на меня наивный, но в то же время чувственный взгляд.

– И я бы хотела, чтобы ты меня поцеловал.

Меня не надо просить дважды, но я все равно заставляю ее это сделать. Уголки моих губ приподнимаются в ухмылке:

– Повтори, пожалуйста. Я что-то не расслышал.

Она хихикает. Это легкий, воздушный смех, который я так люблю. А не гнетущий, безрассудный смех, который я слышал от нее в ресторане. И в эту минуту я не могу вспомнить более милого звука на всем белом свете.

Порозовевшие щеки подтверждают ее трезвость.

– Я бы хотел, чтобы ты меня поцеловал, – произносит она с еще большей властностью.

Я падаю перед ней на колени.

– Я хочу этого больше всего на свете.

Я наклоняюсь и обнимаю ее лицо ладонями. Когда я придвигаюсь к ней ближе, я замечаю, что ее радужки стали еще более глубокого оттенка зеленого. Ее глаза выдают гораздо больше, чем ей бы хотелось. Они говорят мне, как сильно она этого хочет. Хочет меня.

– Ты необыкновенная, – бормочу я, прежде чем заявить свои права на ее губы.

От ее горячих требовательных губ у меня кружится голова, а глубоко внутри загорается огонь, который, кажется, способен расплавить все кости в моем теле. Я откидываю ее голову назад, придерживая ее рукой, а мой голодный язык поглощает ее опьяняющий вкус.

Мои руки исследуют ее шею, спину, бедра, а рот исследует все, что она готова мне позволить. Каждый поцелуй с ней лучше, чем предыдущий. Каждое чувство – еще более интенсивное. Каждое прикосновение – еще более взрывное.

Пайпер раздвигает ноги, приглашая меня придвинуться поближе к ней. Мои пальцы скользят по ее ребрам, прямо под изгибом груди. Я с трудом разрываю наши припухшие губы, мне нужно, чтобы она посмотрела мне в глаза.

– Можно?

Она кивает, не разрывая зрительного контакта со мной, а я провожу пальцами по ее груди. Когда мои ладони полностью накрывают ее грудь, лицо Пайпер расслабляется, а рот приоткрывается, и вместе с дыханием с ее губ слетает слабый стон, от которого мой член до боли натягивает ширинку джинсов.

Я наклоняюсь к ней и окутываю ее своим дыханием.

– Можно мне на тебя посмотреть, милая?

Пайпер трепещет.

– Только если мне можно будет посмотреть на тебя. – Ее голос намеренно звучит на октаву ниже, чем обычно.

Беру свои слова обратно – вот это самые сексуальные слова, которые я от нее слышал.

Мой рот растягивается в улыбке. Я не колеблюсь ни секунды. Я захватываю футболку за шеей сзади, стягиваю ее через голову и как попало бросаю на пол.

Я совру, если скажу, что моему эго не льстит, когда она широко раскрывает глаза, глядя на мою грудь. Я не наивен и хорошо знаю, как я выгляжу. И я чертовски много тренируюсь, чтобы иметь такое тело. Но я еще никогда не хотел, чтобы меня за него боготворили. Тело всегда было для меня лишь инструментом, который мне необходим на футбольном поле. До этой самой секунды.

Видя, как взгляд Пайпер проходит по каждому мускулу, по каждому кубику пресса, я понимаю, что не напрасно потратил тысячи часов, чтобы их добиться. Женщины всегда смотрят на меня чувственным взглядом. Как будто я для них кусок отборного мяса, который они могут заказать. Красивое тело. Объект завоевания. Но Пайпер смотрит на меня так, как никто на меня не смотрел. Она смотрит на меня с благоговением. С удивлением. С уважением.

Я беру ее руку и кладу себе на грудь. Сильные ощущения пронзают меня, когда она повторяет маршрут, проложенный мной поверх ее топика. И черт побери, ее руки дарят мне просто райское удовольствие. Еще несколько минут, и я сойду с ума.

Я беру ее руки и направляю их к краю ее топика. Секунду она колеблется, а ее дыхание заметно учащается. Потом она медленно приподнимает ткань, пока резинка не цепляется за изгиб ее груди.

Я провожу руками по ее животу, хватаю тонкую ткань и помогаю ей стянуть топик через голову.

Потом смотрю на нее.

Я пялюсь на нее как дурак. Как подросток, который впервые увидел сиськи. Но – черт меня побери! – я никогда не видел ничего прекраснее. Ее груди – в форме капелек – молочного белого цвета, их явно никогда не касались безжалостные лучи солнца. Ее соски, похожие на бутоны роз, набухают еще сильнее от моего разгоряченного взгляда.

– О боже, как ты прекрасна!

В ту секунду, когда мои руки прикасаются к ее шелковистой коже, я отрываю восхищенный взгляд от ее тела и смотрю ей в глаза – в них горит огонь невысказанного желания.

Я мну, и кручу, и пощипываю, и тяну. Я боготворю ее грудь ладонями и пальцами, пока желание не становится настолько сильным, что я больше не могу его контролировать.

– Посмотри на меня, – приказываю я и обрушиваюсь ртом на ее грудь, мой язык ласкает ее твердый сосок.

К моему удивлению – и радости, – Пайпер не отстраняется. Наоборот, она выгибается и подталкивает грудь ко мне, что подстегивает меня еще сильнее. Ее руки находят мою спину, ее пальцы слегка царапают мне позвоночник, еще больше распаляя мою загустевшую кровь.

Я поднимаю глаза, чтобы убедиться, что она не отводит глаз. Я улыбаюсь ей в грудь, и она краснеет, а на ее губах появляется теплая, ленивая ухмылка.

Ее бедра двигаются и вращаются в бешеном ритме, от которого между нами возникает сладкое, горячее трение. Я не могу насытиться ее плотью. Мои руки, мои губы, мой рот, мой язык – все изучают каждый сантиметр ее тела и в то же время посылают молитвы, чтобы этот раз не оказался последним.

Я хочу, чтобы она почувствовала то же, что я чувствую каждый раз, когда смотрю на нее. Я хочу, чтобы она почувствовала отчаяние. Страсть. Всепоглощающую потребность.

Я хочу, чтобы она почувствовала.

Думаю, что она уже очень, очень давно ничего не чувствовала.

Мои пальцы ныряют под пояс ее джинсов и пробегают от бедра к бедру по ее плоскому животу. Я медленно расстегиваю ей джинсы, внимательно наблюдая за ее лицом, чтобы мгновенно убрать руку, если на нем появятся следы паники.

Пайпер меня не останавливает. Наоборот, каждое движение ее тела подбадривает меня; ее приглушенные стоны разжигают пламя моего желания. Мои пальцы пробираются сквозь ее мягкие кудряшки к трусикам – они насквозь мокрые.

Но тут Пайпер напрягается и сдвигает ноги, а ее болезненный вскрик эхом отражается от стен комнаты, совершенно опустошая меня. Я поднимаю взгляд и вижу, что она откинула голову на спинку дивана и плотно закрыла глаза.

– Пайпер, посмотри на меня.

Я останавливаю руку, но не убираю ее.

– Это я. Это всего лишь я.

Я подсовываю вторую руку ей под спину и наклоняю голову вперед.

– Открой глаза, милая. Позволь мне тебя ласкать. Здесь только я, – повторяю я. – Я хочу, чтобы ты была только со мной. Всегда.

Пайпер смотрит мне в глаза, и ее чувства просто сбивают меня с ног. Осознание медленной волной проходит по ее лицу. Я заглядываю в нее глубже, в самую глубину ее существа. Я узнаю этот взгляд. Я почти вижу, как она борется со своими демонами. Я почти вижу, как она их уничтожает.

Неспешным, но осознанным движением она снова расслабляется и раздвигает ноги. Я смотрю ей в глаза, удерживая ее взглядом; я умоляю ее взять то, что я так отчаянно хочу ей подарить. Я никогда раньше не смотрел на женщину, пока ласкал ее. Боже, накал ощущений при этом настолько ошеломляет, что мне приходится ненадолго прерваться, прежде чем я могу продолжать. Прежде чем я могу сделать вдох.

Мои пальцы поднимаются по ее влаге и накрывают ее пульсирующий клитор. У нее прерывается дыхание, когда я достигаю набухшего пучка нервных окончаний и круг за кругом ласкаю его пальцами. Я ввинчиваюсь бедрами в ее бедро, давая своей пульсирующей эрекции столь необходимое ей давление.

– Это я, милая, – снова и снова напоминаю я ей.

Я не хочу, чтобы она думала о чем-то – или о ком-то – другом. Мой голос становится песнью, припевом, который рассказывает ей о том, как она прекрасна и как она на меня действует. Я прошу ее отпустить напряжение.

Ее ноги опять напрягаются, но по ее глазам я вижу, что на этот раз от удовольствия. Ее дыхание становится неровным, гортанные звуки становятся все громче, пока она наконец не замирает, выкрикивая спутанные слова удовольствия.

Наблюдать за ее оргазмом – все равно что стать свидетелем безупречного пасса. Сладкая спираль футбольного мяча выходит у меня из рук, пролетает чистой дугой по воздуху и свободно падает в руки принимающего. Просто идеально.

Ее сексуальные вскрики, ее обжигающий взгляд, сладкое трение о ее бедро – все они достигают апогея и скидывают меня с обрыва вместе с ней. И впервые со школы я кончаю в свои чертовы штаны.

Я вытаскиваю руку из ее трусиков и глажу ладонями ее лицо, прежде чем обрушиться на нее губами, своими поцелуями благодаря ее за подарок, который она мне сделала. Она накрывает мои ладони своими, принимая мою благодарность. Ее пальцы скользят по моим рукам и останавливаются у меня на запястьях, большим пальцем она рассеянно водит по моему шраму.

Когда я отстраняюсь, она минуту восстанавливает дыхание. Потом, не отпуская моей руки, она переворачивает ее и снова прикасается пальцем к красному шраму.

– Как это произошло?

Я ненадолго прикрываю глаза, наслаждаяясь значимостью этого момента. Пайпер победит в битве со своим прошлым. И начало этому будет положено сейчас, когда я впущу ее в свое прошлое.

Я встаю и тяну ее за собой.

– Пойдем приведем себя в порядок. А потом я тебе расскажу.

Глава 21. Пайпер

Мы лежим на диване: я положила голову Мейсону на бедро, а он методично перебирает пряди моих волос. Не помню, чтобы я когда-либо была столь же расслаблена.

Может быть, это из-за мощного оргазма, который я только что испытала. А может, из-за устремленных на меня сильных голубых глаз. Может быть, я перевернула страницу.

Может быть.

– В общем. – Мейсон шумно вздыхает. Подозреваю, что он собирается мне рассказать нечто очень личное. – Основное ты знаешь. Они погибли в автомобильной катастрофе. Я был за рулем.

Мейсон замолкает, и, даже не глядя на него, я чувствую, как он качает головой.

– Меня отправили во временную семью, пока мне подыскивали постоянное место проживания.

– Это, наверное, было ужасно. Сочувствую.

Я вытягиваю шею и смотрю ему в глаза, чтобы он понял, что для меня это не просто слова. Не какая-то банальность. Это не просто фраза, которую я произношу, когда мне рассказывают о каком-нибудь неприятном событии. Надеюсь, мои глаза передают, что я воспринимаю это намного глубже. Что я понимаю, что такое боль. Что такое разбитое сердце. Полное уничтожение.

Мейсон кивает.

– Да. Боль от потери родителей была невообразимой. Но то, что было дальше, было еще хуже.

Он берет меня за руку и удерживает ее у меня на груди, проводя большим пальцем по каждому из моих ярко накрашенных ногтей.

Его лицо пронизано грустью, и у меня сжимается сердце. Я знаю, как тяжело рассказывать о травматическом переживании. Может, мне стоило держать свой болтливый рот на замке? И зачем я только его об этом спросила? Это нечестно с моей стороны. Потому что я не смогу посвятить его в свое прошлое.

– Мейсон, тебе необязательно мне рассказывать.

– Нет, я хочу рассказать, – произносит он, сжимая мне руку. – Иногда поговорить об этом даже помогает.

– Хорошо. – Я подбадривающе сжимаю в ответ его руку.

– В отчете судмедэксперта было написано, что они умерли на месте. Но неизвестно, была ли их смерть мгновенной. – Мейсон откашливается, с трудом сдерживая отчаяние в голосе. – Мне нравится думать, что была. Что они не знали, что происходит. Что у них не было времени подумать о смерти и о том, что они никогда больше не увидят своего единственного ребенка. Никогда больше не увидят друг друга. А ведь они были друг для друга любовью всей жизни.

Он делает прерывистый вдох. Его ладонь чуть крепче сжимает мою руку, и я замечаю, что она стала влажной.

– В ночь после похорон мне начали сниться сны. Мой разум взбесился, и каждую ночь показывал мне новую версию аварии, о которой я мало что помнил. Мое сознание заблокировало все, что произошло после того, как мы врезались в дерево. После того как я услышал треск разрываемой коры, когда твердая сталь с хрустом об нее смялась. Ночь за ночью беспощадные сны безжалостно являлись ко мне. Дошло до того, что я почти перестал спать. Моя успеваемость резко пошла на спад. Моя социальная жизнь прекратила свое существование. Я перестал участвовать в весенних тренировках. Каждый раз, когда я заново переживал во сне тот день, меня покидало желание жить.

Я провожу пальцами по его шраму. У меня нет слов. Не буду делать вид, что знаю, через что он прошел. Но я знаю, что такое утрата. Я знаю, что такое непереносимое горе. Я знаю, что такое кошмары. От скрипучих ноток в его голосе, от того, как он старается казаться сильным ради меня, хотя очевидно, что внутри он совершенно разбит – от всего этого мне хочется заплакать.

Но я не плачу. Я никогда не плачу ни о ком и ни о чем. Я не плакала ни разу с того дня.

Мейсон вздыхает и берет себя в руки.

– Бывают хорошие ночи, бывают – не очень. Иногда родители говорят мне, что им не было больно, что они не страдали, что они меня не винят. В такие ночи я наблюдаю, как они мирно уходят. Но бывают и другие, когда я смотрю, как они умирают в страданиях. Все вокруг искорежено и испачкано кровью, и один из них – или оба – кричат от боли. А меня удерживает ремень безопасности, который я никак не могу отстегнуть. Я не могу до них добраться. Я пытаюсь утешить их. Сказать, что мне очень жаль. Что я облажался. Но они уже не двигаются, их взгляды безжизненны, а лица бледны – жизнь уже покинула их тела. Иногда мне удается до них добраться, и я держу их за руки, пока они медленно ускользают. Еще бывают сны, когда они умирают мгновенно, не давая мне возможности попрощаться. Извиниться за то, что я их убил.

Мейсон забирает руку из моей ладони и вытирает пот о джинсы, потом снова вкладывает руку в мои пальцы.

– На протяжении долгих месяцев в моих снах проигрывались разные версии той ночи. Это сводило меня с ума. Я перестал есть. Я перестал спать. Я не знал, что произошло на самом деле. Я до сих пор этого не знаю.

О боже!

У меня учащается пульс. А в горле начинает щипать. У меня болят глаза от того, что я так долго сдерживала слезы, которые умоляют меня позволить им пролиться. Мейсон вообще знает, насколько мы с ним похожи?

Может, он и смог бы понять.

Я хочу его утешить, но огромный комок, вставший у меня в горле, не дает мне произнести ни слова, поэтому я могу только гладить его по руке, давая ему понять, что я здесь. Что я его слушаю.

– От нехватки сна у меня в голове начался полный кавардак, и однажды я просто сорвался. Я больше не мог жить с чувством вины. Врачи потом объяснили, что от хронической бессонницы я на время сошел с ума. Поэтому меня не положили в психиатрическую клинику – ну, не считая обязательного наблюдения в течение трех дней после попытки самоубийства. Мне прописали транквилизаторы, после которых я проспал два дня подряд. Когда я вышел из больницы, мой тренер – тренер Брейден – подал ходатайство, чтобы стать моим официальным опекуном. Психологи, к которым меня отправили, принесли мне не очень много пользы. Это тренер мне помог. Он заставил меня снова играть. Каждый день после школы он отводил меня на стадион и заставлял тренироваться до тех пор, пока я чуть не терял сознание от усталости. Обычно я слишком уставал, чтобы видеть сны. Но меня проняли его слова. Всего несколько простых слов – но я никогда их не забуду. Он сказал: «Если ты умрешь – они умрут вместе с тобой. Если ты будешь жить – они будут жить через тебя. Ты – их наследие». Я вспоминаю эти слова, когда мне снятся дурные сны. Я хочу, чтобы родители гордились мной. Я не в силах изменить прошлое. Я не могу не вильнуть, чтобы не сбить белку, и не могу не врезаться в то дерево. Но теперь я знаю, что это было ошибкой. Секундной оплошностью. Я, может, и являюсь причиной смерти своих родителей, но я не умер вместе с ними. Мне дали второй шанс – даже третий. И я собираюсь продолжать жить. Жить ради них. Жить ради себя.

Мейсон делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Его откровение закончено.

Я пытаюсь проглотить комок, прочно обосновавшийся у меня в горле. Я откашливаюсь:

– Я проливаю напитки нарочно.

Я не могу посмотреть ему в глаза. Но я чувствую, как волна напряжения выходит из его тела. Его рука, лежащая на моей ладони, расслабляется. Дыхание становится ровнее. Напряженные мышцы бедра под моей головой расслабляются.

– Я уже начал это подозревать, – говорит он. – Хочешь об этом рассказать?

Я прикрываю глаза.

– Да.

Сердце у меня бешено бьется, а в животе зарождается паника – воспоминания захватывают власть надо мной.

– Нет.

– Расскажешь, когда будешь готова. – Он успокаивающе гладит меня по голове.

– Мейсон, я никогда не буду готова. Потому что, как только я тебе расскажу, ты не захочешь иметь со мной ничего общего. Я знаю, что никогда не смогу стать тем человеком, который тебе нужен.

– Ошибаешься, милая. – Он подносит мою руку к губам и нежно целует. – Ты именно тот человек, который мне нужен. Ты не идеальна. Бог свидетель, я тоже не идеален. Но думаю, что вместе мы вполне можем быть идеальными.

Мое сердце открывается и позволяет маленькому кусочку Мейсона проникнуть внутрь.

– Мы все видим себя не так, как нас видят другие, – говорит он. – Мы видим в себе худшее. В моих глазах я убийца. Я еще не знаю, что ты считаешь худшей версией себя. Но я уверен в одном: никто больше не считает тебя такой. И меньше всего я.

* * *

– О боже, Пайпс! – вопит Чарли в телефонную трубку. – Ты должна ему рассказать!

– Зачем? Чтобы каждый раз, когда он ко мне прикасается, он думал о прикосновениях тех других рук? – раздраженно выдыхаю я.

– Нет. Чтобы он начал тебя понимать. Он раскрылся перед тобой, Пайпер. Не многие мужчины на это способны. Для меня совершенно очевидно, что он питает к тебе сильные чувства.

Я качаю головой, выражая свое несогласие, хотя и знаю, что Чарли меня не видит.

– Это другое. То, что случилось со мной – с нами, – это другое.

– Да. Это сильно отличается, – упрекает меня ее обвиняющий голос. – То, что с нами произошло, – было ужасно. Невообразимо. Но ради всего святого, Пайпер! Родители умерли у него на глазах из-за поступка, который он совершил. Вот это полное дерьмо!

– Я не спорю, что то, что с ним произошло, – это ужасно, – говорю я. – Но у меня из-за этого не бегут мурашки по коже, когда я к нему прикасаюсь. Боюсь, что не вынесу, если он начнет на меня так смотреть… Ну, ты знаешь, после…

– Скажи это вслух, сестренка. После лучшего оргазма в твоей жизни, – смеется Чарли, разряжая обстановку.

Я чувствую, как краснею в своей темной комнате.

– Ну ладно, да. И единственного оргазма, в существовании которого я уверена и который я испытала в объятиях мужчины. Я не хочу все это испортить. Если я уеду, то не вынесу воспоминаний о том, что я была ему противна.

Тишина.

Я смотрю на телефон, чтобы убедиться, что связь не пропала.

– Чарли?

– Если?! – От вскрика Чарли я вздрагиваю. – Пайпс, ты сказала «если»! Ты подумываешь о том, чтобы переехать в Нью-Йорк?

От хохота я чуть не подавилась слюной.

– Что в этом такого смешного? – спрашивает она.

– Ничего, – отвечаю я. – Просто шутка для тех, кто в теме.

– М-м-м, значит, у вас уже появились шуточки для двоих? – смеется Чарли. – Подруга, да ты здорово втюрилась.

– Ничего подобного, – возражаю я, хотя и не вполне искренне. – И я не переезжаю в Нью-Йорк. Даже если бы я хотела переехать в Нью-Йорк, я бы этого не сделала. Я совсем не подхожу для того, чтобы переехать в Нью-Йорк. К тому же здесь нет тебя. Вместе от колыбели до могилы, помнишь?

– Во-первых, я не буду даже делать вид, что поняла, что ты только что сказала. Во-вторых, от колыбели до могилы не означает, что мы должны быть неразлучны, как сиамские близнецы. От колыбели до могилы может означать, что мы будем каждый день разговаривать по телефону, приезжать на знаменательные события и ездить вместе в отпадный отпуск. Ты моя лучшая подруга, Пайпер. Ты всегда будешь моей лучшей подругой. Где бы мы в итоге ни оказались.

– Я не переезжаю в Нью-Йорк, Чарли.

– Как скажешь. – Я почти чувствую, как она закатывает глаза. – Вернемся лучше к пикантным подробностям. Что случилось после того, как ты испытала лучший оргазм в своей жизни? Он тебя обнимал? Он хотел трахаться? Ты сказала спасибо? Всегда надо благодарить парня за то, что он дал тебе кончить, Пайпер.

Я смеюсь.

– Запомню на будущее. Мы ничего не делали, – отвечаю я. – Именно тогда я спросила его про шрам, и он сказал, что расскажет после того, как мы приведем себя в порядок.

– В порядок? В смысле, ты в своей обычной очаровательной манере пролила хренову тучу напитков?

– Ну ты и стерва, – дразню я ее. – Ну я не знаю, приведем себя в порядок. Ну ты знаешь… Я сходила в душ, а он переоделся.

– А зачем он переоделся? Он ожидал, что ты останешься на ночь?

– Нет, конечно. Он просто надел новую пару джинсов.

– Да неужели? А в чем он был до этого? – спрашивает Чарли.

– Не знаю, в другой паре джинсов, кажется. Слушай, к чему весь этот допрос с пристрастием?

– Значит, он сменил одну пару джинсов на другую? – Визги эхом отдаются в трубке, пронзая мой слух. – О боже, Пайпс! Парень кончил себе в штаны!

Я открываю рот от изумления.

– Не может быть, – с недоверием произношу я.

– Откуда ты знаешь? Ты же была занята своим собственным оргазмом. Может, ты просто не заметила, – хихикает она.

– О господи! Ты правда считаешь… э-э-э… я думала… Я к нему даже не притрагивалась… там.

В трубке раздается смех.

– Тебе еще так много предстоит узнать, моя юная ученица. Да, я правда так считаю. И я правда считаю, что это хорошо. Даже прекрасно. Лучше всего! Расскажи ему, Пайпер. Если ты хочешь, чтобы у тебя была хотя бы малейшая возможность на серьезные отношения с Мейсоном, ты должна ему рассказать.

Еще долго после окончания нашего разговора у меня в голове звучат слова Чарли.

У меня в голове звучат слова Мейсона. Я хочу, чтобы ты была только со мной. Всегда.

К краешку моего сердце подступает незнакомое мне чувство. Кажется, его называют надеждой.

Глава 22. Мейсон

Ее ладонь, лежащая в моей руке, теплая и уютная. Мы не размыкали рук на протяжении всего двухчасового фильма. Слава богу, что в кинотеатре темно, потому что от ритмичного движения ее мизинца по внешнему шву моих брюк, у меня все это время был весьма ощутимый стояк.

Даже когда она отпивает из бутылки с водой, которую я ей купил, она умудряется сделать это одной рукой, держа бутылку между коленей, чтобы открутить и закрутить крышку. Еще никогда я так не завидовал дурацкому кусочку пластика.

Черт!

Я вспоминаю, почему я вообще купил ей бутылку с водой. Я проливаю напитки нарочно.

Когда я размышляю о том, что стоит за этим признанием, мой стояк тут же сдувается. Я почти уверен, что могу себе представить, что случилось. И при мысли об этом у меня в животе все переворачивается. Мне стыдно быть частью целой половины человечества, которой вообще может прийти в голову мысль совершить нечто подобное.

– Чудесный фильм! – произносит Пайпер, и я вздрагиваю от ее голоса – но это прекрасно, потому что прогоняет мои неприятные мысли.

– Да, – соглашаюсь я. – Они меня одурачили. Я был уверен, что убийцей был брат этого парня.

– Я тоже. Обожаю, когда все оказывается не так, как я ожидала.

Я улыбаюсь и сжимаю ее руку:

– Рад это слышать от тебя.

Люди извиняются и проходят мимо нас, поэтому мы тоже встаем и присоединяемся к толпе на выходе из кинотеатра. Мы все еще обсуждаем фильм в фойе, когда наше внимание привлекает какой-то шум.

Охрана тащит мимо нас какого-то мужчину, а тот яростно сопротивляется.

– Я заплатил за чертов билет! Так же, как и все остальные! – кричит мужчина и пинает охранников, которые пытаются выставить его на улицу.

Потом он встречается взглядом со мной:

– Ты! – прозносит он.

Я привык к тому, что меня узнают на улице, это для меня не в новинку. Но он смотрит на меня не с привычным обожанием фаната. Он смотрит на меня с презрением. А его зрачки, сузившиеся до крошечной точки – хотя освещение здесь тусклое, – предупреждают меня, что он находится под воздействием наркотиков.

– Подождите! – кричит знакомый голос.

Я – вместе с охранниками и остальными присутствующими в фойе – оглядываюсь посмотреть, кто это.

Кэссиди.

Она подбегает к охранникам, которые держат дебошира мертвой хваткой.

– Он со мной, – говорит она.

– Тогда мы вынуждены попросить вас тоже уйти, мисс, – отвечает один из охранников.

– Блин!

Она топает ногой, как трехлетка в истерике. Потом замечает меня. Ее взгляд затуманен и несфокусирован, а зрачки такие же крошечные, как у парня, которого она пытается защищать. Она под кайфом.

– Кэссиди, – говорю я. – Черт побери, ты что, серьезно?!

– Мейсон! – возбужденно вскрикивает она – слишком громко для небольшого расстояния между нами. – Скажи этим бесполезным тупицам, чтобы они отпустили Ника!

Один из охранников поворачивается ко мне – когда он смотрит на меня, на его лице я вижу узнавание.

– Эти двое с вами, сэр?

Забавно, что за то, что я просто бросаю мяч – даже не в основном составе, – меня называют сэром.

Не отвечая ему, я спрашиваю у Кэссиди:

– А где Хейли?

– Она сегодня ночует у моей мамы. А что?

Я поворачиваюсь к охраннику:

– Нет. Они не со мной.

Потом хватаю Пайпер за руку и выхожу из кинотеатра.

* * *

– Расскажи мне о Кэссиди, – просит Пайпер, устраиваясь у меня на диване. – Почему вы с моими сестрами так ее ненавидите? Ну не считая того, что она кажется законченной стервой.

Я хмурю брови:

– Тебе еще никто не рассказал?

Пайпер качает головой:

– Мои сестры говорят только о том, какой ты классный. Когда я прошу подробностей, они каждый раз повторяют одно и то же – спроси Мейсона. Я и подумать не могла, что они так не любят сплетни. Я решила, что это ты запретил им рассказывать.

Грудь у меня внезапно сжимается, но это приятно. Она спрашивала про меня!

– Зачем мне им это запрещать?

– Не знаю. У всех есть секреты, – с грустью произносит Пайпер.

Я игнорирую ее явную отсылку к себе.

– Кэссиди – никакой не секрет. И раньше она была другой. Раньше, когда мы… встречались… – Я с невинным видом пожимаю плечами.

– Я понимаю, – говорит она. – Ты спал со всеми подряд. Это вполне нормальное поведение для студентов, Мейсон.

– Да, но это в прошлом. Больше я так не делаю. Кэссиди об этом позаботилась.

– Каким образом? – Пайпер сдвигает брови, от чего на переносице у нее появляется очаровательная морщинка. – Почему с тех пор у тебя никого не было?

– Потому что она загнала меня в ловушку.

– В какую ловушку?

– Она забеременела нарочно.

Пайпер открывает рот в изумлении и, кажется, слегка зеленеет.

– О боже! Кто способен на такое?

– Вот уж не знаю, – отвечаю я. – Но я был очень наивным, и она обольстила меня лживыми речами. Она играла роль застенчивой девушки. Причем хорошо играла. Мы пару раз переспали. – Я смотрю на Пайпер, чтобы оценить ее реакцию, кладу руку ей на плечо и прижимаю поближе к себе. – Ты уверена, что хочешь это услышать?

Пайпер с уверенностью кивает.

– Когда я сказал ей, что не хочу отношений, что собираюсь сосредоточиться на футболе, она попросила о последнем прощальном, ну, ты знаешь…

– Попросила трахнуть ее на прощание, – без церемоний произносит Пайпер. – Так, и что потом?

От ее резких, но справедливых слов мое стокилограммовое тело пытается вжаться в диван.

– Ну, я дал ей то, что она хотела. – Я качаю головой при этом воспоминании. – Потом она сразу ушла. И когда я стал снимать презерватив, то обнаружил, что его нет. Я точно знал, что надевал его, так что я обыскал постель и нашел его… совершенно сухим и пустым.

Я морщусь.

– Кэссиди любила довольно жесткий секс, так что я решил, что не заметил, как он соскочил. Я не придавал этому большого значения, пока она не заявилась ко мне на седьмом месяце беременности и не потребовала, чтобы я на ней женился.

Каждый раз, вспоминая о той ночи, я сгораю от стыда. Я бездумно смотрю на наши переплетенные пальцы, завороженный ее голубым лаком для ногтей. От моего внимания не ускользнуло, что чем дольше мы знакомы, тем больше она отдает предпочтение этому цвету. Готов поспорить, что если бы мы встали перед зеркалом и Пайпер положила ладони мне на лицо, то ее пальцы потерялись бы в моих глазах. Настолько точно она подобрала оттенок синего. Я очень надеюсь, что она сделала это намеренно. В знак своего укрепляющегося чувства ко мне.

– Думаешь… – она прочищает горло, – думаешь, у тебя бы были дети, если бы не это?

– Конечно! – отвечаю я, не колеблясь ни секунды. Я думаю о Хейли. О ее круглом ангельском личике, непослушных платиновых локонах и о моей неудержимой любви ко всему, что с ней связано. – Может, не сразу. В основном потому, что в течение сезона у меня ужасно загруженное расписание. Но да, думаю, я всегда хотел детей. А ты? Ты видишь детей в своем будущем?

Я и раньше хотел у нее об этом спросить, но у меня не хватало смелости – я слишком боялся ее ответа. Ее взгляд становится отстраненным, она пожимает плечами. Я напоминаю себе, что она еще очень молода – мы оба еще очень молоды. Не дави на нее.

– Я еще никогда не видел Кэссиди в таком состоянии, – говорю я, меняя тему. – Я практически уверен, что она была под кайфом.

– Это очень плохо, – говорит Пайпер.

– Это может очень плохо кончиться. Я даже не хочу думать о том, что могло бы случиться.

Я обещаю себе, что в понедельник первым делом свяжусь со своим адвокатом и узнаю, какие у меня есть варианты.

– Слушай, давай перестанем говорить про мою бывшую и поговорим о чем-нибудь более интересном?

– Интересном? – переспрашивает Пайпер. – О чем, например?

– Например, о твоих губах…

Уголки ее сомкнутых губ приподнимаются в улыбке, потом она облизывает их языком. Ее взгляд опускается на мои губы.

– …и о том, что ты сейчас хочешь меня поцеловать.

– Ни капельки, – напропалую врет она.

Я с таким трудом сдерживаю широкую улыбку, что щекам становится больно.

– Пайпер, хотеть меня – это нормально. Я тоже тебя хочу. Я так сильно тебя хочу, что думаю о тебе каждую минуту каждого чертового дня.

Ее ладонь дрожит в моей руке.

– Мне страшно, – сознается она.

– А мне, думаешь, нет?

Я поворачиваюсь к ней лицом и беру обе ее руки в свои.

– Все это, – я указываю пальцем на нас, – приводит меня в ужас. Но мои чувства к тебе – очень серьезные чувства – перевешивают любые опасения, тревоги или сомнения, которые я испытываю.

Она кивает, и я вижу, что она пытается проглотить свои эмоции.

– Я тоже.

Господи. Неужели мы только что сделали то, о чем я подумал? Неужели мы, черт возьми, только что переехали в Нью-Йорк?

Я встаю и протягиваю ей руку.

– Пойдем со мной. – Я киваю на спальню. – Обещаю, что мы не будем делать ничего, к чему ты еще не готова. Но я должен снова тебя увидеть.

Мой взгляд перемещается на ее грудь, все еще скрытую под блузкой.

Ее глаза тревожно мечутся между мной и спальней.

– Посмотри на меня, милая, – умоляю я. – Не отводи взгляда. Все будет хорошо. Все будет идеально.

– Если под «идеально» ты имеешь в виду крушение поезда с многочисленными жертвами, то ты недалек от истины.

У меня падает сердце, но тут я вижу, что в ее глазах загорается улыбка.

– Ты пошутила? Митчелл, ты что, только что пошутила про секс со мной? Ты же знаешь, что это не очень хорошо для моего эго, да?

– У меня такое чувство, что твое эго это как-нибудь переживет, Дикс.

Я со смехом наклоняюсь, беру ее на руки и несу в спальню – она первая и единственная женщина, которая когда-либо пересекала порог этой комнаты.

После того как я зацеловал ее на постели до беспамятства, я раздеваю ее, и ее щеки розовеют в мягком свете, который я намеренно оставил включенным. Когда я стягиваю с нее джинсы, я замечаю у нее на левом бедре родимое пятно. Оно размером с монету, а по форме напоминает штат Техас. Я никогда не видел ничего сексуальнее. Я провожу по родинке языком, не переставая при этом смотреть ей в глаза. Пайпер издает тихие мяукающие звуки, от которых мой и так уже твердый член начинает пульсировать в такт моему сердцебиению.

Я ввожу в нее палец. Потом еще один. Она откидывает голову на подушку. Мои губы отрываются от ее кожи.

– Смотри на меня, милая, – напоминаю я ей. – Я единственный, кто будет прикасаться к тебе там.

Ее тело дрожит, пока мои пальцы работают у нее внутри, сгибаясь и пытаясь найти сокровенную точку – Святой Грааль, – прикосновение к которой доведет ее до безумия.

Я добавляю к пальцам язык, кладу ладони ей на ягодицы и приподнимаю ее бедра в такт моему медленному кружащему ритму. Каждая клеточка моего тела разрывается от желания, когда я пробую ее мускусный вкус и наблюдаю, как она извивается подо мной. Когда я легонько провожу зубами по ее клитору, ее бедра прижимаются к моему рту, а ногти впиваются в мясистую плоть моих плечей. Она превратилась в чистую энергию подо мной, ее ноги обвили мою спину, и вот наконец она замирает и вжимается в меня в такт своему пульсирующему клитору.

Руки, пальцы, губы, язык – непросто делать все, что я хотел бы с ней сделать, сохраняя при этом зрительный контакт. Но черт побери! Это делает каждое прикосновение, каждую ласку, каждую секунду еще более насыщенными.

Ее плотные стенки сжимаются вокруг моих пальцев, а от ее сладострастного стона я чуть не кончаю сам. Ее глаза покрываются поволокой, зеленые радужки прожигают мои глаза, пока она мечется в последнем всплеске удовольствия.

Я ложусь на ее истомленное тело, моя болезненно-твердая эрекция прикасается к ее коже, к ее колену, к ее бедру. Я удерживаюсь над Пайпер на локтях и останавливаюсь у входа. Я протягиваю руку и достаю из прикроватной тумбочки презерватив. Показываю его ей.

Она прикрывает глаза, потом открывает и тяжело вздыхает. Потом медленно кивает.

– Ты уверена, милая? Я не хочу причинить тебе боли.

Ее губы дрожат, когда ее робкие пальцы прикасаются к моему лицу, проводят по мягким волосам у меня на подбородке.

– Да. Я уверена.

Меня охватывает сильное желание, какого я никогда не испытывал раньше, я неистово хочу ее защитить. Я провожу большим пальцем по ее дрожащим губам.

– Со мной ты всегда будешь в безопасности.

Я сажусь на корточки и открываю маленькую квадратную упаковку. Пайпер внимательно наблюдает, как я натягиваю презерватив и снова нависаю над ней. Она чертовски нервничает. У нее дрожат руки. Дыхание у нее учащается, у себя на лице я ощущаю короткие последовательности ее горячих выдохов. Она сглатывает.

Я не могу. Я боюсь, что сломаю ее. Я собираю всю свою силу воли и осторожно отстраняюсь, но она хватает меня за плечи и прижимает к себе.

– Пожалуйста, Мейсон. Я уверена.

Ее нежные, уступчивые глаза противоречат ее напуганным движениям.

Ничего в жизни я не хотел так сильно.

– Милая… – Я наклоняюсь и целую ее, головка моего пульсирующего члена умоляет, чтобы ей разрешили войти, я нахожусь на грани между «пока достаточно» и «я хочу гораздо большего». Я начинаю медленно входить в нее, разрываюсь между тем, чтобы насладиться невероятным ощущением ее тесных стенок и необходимостью держать ее в поле внимания. Защищать ее. Обеспечивать ее безопасность.

Долго я не продержусь. Я вошел всего на пару сантиметров, но уже чувствую, как напряглись яички. Я прикрываю глаза и пытаюсь подумать о чем-нибудь – о чем угодно! – чтобы сдержать свой оргазм, чтобы успеть доставить наслаждение Пайпер.

Но она внезапно начинает лягаться и размахивать руками во все стороны. Воздух разрывает гортанный крик боли, от которого мое сердце проваливается куда-то в глубины моего сжимающегося живота. Я открываю глаза: Пайпер невидящим взглядом смотрит в потолок, глаза ее пусты, как будто за ними нет ничего, кроме бездонного страха.

– Нет, нет, нет, нет… – Ее тихая мольба разрывает меня в клочья, бьет по моему телу, как удар в живот.

Я едва вошел в нее, поэтому я тут же выхожу, скатываюсь с нее и ложусь рядом.

– Пайпер! Милая, это я.

– Нет, нет, нет, нет! – выкрикивает она с каждым быстрым дыханием, ее затянуло в кошмар, виной которому я.

Чувство вины заливает меня, как горячая лава, мой разум бешено хватается за все, что могло бы это исправить. Я делаю глубокий вдох, чтобы преодолеть собственную панику, и сжимаю зубы, окатываемый волной беспомощности. Я легонько потряхиваю ее.

– Пайпер, посмотри на меня, – приказываю я ей. – Это Мейсон. Это я. Все в порядке, милая.

Я повторяю эти слова как мантру снова и снова, до тех пор, пока она их не услышала.

Она удивленно оглядывает комнату, словно ожидая увидеть здесь что-то или кого-то другого. Потом она выходит из транса, осознание волнами проходит у нее по лицу, которое теперь искажено смесью страдания и смущения. Пайпер вздыхает, закрывает глаза и натягивает на свое голое тело одеяло. Она закрывает лицо ладонями и прячет от меня глаза.

– Я думала, что смогу, – говорит она. – Прости.

Я ложусь поверх одеяла рядом с ней, прижимаю ее к себе и обнимаю, не прикасаясь к ней ни одним участком кожи, не считая рук.

– Господи, ну что ты. Это я должен извиняться. Мне не надо было давить на тебя.

Я нежно провожу рукой по ее руке, мои пальцы нащупывают ее браслет. Я медленно провожу по медальону.

– Ты была не готова. Я должен был догадаться.

– Ты на меня не давил, Мейсон. Я хотела этого. Я хочу этого. Я просто не уверена, что смогу.

Я чувствую, как ее грудь вздымается и опускается, когда она глубоко вздыхает.

– Ш-ш-ш…

Я крепко держу ее в объятиях, и она не возражает. Мы просто лежим и слушаем дыхание друг друга. Я хочу, чтобы она знала, что я рядом. Я хочу, чтобы она это почувствовала. Я готов на все.

Когда она вдыхает и выдыхает неподъемно большое количество воздуха, вдоль моего позвоночника пробегает дрожь. Она собирается мне рассказать. Тайны сейчас сорвутся с ее губ. Ужасные, душераздирающие тайны.

– Знаешь, как это бывает, когда ты просыпаешься ото сна и готов поклясться, что это был не сон? – спрашивает она. – Когда ты не можешь понять, как нечто, что ты видел с такой ясностью и в таких подробностях, могло не произойти на самом деле?

Я киваю ей в шею.

– Да, – выдыхаю я в ее волосы.

Я чертовски хорошо это знаю.

– Я не девственница, – тихо сообщает она, и ее голос дрожит от испытываемых эмоций. – Но я не помню, как потеряла девственность.

Я замираю и беру ее за руку, собираясь с духом, чтобы выслушать все, что она мне расскажет.

– И я не знаю, с кем я ее потеряла, потому что там было так много парней. Так много… – Ее слова растворяются в воздухе, умолкают, а от дикого страха мои внутренности сворачиваются в кольцо.

Моему мозгу требуется пара секунд на то, чтобы связать «Я не помню, как потеряла девственность» с «так много парней». А потом – внезапно – кусочки пазла начинают складываться у меня в голове.

Она проливает напитки нарочно.

Она ничего не помнит.

Так много парней.

Черт! В животе у меня все сжимается. Желчь обжигает мне горло, и ярость, которую я едва могу контролировать, стучит у меня в висках. Я стараюсь сдержать эмоции. Потому что то, что сейчас происходит, – это грандиозно. Пайпер доверяет – а может, даже любит меня – настолько, чтобы открыться мне.

– Пайпер! – Это все, что я могу сказать, потому что в горле у меня застрял исполинского размера комок.

Пока я нежно поглаживаю ее по руке, мне приходится напомнить себе о том, что нужно дышать. Она должна знать, что ее откровение меня не оттолкнуло. И хотя я не могу подобрать слов, я пытаюсь дать ей это понять своими прикосновениями.

– Я даже не знала, что это произошло. Долгое время не знала, – произносит она обеспокоенным шепотом, и мне приходится напрягать слух, чтобы ее услышать. – На следующий день у меня все болело. Сильно болело. Я подумала, что это из-за того, что я накануне начала бегать с Чарли.

Пайпер замолкает и откашливается, она явно испытывает неловкость, когда продолжает:

– Там было немного крови. Но у меня эти дела всегда были немного нерегулярными.

Я теряюсь в населенной призраками печали ее голоса, отвожу волосы от ее шеи и массирую ее пальцами, чтобы снять напряжение. Мой взгляд падает на ее татуировку – интересно, она как-то связана с ее изнасилованием?

– Потом мне начали сниться сны. Воспоминания, – произносит она. – В каждом из них открывался какой-нибудь ключ к разгадке того, что произошло той ночью. Но тогда я еще не знала, что мои кошмары реальны. Они никогда не повторялись. Иногда я сопротивлялась. Иногда убегала. Но в большинстве случаев я участвовала по собственной воле.

Она отрывисто дышит, напряжение исходит от нее ощутимыми волнами.

– Мне, скорее всего, подсыпали снотворное, потому что мне потом не было плохо. Мне сказали, что я, скорее всего, даже не могла сопротивляться. Эти лекарства расслабляют, так что ты находишься практически в некоей параллельной вселенной.

Ноющее биение в моей груди превращается в безжалостную ярость в животе. Злость затуманивает мой разум, а в крови кипит гнев. Я хочу сжать кулаки и ударить по чему-нибудь, причинить чему-нибудь такую же боль, какую причинили Пайпер. У меня уходят все силы на то, чтобы удержать собственные эмоции в узде и сказать ей что-нибудь обнадеживающее.

– Боже, Пайпер. Мне так жаль. Не могу даже представить себе…

Ее шея напрягается, когда она поворачивает голову и смотрит на меня, перебивая первые слова, которые я смог из себя выдавить.

– Но ты можешь себе это представить, – возражает она. – Возможно, ты единственный, кто может это сделать, Мейсон. Я понятия не имею, что случилось со мной в ту ночь. В каждом сне я вижу новую версию произошедшего. Я, возможно, никогда не узнаю, что произошло на самом деле. Как и ты.

Вот блин. Еще несколько кусочков пазла встают на свои места.

– Во время марафона… Ты кого-то увидела? Одного из них?

Пайпер кивает:

– Кажется, да. Но я никогда не узнаю наверняка. Он мог быть кем угодно – или вообще никем. Он мог быть одним из парней, которые меня изнасиловали. Или, – я чувствую, как напрягаются и дрожат мышцы у нее на шее, – он мог быть просто пьяным пареньком, который веселился на вечеринке и понятия не имел о том, что он насилует девушку.

О боже! Ее мутные воды глубже, чем я думал. В моей голове проносятся воспоминания о моих собственных снах – их были десятки. Я слишком хорошо знаю, как на меня повлияло незнание правды. Это чуть меня не убило. Но мне помогли достичь состояния, в котором я был способен с этим справиться. Сможет ли Пайпер достичь того же?

Я твердо намерен быть рядом и сделать все, что в моих силах, чтобы у нее это получилось.

Глава 23. Пайпер

В перерыве между посетителями я смотрю в окно и вспоминаю, как проснулась сегодня утром в объятиях Мейсона. Вчера мне не снились сны. Кошмары так и не пришли, а реальность, когда я проснулась с ним после того, как открылась ему накануне, была лучше, чем любой сон, который мог бы мне присниться. Пожалуй, за исключением сна, в котором я живу нормальной жизнью. Как нормальная девушка. Как девушка, чей мир не разрушился в ее семнадцатый день рождения.

Я думала, что, когда Мейсон узнает обо мне худшее, я буду уничтожена – мы будем уничтожены. И хотя сегодня я словно парю в воздухе, в глубине души у меня все еще остаются сомнения. В конце концов, разве можно по-настоящему знать все секреты другого человека? Что, если он никогда не сможет принять то, через что я прошла? Принять то, что я сделала?

Что, если я не смогу быть той женщиной, которая ему нужна? Предполагается, что секс – это приятно. Секс не должен быть событием, которое вселяет страх и погружает тебя в огненные глубины собственного ада. Даже Чарли секс, кажется, нравится – несмотря на все, что с ней произошло.

И все же Мейсон оказался прав. Разговор об этом мне и правда помог. Я думаю обо всех часах, которые просидела на диване у разных психотерапевтов и отказывалась говорить. Может, если бы я просто открылась им…

Ты должна ему рассказать, Пайпер. Слова Чарли эхом отдаются у меня в голове. Она одобрила бы или отругала меня за то, что я опустила важные подробности?

То, как Мейсон обнимал меня всю ночь, было просто невероятно. Словно он принял все мои недостатки. По крайней мере, те, о которых ему известно. Он лежал поверх одеяла, оставив между нами теплую шерстяную ткань, стратегически сбитую в кучку между его пахом и моей спиной – по всей видимости, чтобы я не запаниковала из-за его эрекции.

При одной мысли о его пенисе у меня перехватывает дыхание. Он думает, что его пенис меня пугает. В каком-то смысле это действительно так. Я боюсь всех пенисов в мире и того, что они могут со мной сделать. Что они уже со мной сделали. Но при виде этого конкретного пениса у меня текут слюнки, а внутри все не переворачивается. Вчера ночью, перед тем как я окончательно и бесповоротно сорвалась, я украдкой посмотрела на него. Когда Мейсон не приказывал мне смотреть ему в глаза или когда его взгляд нечаянно падал на мою грудь – я смотрела на его пенис.

Я так хотела к нему прикоснуться! Я хотела этого так сильно, что подумала, что смогу. Я правда подумала, что смогу…

– Эй, Пайпер!

От голоса Джерода я вздрагиваю и отвожу взгляд от окна.

– Что там такого интересного?

– Привет, Джерод! – Я оборачиваюсь и покрепче завязываю фартук. – Да ничего. Наверное, просто решила дать мозгу отдохнуть.

– Понятно. Слушай, во сколько ты сегодня заканчиваешь? – спрашивает он.

– Я сегодня работаю только во время обеда, так что освобожусь в два.

Джерод улыбается, и я осознаю то, чего раньше не замечала. Он привлекателен. Даже красив. Его темные волосы, шоколадного цвета глаза и оливковая кожа намекают на латиноамериканское происхождение и придают ему слегка экзотический вид. Сережки в ушах добавляют изюминку – так же, как и татуировки на руках, которые сейчас скрыты длинными рукавами классической рубашки. Я никогда раньше не оценивала Джерода с этой точки зрения. Я никогда так не оценивала ни одного мужчину. До Мейсона.

– Я тоже свободен после обеда. – Он нервно переминается с ноги на ногу: – Может, после работы сходим в кино или еще куда-нибудь?

Меня приглашали на свидания и прежде. Много раз, даже несмотря на то что я всегда старалась оставаться безымянной и недоступной. И обычно у меня не возникает проблемы отшить парня и сказать, куда ему надо пойти. Но это же Джерод!

Я оглядываю ресторан и всех присутствующих в нем мужчин. Некоторые сидят с детьми, некоторые – в компании других мужчин. Но большинство – со своими половинками. И вместо того чтобы категорично решить, что все они насильники – вывод, к которому мой непреклонный разум пришел много лет назад, – я пытаюсь не обращать внимания на это предвзятое убеждение, а разгадать вместо этого их историю. Я осознаю, что я изменилась. Мейсон меня изменил. И не все мужчины чудовища.

Джерод – мой друг, поэтому я чувствую себя немного виноватой, когда мне приходится сдерживать улыбку, которая вот-вот появится у меня на лице, когда я произнесу слова, которые уже никогда не надеялась произнести.

– Извини, Джерод. Спасибо, но я не могу. У меня есть парень.

Джерод опускает взгляд в пол. Потом кивает:

– Мейсон Лоуренс, да?

Я киваю. Я наполовину ожидаю от него высокопарной речи о том, что, конечно, любая девушка предпочтет знаменитого спортсмена официанту. Я полностью готова защищаться и объяснить ему, что это не так. Но он не говорит об этом ни слова.

– Ему крупно повезло, – произносит он вместо этого.

– Спасибо, Джерод, – говорю я, и он уходит, закинув полотенце на плечо.

Но это мне повезло.

Я снова смотрю в окно, наблюдаю за оживленной жизнью вокруг и размышляю, смогу ли я когда-нибудь стать ее частью. Может быть, я готова. Может быть, я готова переехать в Нью-Йорк.

А может, я уже переехала.

* * *

Весь остаток смены я словно парю в воздухе, даже мелкие неприятности с посетителями не оказывают на меня никакого воздействия.

Кинув грязный фартук в кучу белья для стирки, я собираю вещи и бодро направляюсь к выходу, но по пути сталкиваюсь с кем-то и роняю телефон.

Вот дерьмо. Я смотрю на свой телефон. Кажется, он разбился.

Но прежде чем я успеваю наклониться и его поднять, на меня обрушиваются язвительные слова, которые портят мне настроение сильнее, чем разбитый телефон.

– Посмотрите-ка, это же Пайпер Митчелл, та самая, которая сегодня утром выходила из дома Мейсона.

Я быстро перевожу взгляд на Кэссиди, и непрошеный укол ужаса пронзает меня, как предупреждающий маячок.

– А что ты там делала в семь утра? – спрашиваю я, прекрасно осознавая молчаливую благодарность, которую я испытываю ко множеству пешеходов, спешащих куда-то мимо нас. – Ты что, за ним следишь?

Зеленые глаза Кэссиди затуманиваются от ненависти.

– Я имею полное право там быть. Он отец моего ребенка. – Ее губы сжимаются в тонкую линию. – Осознает он это или нет, я все равно самая важная женщина в его жизни – и всегда ею буду. Особенно если он не дурак.

У меня отвисает челюсть:

– Это угроза, Кэссиди? – Мое тело автоматически напрягается, готовясь защищаться. – Ты хочешь сказать, что попытаешься забрать Хейли? Потому что так просто Мейсон ее не отдаст.

От ее безумного смеха волоски у меня на шее встают дыбом.

– Ты его даже не знаешь, – говорит она. – Ты, блин, здесь пробыла десять минут. – У нее раздуваются ноздри, а лицо краснеет от злости. – А я в его жизни уже много лет. И готова поспорить, что он ничегошеньки про тебя не знает, так ведь?

Меня захлестывает тревога.

– Что ты имеешь в виду?

– Я же говорила, что когда мы впервые встретились, твое лицо показалось мне знакомым, но я не сразу поняла, что к чему. А сегодня утром, когда я сфотографировала, как ты выходишь из дома Мейсона, все сложилось. Именно тогда я вспомнила про фотографию, которую показывала Бэйлор в прошлом году, – объясняет она. – Я подумала, что на ней Бэйлор, но она меня поправила.

Очевидное безумие Кэссиди начинает меня пугать даже больше, чем то, что она тайком меня фотографирует. Но она привлекает мое внимание, когда роется в сумочке и достает из нее какую-то потрепанную фотографию.

Она держит фотографию в руке так, что я не вижу, что на ней изображено.

– Когда я училась в старших классах школы, – продолжает она, – я ходила на вечеринки. На дикие вечеринки. На одной из них я впервые увидела Мейсона. Он меня тогда не знал, мы сошлись только позже, в университете. – Кэссиди делает паузу и вздыхает, выдавая безрассудную влюбленность школьницы. – Но именно из-за него я пошла учиться в Университет Клемсона.

О боже! Она и правда его преследует. Моя тревога быстро перерастает в чистый неразбавленный страх.

– Я знала, что он в меня влюбится – это был просто вопрос времени. Я была очень… м-м-м… убедительной.

От мысли о ее убедительности мне становится нехорошо.

– Но вернемся к делу. – Она качает головой, словно для того, чтобы вернуться из своих грез. – Я знаю, что происходило на тех вечеринках.

Она пристально смотрит на меня. Этот взгляд говорит о том, что она знает.

У меня внутри все сжимается, а неровные кусочки кошмаров прорезают мой мозг. Мои легкие горят, умоляя пополнить запас воздуха, который из них улетучился. Мое тело, предчувствуя беду, опирается на стену здания.

– Мейсон считает тебя какой-то благонравной принцессой, – закатывает глаза Кэссиди. – Белоснежкой, да? Ну так вот, Принцесса, как ты думаешь, что бы он сказал, если бы узнал, что ты посещала подобные вечеринки? Если бы он узнал, что ты из тех девушек, которых возбуждает, когда их трогают сразу много парней? Если бы я рассказала ему, что тебе нравится сосать чей-то непонятный член, пока другой парень тебя трахает? Думаешь, он стал бы и дальше так к тебе относиться? Или не смог бы даже смотреть на тебя без отвращения?..

Мурашки бегут у меня по спине, когда я пытаюсь удержать кошмары, осколки воспоминаний на расстоянии. Мейсон все знает. Я ему рассказала. Этим она меня не проймет. Но Кэссиди продолжает, наказывая мою решимость, описывая все, что тогда произошло или могло бы произойти, в мельчайших подробностях. Ее словесные описания вызывают у меня волну тошноты. Я чувствую, как кровь отливает у меня от лица. Я боюсь, что сейчас потеряю сознание, поэтому упираюсь руками в колени – и к своему ужасу, извергаю свой обед на тротуар у себя под ногами.

Все еще не в силах выпрямиться, я ощущаю прожигающий взгляд Кэссиди и поднимаю глаза на нее. Должно быть, меня выдает полная безысходность в моих наивных глазах, и я ясно вижу момент, когда Кэссиди все осознает.

Ее лицо искажается от злобы, когда она оценивающе оглядывает меня с ног до головы.

– О боже, – произносит она, изучая меня, ее глаза безжалостны и холодны, как пронизывающий зимний ветер. – Значит, Белоснежка не шлюха. Она жертва.

Если бы содержимое моего желудка еще не лежало позорно передо мной, то сейчас это точно бы произошло. Я неудержимо дрожу всем телом. Но пока я смотрю, как в ее злобных глазах крутятся шестеренки, ужас от того, что она знает мою тайну, меркнет по сравнению с тем, что она произносит дальше.

Она сует мне под нос потрепанную фотографию. Я неуверенно смотрю на нее. На фотографии я. В тот вечер.

– Так что, Принцесса, – говорит она, и злорадство звучит в каждом ее слове: – Мальчики занимались с тобой сексом без твоего согласия? А как ты можешь быть уверена, что он не был одним из них?

Когда я внимательнее приглядываюсь к фотографии, от напряжения мое сердце сжимается, словно в кулак. На заднем плане Мейсон с еще одним пареньком.

Он так молод. У него на лице еще даже не появилась его мягкая светлая бородка, но это совершенно точно он. Но то, от чего в моем пустом желудке поднимается очередная волна тошноты – это то, что парень, которого Мейсон обнимает за плечи, – одно из безымянных лиц из моих кошмаров.

Дрожащими руками я хватаю фотографию и сминаю ее в кулаке, собираясь с силами, чтобы побежать. В конце концов, бежать у меня получается лучше всего. Я делаю глубокий вдох. Потом еще один. И как только мои легкие наполняются достаточным количеством кислорода, чтобы мое тело могло двигаться, я ухожу. Я ухожу, оставив свой сломанный, разбитый телефон на тротуаре в луже собственной рвоты.

– Ну ладно, – кричит Кэссиди мне вслед, – можешь оставить фотографию себе!

Я пытаюсь не слушать ее смех, отражающийся от стен здания за моей спиной. Я спешу как можно быстрее добраться туда, где мне нужно быть.

* * *

У меня в ушах визжат двигатели самолета – мы едем по взлетной полосе. В динамиках звучат объявления, за которыми следует видео с инструкциями по безопасности. Стюардессы идут по проходу, проверяя, что все пристегнули ремни, и закрывают крышки багажных полок. Я видела это сотню раз. Все это превращается в бессмысленный фоновый шум, а я погружаюсь в свои мысли.

Лицо Мейсона не появлялось в моих кошмарах. Но в них было так много лиц. И он был на той вечеринке. Доказательство этого лежит на столе в кухне у моих родителей, вместе с письмом для Скайлар, в котором я объясняю, что не могу остаться на ее свадьбу. Неубедительные отговорки о чрезвычайной ситуации у Чарли. Надеюсь, Скайлар не возненавидит меня за то, что я пропущу столь важный день в ее жизни.

Я не могу остаться. Я не могу пойти с ним к алтарю. Я не могу стоять рядом с ним у алтаря, зная, что он может быть одним из них. Это объясняет, почему Мейсон так легко принял то, что со мной произошло. Почему он говорил, что ничего из моего прошлого не изменит того, что он ко мне чувствует. Почему он всегда меня защищал. Почему он так крепко обнимал меня вчера ночью и тихонько всхлипывал у меня за спиной. Может, его поглотило чувство вины.

Неужели я и правда влюбилась в парня, который меня изнасиловал?

Я отказываюсь в это верить. Я пытаюсь убедить себя, что это был не он. Но бесполезно отрицать правду на фотографии. Я включаю музыку и бездумно смотрю на уменьшающийся внизу город. И когда суша в иллюминаторе сменяется океаном, я прощаюсь с Нью-Йорком.

Глава 24. Мейсон

Подготовительные тренировки закончились. До тренировочного лагеря еще полтора месяца. Все складывается как нельзя лучше. Я планирую проводить каждую свободную минуту с Пайпер и Хейли. Для последнего придется немного поподлизываться к Кэссиди.

Мой адвокат сказал, что добиться совместной опеки, скорее всего, будет не очень сложно. Сейчас это довольно распространенная практика, даже при такой требовательной работе, как у меня. Но на это потребуется время.

Я стараюсь не думать о том, как поведение Кэссиди может повлиять на мою дочь. Я был бы готов побороться и за полную опеку, но без доказательств, без веских улик, что Кэссиди ставит под угрозу жизнь Хейли, я не смогу ничего доказать. Я могу лишь надеяться, что это было разовым происшествием. Я много раз видел Кэссиди пьяной, но это всегда было в Нью-Йорке, и она была не за рулем, так что это показалось мне не очень важным. Но в субботу вечером все было не так. Она была совсем невменяема. И тот говнюк, с которым она была! Я вздрагиваю при мысли о том, что Хейли может общаться с кем-то вроде него. Я всегда знал, что Кэссиди шлюха, но если она еще и принимает наркотики… Черт! Не хочу даже думать об этом.

Подумаю лучше о Пайпер. В прошлые выходные мы преодолели важную веху. В то, что с ней случилось, просто невозможно поверить. Это хуже, чем я предполагал – я думал, что какой-то бывший парень применил к ней силу, или – в худшем случае – на нее напал незнакомец. Но боже! Ее насиловали несколько парней, пока она была накачана снотворным до бессознательного состояния? Я испытываю тошноту при одной мысли об этом. Я слишком хорошо знаю, каково это – не знать, где заканчивается кошмар и где начинается реальность.

Пайпер доверилась мне. Она открылась мне, а потом позволила всю ночь держать себя в объятиях. Я знаю, что она считает, что никогда не сможет полностью довериться мне, но думаю, что она ошибается. За несколько коротких месяцев она поборола уже так много страхов. Она позволила мне целовать себя. Прикасаться к ней. Ласкать ее языком. А ее оргазмы… Если бы я попытался представить себе идеальный оргазм, то он все равно в подметки бы не годился настоящему, когда она потеряла контроль и наслаждалась ощущениями, которые я ей доставил.

Я бегу по беговой дорожке, а мое воображение буйствует при одной только мысли о сексуальной родинке у нее на бедре. О соблазнительной татуировке у нее под ухом. О ее идеальной молочно-белой груди, которая – клянусь! – была сделана специально, чтобы помещаться в моих ладонях. О сладком терпком запахе у нее между ног.

Перестань!

Я увеличиваю скорость на беговой дорожке и громкость музыки в наушниках, чтобы не думать ни о чем, кроме этой драконовской скорости.

Завершив пробежку, я оглядываю зал. Я пришел пораньше в надежде встретиться с Пайпер. Поскольку в следующем месяце я свободен, я подумал, что мы могли бы тренироваться вместе.

Я не разговаривал с Пайпер с тех пор, как она ушла от меня вчера утром. Мы оба пропустили воскресный обед в ресторане на Лонг-Айленде. Думаю, ей нужно было время, чтобы все осознать. Если то, что она сказала, – правда, то кроме Чарли, ее родителей и теперь меня, об этом больше никто не знает. Черт, да что там, я и сам еще не до конца это осознал. Я все еще перевариваю то, как ее признание связало нас на каком-то невероятном уровне – я думал, что никогда не испытаю ничего подобного ни с одной женщиной.

Я люблю ее. Я в этом уверен. И я намерен сказать ей об этом, как только смогу. Разъясню ей все на розах мистера Ти, если понадобится. Я готов на все, чтобы она поверила, что я целиком принадлежу ей. Что я с ней надолго. Не важно, сколько времени мне потребуется. Я говорю о свадьбе, детях, соседних участках на кладбище. Все по полной программе.

Я делаю глоток воды и смотрю на бутылку – маленький кусочек пластика, который теперь так много для меня значит. Я обещаю заказать себе домой десять ящиков воды, как только выйду из зала.

Я смотрю на беговые дорожки, потом на силовые тренажеры. Прохожу мимо боксерских рингов, надеясь заметить Пайпер.

– Как поживает мой любимый недооцененный и недозагруженный футболист?

Я оборачиваюсь и улыбаюсь своей любимой гендерно-нейтральной подруге. Ну ладно, своей единственной гендерно-нейтральной подруге.

– Привет, Трик! Как жизнь?

– Отлично! Кипит, – отвечает она. – Так сильно кипит, что, думаю, начальству стоило бы повысить мне зарплату, – подмигивает она мне.

Я смеюсь.

– Рад это слышать.

Потом еще раз оглядываю помещение через плечо.

– Я разминулся с Пайпер?

Трик смотрит на большие часы, висящие на стене.

– Хм… – Она наклоняет голову и размышляет. – Нет, вы не разминулись. Пайпер еще не приходила, – отвечает она, снова поворачиваясь ко мне. – Это странно, потому что сегодня понедельник и рестораны закрыты. Более того, по-моему, с тех пор как мы познакомились, Пайпер ни разу не пропустила тренировку в понедельник, не считая дня после марафона.

Мое хорошее настроение тут же улетучивается, а сердце внезапно проваливается в живот.

Что-то не так. И готов поспорить, что это как-то связано с субботним вечером. Может, она передумала насчет меня после того, как я узнал ее тайну? Может, она думает, что я буду относиться к ней иначе, что не захочу к ней прикасаться, узнав, что с ней случилось? Это очень далеко от правды. Мне просто нужно убедиться, что она это понимает.

Я достаю телефон и пишу ей эсэмэс.

Я: Привет, милая! Жаль, что не застал тебя в зале. Сможем сегодня встретиться?

Я еще немного болтаю с Трик и другими посетителями спортзала, но мое внимание в основном сосредоточено на телефоне. Я жду, когда он завибрирует с ответом от Пайпер.

* * *

Приняв душ, я закидываю на плечо спортивную сумку и направляюсь к дому Гриффина. Пайпер мне так и не ответила, и если у нее появились сомнения, то она должна лично убедиться, что у меня их нет.

Скайлар улыбается, увидев меня, на руках у нее сонный Эрон. Она открывает дверь, потом вытягивает шею и заглядывает мне за спину.

– Ты один? – спрашивает она. – А где Пайпер?

Я пытаюсь не обращать внимания на то, что все внутренности у меня завязались в узел.

– Я надеялся, что это ты мне скажешь. Я ее не видел со вчерашнего утра.

От беспокойства возле глаз у Скайлар появляются морщинки.

– Она не осталась вчера у тебя?

– Нет. – Я смотрю на лестницу за спиной у Скайлар, в надежде, что Пайпер в любую минуту вприпрыжку спустится вниз. – Не осталась. Последнее, что я знаю, – это то, что она собиралась пойти на работу.

Скайлар жестом приглашает меня войти и кладет Эрона в колыбельку.

– Да. Она вчера работала в дневную смену. – В ее глазах я читаю вопрос. – Ничего не понимаю. Потому что вы явно провели вместе ночь в субботу, а потом оба отпросились от обеда в воскресенье. Мы все решили, что вы наконец-то стали парой и вам нужно было… м-м-м… побыть наедине, – подмигивает она мне. – Но потом я узнала, что она взяла смену в нью-йоркском ресторане. Вы что, поссорились?

Я резко качаю головой:

– Нет, даже наоборот. Та ночь была одной из лучших в моей жизни. Если не самой лучшей. Она наконец-то… – Я замолкаю на полуслове. Скайлар об этом не знает.

– Она наконец-то что? – спрашивает она.

– Э-э-э… Думаю, она наконец-то осознала, что мы могли бы стать парой.

На лице Скайлар появляется торжествующая улыбка.

– Я так и знала!

Она хлопает в ладоши, но тут же вздрагивает, вспомнив, что всего в метре от нас спит ребенок.

– Погоди-ка. Тогда почему моя сестра пропала без вести?

Я пожимаю плечами и раздосадованно провожу пальцами по волосам.

– Боишься, что она могла передумать? – спрашивает она.

Мы обмениваемся сокрушенными взглядами, потом одновременно достаем телефоны и начинаем писать и звонить всем, кому что-нибудь может быть известно.

Мой разговор с Бэйлор по телефону заканчивается ничем, и тут я вижу ответ в глазах Скайлар. Не знаю, с кем она разговаривает, но она сейчас смотрит на меня так, как врач смотрел на меня в тот проклятый день в больнице семь лет назад перед тем, как сказать мне, что мои родители погибли. В ее глазах много невысказанных слов. Они тяжелы от грусти. Она не отрывает сочувствующего взгляда от моих глаз, пока она слушает и кивает тому, что ей говорят.

Наконец она отрывает телефон от уха, закрывает глаза и кладет его на стол перед собой.

– Что ты с ней сделал? – спрашивает она.

Ее голос звучит глухо, словно она не знает, обвинять ей меня или поддерживать.

Я склоняю голову набок и размышляю над ее вопросом.

– Что я с ней сделал?

Что-то давит мне на грудь. О боже. Я слишком сильно на нее надавил в субботу вечером! У нее какая-то отложенная паническая атака.

– Ничего, – машинально отвечаю я, прежде чем воспоминания о ее отчаянных просьбах не поднимают внутри меня бушующую, обжигающую волну горя. – Я думал, что все в порядке. Я думал, она в порядке. Я откидываю голову назад и делаю мучительный выдох. – Черт, Скайлар. Что я наделал?!

– Не знаю, Мейсон. – Скайлар подходит ко мне и берет меня за плечи, потом ее миниатюрная фигура с силой разворачивает мое большое тело. Она направляет меня к выходу. – Но лучше бы тебе это выяснить, черт побери. Мама только что сообщила мне, что Пайпер уехала. Она уехала из Нью-Йорка и больше не вернется. Даже на мою свадьбу!

Скайлар открывает дверь и выталкивает меня на улицу.

– Я тебя люблю, Мейсон. Но свою сестру я люблю больше. Надеюсь, что то, что у вас произошло, – это всего лишь недопонимание. Ты должен все исправить, Мейсон.

Дверь захлопывается за моей спиной, и я просто стою на крыльце совершенно опустошенный. Я опустошен так же, как в тот день, когда погибли мои родители.

Я смотрю на свое запястье – вечное напоминание о том, что я потерял. Это наводит меня на мысли о браслете Пайпер. Она прикасается к нему, когда нервничает, точно так же, как я прикасаюсь к своему шраму. Интересно, это придает ей сил или наоборот, медленно высасывает из нее жизнь?

Я пытаюсь ей позвонить, но звонок переводится на голосовую почту до гудка. Я умоляю ее перезвонить мне. Сообщить, где она. Вернуться. Я пишу ей несколько сообщений, пока несусь к дому, а там направляюсь прямиком к гаражу, чтобы поехать в единственное место, где я могу получить ответы.

На Лонг-Айленд.

* * *

Две пары злобных глаз смотрят на меня на пороге дома ее родителей, после того как ее отец распахнул дверь.

– И у тебя хватило наглости сюда заявиться? – произносит он. – Я звоню в полицию.

Мама Пайпер останавливает и удерживает его, потому что он, кажется, сейчас на меня прыгнет.

– Подожди, Брюс, – просит она. В ее глазах видно, что она сейчас испытывает очень противоречивые чувства. – Посмотри на него. Он ужасно расстроен. Это же Мейсон. Он практически член семьи. Может, Пайпер ошиблась.

– Ошиблась? – выплевывает он, словно она посторонний ему человек. – Думаешь, наша дочь ошиблась, что этот психопат ее изнасиловал?

Джен морщится. Брюс бьет по двери кулаком.

У меня внутри все умирает.

Пайпер считает, что я ее изнасиловал? О боже! Я и правда слишком сильно на нее надавил.

Я складываюсь пополам, упираюсь ладонями в бедра и пытаюсь дышать. Я никогда себе этого не прощу. Мое тело обмякает, я прижимаюсь спиной к стене веранды и обнимаю коленями голову.

– Нет, нет, нет, – бормочу я срывающимся голосом. – Мне так жаль. Это я во всем виноват. Она сказала, что готова. Я думал, что она готова.

Я слышу, как Брюс чертыхается из-за того, что поранил руку. Джен плачет – это слезы разочарования. Она прикрывает лицо рукой, чтобы скрыть душераздирающие рыдания.

– Каким чудовищем надо быть, чтобы подумать, что накачанная наркотиками шестнадцатилетняя девушка способна дать согласие на секс?

– Шестнадцатилетняя?

С минуту я перевариваю услышанное.

– Что? Шестнадцатилетняя? Нет! – Я смотрю на их сломленные, разозленные лица. – Брюс, Джен, я ничего не понимаю, и вы пугаете меня до чертиков. Пайпер рассказала мне о том, что с ней случилось. Она наконец-то открылась мне в субботу вечером, после того как мы… – Я пытаюсь скрыть отчаяние в голосе. – Мы попытались быть вместе, но она запаниковала. Вот тогда она мне все и рассказала. Она рассказала мне про ту ночь, когда ее изнасиловали, и про парней, которые это сделали. После этого она спала в моих объятиях. Я решил, что все в порядке.

Я смотрю на них, на моем лице написаны боль и непонимание.

– Когда она уходила от меня вчера, все было хорошо.

Брюс осторожно потирает правую руку, его взгляд затуманен ненавистью.

– Рассказала тебе об этом? А что тебе рассказывать? Ты же сам там был. Ты был одним из них.

– Одним из них? – Я смотрю на него, и мое сердце колотится так, что мне больно. – Одним из тех подонков, которые ее изнасиловали? О чем вы говорите? Мы с ней познакомились всего пару месяцев назад.

– Ты хочешь сказать, что наша дочь лжет? – Он выглядит так, словно хочет теперь ударить меня вместо двери.

– Нет, сэр. – Я выпрямляюсь и опираюсь о стену. – Но я думаю, что она перепутала, потому что у нас был… вернее, мы попытались… – Я пытаюсь избавиться от смущения в голосе. Нужно, чтобы они мне поверили. – Я знаю про ее кошмары, про лица, которые ей снятся. Может, после нашей ночи она решила, что я был одним из них.

– А может, это ты перепутал? – огрызается он. – Моя дочь не лжет, как не лжет и фотография.

– Фотография? – Я перевожу взгляд с одного из них на другого, мои глаза полны отчаяния и тревоги. – Какая фотография?

– Подожди здесь, – говорит Джен. Потом поворачивается к отцу Пайпер: – Не бей мальчика, Брюс. А то сломаешь себе и вторую руку.

Брюс кивает и внимает ее просьбе. Он смотрит на меня сверху вниз, пригвождая меня к стене разъяренным взглядом.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем Джен наконец возвращается и протягивает мне фотографию. На фотографии Пайпер – юная и уверенная в себе. Ее длинные волосы цвета меда спадают гораздо ниже, чем сейчас. Она прекрасна.

Но тут я уверен, что зрение меня подводит, потому что на заднем плане я вижу себя.

– Ничего не понимаю, – говорю я, надеясь, что они видят отчаяние в моих глазах. – Я не был знаком с Пайпер до марта этого года. Я ее раньше даже не видел. Где была сделана эта фотография?

Глаза Джен выдают ее, в них видно сочувствие, хотя она вряд ли хочет, чтобы я его заметил. Она берет меня под локоть и заводит в дом. Она бросает на мужа предупреждающий взгляд и ведет меня на кухню. Я кладу фотографию на стол и беру стакан с водой, который она мне предлагает, я с радостью утоляю дикую жажду, вызванную гнетущим беспокойством.

– Что тебе известно о том вечере? – спрашивает она.

– Только то, что она мне рассказала, Джен. Пожалуйста, объясните мне, что здесь происходит.

Мучительная агония поднимается у меня изнутри.

– Где она?

Брюс берет стул, разворачивает его и садится на него верхом, положив руки на верхнюю перекладину.

– Позволь, я расскажу тебе одну историю, – говорит он, его голос звучит глубоко и хрипло, с ноткой смертельного спокойствия. – Жила-была одна шестнадцатилетняя девушка. Прекрасная, талантливая, общительная шестнадцатилетняя девушка, у которой была куча друзей. Она души не чаяла в племяннике и помогала сестре его растить, когда та была молодой и одинокой. Она была прекрасной дочерью, верной подругой и талантливой актрисой.

Его взгляд становится темным и отстраненным.

– И вот однажды вечером, за несколько недель до начала последнего класса школы, она пошла на вечеринку с несколькими друзьями из театра. Это была не ее обычная компания, но она была полна решимости поладить с кем угодно – с программистами, занудами, книжными червями, она не хотела навешивать ярлыки и вращаться только в одной компании. На вечеринке были футболисты, и некоторые ее подруги пытались произвести на них впечатление. На спор она выпила с футболистами несколько порций алкоголя.

Брюс делает паузу и придвигает фотографию поближе ко мне.

– Алкоголя, который ей дал ты и твои дружки. Алкоголя, в который были добавлены наркотики, чтобы вы могли сделать с ней все, что захотите.

Он бьет здоровым кулаком по столу рядом с фотографией.

Я пристально смотрю на нее. И словно видео в замедленном воспроизведении, в моей голове всплывают воспоминания об одной вечеринке в старших классах – и мой мир выдергивают из-под меня, как тряпку.

Тот смех. Ее маниакальный, смутно знакомый смех, от которого у меня мурашки побежали по коже пару недель назад. Я слышал этот смех той ночью. Теперь я вспомнил его с такой же ясностью, с какой сейчас вижу ужас на побледневшем лице Джен. Мне было семнадцать лет, и я был пьян. Не в стельку пьян, но все же я порядком набрался. Тренер Брейден надрал бы мне задницу, если бы узнал, что я пью незадолго до начала футбольного сезона. К тому времени – почти полтора года спустя после смерти родителей – он уже был для меня гораздо больше, чем тренер. Он был моей отцовской фигурой. Моим опекуном. Моим спасителем.

Друзья уговорили меня пойти на эту хваленую вечеринку – говорили, что она будет незабываемой. Лучшей вечеринкой этого лета. Она была в Нью-Йорке, в доме какого-то богатого паренька. Дом был просто огромным, и я помню, как бродил по длинным коридорам в поисках свободной ванной комнаты. Я проходил мимо приоткрытой двери – судя по звукам, раздававшимся изнутри, там была спальня. Сквозь щелочку в двери доносились хлопки, подбадривания и стоны удовольствия. Полутемная комната просто сочилась сексом. Мне было семнадцать лет. Ну разумеется, я туда заглянул. Вокруг кровати было несколько парней, я знал их ровно настолько, чтобы поблагодарить за то, что они налили мне пива из бочонка. На постели металась девушка, она поднимала бедра и издавала всевозможные сексуальные звуки – моему юному мозгу их хватило, чтобы фантазировать еще много дней.

– Здесь все в порядке? – спросил я.

Все повернулись ко мне. Несколько парней были раздражены, словно я собирался к ним присоединиться и отнять у них часть удовольствия. Девушка на постели, чье лицо было закрыто чьей-то голой задницей, поманила меня пальцем, приглашая присоединиться к ним.

– Спасибо, но нет, – сказал я, захлопнул дверь и пошел дальше искать ванную комнату.

Тогда-то я и услышал этот смех. Ее безумный сладострастный смех.

Это была Пайпер. Это она была той девушкой на постели.

Во второй раз за сегодняшний день я зажимаю голову коленями, чтобы желчь не поднималась по моему горлу выше.

– Это я во всем виноват, – с трудом выдавливаю я.

Я рассказываю Брюсу и Джен, что произошло тем вечером. Я с трудом могу об этом говорить, чтобы меня не стошнило прямо у них на кухне.

– Я мог бы ее спасти. Но я не знал. Господи, я ничего не знал. Я был там. Я был там…

Когда я замолкаю, потому что у меня больше нет слов, которые могли бы оправдать мои поступки, Джен встает и заключает меня в утешающие объятия.

– Мейсон, слава богу, – плачет она, и наши слезы перемешиваются. – Я знала, что ты не мог быть одним из них. Пайпер перепутала. Она сказала, что твое лицо никогда не являлось ей в кошмарах. Но эта фотография. Парень рядом с тобой – он был одним из них. Поэтому она просто сделала неверные выводы. Мы все сделали.

Как мама, она ладонью гладит меня по спине медленными круговыми движениями.

– Прости, что я подумала… – Она прочищает комок в горле. – …я хочу сказать, что ты для нас как родной, Мейсон.

– Я должен был догадаться, – ругаю я себя, все еще пытаясь осознать, как близко я был к Пайпер в тот вечер. Я легко мог бы ворваться туда и остановить то, что там происходило.

– Ты и сам был еще мальчишкой, – говорит Брюс. – Ты не виноват. Ты не знал, что ее насилуют. – На его лице написана боль. – Судя по ее объяснениям, она и сама этого не понимала.

Сердце опять сжимается у меня в груди. В горле у меня жжет, а глаза начинает щипать. Я поднимаю взгляд на Брюса и Джен и вижу, что их злость превратилась в сочувствие. Уверен, что сам я выгляжу отвратительно: лицо покраснело и распухло от того, что я его тер, и все мокрое от пролитых слез.

– Я люблю Пайпер, – говорю я им. – Пожалуйста, скажите мне, где она.

– Мы точно не знаем, сынок, – отвечает Брюс. – Я даже не уверен, что она сама знала, куда направляется, когда вчера уезжала. А ее телефон… остался здесь.

Я качаю головой, отказываясь это принять.

– Я должен ее найти, – умоляю я. – Пожалуйста, должны же у вас быть хоть какие-нибудь предположения!

Они переглядываются между собой. И черт меня побери, если от этого взгляда у меня внутри все опять не переворачивается!

– Мейсон, это все может быть одним большим недоразумением, но ты должен знать, что Пайпер все равно, возможно, никогда не сможет завести серьезные отношения с мужчиной, у которого есть ребенок.

Мой вопросительный взгляд мечется между ними.

– А как все это связано с детьми? Хейли не доставляет беспокойства. Она чудесная девочка.

Джен кивает:

– Да, она совершенно прекрасная. И мы все ее обожаем. Но тебе известно не все в этой истории. – Она гладит меня по щеке. – И мы не вправе тебе об этом рассказывать.

Она достает телефон и постукивает по экрану.

– Мы, конечно, не знаем, где она, зато мы знаем человека, которому это наверняка известно.

Я беру телефон у нее из рук и смотрю на имя, высветившееся на экране.

Чарли Тейт.

Глава 25. Пайпер

– Нет, мне не нужен носильщик, – говорю я. – У меня нет чемоданов. No hay bolsas[21].

Администратор берет у меня карточку и смотрит на меня с сочувствием. По нему видно, что он пытается угадать, что со мной случилось. Убегаю от агрессивного мужа? Или неверный парень выгнал меня из дома? Уверена, что он и не такое повидал.

Я подписываю квитанцию и спрашиваю, могу ли я воспользоваться телефоном – я еще не завела себе новый мобильник.

– ¿Puedo usar el teléfono por favor?[22]

– Sí[23]. – Он придвигает ко мне телефон.

– Международный звонок.

Я широко раскрываю руки, надеясь, что он поймет этот жест, потому что я не помню, как это будет по-испански. Я дарю ему свою лучшую улыбку «беспомощной барышни» и даже добавляю дрожание губ для пущей убедительности.

Он оглядывается на стеклянную дверь у себя за спиной – вероятно, там находится его начальница. Кажется, сейчас она занята. Он набирает код в телефоне и протягивает мне трубку.

– Хорошо, – отвечает он. – Ты казаться хорошая девушка. Поспеши, звонить быстро.

Я горячо его благодарю и набираю номер Чарли. Я знаю, что она не возьмет трубку, она знатная уклонительница от звонков. К тому же в Сиднее сейчас три часа утра. Ну что ж, оно и к лучшему. Я не хочу ей все сейчас объяснять. У меня совершенно нет сил. Я просто хочу сообщить ей, что вернулась в Барселону. Это часть нашего сестринского кодекса – всегда сообщать друг другу, где мы находимся. Иногда, кроме нас двоих, этого больше никто не знает.

Сестринский кодекс.

Мы придумали его, когда нам было двенадцать, после того как отец Чарли от них ушел и ее жизнь превратилась в ад. Чарли больше не хотела быть дочерью своей матери и спросила, не может ли она притвориться, что она дочь моей мамы. Мама и так относилась к ней как к родной дочери. А Бэйлор и Скайлар уже уяснили, что если где-то одна из нас, значит, неподалеку и вторая. Фактически она и так была одной из сестер Митчелл.

– Привет, hermana[24], это я. Следую нашему кодексу. Я вернулась в Барселону и жду не дождусь, когда ты вернешься с другой стороны экватора. У меня сломался телефон, так что, если я тебе понадоблюсь, звони по этому номеру. Люблю тебя. Надеюсь, ты там отрываешься по полной с… подожди, как там его зовут? Не важно, просто решила, что надо тебе сообщить. Пока!

Я возвращаю телефон на место, снова благодарю администратора, потом тащусь по лестнице в номер и погружаюсь в долгожданный сон.

* * *

Я просыпаюсь от громкого стука в дверь и чертыхаюсь, увидев на часах, что я проспала всего двадцать минут.

Я накрываю голову подушкой, надеясь, что незваный гость просто уйдет.

– Por favor limpie después[25], – прошу я предполагаемую горничную.

Но стук не прекращается. Я злобно отдираю свое уставшее тело от постели и плетусь к двери, распахиваю ее и кричу:

– Я сплю… О боже… Чарли!

Она сминает меня в объятиях и заталкивает обратно в номер.

– Как я соскучилась! – Мои слова тонут в ее густых рыжих волосах. Потом я отодвигаю ее от себя. – Подожди-ка. А почему ты здесь? Что случилось с Сиднеем и как-его-там?

Чарли делает шаг за дверь и затаскивает свой тяжелый чемодан через порог. Я не могу сдержать улыбки. Все как всегда. Безопасно. Удобно. Знакомо.

– А, ты об этом.

Избегая моего пристального взгляда, она ставит чемодан на кушетку и расстегивает молнию.

– Пфф, ну, у нас все равно ничего бы не вышло.

Я открываю рот от изумления. Прищуриваюсь. Потом перехожу к обвинениям:

– Ты мне соврала!

Чарли начинает распаковывать чемодан, как попало раскидывая его содержимое по разным ящикам.

Я останавливаю ее руку, прежде чем она схватит очередную порцию одежды.

– Ты нарушила кодекс, Чарли. Зачем ты мне соврала? Ты знаешь, что я хорошо тебя знаю, так что не надо вешать мне лапшу на уши.

Чарли закатывает глаза:

– Строго говоря, я тебе не врала, Пайпс. Я была намерена с ним поехать. Я просто передумала в аэропорту. – Я с обвинением смотрю на нее, и она продолжает: – Когда туда заявилась его жена и кинула в меня телефоном.

Чарли потирает плечо и морщится.

Я заключаю ее в объятия.

– Ох, опять? Сочувствую. Какие же мужики все-таки козлы!

Чарли не очень весело смеется.

– Ну, этот, по крайней мере, не любил сосать члены, как предыдущий.

Я прикрываю глаза и качаю головой – меня шокируют ситуации, в которых она порой оказывается.

Чарли оглядывает номер, смотрит на свой наполовину разобранный чемодан, потом, прищуриваясь, глядит на меня.

– Кстати, о козлах, а ты почему здесь? И где все твои вещи?

Я ощущаю жжение в горле и боль в сердце. Настоящую боль – как будто кусочек его остался в Нью-Йорке.

Чарли замечает мой сокрушенный вид.

– Ох, Пайпер. Что случилось?

Она ведет меня к кровати, садится и хлопает по покрывалу рядом с собой.

Когда я рассказываю ей свою невероятную историю, она открывает рот от изумления. А потом баюкает меня, пока я не засыпаю.

Когда я просыпаюсь, меня раздражает свет, который проникает через шторы и падает мне прямо на лицо. Но, присмотревшись внимательнее, я осознаю, что уже не утро, а вечер. Я смотрю на часы. Я проспала почти восемнадцать часов.

На тумбочке записка от Чарли: она сообщает, что ушла на работу – заполнять полки в небольшом туристическом магазинчике неподалеку от круизного порта. Я улыбаюсь от радости, что она нашла себе настоящую работу, а не надеется получить крышу над головой благодаря очередному парню. По крайней мере, пока. Пока она опять не сделает какую-нибудь глупость, например, не переспит с начальником – а его жена ее не уволит.

После долгого успокаивающего душа, который смывает с моего тела дорожную грязь, я просматриваю несколько ящиков в поисках футболки и джинсов, которые я могла бы одолжить у Чарли. Джинсы мне приходится закатать из-за разницы в росте. Но я провожу границу и не надеваю белье Чарли. А поскольку я хожу в своих трусиках уже второй день, я решаю вообще не надевать белья.

Я накидываю сумку на плечо и отправляюсь за покупками. Я так и не заехала к Скайлар за вещами, и мне придется что-нибудь купить, пока папа не перешлет сюда мою одежду. Я по привычке всегда ношу паспорт в сумочке, а кроме паспорта и кредитки, мне больше ничего не потребовалось, чтобы купить билет на самолет. Без всего остального можно обойтись.

Включая Мейсона Лоуренса.

У меня сжимается сердце. Я не думала о нем целых тридцать минут. Я пытаюсь убедить себя, что на фотографии был не он, что, может, его стерва-бывшая вклеила его туда в фотошопе или как-то еще. Но откуда она могла узнать, что я там была и что фотография была сделана в тот самый вечер? Я никогда не забуду, в чем я тогда была. Несколько месяцев спустя, когда я наконец осознала, что произошло, я сожгла розовый свитер с глубоким вырезом и облегающие капри.

Даже если Мейсон был одним из них, может, все было так, как я рассказала, и он был просто пьяным, возбужденным парнишкой, который присоединился к оргии. Если все было именно так, то можно ли его в этом обвинять? Но даже если так… я никогда не прощу его за то, что он знал об этом и не сказал мне правду после того, как я рассказала ему о случившемся. Он думал, что может быть со мной, зная, что он сделал? Как мы можем построить на этом отношения? На воспоминании о второй худшей ночи в моей жизни.

Въедливый голос в моей голове твердит, что все не так. Что я сделала поспешные выводы. Что, может, это на фотографии вовсе не он. Может, это его… как они называются?.. двойник.

Мейсон – хороший человек.

Я помню, как повторяла это про себя как мантру, когда он меня целовал. Когда прикасался ко мне. Когда ласкал меня языком. Нет! Перестань, Пайпер!

Тогда он был другим. Он сам это признал. Он не пропускал ни одной юбки, пока не облажался и одна из девушек не залетела. Я уверена, что на фотографии он. Я это знаю. Я это чувствую.

Я это ненавижу своим проклятым разбитым сердцем.

Я по привычке лезу за телефоном, чтобы посмотреть время, и тут осознаю, что у меня его больше нет. Я смотрю на часы на правой руке – пора выпить кофе. Кофе – это единственная роскошь, которую я себе позволяю, даже когда деньги уже совсем на исходе.

Да и зачем мне вообще телефон? Особенно если он – я уверена – забит эсэмэс и голосовыми сообщениями от него.

Приближаясь к своему любимому кафе, я размышляю, не возьмут ли меня туда опять на работу. За кофе, еду и, если повезет, несколько недель проживания в квартирке над кафе – как в прошлом году. Я в этом не уверена, особенно учитывая, что я исчезла без предупреждения, когда Чарли нашла какого-то чувака, который купил нам билеты в Лондон.

Но гостиница, которую я в спешке выбрала, слишком дорогая, чтобы оставаться там дольше чем пару дней. Нам нужно начинать подыскивать себе другое жилье. Может, вернемся туда, где Чарли жила до вчерашнего дня – скорее всего, в каком-нибудь хостеле с отвратительными общими ванными и практически полным отсутствием личного пространства.

Я стою в длинной очереди и не узнаю никого из персонала. Платят здесь мало, поэтому текучка большая. Но мне немного надо, поэтому, когда я подхожу к стойке и делаю заказ, я беру из коробки на стене заявление о приеме на работу и засовываю его в сумочку. Потом я, как обычно, на цыпочках следую за своим заказом – мой напряженный взгляд не отрывается от баристы, который готовит мой латте. Следить за ним несложно, потому что все стаканчики подписаны.

– Ну что ж, ты, похоже, выиграла, – с болью произносит знакомый глубокий голос за моей спиной.

Мое сердце громыхает. Этот грохот отдается по всему моему телу. Не может быть!

Я разворачиваюсь и несколько мгновений смотрю на него. Минуту. Вечность.

Это он. Единственный мужчина, которого я любила. Даже против моей воли, мое тело откликается на его голос. На его лицо. На само его присутствие.

Но следующая мысль, которая приходит мне в голову, – это то, что я выпотрошу свою так называемую лучшую подругу и подвешу ее за чертовы розовые ногти, чтобы они оторвались и ее тело упало вниз и утонуло в луже ее собственной крови.

– Пайпер! – выкрикивает парень за стойкой.

Я поворачиваюсь и смотрю на стаканчик с кофе, на котором написано мое имя. Черт!

Мейсон подходит ко мне, берет мой латте с покрытой плиткой стойки и помещает его в мусорную корзину. Потом достает из кармана и бросает на стойку несколько купюр – евро.

– Сделайте ей другой, – приказывает он. – Точно такой же, – кивает он на мусорную корзину. – Сдачу оставьте себе. Comprende?[26]

Заметив деноминацию купюры на стойке, бариста расширяет глаза от удивления. Он явно сбит с толку происходящим, но все равно прикарманивает деньги, и кажется, достаточно хорошо знает английский, чтобы выполнить приказ Мейсона.

– Sí. Как скажешь, amigo, – радостно произносит он.

Мы с Мейсоном молча стоим рядом и наблюдаем за приготовлением моего нового напитка. Мейсон молчит. Он не пытается заставить меня на себя посмотреть. Он ничего не делает, просто следит за каждым движением баристы – начиная с того, как он пишет мое имя на стаканчике, заканчивая тем, как он смешивает кофе с идеальным количеством молока и снова ставит напиток передо мной.

Мейсон кивком благодарит его. У меня складывается впечатление, что он не очень силен в испанском.

Я беру стаканчик, но не могу посмотреть ему в глаза. Я боюсь, что если я это сделаю, то вспомню его в одном из своих снов. Такое иногда происходит. Когда я вижу улыбку, которая могла принадлежать одному из них, или смутно знакомый голос, или пьяные вскрики веселящихся мужчин.

Если я вспомню его там – вспомню, как он делал все это со мной, – думаю, я этого просто не переживу. Только не после того, что у нас было. И зная, что он может быть…

– Пайпер, милая. – Мейсон неуверенно берет меня за локоть. – Пожалуйста, давай сядем, и я все тебе объясню.

Во мне включаются все защитные механизмы, я выдираю руку из его нежного захвата и пихаю его под ребра.

– Никогда больше не называй меня так, черт побери! – И ухожу прочь, умоляя свои ноги не подкашиваться подо мной.

Глава 26. Мейсон

– Подожди! – Я пытаюсь не обращать внимания на то, как все у меня внутри сжалось, и выбегаю за ней из кафе. – Ты не считаешь, что должна меня хотя бы выслушать? – произношу я ей в спину. – В конце концов, я проделал весь этот путь.

Пайпер останавливается и поворачивается ко мне; вместо слез ее глаза наполнены противоречивыми чувствами. Я пытаюсь прочесть их, ведь у меня так хорошо это получалось раньше. Что это в ее невероятных зеленых глазах – злость? Сожаление? Колебания?

Я хватаюсь за последнее, несмотря на ее жалящие слова.

– Я уже говорила тебе, что никому ничего не должна. Никогда.

Пайпер права. Она ничего мне не должна. Особенно учитывая то, что я, по ее мнению, сделал. Черт, ей следовало бы плеснуть мне в лицо своим обжигающим кофе, а не давать мне второй шанс.

– Верно, – соглашаюсь я, подыскивая слова, которые смогут убедить ее остаться и выслушать меня. – Тогда, может, сделаешь это просто по доброте душевной?

Я указываю на столик перед кафе. Он стоит в углу дворика, не на проходе, но все же на виду у множества других посетителей. Я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Это всегда останется для меня самым важным – вне зависимости от того, будем ли мы вместе или нет.

– Пожалуйста. Давай сядем. Тебе не нужно ничего говорить. Просто удели мне столько времени, сколько тебе понадобится, чтобы выпить свой кофе.

Пайпер осматривает другие столики, отмечая, что в кафе в середине утра уже кипит жизнь. Она вздыхает, и сердце подпрыгивает у меня в груди. Она позволит мне все объяснить!

Пайпер подходит к столику, берет один из двух стульев и ставит его как можно дальше от второго. Потом садится и снимает крышку со своего горячего латте.

– Я бы сказала, что у тебя примерно десять минут. Поторопись, потому что, когда я допью кофе, я уйду.

Я объясняю ей все в тошнотворных подробностях – точно так же, как объяснял ее родителям. И когда я смотрю на часы, чтобы узнать, сколько времени прошло, я обнаруживаю, что проговорил больше двадцати минут. А ее кофе все еще стоит на столе. Нетронутый.

В моих словах появляется проблеск надежды.

– Да, я там был, Пайпер. Но клянусь тебе, что я не имею никакого отношения к тому, что случилось. Я понятия не имел о том, что кто-то что-то подмешивал в напитки. Ты должна поверить, что если бы я об этом знал, то положил бы этому конец. Ты даже представить себе не можешь, каким виноватым я себя чувствую из-за того, что был так близко к тебе и ничего не сделал. В тот вечер я тоже пил. Не много, но достаточно, чтобы мой разум был затуманен. Я тогда ходил на довольно бурные вечеринки. И – если говорить совсем откровенно – у меня тоже бывало больше одной девушки зараз. Но девушки были на это согласны, – быстро добавляю я. – Я повидал примерно все. Меня невозможно было шокировать. И я спросил! – говорю я, прикрывая глаза и качая головой, потому что я до сих пор не могу поверить, что это была она. – Как я сказал тебе минуту назад, хотя я тебя не видел, я спросил у тебя, все ли в порядке. Ты подняла большие пальцы вверх. Боже, если бы я только мог повернуть время вспять! – Я в отчаянии провожу пальцами по волосам и дергаю за них от сдерживаемого гнева и отчаяния. – Черт, Пайпер! Ты подняла большие пальцы вверх! Я решил, что все происходит по взаимному согласию. Я решил, что девушка – я решил, что ты – была в порядке. С моей точки зрения, девушка просто развлекалась.

Наконец Пайпер, которая до этого лишь теребила браслет, протягивает дрожащую руку к стаканчику и делает глоток своего, наверное уже чуть теплого, кофе. Она не смотрит мне в глаза. Она просто смотрит на свой напиток, машинально водя пальцами по черным буквам ее имени на стаканчике.

Когда она начинает говорить, ее слова меня умерщвляют:

– Значит, девушка просто развлекалась?

Я пристыженно киваю, мой голос звучит хрипло от сожаления:

– Прости.

Пайпер откашливается и пытается взять себя в руки, выпрямляясь на стуле и разглаживая складку на джинсах. Она борется с собой. Хотя я ни разу не видел, чтобы она плакала, она явно раздавлена всем этим.

– Ну, по крайней мере, теперь я знаю, какой из моих снов наиболее точный.

Ее голос звучит отстраненно и бесстрастно.

– Мы не можем этого знать наверняка, Пайпер, – объясняю я. – Я был там всего минуту. Даже секунду. Вскоре после этого я ушел с вечеринки. Я не знаю, что произошло потом, но мне нравится думать, что действие наркотиков закончилось и ты начала сопротивляться, что ты пнула их по яйцам и лишила этих подонков возможности продолжения рода.

Пайпер бледнеет. Потом быстро допивает остатки кофе, и я понимаю, что у меня почти не осталось времени.

– Откуда у тебя та фотография? – спрашиваю я.

Я размышлял об этом всю дорогу сюда. Я никогда ее раньше не видел. Если бы я ее увидел, я бы наверняка запомнил ее удивительное лицо, которое невозможно спутать ни с кем.

От ее ответа у меня в животе все переворачивается:

– От Кэссиди.

– Кэссиди? – переспрашиваю я. Уверен, что все верно расслышал, но никак не могу поверить, как это могло произойти.

– Да. Ну ты знаешь, Кэссиди – мать твоего ребенка?

В ее голосе снова слышны эмоции – на этот раз сильное душевное страдание и, пожалуй, горечь.

– Откуда, черт побери, у Кэссиди взялась фотография, на которой изображены мы с тобой на вечеринке, которая была шесть лет назад?!

Пайпер рассказывает мне эту невероятную историю, и я прямо вижу, как моя бывшая рыскает вокруг моего дома, следит за мной, следит за Пайпер. Волны тревоги и ужаса проходят у меня вдоль позвоночника. Это тот самый человек, который отвечает за мою дочь восемьдесят процентов времени.

Я знал, что Кэссиди метит свою территорию, но понятия не имел о том, что она выслеживала меня со старших классов школы. Насколько я помню, мы с ней познакомились в университете. Теперь все встало на свои места. Ну конечно, это была она! Она пыталась нас разлучить. Заявить на меня свои права.

– Пайпер, как ты думаешь, зачем она показала тебе эту фотографию? – спрашиваю я, потому что мне нужно, чтобы она сама пришла к такому же выводу.

Пайпер кивает, как будто знает, к чему я клоню.

– Она мне угрожала. Думаю, она пыталась нас разлучить, – отвечает она. – Она намекнула, что расскажет тебе, что я шлюха, которая спит с кем попало. Она сказала, что ты не захочешь быть с такой девушкой.

Я хохочу во весь голос:

– Уж чья бы корова мычала!

Я тут же жалею о своих словах и иду на попятную:

– Я не хотел сравнивать тебя с ней. В смысле, ты не… Черт, Пайпер. Что я еще могу сказать? Извини.

– Я поняла, что ты имел в виду. – От грустной улыбки у нее тускнеют глаза. – Она сказала, что знает, что происходило на тех вечеринках. Она знала все в мельчайших подробностях. И кошмары начали пробегать у меня перед глазами с такой жестокостью, словно она била меня кулаками. Она заметила мою реакцию. Я не могла ее скрыть. Это было ужасно. И тогда она догадалась. Я точно знаю, в какой момент она догадалась, что на самом деле произошло тем вечером.

Пайпер напрягается всем телом, проводит языком по зубам, потом продолжает:

– Она рассмеялась, Мейсон. Рассмеялась! Какой человек – какая женщина – способна на такое?

Я потираю ладонями лицо, жесткая щетина на шее напоминает мне, что я уже несколько дней не принимал душ. За все свои двадцать два года я еще никогда так сильно не хотел причинить физическую боль женщине, как в эту секунду.

– Проклятое чудовище, вот она кто!

Как я мог так ужасно разбираться в людях? Даже когда все решения за меня принимал мой член, как я мог не заметить ее вранье?

– Вот видишь? Когда она поняла, что не сможет использовать эту фотографию против тебя, она нашла способ использовать ее против меня. Она ревновала к тебе с самого первого дня, Пайпер. Она была готова на все, чтобы нас разлучить. Как выяснилось, включая унижение по отношению к тебе и обвинения меня в изнасиловании.

Пайпер осушает стаканчик с кофе и торжественно ставит его на стол.

– Это уже не важно. То есть я рада, что ты не был одним из них. Но ты никогда не сможешь смотреть на меня прежними глазами. Ты там был. Ты был прямо за той чертовой дверью. Ты видел меня в таком состоянии. Ты не сможешь этого развидеть, Мейсон.

Она встает, я поднимаюсь вслед за ней и притягиваю ее к себе.

– Пайпер, все это не имеет для меня никакого значения. Те чувства, которые я к тебе испытываю…

– Это имеет значение для меня, – перебивает она.

Потом вытягивает руку и упирается мне в грудь, чтобы я к ней не приближался. Резкое движение вызывает непрошеную боль в нежной плоти над моими ребрами, и я непроизвольно морщусь.

– Жаль, что ты зря проделал весь этот путь, Мейсон. Но по ряду причин, некоторые из которых тебе даже неизвестны, я не могу быть с тобой. Хорошо, что мы выяснили это сейчас, а не позже.

Отчаяние охватывает все мое тело, необъяснимая грусть наполняет мое сердце.

– Хорошо для кого? Для тебя? Теперь мы можешь жить в отрицании, зная, что у тебя была возможность быть счастливой? Или хорошо для меня, ведь теперь я знаю, что упустил любовь всей своей проклятой жизни?

У нее перехватывает дыхание, она прижимает руку к груди.

– Да, Пайпер, ты не ослышалась. Я тебя люблю. Я люблю все, что с тобой связано. Даже те части тебя, которые ты считаешь уродливыми и сломанными.

На ее лице проявляется страдание. Она удерживает равновесие, опираясь на спинку стула. Потом медленно качает головой и опускает взгляд в землю. Я чувствую, как она эмоционально делает шаг назад.

– Нет. Я не могу. Прости. Пожалуйста, отпусти меня.

Ее слова, как кинжалы, наносят мне жалящие удары в самое уязвимое место.

Она удаляется от меня, и я зову ее в последний раз:

– Значит, ты выиграла пари, милая. Какую награду ты хочешь?

Ее шаги становятся неуверенными. Она поворачивает голову, но не смотрит мне в глаза.

– Здесь нет победителя, Мейсон.

Я падаю на стул, у меня перехватывает дыхание так, словно мне дали под дых. Я смотрю, как ее фигурка уменьшается, когда она уходит, и с каждым ее шагом от моего сердца отрывается очередной кусочек.

Эта женщина просто создана для меня. Я в этом уверен. Мы сделаны из одного пресловутого теста. Я ни за какие коврижки не уеду из Испании без нее. Но как же мне ее убедить, если она такая же упрямая, как и ее старшие сестры?

Мысли бешено скачут у меня в голове. Я пытаюсь придумать план, чтобы она выслушала меня, и тут мое внимание привлекает проходящая мимо парочка. Женщина обращается к своему спутнику по-испански, и слов я не понимаю. Она внезапно останавливается и кладет руку мужчины на свой беременный животик. Они улыбаются до ушей и обмениваются, скорее всего, словами любви и радостного ожидания.

И тут меня осеняет.

Нет, эта мысль падает мне на голову, как тонна чертовых кирпичей.

Пайпер сказала, что мне известны не все причины, по которым она не может быть со мной. Ее отец сказал, что она, возможно, никогда не сможет быть с мужчиной, у которого есть ребенок. Она ведет себя отстраненно с детьми.

Черт побери!

Ужасные догадки проносятся в моем мозгу. В тот вечер она забеременела и сделала аборт? Или еще хуже – в результате изнасилования она потеряла способность иметь детей? О боже! – а я еще пошутил про то, что она врезала тем парням по яйцам, чтобы они не смогли иметь детей.

Я так быстро вскакиваю с места, что мой стул падает. Я должен ей сказать, что все это не важно. Если она не хочет детей – у нас их не будет. Если хочет – мы усыновим.

Но пока я бегу по оживленным улицам, лихорадочно пытаясь ее догнать, мне в голову приходит одна мысль, от которой я замедляюсь.

Даже если она сможет с этим справиться и позволит себе меня полюбить, сможет ли она принять Хейли? Потому что мы с дочерью неотделимы друг от друга.

Должен быть какой-то способ получить их обеих.

Не сумев догнать Пайпер, я достаю телефон.

– Еще только одно одолжение. Пожалуйста, Чарли.

* * *

Я сразу ее замечаю. Я и все остальные теплокровные мужчины, находящиеся в кафе. Фотография не воздает ей должное. Она сногсшибательна. Она выше среднего роста, ее длинные темно-рыжие волосы беззаботными волнами спадают ей на плечи. Она заправляет их за уши и оглядывается вокруг, пока не замечает меня.

Ее зеленые глаза ничего не выражают, пока она внимательно меня рассматривает. Мы, конечно, разговаривали в понедельник по телефону, когда я позвонил ей из дома Брюса и Джен. Но по ней видно, что настроена она скептически. У меня все еще горят уши от словесной порки, которую она мне устроила по телефону. Как выяснилось, она уже встретилась с Пайпер, и ей пришлось выйти из номера в гостинице, чтобы намылить мне шею, обругав меня не только по-английски, но и на еще нескольких европейских языках. Я был впечатлен.

Я не мог вставить ни слова, пока Джен не забрала у меня трубку и не объяснила вкратце всю ситуацию. Потом, когда я приехал всего несколько часов назад, она рассказала, где я, скорее всего, смогу найти Пайпер. Она оказалась абсолютно права. Я прождал всего полчаса, когда Пайпер явилась за ежедневной порцией кофе. Чарли отказалась сообщить мне название гостиницы. Думаю, она опасалась, что все может плохо кончиться. К сожалению, она оказалась права.

Чарли идет к моему столику, а мужчины, виляя хвостами, расступаются перед ней, как Красное море. Она действительно просто копия своей когда-то знаменитой матери. Интересно, ее здесь узнают? Меня здесь никто не знает, и несмотря на то что я всего лишь скромный запасной квотербек, мне приятно получить такую передышку.

Я встаю, чтобы ее поприветствовать.

– Чарли, спасибо, что согласилась со мной встретиться.

Я протягиваю ей руку и разрываюсь, не зная, предложить ли ей что-нибудь выпить или перейти сразу к делу.

Рыцарский дух побеждает. В конце концов, она имеет большое влияние на Пайпер.

– Что тебе заказать?

Она пожимает мне руку – сильным, уверенным рукопожатием – и смотрит мне прямо в глаза. Это в корне отличается от застенчивого цветка, в который я влюблен. Я рад, зная, что у Пайпер есть защитница в лице Чарли.

Чарли садится рядом со мной.

– Ничего не нужно, спасибо.

Пока я возвращаюсь на свое место, она оценивающе меня разглядывает. Без сексуального подтекста. Без конфронтации. Примерно так, как смотрят на бездомную собаку, размышляя, стоит ли забрать ее домой или нет.

– Так, значит, вот ты какой.

Она откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

Я раздосадованно провожу рукой по волосам.

– Нет, Чарли, я этого не делал! Клянусь, я не был одним из тех…

Она сдержанно поднимает руку, чтобы меня остановить. Она высокая, но не крупная женщина. Ее миниатюрная лебединая фигура требует больше уважения, чем я полагал.

– Я не это имела в виду, – объясняет она. – Я хотела сказать, что ты тот самый. Шанс Пайпер на счастье. На нормальную жизнь. Тот самый парень, который наконец заберет ее у меня.

– Что? Нет!

Я в ужасе от того, что она считает, что я пытаюсь это сделать. Но прежде чем я успеваю защититься, я осознаю, что именно это я и пытаюсь сделать.

– Ну… блин! Да, кажется, примерно этого я и добиваюсь. Но я всего лишь хочу забрать ее с собой в Нью-Йорк. Я вовсе не собираюсь забирать ее у лучшей подруги.

Чарли смеется. У нее низкий, гортанный смех, на который оборачиваются многие посетители.

– Все в порядке, Мейсон. Это даже прекрасно. Я ждала этого дня.

Я оглядываюсь по сторонам. Кажется, я что-то пропустил.

– Ничего не понимаю.

– Пайпер думает, что она здесь ради меня. Она всегда так считала, и я позволяла ей так думать. Но это очень далеко от истины.

Я свожу вместе брови, прося разъяснений.

– Я знаю, что Пайпер рассказала тебе обо мне. Зная ее, могу предположить, что она сделала это, чтобы ты не задавал вопросов о ней самой. Разве я не права?

– Права. Она была в шоке, когда увидела твоего… – Я закрываю рот и сжимаю губы в тонкую, скорбную линию. Не уверен, что Чарли знает об их столкновении.

– Моего отца, – продолжает она за меня. – Не переживай. Мы с Пайпер все друг другу рассказываем.

Я смотрю на нее из-под ресниц.

Она кивает:

– Да, все.

Я закатываю глаза, услышав этот намек. Но я рад, что у Пайпер есть такая подруга.

Гриффин – это моя Чарли. Мы поддерживали друг друга в весьма тяжелые времена.

– Если ты все про нее знаешь, то, может, ты сможешь мне объяснить, почему она бежит от меня? От всего этого. Неужели действительно потому, что я в тот вечер был там? Или это из-за моей дочери Хейли?

На лице у Чарли появляется теплая улыбка.

– Боже, Мейсон, Хейли просто прелестна. Когда она повзрослеет, тебе придется держать ее на коротком поводке.

– Ты ее видела?

– Ну конечно. Пайпер показывала мне фотографии, которые сделала в парке. – В глазах у нее появляется сострадание. – Пайпер не питает неприязни к детям, как может показаться. Ей просто сложно с ними общаться.

У меня сжимается сердце.

– Значит, что-то все же случилось после изнасилования.

Чарли пожимает плечами.

– Я не вправе тебе об этом рассказывать, – отвечает она. – Но я могу тебе сказать вот что: эта девушка – моя родственная душа. Мы с ней повидали много дерьма. Такого, какого никому не пожелаешь. Но оставаться здесь для нее неправильно. За несколько месяцев с тобой в Нью-Йорке она исцелилась больше, чем за четыре года здесь со мной.

Я открываю рот, потом снова закрываю. Секунд пять я смотрю на нее широко распахнутыми глазами.

– Правда? А у меня возникло ощущение, что я только вернул ее кошмары и разворошил все то дерьмо, которое она пыталась забыть.

– Разве ты не понимаешь, Мейсон? Именно это ей и было нужно. Прежде чем пойти дальше, ей нужно было столкнуться со своими демонами лицом к лицу. Я приняла то, что со мной произошло. Ну как бы приняла. Ну ладно, может, и нет, – закатывает глаза Чарли. – Я, может, и сплю с половиной Европы и всегда буду ненавидеть своих так называемых родителей, но прошлое не контролирует меня так, как оно контролирует Пайпер.

Я делаю глоток остывшего кофе и задумчиво смотрю на нее поверх стаканчика.

– Не важно, – вызывающе прозносит она. – Не надо меня психоанализировать.

Я поднимаю руки в знак капитуляции:

– Я бы ни за что не осмелился.

– Мудрое решение.

Чарли выхватывает у меня стаканчик, снимает крышку, нюхает напиток и допивает его. Я понимаю, что ее не особо заботит, где она достанет свой следующий обед. Мне больно думать, что Пайпер может быть такой же.

– Я навела справки, – произносит Чарли, ставя передо мной пустой стаканчик. – И решила, что ты мне нравишься, Мейсон. Так что я тебе помогу. В данном случае наша девочка не знает, что для нее будет лучше. Мне совершенно ясно, что она хочет тебя любить. Я просто не уверена, что она считает себя способной на это.

– Что я могу сделать? Где она?

Одни эти слова вселяют в меня надежду.

– Не торопись. Дай я сначала с ней поговорю. Ты ведь понимаешь, что она будет сопротивляться, да? Но ты хорошо на нее влияешь, и я боюсь, что она не найдет другого такого же парня. Ты из редкой породы, Мейсон Лоуренс, и я не позволю ей упустить эту возможность из-за меня.

– Что ты хочешь этим сказать?

Чарли тяжело вздыхает.

– Я уеду. Если меня не будет, у Пайпер не останется причин здесь оставаться.

– Нет, Чарли. – Я качаю головой. – Я не могу тебе позволить так поступить. Это не выход. Может, ты могла бы вернуться в Нью-Йорк?

Чарли яростно качает головой:

– Я никогда туда не вернусь! Мне там не место. Но Пайпер там будет хорошо, вместе с тобой. Теперь ты несешь за нее ответственность. Не облажайся, не то я тебя выслежу и убью голыми руками. И не посмотрю на то, что ты такой огромный.

Чарли встает, и я поднимаюсь вместе с ней.

– Дай мне один час, – произносит она, достает из кармана карточку-ключ и кладет ее передо мной на стол.

Я протягиваю ей руку, но вместо этого она заключает меня в крепкие объятия. Я издаю стон, когда она сильно сжимает мои болезненно-чувствительные ребра.

– Что, футбол тебя доконал, здоровяк? – смеется она.

– Нет, не футбол.

Чарли вопросительно смотрит на меня, потом приподнимает край моей рубашки и обнажает маленькую область покрасневшей кожи на ребрах справа, прямо под бросающей рукой. Она наклоняет голову набок и внимательно ее рассматривает.

– Я даже не буду делать вид, что знаю, что это означает, но очень надеюсь, что это как-то связано с нашей девочкой.

Я улыбаюсь и снова заправляю рубашку в брюки.

– Тебе стоит ее промыть, – советует Чарли. – Кажется, волокна ткани прилипли к ранке. Ты, наверное, слишком рано снял повязку? Ее надо держать от четырех до шести часов. Просто промой рану теплой водой с мылом, потом помажь мазью и дай высохнуть.

– Ты ужасно хорошо в этом разбираешься. – Я вопросительно приподнимаю бровь.

– Я бы тебе показала, но тогда мне пришлось бы тебя убить, – шутит она.

– Послушай, Чарли, если я когда-нибудь смогу что-нибудь для тебя сделать…

– Просто позаботься о ней, Мейсон.

Чарли улыбается мне лучезарной улыбкой и уходит прочь.

– Можешь на это рассчитывать! – кричу я ей вслед.

Я смотрю на карточку-ключ, потом на часы. Это будет самый долгий долбаный час в моей жизни.

Глава 27. Пайпер

Я смотрю на взмокшую девушку в зеркале, которая с изнурительной скоростью бежит по беговой дорожке в бесплодной попытке сбежать от своего прошлого. Сбежать от него.

По иронии, это совершенно точно описывает нашу ситуацию. Я бегу по беговой дорожке – а это устройство, которое по самой своей природе не дает тебе двигаться вперед.

Но так будет лучше. Он – восходящая звезда. Я – ходячая катастрофа. Ему надо растить дочь. Ему не нужна девушка, которой и самой еще нужны родители.

Ему надо растить дочь. Слова скачут у меня в голове, пока я борюсь с воспоминаниями о том злосчастном дне, которые вот-вот наводнят мои мысли. Я не позволяю себе о нем думать. Никогда. Кроме одного дня в году. И сегодня не этот день.

Я увеличиваю скорость, чтобы не думать ни о чем, кроме своего дыхания.

Потом замечаю в зеркале, что Чарли подходит ко мне сзади. От меня не ускользает ее неодобрительный взгляд, когда она замечает расстояние, которое я уже пробежала, на цифровом экранчике. Наши отражения поедают друг друга взглядом, потом ее губы начинают быстро двигаться – она наверняка по-сестрински меня отчитывает. Но ее голос заглушает громкая музыка, поэтому я указываю пальцем на наушники и пожимаю плечами.

Чарли нарочито медленно поднимает руку и нажимает пальцем на кнопку регулировки скорости. Она смотрит на меня, приподняв одну бровь, и продолжает нажимать на стрелочку вниз, пока дорожка подо мной совсем не останавливается. Тогда она встает на дорожку лицом ко мне и вытаскивает у меня из ушей наушники.

– Двадцать километров?! Пайпер, ты совсем сдурела?

– Я вообще-то марафоны бегаю, Чарли. Это не должно тебя удивлять.

Я схожу с дорожки, беру полотенце и вытираю с лица пот.

Она фыркает, хватает меня под локоть и тащит за собой из спортзала гостиницы в наш номер. Она не произносит ни слова. До тех пор, пока мы не оказываемся перед дверью номера. Тогда она вытягивает руку ладонью вверх.

– Ключ, – требует она.

– А твой где? – спрашиваю я.

– Потеряла.

Я закатываю глаза, достаю из заднего кармана карточку и, как послушный ребенок, передаю ей. Чарли в бешенстве. А я никому бы не пожелала оказаться на пути у разозленной Чарли.

Она открывает дверь, заталкивает меня в номер и подводит к кровати.

– Садись.

Я смотрю на свою новую спортивную одежду, пропитанную потом, и спрашиваю:

– Ну ма-а-ам, можно я сначала приму душ?

– Нет. Нельзя. Посади свою глупую, стройную, упрямую задницу на постель и послушай, что я тебе скажу.

– Ты еще забыла разгневанную, – добавляю я.

– Разгневанную?

– Да, Чарли. Ты меня выдала. Ты единственная, кто мог знать, куда я пойду. Ты сообщила Мейсону, где он сможет меня найти. Зачем ты это сделала?

– Потому что тебе нужно было услышать правду, Пайпер. Пока ты спала, он мне позвонил и все объяснил. Парень прыгнул в самолет и перелетел через океан ради тебя. И он сделал это, зная все самые худшие твои стороны.

– Не самые худшие, – возражаю я, глядя в пол.

– Худшие! – настаивает Чарли. – Все остальное – просто побочные обстоятельства.

– Какими глазами он будет теперь на меня смотреть, Чарли? После того как узнал, что это я была на той постели. Что это я участвовала в оргии со множеством парней!

– Боже, ну ты и тупая! – кричит она. – Неужели ты не видишь, что он тебя любит? Он любит тебя, несмотря на все это дерьмо. Черт, может быть, он даже любит тебя из-за всего этого дерьма. Ты боец, Пайпер. Но до сих пор ты всегда спасалась бегством. Бегством из Нью-Йорка. Бегством от мужчин. Бегством от себя самой. Пора положить этому конец.

Я легонько провожу пальцами по своему браслету.

– Чарли, я не уверена, что способна на это.

– Способна. И я дам тебе пинок, который тебе нужен.

Я пытливо смотрю на нее:

– Что ты сделала?

– Не что я сделала. А что я собираюсь сделать. Я уезжаю, Пайпер.

– Уезжаешь? – Я наклоняю голову и внимательно смотрю на нее: – Неужели ты все-таки поедешь в Австралию с этим придурком?

– Уезжаю – в смысле мне надо какое-то время побыть одной. Я еду в путешествие, чтобы найти внутреннюю гармонию.

– Что? Ты теперь в буддизм ударилась?

Чарли улыбается и поднимается с постели.

– Мы слишком долго опирались друг на друга, Пайпер. Даже в те несколько месяцев, которые ты провела в Нью-Йорке, я была к тебе привязана. Не уверена, что знаю, кто я такая без тебя. Ты меня вдохновила. Если ты смогла в этом разобраться, то, может, и я смогу.

– Разобраться? – смеюсь я. – Ты что, шутишь? С чего ты взяла, что я в чем-то разобралась? Ты меня вообще видела в последние дни?

– Можешь врать сама себе сколько хочешь, подруга, но мы обе знаем, что до того, как эта стерва показала тебе ту фотографию, ты была в миллиметре от того, чтобы остаться в Нью-Йорке.

Я вздыхаю. Чарли права. Я много думала об этом в воскресенье, после того как проснулась в объятиях Мейсона. Да что там, если быть до конца откровенной, я начала об этом размышлять задолго до этого. Но есть миллион вещей, которые могут пойти не так.

Чарли достает из шкафа свой чемодан. Я спрыгиваю с кровати, чтобы ее остановить.

– Подожди, Чарли. Если тебе нужно уехать ради себя самой, тогда ладно. Но твой отъезд ничего не изменит. Я все равно не смогу быть с ним. Я же рассказывала тебе, что произошло, когда я попыталась. Я ни с кем не смогу быть.

Чарли выдергивает чемодан у меня из рук и быстро запихивает в него содержимое разных ящиков.

– Ты сама должна сделать этот выбор, Пайпер. Но ты не узнаешь, пока не попробуешь. Тебе двадцать два года. Ушедшее время не вернуть. Скажи мне вот что: когда ты будешь вся старая и седая лежать на смертном одре, будешь ли ты сожалеть о том, что не последовала за любовью всей своей жизни? Если не будешь, то ты не настолько сильная, как я думала.

Она перестает собирать вещи и смотрит мне прямо в глаза.

– Запомни: никто не сможет причинить тебе боль, если ты не позволишь им этого сделать.

Я моргаю, пытаясь осознать ее слова.

– А теперь ты еще и Ганди цитируешь?

Дверь в номер распахивается, и мое сердце замирает, потому что на пороге появляется Мейсон.

– Извини, – обращается он к Чарли. – Я не мог ждать целый час. Я боялся, что она сбежит.

Чарли улыбается ему, потом поворачивается ко мне:

– Он мудрый человек. Ты будешь дурой, если его упустишь, Пайпер.

Она заключает меня в объятия. В крепкие, душераздирающие объятия, от которых веет бесповоротностью. Я еще никогда не видела Чарли в таком настроении.

Она и правда уезжает.

Я обнимаю ее в ответ. Я знаю: что бы ни произошло после того, как она выйдет за дверь, наши жизни уже никогда не будут прежними.

Она вытаскивает чемодан в коридор и захлопывает за собой дверь. Этот звук эхом отражается от стен, и мы с Мейсоном остаемся наедине в номере, который уменьшается в размере с каждой секундой, пока мы молча смотрим друг на друга.

– Мне очень жаль, – наконец произносит он. – Я знаю, как много она для тебя значит.

– Все нормально. – Я пожимаю плечами. – В моей жизни случались вещи и похуже.

У него перехватывает дыхание, а на лице отражается боль, словно мои слова его физически ранили.

– Кажется, ты серьезно вымоталась.

Я не знаю, что он имеет в виду: тренировку в спортзале или мое эмоциональное состояние, но решаю не уточнять.

– Зачем ты пришел? – спрашиваю я вместо этого. – Я уже сказала тебе, что у нас ничего не выйдет.

– Знаю. Но я пришел, чтобы тебя переубедить. – Он встает между мной и выходом, его проницательные глаза умоляют меня его выслушать.

– У тебя ничего не выйдет.

Я отступаю к кровати, стягивая с волос тугую резинку, от которой у меня начинает болеть голова. И бросаю ее на прикроватную тумбочку.

– Пайпер, я люблю тебя. – Мейсон прикладывает руку к груди, прямо над сердцем, словно для того, чтобы его признание прозвучало более убедительно. – И это, черт побери, просто чудо. Я думал, что этого никогда не произойдет. Я был счастлив – по крайней мере, я так думал. Ну, насколько это было возможно, учитывая… – Он машинально проводит пальцем по шраму на запястье. – Мне было не нужно ничего, кроме футбола и Хейли. Но в тот день, когда я познакомился с тобой, все изменилось. Я понял, что хочу большего. Меня не волнует твое прошлое. То, что с тобой произошло, произошло не по твоей вине, Пайпер. Это был не твой выбор. Но вот это – то, что происходит сейчас, – это твой выбор. Ты не можешь отрицать, что испытываешь ко мне какие-то чувства. Что, возможно, даже любишь меня. Но ты должна разрешить себе их испытывать.

Я нерешительно качаю головой:

– Даже если ты сможешь справиться с тем, что видел меня такой. Видел меня на той постели с теми парнями. Даже если все это для тебя не важно, я все равно думаю, что не смогу быть с тобой.

– Но почему, Пайпер? Ты считаешь себя ущербной? Потому что, уверяю тебя, все совсем наоборот. Я сочту за честь быть с тобой.

У меня совершенно нет сил. Ни эмоциональных, ни физических. Я устала сдерживаться. Может, если я все ему расскажу, он раз и навсегда поймет, что я права. Я прикрываю глаза, потому что для меня невыносимо смотреть на него, пока я обнажаю перед ним свою душу.

– Потому что твоя дочь всегда будет напоминать мне о дочери, которую я потеряла.

Слышно, как весь воздух из комнаты перемещается в его легкие. Я слышу его шаги, потом чувствую, как кровать рядом со мной проминается под его весом.

– У тебя была дочь? Ох, Пайпер. – Мейсон утешающе проводит рукой по моей спине и оставляет руку на постели, но держит ее так близко, что я чувствую ее тепло сквозь тонкую ткань шортов. – Расскажешь мне о ней?

Мои глаза все еще закрыты, когда я произношу:

– Ты меня возненавидишь.

– Я никогда тебя не возненавижу, милая. Ты была молода. Совершенно понятно – даже ожидаемо, – что после того, что с тобой произошло, ты сделала аборт. И если у тебя теперь не может быть детей, мы с этим справимся.

– Нет. Ты не понял.

– Тогда объясни.

– Мейсон… это слишком тяжело.

Он снова гладит меня по спине, пока я пытаюсь восстановить контроль над дыханием.

– Все в порядке, – повторяет он. – Я здесь. Я никуда не денусь.

Я делаю вдох. Потом выдох. Потом снова вдох. Через десять дыханий я наконец снова могу говорить. И тогда… может, потому, что я чувствую его успокаивающую руку у себя на спине. Может, потому, что бремя моих тайн стало слишком тяжелым. Может, я просто уже готова. Как бы то ни было, я начинаю говорить, и слова льются из меня быстрее, чем вода из прорванной плотины.

– Знаешь, как через несколько часов – а иногда даже через несколько дней – вспоминаешь какой-нибудь сон? В общем, после той вечеринки это стало случаться все чаще и чаще. Я думала, что сны про парней и секс – это просто нормальная часть половозрелости. Потом через несколько месяцев я заболела гриппом. Ну то есть я решила, что заболела гриппом, но он все никак не проходил. Наконец в ноябре – почти через четыре месяца после той вечеринки – мама отвела меня к врачу. Тогда-то я и узнала, что беременна. Я даже не знала, что потеряла девственность.

– О боже, Пайпер.

Мейсон пытается меня утешить, но в эту минуту я не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Я отодвигаюсь от него, прислоняюсь к спинке кровати и прижимаю колени к груди.

– Родители сначала мне не поверили. В конце концов, они уже через все это проходили с Бэйлор. Но когда после ультразвука мне сообщили предполагаемую дату зачатия, стало нетрудно сложить два и два. Я мало что помнила про ту вечеринку. Я решила, что опьянела от нескольких выпитых порций алкоголя. Подруги, с которыми я пришла, шутили про то, как целовались с незнакомцами и на какое-то время меня потеряли. Я решила, что делала то же самое. Родители, разумеется, отвели меня в полицию. Но там нам сказали, что ничего не смогут сделать, потому что я не заявила об изнасиловании сразу. Они сказали, что проделают все обычные процедуры, заполнят документы и проверят тот дом. Но, скорее всего, все будет напрасно. После этого мне стали сниться другие сны. Сны, в которых я сопротивлялась. Может быть, мне просто хотелось так думать. А может, на поверхность всплывали воспоминания. Но дело в том, что я никогда не узнаю, кто был отцом моего ребенка.

По мне проходит волна дурноты.

– Ты и представить себе не можешь, что я почувствовала в тот момент, когда увидела фотографию и Кэссиди обвинила тебя в том, что…

– Черт! – Мейсон бледнеет. Кровь буквально отливает от его загорелого лица. – Ты подумала, что я мог бы быть отцом. А потом подумала, что я бы тебя возненавидел за то, что ты сделала аборт. Может, возненавидел бы настолько же сильно, насколько ты ненавидела меня за изнасилование.

Я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить рыдания, которые поднимаются откуда-то из глубины.

– Я не сделала аборт, Мейсон.

Слезы, которые копились во мне пять лет, наконец стекают по моим щекам бесконечным потоком. Мое горло словно охвачено огнем, когда я пытаюсь ему объяснить:

– В мой семнадцатый день рождения у меня родилась дочь.

Мои слова перемежаются всхлипываниями и икотой. Я поднимаю затуманенные слезами глаза, чтобы посмотреть на его реакцию.

Его сломленное лицо – словно отражение моего. Я не видела плачущих мужчин с того дня, когда мой отец узнал, что меня изнасиловали. Я почти уверена, что Мейсон тихонько плакал мне в спину в ту ночь, когда я рассказала ему об изнасиловании, но видеть, как он плачет, видеть, как слезы сочувствия и сожаления текут по его щекам и капают на джинсы, – это совсем другое. И мне больно на это смотреть. И тут внезапно – словно меня ударили по голове – я осознаю, что не хочу делать ничего, что могло бы его опечалить.

Мы встречаемся взглядами, и эмоции вскипают между нами. Внезапно мы одновременно тянемся друг к другу, встаем на колени и обнимаемся. И плачем. Я проливаю слезы, накопившиеся у меня за пять лет. Мейсон плачет от боли за меня. Он плачет вместе со мной. И, как это ни странно, эта минута становится одной из лучших в моей жизни.

Через несколько минут – а может, часов, я потеряла счет времени – Мейсон опускает нас на постель, и я устраиваюсь у него на плече. Я провожу рукой по его груди.

Он делает резкий вздох, словно я причинила ему боль.

– Все хорошо? – запинаясь, спрашиваю я охрипшим от слез голосом.

– Все хорошо как никогда. И даже линия обороны не оттащит меня от тебя, милая.

Он целует меня в волосы:

– Расскажешь мне про нее?

Я киваю ему в плечо:

– Я знаю, что могла бы ее оставить. У меня перед глазами был пример Бэйлор. Я помогала Бэйлор это сделать. Но она любила отца своего ребенка. А я даже не знала, кто он. Он был лишь одним из безымянных лиц в моих снах. Я знала, что не могу остаться в Коннектикуте или где-то поблизости. Я не могла там жить, зная, что могу наткнуться на одного из тех парней и даже не узнать об этом. А что, если бы они узнали меня? Насмехались бы надо мной? Делали бы мне гнусные предложения? Я была не в состоянии растить ребенка одна – или даже с Чарли. И не думай, что она не предлагала! Но я боялась, что ребенок станет постоянным напоминанием о случившемся. Я не хотела смотреть на свою дочь так, словно она – результат какого-то ужасного события. Я хотела, чтобы у нее было двое любящих родителей, а не мама-подросток с неприглядным прошлым.

То, как поднимается и опускается грудь Мейсона при каждом его дыхании, успокаивает меня.

– Теперь ты знаешь, почему я не праздную свой день рождения, – говорю я. – Я не умерла той ужасной ночью в августе, когда меня изнасиловали. Я умерла в свой семнадцатый день рождения. В день, когда я отказалась от своей дочери.

Мейсон пытается дышать ровно, глубоко вздыхая в мои волосы. В мои все еще вонючие, потные волосы. Он методично водит большим пальцем по костяшкам моих пальцев, и это придает мне смелость сказать то, что я уже давно чувствовала:

– По иронии, в мой двадцать второй день рождения – в день, когда моей дочери исполнилось пять лет, – ты вернул меня к жизни.

– Пайпер! – Он выдыхает мое имя как молитву. Он поднимает меня за подбородок, и мои опухшие, покрасневшие глаза встречают его взгляд. – Почему ты решила, что я тебя возненавижу?

Я пожимаю плечами:

– Потому что у тебя есть дочь. Потому что ты мог бы от нее отвернуться. Ты мог бы от нее отказаться, но ты этого не сделал. Как ты можешь быть с кем-то, кто так поступил?

Он тихонько фыркает носом, выпуская воздух.

– Ты правда так думаешь? Потому что ты глубоко ошибаешься. То, что ты сделала, – это самое прекрасное и бескорыстное проявление любви, милая. Ты отдала кусочек себя, чтобы у твоей дочери появился шанс на прекрасную, счастливую жизнь. Это самый драгоценный подарок. Как я могу тебя за это возненавидеть? Наоборот, я думаю, что не смогу любить тебя сильнее, чем люблю в эту минуту.

Не находя слов, я крепко сжимаю его грудь. Он делает еще один болезненный вдох, и я бросаю на него вопросительный взгляд:

– Ты получил травму?

– Не совсем, – отвечает он.

– Что значит «не совсем»? Ты все время морщишься, когда я к тебе прикасаюсь вот тут.

Я намеренно прижимаю руку к его груди – к ребрам возле правой руки.

Мейсон бледнеет, и это тревожит меня еще сильнее. Я сажусь на постели и берусь за край его рубашки. Потом смотрю на него, взглядом прося разрешения, он кивает и садится на пятки. Я медленно приподнимаю рубашку, ожидая увидеть ссадины и синяки от футбола.

Но от того, что я вижу вместо этого, у меня на глаза опять наворачиваются слезы. Боюсь, что теперь, когда плотину прорвало, они никогда не закончатся. И прямо сейчас я не в силах остановить этот бурный поток.

Там, на покрасневшей, болезненной коже, выгравировано всего одно слово.

Роксана.

Глава 28. Мейсон

– Но как? – спрашивает она, осторожно проводя пальцем по покрасневшим краям татуировки.

Я непринужденно пожимаю плечами:

– У меня было много времени в запасе, пока я ждал самолет. Я бы сделал твое настоящее имя, но знаю, что ты предпочитаешь оставаться анонимной.

Пайпер поднимает на меня окаймленные слезами глаза.

– Ты правильно написал имя!

– Ну конечно, – улыбаюсь я. – Как я мог ошибиться после того, как ты так долго сокрушалась, что его неправильно написали в фильме?

Я подмигиваю ей, и ее лицо смягчается в легкой улыбке. Это первый знак надежды, который я от нее получил. Не считая того, что она доверилась мне и рассказала свою историю.

Она уже столь многого достигла, интересно, что произойдет, если я подтолкну ее к большему? Я отвожу назад ее волосы, открывая татуировку в виде розы.

– Расскажешь мне о своей татуировке? – прошу я. – И об этом? – Я дотрагиваюсь до ее браслета.

Пайпер опускает взгляд на бутон розы из переплетенных полосок кожи у себя на запястье, и я практически вижу, как в ее голове проносятся воспоминания.

– Чарли подарила мне этот браслет в день, когда родилась моя дочь. Не считая моих родителей, она была единственным человеком, который знал, где я нахожусь. Все остальные – даже мои сестры – думали, что я провожу весенний семестр десятого класса за границей. Но на самом деле я поехала в одно местечко, которое родители нашли для меня на севере штата Нью-Йорк. Это была ферма, на которую пожилая пара принимала девушек вроде меня – беременных девочек-подростков, которые хотели скрыться от мира. Я помогала им с работой на ферме и готовкой, а они позволили мне там пожить. Когда я приехала, там были еще две девушки. Одна уехала через несколько недель, другая – незадолго до меня. Мы не обменивались адресами и телефонами.

Пайпер наклоняет голову набок и потирает рукой заднюю часть шеи – напряжение, волнами исходящее от ее шеи, можно увидеть невооруженным глазом.

– Никто не хотел этого запоминать.

Я завожу выбившуюся прядь волос ей за ухо, а мои пальцы сменяют ее руку у нее на шее в надежде, что я смогу избавить ее от напряжения, пока она рассказывает свою мучительную историю.

– Я держала ее на руках всего час, а потом ее забрали.

Я чувствую, как очередное невыплаканное рыдание горит в глубине ее горла, но она изо всех сил старается его сдержать. Она прикрывает глаза и заглушает горе, которое готово ее охватить.

– Это был одновременно лучший и худший час в моей жизни.

Она тяжело сглатывает и вытирает слезинки подушечками больших пальцев.

– Она была прекрасна. Вся головка у нее была покрыта темно-русыми волосами, и у нее были прекрасные голубые глаза. Я знаю, что у всех младенцев глаза голубые, так что неизвестно, какими они стали у нее потом. Но все это было не важно. Она все равно была идеальна.

Я чувствую болезненный укол в сердце, а мое зрение затуманивается воспоминаниями о том, как я потерял своих родителей.

– С тех пор ты ее больше не видела?

Пайпер качает головой:

– Усыновление было закрытым[27]. Я знала, что так будет лучше. Особенно после того, как я ее увидела. Я не могла представить себе, что буду получать новости о ней и ее фотографии, но при этом не смогу быть частью ее жизни. А что, если бы с ней случилось что-то ужасное? Думаю, я бы этого не пережила. Поэтому я целый час изучала ее безупречное лицо и объясняла ей, почему я не могу быть ее мамой. В тот день, после того как ее у меня забрали, я пролила целое море слез. Когда медсестра пришла и забрала ее у меня из рук, она забрала с собой всю мою жизнь. Но я знала, что это к лучшему. Я знала, что она заслуживает большего, чем мать-подросток, которая с трудом заставляет себя вылезать по утрам из постели. Я почти ничего не знаю о том, что с ней было потом. Но я знаю, что ее приемный отец – кардиохирург, а мать – медсестра, которая собиралась уйти с работы, чтобы быть дома с ребенком. Им было за тридцать, и они десять лет пытались завести ребенка, прежде чем решили усыновить.

Пайпер кивает:

– Это хорошая семья для нее.

Я показываю пальцем на ее браслет:

– А это?

– Ах да, – прозносит она, глядя, как я верчу в пальцах амулет, словно забыла о нем. – В тот день Чарли приехала ко мне вместе с моими родителями. Я несколько часов проплакала в ее объятиях. Я дала себе один день на то, чтобы отгоревать. И пообещала себе, что больше никогда не буду из-за этого плакать. Тогда-то Чарли и подарила мне этот браслет. Она знала, что у меня не будет фотографий. Не будет никаких напоминаний о дочери. Я не понимала, почему она подарила мне амулет в виде черной розы. Для меня она была символом смерти – моей смерти. Но Чарли сказала, что это вовсе не черная роза, а просто оловянный бутон – бутон идеальной формы, который еще не расцвел. Она сказала, что каждый раз, когда я буду на него смотреть, я буду думать о своем ребенке и о том, как она расцветет и станет прекрасной молодой женщиной, чья жизнь будет полна возможностей благодаря жертве, которую я для нее принесла.

Я переплетаю наши пальцы и сжимаю ее руку в своей ладони.

– Чарли мне сразу понравилась. Она очень умная девушка.

Пайпер тихонько смеется:

– Да, она тоже всегда так говорит.

Она смотрит на наши переплетенные руки, словно только что это осознала.

– В тот день мы решили поехать в Европу. Мы запланировали поехать на следующий год, после окончания школы. Это было идеальным решением. Я не хотела рисковать случайно встретиться со своей дочерью. Потому что клянусь, Мейсон, ее лицо навеки запечатлено в моем сознании, и я уверена, что узнала бы ее где угодно. К тому же я не хотела наткнуться на одного из своих обидчиков. А Чарли… ну, ты знаешь, какие у нее были причины уехать.

Я чувствую, как Пайпер расслабляется, как с каждым произносимым словом напряжение покидает ее тело. Это ее исцеляет. И с каждой новой частью истории я вижу, как кусочки складываются вместе и она восстанавливает свою целостность.

Я отвожу ее волосы в сторону, обнажая шею.

– А твоя татуировка, милая?

Пайпер потирает ее рукой – я уже много раз видел этот жест.

– Я сделала ее в свой восемнадцатый день рождения. Распускающаяся роза, напоминание о том, чем, как я надеюсь, она станет; но роза черная – как символ смерти отношений, которых между нами никогда не будет.

Она замолкает. После того как мы проговорили и проплакали почти целый час, в комнате становится необыкновенно тихо. Необыкновенно, но прекрасно. И я осознаю, что она впервые держит меня за руку, а не наоборот. Тонкими пальчиками она проводит по костяшкам моих пальцев, посылая эротические – совершенно неуместные в этой ситуации – ощущения прямо мне в пах.

– Ну вот. Теперь ты знаешь обо мне все. Ну, может, кроме того, что в детстве у меня была собака по кличке Дворняжка. Она убежала, когда мне было семь.

– Дворняжка, говоришь?

Пайпер кивает, все еще гладя меня по руке пальцами.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, ища ответ в ее глазах. В конце концов, она только что разбередила все свои раны и открыла передо мной свою душу.

Она прищуривается и размышляет над моим вопросом.

– Кажется, да. Это странно? – Ее зарождающаяся улыбка согревает не только мое сердце, но и другие части моего тела.

– Нет. В этом нет ничего странного. Проговаривание помогает. Поверь мне. И я всегда готов тебя выслушать. Если ты не заметила, у меня довольно широкие плечи, так что можешь плакать у меня на плече, когда только пожелаешь.

Ее улыбка исчезает, и моя зарождающаяся эрекция угрожает последовать за ней.

– Думаешь, ты сможешь видеть во мне ту женщину, которую видел в прошлые выходные, а не девушку на той постели?

Перед моим внутренним взором внезапно возникают картины прошлой субботы. Как она извивалась под моим языком, хватаясь пальцами за простыни, глядя на то, как я довожу ее до оргазма. Я отпускаю ее руку, встаю рядом с постелью, одним махом стягиваю штаны и трусы – и мой освобожденный член гордо вздымается.

– Не думаю, что это когда-нибудь станет для нас проблемой, милая.

При виде меня она широко раскрывает глаза. Не от страха. Не в панике. А от страсти. И это чертовски сексуально.

Ее рука дергается, словно она хочет прикоснуться ко мне. Мой член подпрыгивает при одной мысли об этом. Но мои надежды разрушаются столь же быстро, как появились.

– Я не могу, – говорит она.

Я киваю. Ну конечно, она еще не готова. Ей нужно время. Я ругаю себя, натягиваю штаны и замираю как вкопанный от ее следующих слов:

– Я только что пробежала двадцать километров. Мне надо принять душ.

Ее разгоряченный взгляд скользит по моей груди, потом спускается ниже.

Ни фига себе!

То, как она это произнесла. Это была не отмазка. Это было приглашение.

– Я бы тоже не отказался сейчас от душа, – говорю я, снимая с себя кроссовки и стягивая штаны. – Я не мылся с понедельника. А сегодня какой день?

– Среда, – смеется она.

Я бросаю взгляд на ванную, потом вопросительно приподнимаю брови. Ее зубы прикусывают нижнюю губу – от этого кровь у меня еще сильнее приливает к паху. Ее губы медленно растягиваются в улыбке.

– У меня никогда не было кошмаров про душ, – говорит она. – И про поцелуи тоже.

Я улыбаюсь так, что рот, кажется, сейчас порвется.

– И посмотри, как ты хорошо целуешься!

Я делаю два шага ей навстречу и протягиваю руку.

Она смотрит на нее потемневшими полуприкрытыми глазами, а на губах у нее появляется застенчивая, но чувственная улыбка.

Сердце чуть не выпрыгивает у меня из груди.

Я тяну ее за собой в ванную и включаю душ. Ванная классная. Тут несколько насадок, включая душевую головку на потолке. Пока вода нагревается, я медленно стягиваю с Пайпер шорты и топик, обнажая сантиметр за сантиметром ее прекрасного тела.

Ванная ярко освещена. Через окно проникает дневной свет, а на потолке – мощные флуоресцентные лампы. Я замечаю едва заметные белые линии по обеим сторонам ее живота. Я падаю на колени и прижимаюсь к ним губами, пробуя на вкус ее соленую кожу. Я показываю, что люблю каждую ее частичку – даже те части, которые она считает ущербными.

У меня тоже есть ущербные части. Может быть, вместе, если мы объединим все наши хорошие части, мы сможем стать одним безупречным человеком.

Пайпер гладит руками мои волосы, а я впитываю опьяняющий запах ее кожи. Уголком глаз я замечаю, что из душа уже идет пар, поэтому я поднимаюсь на ноги и веду ее спиной, пока она не упирается в стену.

Вода льется ей на волосы и стекает по груди. Я никогда не видел ничего прекраснее.

Я накрываю ее губы влажным, требовательным поцелуем, который вызывает у нее возбуждающие стоны. Мы целуемся долго и страстно, изучаем друг друга ртами и языками, пока наши легкие не начинают гореть от нехватки воздуха.

Когда мои руки нащупывают ее грудь, она хватает меня за волосы и наклоняет мою голову назад, чтобы покрыть поцелуями мою шею. Нащупав пульсирующую жилку, она останавливается и посасывает плоть моей шеи. Мой член бешено пульсирует, и я боюсь, что это опять вызовет у нее панику. Но она удивляет меня, когда протягивает руку и проводит пальцами по чувствительной головке, от чего я совершенно теряю голову.

Каждое ее прикосновение вызывает электрические импульсы у меня под кожей. Когда Пайпер медленно проводит рукой от кончика до основания, мое тело загорается от желания.

Мои пальцы спускаются по ее мокрому животу, пробираются через мягкие завитки к горячему влажному жару ее естества и проникают внутрь. У нее перехватывает дыхание, она испускает то ли вздох, то ли стон.

Мне не нужно напоминать, чтобы она смотрела на меня. Наши взгляды встречаются с такой силой, что по нашим телам проходит ударная волна – ее голод и страсть не менее сильны, чем мои. Я ощущаю трепет в нижней части позвоночника, а все мое тело накалено от разнообразных ощущений. Я прикусываю губу и чувствую вкус крови – от стремления отсрочить неизбежное окончание. Мое удовольствие сейчас не главное. Главное – подарить Пайпер воспоминание, которое сможет затмить ее кошмары. Я отстраняюсь, моя стальная эрекция выскальзывает из ее мягких мокрых рук, а я пытаюсь восстановить дыхание.

– У тебя есть презерватив? – спрашивает она, ее взгляд обдает мое тело таким жаром, что я вот-вот расплавлюсь.

Черт! От этих слов я чуть не кончаю на месте. Ну конечно, есть!

– Подожди здесь, – говорю я, и в моем голосе слышны командные нотки.

Я выхожу из душа, вода стекает с меня на плитку в ванной и ковер в спальне. Я так спешу к ней, что чуть не поскальзываюсь и не растягиваюсь на полу в ванной, но в последний момент успеваю схватиться за раковину – наверняка это выглядит очень комично и слегка умеряет мой пыл.

Смех Пайпер отражается от стен в душе, и мое сердце расширяется при мысли о том, что она этого хочет.

Еще даже не вернувшись в душ, я разрываю упаковку презерватива и натягиваю его на свой твердый член. Как только я захожу обратно, Пайпер запрыгивает на меня, и я поднимаю ее, обнимая ладонями мягкие ягодицы, а она обнимает меня ногами за талию.

Моя эрекция оказывается у нее между ног, зажатая нашими скользящими телами. Она опускает взгляд вниз, чтобы посмотреть, как близки мы к тому, чтобы соединиться.

– Да, – выдыхает она, вода стекает по ее плечам, добавляя еще больше жара к тому, который уже пышет между нами.

Она снова смотрит на мое лицо, и между нами проходит вспышка энергии. Страстная. Горячая. Плотская. Я впервые вижу такое ненасытное требование в ее глазах.

– Да, Мейсон, – шепчет она, запуская пальцы мне в волосы.

Черт! Я и не знал, что мое имя может звучать так сексуально.

– Милая, – выдыхаю я в нее, мои губы еще раз приближаются к ее рту, напоминая, что с ней всегда буду только я. – Боже, как я тебя люблю, Пайпер. С тобой всегда буду только я. Всегда.

Пока мы целуемся, ее руки исследуют мои плечи, шею, спину, легко скользя по моей мокрой коже, доводя меня до точки невозвращения. Я прерываю поцелуй, наклоняю ее бедра и вхожу в нее, плотный захват ее тесных стенок доводит меня до грани экстаза.

Я не могу сдержать стона, когда вхожу в нее до конца. Прикосновение к ее голой коже, полное проникновения – никогда прежде я не ощущал такого глубокого удовлетворения. Такой неподдельной радости.

Я наблюдаю за ее реакцией на каждое движение моих бедер, когда я медленно вхожу и выхожу из нее. Я чувствую, как сжимаюсь от надвигающегося оргазма. Я с силой прижимаю ее к стене, одной рукой поддерживая ее за ягодицы, а другую просовываю между нами.

Она не отводит взгляда. Даже когда ее глаза затуманиваются, а страсть достигает вершины и она пульсирует от удовольствия вокруг меня. С ее губ слетает неясный шепот наслаждения, а ее пульсирующее тело выжимает из меня мощный оргазм.

Прислоняя нас к стене, я едва держусь на ногах. Потом я купаюсь в мощном ощущении тепла и неги, которое сильнее, чем все, что я когда-либо испытывал. Ее голова падает мне на плечо, наши тела все еще соединены, и я наслаждаюсь биением ее сердца у своей груди.

Когда вода становится холодной, Пайпер вздрагивает. Не отрывая ее от себя, я осторожно выношу ее по мокрому полу из ванной. Я несу ее на постель, прихватывая по пути полотенце.

Я осторожно вытираю ее с головы до пальчиков ног, а она наблюдает за мной чистыми, зелеными глазами, вокруг которых появились морщинки от того, что она улыбается. Клянусь богом, что в этих глазах я вижу свое будущее.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Все идеально.

После этих слов по мне прокатывается волна облегчения. Ее улыбка приводит меня в бесстыдный восторг.

– Кажется, мы еще очень долго будем чертовски чистыми.

Она смеется, потом с изумлением прищуривается:

– Мы хоть мыло-то использовали?

Мои губы растягиваются в предвкушении.

– Кажется, придется еще раз помыться.

Она залезает под одеяло, а я обнимаю ее сзади, чтобы согреть.

– Я, кстати, тебе соврала, – сознается она.

Сердце у меня сжимается, а в горле появляется привкус безысходности.

– Соврала?

– Да. На самом деле я не выиграла наше пари.

Ее чистый голос наполнен чувствами, в нем звучит желание.

Я улыбаюсь ей в шею:

– Вот как?

Она снова кивает, еще крепче прижимаясь ко мне спиной. Потом делает глубокий вдох – знак, что сейчас с ее губ слетят поистине диковинные слова.

– Я не выиграла пари. Ты выиграл. Я переезжаю в Нью-Йорк.

Сердце у меня бьется так сильно, что, кажется, сейчас выскочит из груди. Я перелезаю через нее на другую сторону, чтобы оказаться с ней лицом к лицу – мы всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

– Это эвфемизм, милая? Потому что если ты просто прикалываешься, то я могу взорваться ко всем чертям.

Ее лицо сияет.

– Нет, я не прикалываюсь. И да, я переезжаю в Нью-Йорк.

Я обхватываю ее лицо ладонями:

– Скажи мне это, Пайпер.

По мне проходит мощный поток чувств, в ее обрамленных слезами глазах отражаются мои, наконец с ее губ слетают слова, о которых я мог только мечтать:

– Я люблю тебя, Мейсон Лоуренс.

Глава 29. Пайпер

Еще не все заняли свои места в салоне, а нам уже приносят шампанское. Я из принципа возражала против того, чтобы лететь бизнес-классом, но Мейсон все равно на этом настоял, потому что другие билеты были только на завтра. К тому же, сказал он, мне стоит привыкать к подобным вещам.

Впрочем, я не жалуюсь. Я уже достаточно пожила в сомнительных местах и напутешествовалась как придется. Но я все равно не уверена, что смогу к этому привыкнуть. К тому, что со мной обращаются как с королевой.

Мейсон протягивает руку, забирает с моего столика нетронутый бокал, залпом осушает искрящуюся жидкость и снова подзывает стюардессу.

– Принесите ей виски с колой, пожалуйста. И не открывайте, мы сами все сделаем.

– Да, сэр, – отвечает англоговорящая красавица.

Мейсон подмигивает мне, и я таю. Он мог бы сказать, что я веду себя глупо. Он мог бы попытаться убедить меня перестать испытывать подозрения к каждому напитку, который не был приготовлен у меня на глазах. Он мог бы даже сказать, что защитит меня, если со мной опять произойдет что-то похожее. Но он этого не делает. Он никогда не говорит ничего подобного. Он меня понимает. И люблю его за это.

– Так куда ты поедешь, когда мы приземлимся? – спрашивает он.

Я как раз об этом думала.

– К Скайлар, – отвечаю я. – Я встречаюсь с сестрами в ее таунхаусе. Мне о многом надо им рассказать.

Мейсон берет мою руку и целует. Гордость сочится с его губ и проникает мне под кожу.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Я качаю головой:

– Я должна сделать это одна, Мейсон. Я должна им все объяснить. И подозреваю, что тебе не понравится, когда сестры, которые так любят меня защищать, узнают, что со мной произошло. Будет пролито немало слез. Будет послано немало проклятий. В стену будет брошено немало разной фигни.

– Убедила. – Мейсон задумчиво улыбается над моей попыткой пошутить. – А потом, Пайпер? Куда ты хочешь поехать после этого? – Он с волнением смотрит на мою ладонь, все еще лежащую в его руке. – Поедешь ко мне? Будешь жить у меня?

Я не могу сдержать удивления. С таким же успехом он мог бы спросить, хочу ли я встретиться с папой римским. Ответ был бы таким же. Я хочу, но буду волноваться до чертиков, и боюсь, что все испорчу.

– Я понимаю, что поначалу тебе будет тяжело, когда Хейли будет жить с нами. И я ничего от тебя не ожидаю – она моя ответственность. Но вы с ней – два самых важных человека в моей жизни. Я хочу, чтобы вы обе были со мной. Все время, если бы дело было за мной. – Его глубокий завораживающий голос полон надежды.

Передо мной ставят напитки, я открываю бутылочку с виски, запрокидываю голову и делаю глоток обжигающей жидкости, даже не смешивая ее с колой.

– Просто подумай об этом, милая.

Мейсон кладет руку мне на бедро, согревая мою кожу сквозь джинсы, а я смотрю в окно на то, как мы едем по длинной взлетной полосе, на которой начинается наш путь домой.

Большую часть полета Мейсон спит. Вчера ночью поспать нам удалось недолго. Зато мы приняли душ. Несколько раз. Я смотрю на облака внизу и улыбаюсь при мысли об этом.

Мейсон был так нежен, он всегда старался, чтобы я получила удовольствие. В этом не было необходимости. После первого раза я поняла, что все будет в порядке. Ну, по крайней мере, пока мы в ванной. Как будто я очищаюсь сразу несколькими способами. Каждый раз, когда я стояла рядом с ним, а с наших тел стекали струи теплой воды, я чувствовала, будто с меня смывается грязь, которой я была покрыта все эти годы.

Мое тело все еще вибрирует – все еще ноет от доказательств нашей любви.

Любви.

Я влюблена в мужчину. Никогда не думала, что это случится. Никогда не думала, что это может случиться. Мейсон заставил меня произнести это вслух. Он заставил меня повторять это снова и снова – до тех пор, пока мы оба в это не поверили.

Мне все еще очень страшно. Я так многого боюсь. И большая часть моих страхов связана с Хейли. Мейсон сам говорил – и не раз! – что хочет проводить с ней больше времени. Если я буду с ним – особенно если мы будем жить вместе, – несмотря на его слова, он все равно будет чего-то от меня ожидать. Я не понаслышке знаю, каково это – растить ребенка. Мы с Мэддоксом несколько лет были неразлучны. Но растить маленькую девочку?

Мейсон любит меня. Я в этом уверена. Но я не настолько наивна, чтобы полагать, что он предпочтет меня своей дочери. Да так и не должно быть. Они с Хейли неотделимы друг от друга. И я это понимаю. Надеюсь, что мои чувства к нему в конце концов распространятся и на его дочь. Но что, если этого не произойдет?

Я смотрю на Мейсона. Он повернул голову набок и, откинув кресло, удобно устроился на мягкой подушке. Он выглядит таким умиротворенным. Пятидневная щетина вокруг его сексуальной, обычно такой ухоженной бороды, распушилась – от этого он выглядит старше своего возраста. Его глаза подергиваются во сне, и сквозь шум самолетных двигателей я, кажется, слышу, что он бормочет мое имя. Это проникает мне прямо в сердце, и я понимаю, что хочу, чтобы впредь ему не снился никто, кроме меня.

– Как ты прекрасна, – произносит он, и я вздрагиваю от неожиданности.

Я и не знала, что он не спит, пока я за ним наблюдаю. Он проводит пальцем по моему подбородку.

– Каждый раз, когда я на тебя смотрю, ты становишься еще прекраснее.

Я хихикаю:

– Любовь затуманила тебе зрение. Я ужасно растрепана и совсем без макияжа. Я все оставила в Нью-Йорке.

– Ты хочешь сказать, что все оставила дома? – поправляет он меня с оптимистичной улыбкой.

Я поднимаю глаза на него, горло у меня сжимается от переживаемых чувств. Я киваю:

– Да. Дома.

– Ты уже решила, где именно будет твой дом?

Он смотрит на меня с надеждой, его глаза умоляют меня об ответе, который я не готова ему дать.

– Мейсон, – выдыхаю его имя, – мне нужно время. Я еще пытаюсь все осознать. Я хочу этого, хочу жить с тобой, правда. Но мне нужно немного перевести дух, ладно?

Его сильные челюсти напрягаются, а взгляд падает на наши переплетенные пальцы.

– Ладно. Но встретимся сегодня после того, как ты поговоришь с сестрами?

– Разве ты не измотан?

Уголки его губ приподнимаются в лукавой гипнотизирующей полуулыбке.

– Я никогда не буду слишком измотан для того, чтобы встретиться с тобой. Тебе сегодня может прийтись нелегко, и я хочу убедиться, что все будет в порядке.

– Ладно.

Я закатываю глаза от его гиперопеки. Но в глубине души мне это нравится. Мне нравится, что есть кто-то, кто ставит мои потребности выше, чем свои собственные.

Мне становится немного грустно при мысли о том, что раньше это делала Чарли. Я даже не знаю, где она сейчас. Она сказала, что ей нужно побыть одной. Ей нужно перестать использовать меня в качестве оправдания самого ее существования. У меня даже нет телефона, чтобы ее преследовать. Интересно, повезет ли ей когда-нибудь найти такого же парня, как Мейсон? Наверняка же есть и другие. Не могли же мы с сестрами заполучить трех единственных неэгоистичных мужчин на планете. Правда, перед этим нам троим через многое пришлось пройти. А вот Чарли все еще находится в заточении своего собственного ада.

Думая о своей лучшей подруге, я погружаюсь в сон.

* * *

– Слава богу!

Я просыпаюсь от слов Мейсона и удара шасси самолета, совершившего посадку.

Я сонно смотрю на Мейсона и смеюсь:

– Не фанат самолетов?

– Дело не в этом, – отвечает он, сжимая мою руку. – Я уже и не надеялся вернуть тебя сюда. Несколько дней назад, когда я узнал, что ты уехала, я подумал, что ты никогда не вернешься. Я подумал, что ты села в самолет и забрала с собой мое чертово сердце. – Он пристально смотрит на меня своими голубыми глазами. – Так что да – слава богу!

Сердце подпрыгивает у меня в груди так, словно рвется к нему. Мне все еще нелегко произносить три заветных слова, поэтому вместо этого я говорю:

– Я рада, что переезжаю в Нью-Йорк.

Мейсон кивает, на его лице проявляются сильные чувства, потому что он меня понимает.

– Я тоже тебя люблю, Пайпер Митчелл.

Он кладет руку мне на шею сзади и притягивает меня к себе, целуя с такой силой и страстью, что пассажиры нескольких соседних рядов разражаются радостными аплодисментами.

– Милая? – окликает он меня, выдергивая из оцепенения.

Я замечаю, что Мейсон уже встал и ждет, когда я последую за ним. Кажется, от его поцелуя я даже не заметила, как самолет подъехал к гейту.

Мейсон достает из багажного отсека маленькую сумку – в ней только мои новые кроссовки, куртка и пара туалетных принадлежностей, которые я купила. Большую часть нашей потной, вонючей одежды мы оставили на полу гостиничного номера.

Глядя на его футболку, я снова улыбаюсь. В сувенирном киоске гостиницы нашлась только одна футболка, которая ему подошла. Да и она так обтянула его бицепсы, что кажется, вот-вот разойдется по швам. Кричащая туристическая футболка украшена горизонтальными красными и белыми полосами и гербом Испании.

А при мысли о том, что под джинсами у Мейсона нет белья, у меня возникает желание найти душ, прежде чем он отвезет меня к Скайлар.

Мейсон замечает мой оценивающий взгляд.

– Как думаешь, в аэропорту есть душ? – спрашивает он, приподнимая одну бровь.

О да! То, насколько хорошо он меня понимает, просто пугает.

* * *

На меня смотрят два пары покрасневших припухших глаз – в них отражаются те же самые чувства, которые я сама сейчас испытываю. Рассказать все сестрам было непросто, но, как Мейсон и обещал, с каждым разом, когда я это проговариваю, мои демоны оказываются все дальше и дальше от меня. А наши несдерживаемые рыдания были просто катарсическими.

– Как жаль, что я ничего не знала! – сокрушается Бэйлор. – Я бы помогла тебе – точно так же, как ты помогала мне.

Я качаю головой:

– Если бы ты узнала тогда, было бы только хуже. У тебя был ребенок. Ты бы попыталась меня отговорить. Но у меня были другие обстоятельства, Бэй. Я просто не смогла бы этого сделать.

– Кэссиди – ужасная стерва, – заявляет она. – Как будто тебе и так было недостаточно плохо, она еще и попыталась разрушить ваши отношения, свалив все на Мейсона.

Обе сестры заключают меня в долгие объятия, бормочут извинения и слова поддержки.

– Я так и знала! – произносит Скайлар, отстраняясь и утирая слезы. – Я с самого начала знала, что Мейсон – именно тот, кто тебе нужен.

Бэйлор прищуривается, глядя на нее:

– С каких это пор ты у нас стала романтиком?

Мы дружно смеемся.

– Значит, ты остаешься? – спрашивает Бэйлор.

Мой кивок встречают радостные крики.

– Ты могла бы работать на меня. Хочешь быть моей ассистенткой? – предлагает Бэйлор.

– Ну уж нет! – возражает Скайлар. – Даже не думай забирать у меня нашу лучшую официантку!

– Лучше, чем Минди? – спрашивает Бэйлор.

– Минди хороша, но она спит с посетителями. Это не всегда хорошо для бизнеса.

Комментарий Скайлар напоминает мне о Чарли. Пока сестры продолжают спорить, на кого из них я буду работать, я думаю о своей лучшей подруге.

– Не спешите. Мне много всего нужно решить, но не сегодня. Сейчас я только хочу позвонить своему… хм-м-м… парню.

Мои сестры снова визжат, как малолетки.

Парню. Я впервые произнесла это слово вслух. И мне понравилось. Очень. Было приятно. И правильно.

– Только мне нужен чей-нибудь телефон, чтобы ему позвонить. Свой-то я потеряла.

Скайлар сует мне свой телефон, и я нахожу в списке контактов имя Мейсона. Он отвечает после первого гудка.

– Скайлар, она в порядке? – В трубке слышно, как он обеспокоен.

– Это не Скайлар. Это Пайпер. Я потеряла свой телефон, помнишь?

– Ах да! Все в порядке? Можно мне прийти? – спрашивает он.

– Да. Я именно поэтому и звоню. Ну, если ты не слишком устал.

– Устал? – переспрашивает он с маниакальной веселостью в голосе. – Пайпер, подойди к входной двери.

– Зачем?

– Просто подойди к двери, милая.

Я подхожу к двери, сестры плетутся следом за мной. Я открываю дверь и вижу Мейсона – держа телефон в руке, он прислонился к перилам и пожимает плечами.

Я смотрю на часы. Он привез меня сюда три часа назад. Потом я замечаю, что на нем все еще та самая чудовищно облегающая футболка, и смеюсь.

– Ты не мог хотя бы переодеть эту дурацкую футболку?

– Дурацкую? – переспрашивает Мейсон, разглаживая ее так, словно она произведение искусства. – Теперь это моя любимая футболка. Она напоминает мне о том дне, когда мы наконец стали парой. Я никогда от нее не избавлюсь.

Скайлар чуть не сшибает меня с ног, когда бежит к Мейсону. Она обнимает его с такой силой, что ему приходится схватиться за перила, чтобы они оба не скатились со ступенек.

– Спасибо, Мейсон! Спасибо, что вернул ее нам.

Они улыбаются и обмениваются многозначительным взглядом. Я знаю, что в ее словах заключен более глубокий смысл, чем может показаться на первый взгляд.

Бэйлор отодвигает Скайлар в сторону и тоже обнимает Мейсона.

– И вы еще называете меня романтиком?

Когда мои сестры наконец оставляют моего парня в покое, мы все возвращаемся в дом. Бэйлор и Скайлар одновременно тянутся за сумочками и переглядываются.

– Мы едем к маме забирать детей, – сообщает Бэйлор. – И скорее всего, останемся у нее на ужин.

– Да. А Гриффин уехал на съемку, так что дома еще несколько часов никого не будет, – прибавляет Скайлар.

Мейсон со смехом поворачивается ко мне:

– Твои сестры очень тактичны.

Когда Мейсон замечает, как я возвращаю Скайлар ее телефон, он достает из кармана свой и протягивает его мне:

– Вот, держи. Не хочу, чтобы ты была без телефона. А завтра я куплю тебе новый.

Я смотрю на его телефон у себя в руке. Дать другому человеку доступ к своему мобильному – это высшее проявление доверия и верности. Я тронута тем, что Мейсон доверяет мне всю свою личную информацию.

– Я сама могу купить себе телефон, Мейсон.

Он обнимает меня и вдыхает запах моих волос так, словно мы не виделись три месяца, а не три часа.

– Я знаю. Но хоть раз в жизни ты можешь позволить мне о тебе позаботиться?

Он наклоняется, поднимает меня на руки несет по лестнице на второй этаж.

– Вот сейчас, например, – говорит он, – я знаю, что ты вполне способна самостоятельно подняться по лестнице. – Он поднимается по ступенькам, неся меня на руках так, словно я не тяжелее подушки – ну или футбольного мяча. – Но какое от этого удовольствие?

Я хихикаю и утыкаюсь ему в шею. Даже сквозь запах гостиничного мыла, он все равно пахнет Мейсоном. Мужественно. Грубовато. Пряно.

Божественно.

Глава 30. Мейсон

Я прохожу через ее спальню и направляюсь прямиком в смежную с ней ванную.

– Признайся, – произношу я с хитрой улыбкой, – ты фантазировала о том, как сорвешь с меня эту футболку, с той самой минуты, как я ее надел?

Я ставлю ее на кафельный пол, и Пайпер изображает из себя девушку-болельщицу.

– О боже! – Она обмахивает себя рукой. – Это же Мейсон Лоуренс! Ты такой сексуальный! Выбери меня, детка! Пожалуйста, выбери меня!

Мои брови ползут вверх, я притягиваю ее к себе. Настолько близко, чтобы она смогла почувствовать мою эрекцию.

– Повтори, как ты меня назвала? – прошу я.

Она прищуривается и повторяет:

– Э-э-э… Мейсон Лоуренс?

– Нет, не это, – соблазнительно произношу я сквозь сжатые зубы.

Я вижу, как она вновь проигрывает сказанные ею слова у себя в голове. А потом краснеет.

– Детка?

Я киваю:

– Ага. Повтори еще раз.

Пайпер с улыбкой поднимается на цыпочки, обнимает меня за шею и губами дотягивается прямо до моего уха.

– Я хочу содрать эту испанскую футболку с твоего горячего, сексуального тела. – Она намеренно делает паузу, и я чувствую на шее ее горячее дыхание, когда она произносит: Детка.

– Черт! – выкрикиваю я в страстном отчаянии. – В душ! Быстро!

Я оглядываюсь в большой ванной. Когда Гриффин делал ремонт, он устроил в комнате для гостей почти такую же великолепную и изысканную ванную, как и в главной спальне. Я замечаю в углу джакузи и вопросительно смотрю на Пайпер.

– Или, может, примем ванну?

– Ванну? – Пайпер смотрит на джакузи, потом снова на меня. Потом соблазнительно пожимает плечами и кивает. – Мне не снятся кошмары про ванны.

Я беру ее на руки, и она обхватывает меня ногами. Она обрушивается на меня ртом, ее пухлые сексуальные губы полны страсти, а горячий страстный язык безжалостно требует еще. Я раздвигаю губы, и она стонет мне в рот.

Я отхожу назад, все еще держа Пайпер на руках. Когда я дохожу до ванны, я сажусь на край и включаю воду, не прерывая при этом нашего поцелуя.

Когда я поворачиваюсь, чтобы заткнуть отверстие пробкой, она произносит:

– Как бы мне ни нравилась эта футболка, я бы предпочла видеть ее на полу.

Она проводит рукой по очертаниям флага, и мои мышцы трепещут под дешевой тканью.

За последние сутки Пайпер стала смелее и раскованнее со мной. И это ужасно сексуально. Я тут же подчиняюсь ее указаниям и кидаю скомканную футболку на пол к ее ногам.

Ее взгляд падает на мою татуировку. За взглядом следуют ее пальцы, и она прикасается к моей все еще чувствительной коже.

– Очень больно было? – спрашивает она.

Я поднимаю руку и отвожу в сторону ее волосы, прежде чем поцеловать розу на коже у нее под правым ухом.

– Не так больно, как тебе, – шепчу я.

Ее глаза наполняются слезами, она понимает глубокий смысл моих слов.

Потом она улыбается:

– Знаешь, если у нас ничего не получится, тебе довольно трудно будет найти девушку по имени Роксана. Это не очень распространенное имя. Может, тебе стоило бы выбрать какое-нибудь более распространенное имя, например, Катарина из «Укрощения строптивой». Ее я тоже хотела сыграть.

– Катарина, говоришь? – смеюсь я. – Я совершенно уверен, что мне никогда не понадобится другая девушка, подходящая к моей татуировке. Я твой навсегда. Руками и ногами. Ты мой Суперкубок, милая. И лично я считаю, что я у тебя первый, последний и все остальные.

Пайпер кивает, не в силах сдержать слез, которые катятся из ее прекрасных изумрудных глаз.

Большими пальцами я вытираю соленые капельки с ее щек. Потом целую ее. Я целую ее так, словно это наш последний поцелуй. Я целую ее так, словно она – воздух, которым я дышу.

– Я люблю тебя, милая, – шепчу я, перемещая губы на ее шею. – Я люблю тебя, моя прекрасная Роксана. – Я снимаю с нее футболку и опускаю губы на ее чувственную ключицу. – Я люблю тебя, Пайпер Митчелл.

Она быстро снимает с себя бюстгальтер и притягивает меня для еще одного поцелуя. Она занимается любовью с моим ртом так, как я хочу заниматься любовью с ее телом.

– Я тоже тебя люблю, детка, – выдыхает она мне в рот.

Мое тело вибрирует от одобрительного стона, а руки находят ее грудь, тогда как ее пальцы находят молнию у меня на джинсах.

Мы снимаем друг с друга брюки. Я достаю из кармана презерватив, кладу его рядом с нами, потом залезаю в ванну и выключаю воду. Потом я протягиваю ей руку.

Пайпер осторожно вступает в ванну рядом со мной, ее кожа покрывается мурашками от разницы температур.

– Я хочу показать тебе, насколько сильно, Мейсон. – Ее глаза полуприкрыты от плотского желания. Потом она берется за мой твердый член и опускается на колени в теплой воде.

Я вздыхаю, в моей голове победа борется с осторожностью. Я сажусь на край ванны.

– Тебе необязательно показывать мне это таким способом, Пайпер. Есть и другие…

Почувствовав ее губы на своем члене, я затыкаюсь, разрываемый обжигающими ощущениями. Неровный вдох удовлетворения застревает у меня в горле. Я провожу руками по ее волосам – осторожно, чтобы не притягивать ее к себе слишком сильно.

Когда она берет меня в рот целиком, весь мой мир сосредотачивается на ее прикосновении. А когда рукой она начинает ласкать мне яички, мне приходится схватиться рукой за край ванны, потому что каждая клеточка моего тела разрывается от желания.

– Я сейчас кончу, милая.

Пайпер бросает на меня быстрый взгляд, и я замечаю в ее глазах проблеск неуверенности.

Некоторым девушкам это просто не нравится. Даже тем, которые постоянно это делают. Даже тем, у кого не было столь травматичного опыта. Я освобождаюсь из захвата ее губ. Но я уже перешел критическую точку, поэтому я хватаю себя левой рукой и через несколько движений мое тело сотрясается от оргазма. Потом волна удовольствия, которую она во мне подняла, извергается ей на грудь и в воду.

С мягким вздохом уголки ее губ приподнимаются в улыбке.

– В следующий раз я сама все доведу до конца, – заявляет она.

Я прикрываю глаза, и мое томное тело соскальзывает в воду. Я еще никогда не чувствовал себя таким удовлетворенным и таким раскованным с женщиной.

– В следующий раз я позволю тебе это сделать.

Я погружаюсь в ванну и делаю глубокий вдох. Потом смотрю на плоды ее трудов, все еще победоносно распластавшиеся на ее теле, и тянусь за мылом. Я намыливаю руки, потом смываю себя с нее.

Ее грудь падает мне в ладони. Ее розовые соски затвердевают под моими пальцами, у нее перехватывает дыхание, пока я провожу по ним пальцами.

– Теперь моя очередь, – с хитрой улыбкой говорю я.

Я притягиваю ее к себе и одним быстрым движением меняю нас местами, сажая ее на край ванны. Я прислоняю ее спиной к стене, потом встаю на колени и ласкаю ее грудь ртом. Я дразню и мучаю ее затвердевшие соски, а она с признательностью наблюдает за мной. Ласкать ее под ее взглядом – еще приятнее. Сексуальнее. Реальнее.

Пайпер раскрывает бедра, приглашая меня внутрь, и мои пальцы находят ее клитор. Она вся пропиталась водой и своей собственной влагой. Другой рукой я обнимаю ее за спину, притягивая ближе к себе и поддерживая. Мой рот проделывает соблазнительный путь от ее груди по плоскому животу и наконец присоединяется к моим пальцам.

Я снова возбужден уже при одном взгляде на нее – на то, как она меня хочет. Я попеременно смотрю то на ее лицо, то на свои пальцы. Когда мой язык прикасается к ее трепещущему клитору, она начинает двигать бедрами. Ее руки играют с моими волосами, яростно дергают за них, когда мои пальцы находят нужную точку. Я сосредотачиваю все свое внимание в этой точке и продолжаю ласкать ее языком.

Ее ноги напрягаются, а пальцы царапают мне спину, от чего я возбуждаюсь еще сильнее. Мой пах подергивается в жадном нетерпении, и вот она откидывает назад голову и двигается на моем языке, содрогаясь от удовольствия вокруг моих пальцев.

Прежде чем ее тело перестает содрогаться, я надеваю презерватив и сажаю ее на себя верхом. Мы смотрим друг на друга и соединямся воедино. Она ахает, когда я вхожу в нее целиком. Ее рот жадно встречается с моим, наши тела соединились настолько, что непонятно, где заканчивается одно и начинается другое.

Этот неописуемый поцелуй. Эта невероятная связь. Это похоже на возвращение домой. Это просто рай, черт побери. Я слегка отклоняюсь, чтобы убедиться, что она чувствует то же самое. Ее глаза наполняются слезами, и я практически разливающийся из ее души свет.

Пайпер исцеляется. С каждым поцелуем, с каждым прикосновением, которое она мне дарит, она изгоняет своих демонов.

Она берет контроль в свои руки и начинает сама на мне двигаться. Ее миниатюрная стройная фигурка раскачивается на мне, и я благодарю бога, что это восхитительное создание появилось в моей жизни. Мое сердце бешено бьется, и меня переполняют эмоции, когда я осознаю, что эта женщина – моя.

Я хочу, чтобы она тоже ощутила все то, что ощущаю сейчас я. От начала и до конца. Подстегиваемый отчаянным желанием, нарастающим у меня внутри, я просовываю руку между нами и круговыми движениями ласкаю чувствительный комок нервов, а Пайпер продолжает двигаться на мне.

Ее прерывистое дыхание и сдерживаемые стоны возбуждают меня еще сильнее, второй рукой я помогаю ей двигаться. Я не могу сдержать долгий стон удовольствия, когда чувствую, как она сжимается вокруг меня. Ее оргазм проносится по моему телу, швыряя нас обоих в пучину удовольствия.

Я крепко прижимаю ее к себе, мое тело обнимает ее, готовое защитить, наши сердца бешено бьются, когда она опускает голову мне на плечо. Мы лежим так – плоть на плоти, мокрые, теплые и расслабленные – и не спеша восстанавливаем дыхание.

Я чувствую необычайный всплеск эмоций и понимаю, что моя жизнь навсегда изменилась благодаря присутствию в ней Пайпер. Я больше не хочу жить без нее – без всего этого.

Поэтому я рассказываю ей об этом. Всеми доступными мне способами.

Снова и снова.

Глава 31. Пайпер

Я смотрю на телефон Мейсона. Я просто поражена информацией, которая лежит сейчас на моей ладони. Это окно в его душу.

Я борюсь с желанием заглянуть в него. Пролистать его галерею. Прочитать его сообщения. Это было бы неправильно. Но в каком-то смысле я чувствую, что именно этого Мейсон и ожидает. Словно, дав мне свой телефон, он пригласил меня в свои самые темные тайны. Может, так он показывает, насколько доверяет мне, насколько любит меня. Может, так я докажу ему то же самое – не позволив любопытству взять надо мной верх.

Я кладу телефон на тумбочку экраном вниз и вспоминаю события сегодняшнего дня.

Приняв ванну, мы лежали в постели. Мейсон обнял меня сзади, и мы придумывали «безопасные» места, где мы могли бы заниматься любовью. В список вошли практически все поверхности в ванной, на кухне и в гостиной.

Не могу поверить, что я говорила с мужчиной о сексе и при этом улыбалась. Даже смеялась. Поразительно, как сильно изменилась моя жизнь.

Я кручу амулет на своем браслете – я впервые делаю это не из-за беспокойства, а от изумления. Я делаю это с надеждой на то, что когда-нибудь Чарли тоже найдет столь же невероятного мужчину, как Мейсон.

Мое внимание снова привлекает его телефон, вибрирующий на тумбочке – Мейсону пришло сообщение. С тех пор как Мейсон ушел, телефон уже несколько раз вибрировал.

Я знаю, что Мейсон хотел остаться. Это было написано у него на лице. Но он ничего не сказал. И за это я ему благодарна. Он знает, что мне нужно время, поэтому ждет. Не говоря уже о том, что мы оба еще страдаем от разницы в часовых поясах. Хотя у нас еще ранний вечер, в Барселоне сейчас уже полночь.

Перед уходом, около семи часов, Мейсон сказал, что сходит на пробежку в зал, а потом отправится домой. Потом мы договорились пообедать в нью-йоркском ресторане «У Митчелла», и он обещал принести мне новый телефон. Ума не приложу, где он собирается раздобыть новый телефон утром в воскресенье. Наверное, у него есть связи или что-нибудь в этом духе. Возможно, это часть того, к чему мне стоит привыкать, как он сказал, если я буду девушкой знаменитого спортсмена.

Телефон Мейсона снова вибрирует, и я борюсь с желанием перевернуть его и прочитать сообщение. Вместо этого я иду вниз перекусить, а потом собираюсь восполнить недостаток сна.

По пути я прохожу мимо детской Эрона. Я включаю свет и окидываю взглядом комнату. Я разглядываю кроватку в сдержанных оттенках голубого и зеленого; кресло-качалку, на спинку которого накинуто одеяло такого же цвета; пеленальный столик, под которым на полочках сложена крошечная одежда всевозможных цветов. Я изучаю коллекцию семейных фотографий на стене.

Я обещаю себе взять Эрона на руки, когда увижу его в следующий раз. Взять его на руки и внимательно рассмотреть его крошечное личико, вдохнуть его младенческий аромат, потрогать его малюсенькие ручки.

Тогда я, возможно, когда-нибудь смогу сделать то же самое с Джордан.

Я смотрюсь в зеркало над шкафом в комнате Эрона и размышляю – уже не в первый раз, с тех пор как вернулась, – похожа ли моя дочь на нее. Похожа ли она на Джордан. В конце концов, мы с Бэйлор могли бы сойти за близняшек, если не брать в расчет возраст и небольшие косметические различия. Я прикасаюсь к пирсингу в носу и смотрю на черные концы своих волос. Разумеется, Джордан всего восемь месяцев, а моей дочери уже больше пяти лет. Но в моем сознании она всегда останется идеальной розовенькой новорожденной девочкой, которую мне удалось подержать в руках всего несколько бесценных минут – а потом пришлось отдать.

Я разворачиваюсь и выхожу из комнаты, выключая за собой свет. Мне нужно поесть и поспать.

А об остальном я позабочусь завтра.

* * *

Я просыпаюсь от непрерывного гудения. Совершенно обессиленная, я смотрю на часы – и с разочарованием обнаруживаю, что еще только половина девятого, а значит, я проспала всего несколько минут. Мейсону кто-то звонит. Я накрываю голову подушкой – пускай звонок будет переадресован на голосовую почту, я не осмеливаюсь ответить.

Через несколько секунд телефон на тумбочке снова приходит в движение – кто-то опять звонит. На этот раз я беру телефон в руку – номера нет в списке контактов Мейсона. Я понятия не имею, кто ему звонит. Я кладу телефон обратно и перекатываюсь на постели.

Телефон снова вибрирует. Я вздыхаю и протягиваю руку, чтобы его выключить. Но тут замечаю, что звонят с того же номера, что и два раза до этого. Кому-то действительно нужно связаться с Мейсоном. Может, это Дженис Грейсон? Я лениво улыбаюсь, думая о том, что он, наверное, даже не добавил ее в список контактов.

Потом я задумываюсь: а вдруг это звонят не Мейсону, а мне? Может, это Мейсон пытается позвонить мне из дома. У него дома есть стационарный телефон?

Чувствуя себя вероломной предательницей, я провожу пальцем по экрану и отвечаю на звонок.

– Алло?

– Ох, слава богу! – вскрикивает взволнованный голос юной девушки. – Это телефон Мейсона Лоуренса?

Я сажусь в постели, готовясь встать на защиту своего парня. Какой-то фанатке удалось раздобыть его номер телефона.

– Кто это и откуда у вас этот номер?

На фоне в трубке я слышу тихий плач и крики от боли.

– Мне нужно поговорить с мистером Лоуренсом, – умоляющим тоном произносит девушка. – Произошел несчастный случай, а я не могу дозвониться до мисс Уитмейер.

– Мисс Уитмейер? – Я прокручиваю в голове список знакомых мне людей. – А-а-а, ты имеешь в виду Кэссиди.

И тут все встает на свои места.

Нервничающая девочка-подросток. Вопли ребенка, которому больно. Несчастный случай.

– Что случилось? Что с Хейли? Где вы? – сыплю я вопросами в панике.

– Хейли упала с лестницы. Я приходящая няня. Я только что пришла. Я даже не знала, что калитка была открыта. Я не могу дозвониться до мамы Хейли. Мистер Лоуренс там? Что мне делать? Вызывать «Скорую помощь»? Вы мне поможете?..

– Замолчи! – Я криком прерываю ее бессвязную тираду. – Как тебя зовут?

– Ам-аманда, – запинаясь, отвечает она.

– Аманда, тебе нужно успокоиться, иначе ты не сможешь помочь Хейли. Где вы?

– Дома у Кэссиди… э-э-э… то есть в квартире мисс Уитмейер.

Она выпаливает адрес, который хорошо мне знаком. Скайлар жила там, когда я приезжала на свадьбу Бэйлор в прошлом году. Я жила у нее. Всего в нескольких кварталах оттуда есть больница.

Я все еще слышу крики Хейли, поэтому понимаю, что она в сознании.

– У Хейли идет кровь?

– У нее порез на лбу, над глазом, и она держится за руку.

Я пытаюсь рассчитать, за какое время до них доберется «Скорая». За долю секунды я принимаю решение:

– Аманда, я Пайпер Митчелл, девушка Мейсона. Его сейчас здесь нет, но ты должна сделать то, что я скажу. Тебе нужно отнести Хейли в больницу «Ленокс-Хилл»[28]. Это всего в двух кварталах от вас. Вешай трубку и сразу же неси Хейли в их травмпункт. Я найду Мейсона и приеду к вам. Ты все поняла?

– Д-да. Думаю, я справлюсь, – неуверенно произносит она.

– Аманда! – привлекаю я ее внимание. – Пожалуйста, позаботься о девочке. А я найду Мейсона и Кэссиди.

– Да, мэм, – произносит она, и я вешаю трубку.

Я выскакиваю из постели, натягиваю на себя какую-то одежду из аккуратных стопок вещей, лежащих в шкафу, – я так спешила уехать из Нью-Йорка, что ничего с собой не взяла. Потом завязываю растрепанные волосы в хвост, поднимаю с кровати телефон – и тут меня настигает беспокойство.

О боже! Я все правильно сделала? А вдруг у Хейли травма шеи и Аманде нельзя было ее трогать? Я делаю глубокий вдох и звоню Бэйлор, спускаясь по лестнице.

– А я думала, вы все еще заняты кое-чем другим, – со смехом приветствует она меня.

– Бэйлор, тебе нужно съездить за Мейсоном.

Я хватаю со стола сумочку и выскакиваю за дверь. Я удивлена, увидев, что солнце только что село – небо окрашено в сиреневатые тона. Я осознаю, что мои биологические часы все еще барахлят – я слетала в Испанию и вернулась обратно меньше чем за неделю.

– За Мейсоном? Боже, Пайпер, вы были вместе всего один день и уже поссорились? – Бэйлор сердито фыркает в трубку.

– Нет, мы не поссорились. Мейсон ушел несколько часов назад, но оставил мне свой телефон. Я не могу с ним связаться. – Я задыхаюсь от того, что говорю слишком быстро, а ноги несут меня к метро с такой скоростью, на какую они только способны. – Хейли… Произошел несчастный случай. Хейли упала с лестницы, а няня не может дозвониться до Кэссиди.

Бэйлор делает резкий вздох.

– О господи! Что мы можем сделать?

– Найди Мейсона! Он собирался пробежаться в зале, но должен был уже вернуться домой. Ты знаешь его адрес?

Я слышу, как она передает услышанное остальным.

– Скайлар знает. Мы позвоним Гэвину и сразу же отправимся туда. Но, Пайпер, почему ты сама к нему не поедешь?

– Я еду в больницу «Ленокс-Хилл» к Хейли и ее няне.

– Хорошо. Очень хорошо, – произносит Бэйлор, и в ее голосе слышится гордость. – Я тебе позвоню, когда мы его найдем. Ты все делаешь правильно, сестренка. Ты справишься.

Дорога до больницы занимает у меня двадцать минут. Двадцать минут, которые показались мне вечностью. Хейли еще нет и двух лет. Я почти уверена, что на следующей неделе у нее день рождения. А вдруг она серьезно пострадала? Это сокрушит Мейсона.

Я набираю на телефоне Мейсона номер Кэссиди. Звонок переадресуется на голосовую почту. Я не говорю, кто звонит, – не надо большого ума, чтобы догадаться.

– Кэссиди, как только получишь это сообщение, отправляйся в больницу «Ленокс-Хилл». Хейли упала с лестницы.

Что еще я могу сказать? Я больше ничего не знаю.

Я вбегаю в травмпункт и продираюсь сквозь людей, ждущих у стойки регистрации.

– Я ищу маленькую девочку, – говорю я медсестре за стеклянной перегородкой. – Ее зовут Хейли Лоуренс. Она уже здесь? Она в порядке?

Медсестра – явно очумевшая от субботнего наплыва пациентов – бросает на меня раздраженный взгляд.

– Вы Пайпер? – спрашивает голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и ахаю, пораженная увиденным. Блузка девушки – которая вряд ли старше шестнадцати лет – вся в пятнах крови.

– Аманда?

В полном ужасе, я широко раскрываю глаза при виде крови, размазанной у нее по груди и по рукам. Я прикладываю руку к груди, ладонью чувствуя, как бешено бьется сердце.

– О господи! Ты же вроде сказала, что она просто порезалась.

– Да, верно. – Аманда оглядывает свою одежду, словно только что осознав, насколько пугающе все выглядит со стороны. – Хейли была напугана. Пока я несла ее сюда, она плакала и терлась головой о мою блузку. Думаю, все выглядит гораздо страшнее, чем является на самом деле. По крайней мере, я на это надеюсь.

Она опускает взгляд в пол.

– Я только-только приехала в квартиру мисс Уитмейер. Я там пробыла всего пять минут. Я первый раз сижу с Хейли. Клянусь, я даже не знала, что на лестнице есть защитная калитка, не говоря уже о том, что она была открыта. Я пошла положить учебники и на секунду потеряла ее из виду. На одну секунду!

Я похлопываю ее по спине.

– Ты ни в чем не виновата, Аманда. Калитка должна была быть закрыта, и тебе должны были о ней сообщить. Что с Хейли? Куда ее забрали и почему ты не с ней?

– Ее забрали несколько минут назад. Меня к ней не пустили. К тому же думаю, что мое присутствие ей бы не очень помогло. Она меня почти не знает. Она все время кричала и звала маму и папу.

Я поворачиваюсь и обращаюсь к взвинченной медсестре за стойкой регистрации:

– Не могли бы вы мне сообщить о состоянии Хейли Лоуренс?

Медсестра перекладывает с места на место несколько планшетов, потом наконец обращает внимание на меня:

– Это не входит в мои обязанности, мисс. К вам скоро кто-нибудь выйдет. Но если вы не член семьи, то это вам не поможет. Вы член семьи?

Я игнорирую ее вопрос и указываю себе за спину:

– Я буду вон там. Попросите их ко мне подойти, пожалуйста.

Ничего не отвечая, сестра Рэтчед[29] продолжает раздавать регистрационные формы растущей очереди пациентов перед ней.

Мы с Амандой находим пустую скамейку и устраиваемся настолько близко к стойке регистрации, насколько это возможно.

– Надо позвонить бабушке Хейли, – говорю я, вспомнив, как Кэссиди однажды сказала, что Хейли иногда остается у ее матери. – У тебя есть ее номер?

Аманда выглядит как олень в свете фар приближающегося автомобиля. Потом качает головой:

– Я оказалась заперта снаружи. Список с важными номерами телефонов висел на холодильнике. Мистер Лоуренс был в списке вторым – сразу за мисс Уитмейер. Но входная дверь захлопывается, когда ее закрываешь. Я забыла про это, когда мы выходили. Мои вещи все еще там.

Она ковыряет шов на джинсах.

– Как вы думаете, у меня будут проблемы?

Я смотрю на нее и замечаю, как она напугана. Я почти забыла, что она и сама еще ребенок.

– Сколько тебе лет, Аманда?

– На прошлой неделе исполнилось пятнадцать.

Я помню себя в пятнадцать лет. Хорошее было время. Беззаботное. Веселое. И я часто нянчилась с Мэддоксом – ему тогда было примерно столько, сколько сейчас Хейли. Я ободряюще похлопываю ее по ноге:

– Нет, все будет в порядке. Это был несчастный случай.

Она делает глубокий вдох, проглатывая свое облегчение. Потом прищуривает глаза.

– А у вас нет телефона бабушки Хейли? Ну, раз вы девушка мистера Лоуренса и все такое.

– Я совсем недавно в этом статусе.

Я смотрю на свой телефон. На телефон Мейсона. Пролистываю список контактов в надежде найти еще одного человека с фамилией Уитмейер. Безуспешно.

– Есть здесь родственники Хейли Лоуренс?

Услышав эти слова, я вскакиваю на ноги – их произнес пожилой доктор. Волосы у него отросли так, словно в последнее время он не успевал подстричься. Лоб покрыт морщинами, выдающими его возраст, а под белым халатом – помятая футболка с группой, популярной в шестидесятых. С моей точки зрения, выглядит он не очень профессионально. Может, его вызвали в выходной.

Он не улыбается.

Черт!

Я чуть не затаптываю нескольких человек в зале ожидания, пока пробираюсь к нему. Аманда идет следом за мной.

– Я, – говорю я, пытаясь сделать вид, что нахожусь на своем месте. – Я с Хейли Лоуренс.

Он окидывает меня взглядом, от него не ускользает мой пирсинг в носу, неопрятный хвостик и несочетающаяся одежда, которую я в спешке натянула.

– А вы кто? – спрашивает он, приподняв бровь.

– Пайпер Митчелл, – отвечаю я без каких-либо подробностей.

– Кем вы приходитесь пациентке?

Я вздыхаю и бросаю взгляд на сестру Рэтчед.

– М-м-м… Я девушка ее отца.

– Девушка, – сухо повторяет он. – Мне жаль, юная леди, но я могу обсуждать пациентов только с членами их семьи.

Я смотрю на телефон в руке в надежде, что он зазвонит с новостями о том, что Мейсон – или хотя бы Кэссиди – уже находится на пути в больницу.

– У меня телефон отца Хейли, – бездумно произношу я, словно это каким-то образом делает меня членом их семьи.

Доктор непоколебимо смотрит на меня.

– Он дал мне телефон, потому что я потеряла свой, – в отчаянии объясняю я. – И теперь он без телефона, а я пытаюсь его разыскать. То есть мои сестры сейчас его ищут. А Кэссиди… то есть мама Хейли… куда-то ушла, и до нее тоже никто не может дозвониться.

Я указываю рукой на Аманду, которая все еще стоит позади меня.

– Няня принесла Хейли в больницу. Пожалуйста, хотя бы скажите нам, как она?

Доктор качает головой и достает из кармана визитную карточку.

– Мне очень жаль… Пайпер, верно? – Он протягивает мне визитку. – Попросите мать или отца девочки со мной связаться, когда они приедут.

Кто-то выходит через распашные двери за его спиной, и я слышу детский крик. Тот же пронзительный, мучительный вопль, который я слышала в трубке, когда говорила по телефону с Амандой. Я указываю на источник этого ужасного звука.

– Это Хейли, – говорю я ему. – Она там совсем одна. Вы же слышите, как она кричит.

– Она там не одна, – холодно возражает он. – С ней сиделка.

– Сиделка?! То есть незнакомый человек. – Я повышаю голос – и несколько человек оборачиваются на нас. – Ей нет еще и двух лет, а ее окружают незнакомые люди. Очевидно, что она поранилась. – Я указываю на блузку Аманды, покрытую пятнами крови. – Она, наверное, до смерти напугана всем вашим медицинским оборудованием и незнакомыми лицами. Вы должны меня к ней пропустить.

Врач поднимает вверх руку, словно знает, что сейчас я попытаюсь прорваться внутрь.

– Таковы правила. Если ее родители в скором времени не объявятся, мы вызовем социального работника.

– Социального работника?! – кричу я. – То есть еще одного незнакомца. Хейли, наверное, напугана до смерти. Пожалуйста, пустите меня к ней!

Дверь у него за спиной распахивается, и зал ожидания наполняется пронзительными криками Хейли. Доктор оглядывается назад.

– Меня ждут пациенты.

Потом кивает на визитку у меня в руке:

– Пусть ее родители со мной свяжутся.

И он выходит за дверь, которая открывается специальной карточкой.

Я совершенно ошеломлена и не могу даже пошевелиться. Я чувствую стекающую по щекам влагу и думаю о маленькой беспомощной девочке – одинокой и напуганной. Она чувствует себя брошенной?

Так чувствовала себя моя дочь, когда я ее отдала?

Сердце проваливается у меня в живот, я прижимаюсь спиной к стене и медленно сползаю по ней на безжалостный бетонный пол.

Мягкая рука притрагивается к моему плечу. Я поднимаю глаза и вижу медсестру в форме с медвежатами. В ее глазах отражаются все те чувства, которые я сейчас испытываю. Она протягивает руку и помогает мне подняться. Потом наклоняется поближе и шепчет:

– Пойдем, милая, некоторые из нас знают, когда можно нарушить правила.

Я с надеждой смотрю ей в глаза.

– Но я пропущу только одну из вас, – говорит она, переводя взгляд с меня на Аманду.

– Подождешь здесь? – спрашиваю я у Аманды.

– Да, моя мама сейчас приедет. Я ей позвонила до того, как вы приехали.

– Хорошо. Спасибо, Аманда. Ты хорошая няня. Ты все сделала правильно.

Аманда с извиняющимся видом кивает, а медсестра проводит своей карточкой и впускает меня внутрь.

С каждым шагом крики Хейли становятся все громче. За занавеской я слышу монотонный голос пожилого доктора, и мы быстро проходим мимо. Сострадательная медсестра заводит меня через открытую дверь в настоящую палату со стенами. Она отпускает сиделку, которая пытается успокоить испуганную беззащитную Хейли.

Я не знала, к чему готовиться, и когда я наконец добираюсь до Хейли, ее реакция растапливает мое сердце. Выражение ее лица мгновенно меняется, словно мое появление в палате – это лучшее, что с ней случилось за все два года ее жизни.

– Пай-пай! – выдает она нечто среднее между криком и молитвой.

Она поднимает вверх одну ручку – вторая зафиксирована у нее на теле шиной. На лбу у нее повязка, кудряшки крепко прижаты к голове бинтами. Крупные капли слез появляются у нее на ресницах и скатываются по щекам. Между всхлипываниями она икает – значит, плачет она уже давно.

Я пытаюсь не подавать виду, что страх сжимает мне горло, берет надо мной верх. Вместо этого я приклеиваю на лицо успокаивающую улыбку и подхожу к кроватке, больше похожей на колыбельку.

– Можно? – спрашиваю я у медсестры, указывая на поранненую девочку на кровати.

Медсестра улыбается:

– Да, конечно.

Здоровой рукой Хейли хватается за перила, чтобы перелезть ко мне. Когда я беру ее на руки, она прижимается ко мне с такой силой, что мы практически сливаемся воедино. Я опускаю лицо в ее платиновые кудряшки и вдыхаю ее сладкий ангельский аромат.

– Все хорошо, солнышко, – выдыхаю я в ее волосы, называя ее ласковым прозвищем, которое часто использует Мейсон, чтобы ее успокоить.

– Хейли бум-бум, – хнычет она мне в футболку.

Я киваю ей в волосы, сдерживая слезы и стараясь не прикасаться к повязке у нее на голове.

– Да. Хейли сильно бум-бум. Доктор тебя вылечит, милая. Может, тебе приклеят большой пластырь с принцессой. Или наложат красивый розовый гипс, а мы разукрасим его фломастерами и наклейками.

Не знаю, насколько она меня понимает сквозь свои непрекращающиеся слезы. Но она больше не кричит, и я благодарна уже за это. Я нежно прикрываю ей ушко и спрашиваю у медсестры:

– Ее ведь вылечат, правда?

Медсестра обнадеживающе улыбается.

– Плач и крики – это на самом деле хорошие знаки. Это означает, что у нее, скорее всего, нет травмы головы. Но ей, наверное, придется наложить пару швов.

Медсестра улыбается Хейли и отводит прядь волос с ее лица.

– Ее прелестные кудряшки скроют любые шрамы. И ей нужно будет сделать рентген, чтобы убедиться, что нет перелома.

У медсестры пищит пейджер.

– Вы здесь справитесь? – спрашивает она.

Я киваю и, пересиливая комок в горле, отвечаю:

– Да. Думаю, мы справимся.

Лицо медсестры излучает сострадание.

– Кстати, меня зовут Сейди. Не давайте доктору Уорнеру себя запугать. Вам здесь самое место. Я думаю, что ее папе повезло иметь такую девушку, как вы.

– Спасибо.

Сейди идет к двери.

– Не удивляйтесь, если она заснет от усталости. Сон пойдет ей на пользу. Когда приедут ее родители, мы начнем делать обследования.

Она тихонько закрывает за собой дверь. От остального пространства травмпункта нас отделяет только окно, частично прикрытое шторами.

Я сажусь на стул рядом с кроваткой, Хейли все еще прижимается ко мне всем телом, а ее дыхание уже начинает выравниваться. Я успокаивающе глажу ее по спине, и очень скоро – как Сейди и предсказывала – Хейли засыпает у меня на руках, время от времени икая, пока ее тело погружается в сон.

Я осторожно достаю из кармана телефон Мейсона и пишу Бэйлор эсэмэс, спрашивая, почему они так задерживаются. Бэйлор перезванивает почти сразу. Я отвечаю еле слышным шепотом.

– Бэйлор, где он?

– Я тебя почти не слышу, Пайпер, – громко говорит сестра, словно громкость ее голоса может компенсировать недостаточную громкость моего. – Мейсона не было дома, поэтому мы позвонили в спортзал, и нам сказали, что он пробыл там совсем недолго. Наверное, он сейчас возвращается домой. Скайлар ждет у его подъезда, а мы с Гэвином едем в зал. Может, он решил после пробежки поехать к Скайлар. Там мы тоже проверим. Что тебе удалось выяснить? Что с Хейли?

– Она сейчас спит, – шепчу я, глядя на ее нежную головку. – Врачи говорят, что все будет хорошо, но они не могут проводить обследования без присутствия одного из родителей. Бэй, пожалуйста, разыщи его.

– Можешь даже не сомневаться, Пайпс. Просто позаботься о нашей милой девочке, пока Мейсон до вас не доберется, ладно?

Я киваю, я не могу говорить из-за очередного тягучего комка в горле.

– Можешь даже не сомневаться, – отвечаю я и вешаю трубку.

* * *

Я просыпаюсь от болезненного вскрика Хейли, тепло между нашими телами подтверждает, что мы пробыли в таком положении довольно долго. Я бросаю взгляд на часы, висящие на стене, – мы обе задремали на несколько часов. Уже почти полночь. Мейсона нет. И Кэссиди тоже.

Я проверяю телефон Мейсона. Пришло несколько сообщений от моих сестер, которые все еще ищут моего пропавшего без вести парня. Я кляну себя за то, что разбила свой телефон и оставила его лежать на тротуаре в прошлые выходные. Если бы не это, Мейсон был бы уже здесь и Хейли делали бы обследования, необходимые для того, чтобы ее вылечить.

– Ш-ш-ш, – выдыхаю я в ее волосы.

Я потираю ей спинку и произношу все то, что мама говорила мне в детстве, когда я болела. Может, обезболивающие, которые ей дали, перестают действовать? Интересно, почему к нам еще никто не приходил?

– Хочу папу, – ноет Хейли мне в плечо.

– Папа скоро придет. Я тебе обещаю, Хейли.

Я снова смотрю на телефон Мейсона, и у меня появляется идея. Я открываю папку с музыкой и листаю, пока не нахожу то, что мне нужно. Песню, которую Хейли напевала в тот день в парке. Я нажимаю на «Пуск» и делаю звук погромче, надеясь, что музыка отвлечет ее от боли.

Девочка смотрит на меня, и у нее дрожат губы. У нее текут сопли, и я вытираю их своим рукавом. Я начинаю подпевать песенке, меня совершенно не заботит мое любительское исполнение, ведь моей единственной слушательнице всего два года.

Крупная слеза скатывается у нее по щеке, а потом на ее губах появляется прекрасная безмятежная улыбка. Улыбка, которая захватывает все мое существо, улыбка, которая навечно завоевывает мое сердце.

Глава 32. Мейсон

Меня раздирают противоречия. Я испытываю благоговейный трепет. Я потерял дар речи.

Я хочу вломиться в палату и взять свою израненную дочь на руки. Первобытное желание защищать ее – защищать их обеих – очень сильно. Но то, что я наблюдаю сейчас в окне отдельной палаты Хейли, очень похоже на чудо.

Пайпер держит на руках мою дочь – она держит ее так, как мать держит своего ребенка. Она покачивается взад и вперед, качая Хейли мягкими успокаивающими движениями. Когда Пайпер немного поворачивается вбок, я вижу, что ее губы шевелятся. Похоже, она поет.

Я медленно и осторожно приоткрываю дверь, чтобы их не потревожить. До моих ушей долетает музыка, и я улыбаюсь. Откуда она узнала, что надо включить именно эту песню? Но дыхание у меня перехватывает не от песни, а от голоса Пайпер. Я не слышал ее пения с того дня, когда мы только познакомились, и она пела у меня в машине. Мои ноги приклеились к полу, я завороженно слушаю, как любовь всей моей жизни поет и утешает мою хрупкую дочь. Хейли держится за Пайпер так, словно от этого зависит ее жизнь. При виде крепнущей связи между ними мое сердце переполняется радостью.

Доктор заверил меня, что Хейли не получила серьезных повреждений. Возможно, понадобится наложить несколько швов и шину или гипс на руку. И хотя, как отец, я хочу сейчас подойти и взять Хейли на руки, как мужчина, я понимаю, что этот момент слишком важен для них, и поэтому не мешаю им.

Когда я увидел у своего подъезда Скайлар, которая бежала ко мне с перепуганным видом, я понял, что случилось что-то ужасное. Я подумал, что что-то случилось с Пайпер. Когда я узнал, что моя дочь попала в больницу, я испытал почти то же самое, что чувствовал после аварии, в которой погибли мои родители. Пока мы с Скайлар мчались в больницу, перед глазами у меня стояли их истерзанные умирающие тела.

Сегодня был один из тех дней, когда я был счастлив, что меня узнают. Медсестра без вопросов пропустила меня внутрь, а врач появился почти немедленно – я даже не успел дойти до палаты Хейли. Слова врача меня обнадежили. Для Скайлар и ее родных не было причин оставаться в больнице и всю ночь не спать, поэтому я отправил всех домой – обнять своих собственных детей – и пообещал сообщить им, если что-нибудь изменится.

Сейчас, стоя в дверях и глядя на Пайпер и Хейли вместе, я понимаю, что в этой палате находится все мое чертово будущее.

Хейли ерзает на руках у Пайпер и замечает меня.

– Папа! – визжит она и протягивает ко мне ручки.

В два прыжка я оказываюсь перед ней и беру ее маленькое травмированное тельце на руки. После долгих объятий я осматриваю ее повреждения. Слезы щиплют мне глаза, когда моя двухлетка начинает плакать, бормоча что-то нечленораздельное про то, что у нее болит рука и стучит в голове.

– Все будет хорошо, солнышко. Папа рядом. Доктор скоро придет и вылечит тебя. А потом мы поедем домой. Хорошо?

Она хлюпает носом и кивает.

Я смотрю на Пайпер, которая отошла в сторону, чтобы не мешать общению отца и дочери.

– Не могу выразить, насколько я тебе благодарен за то, что ты была здесь. Ты в порядке?

Блестящими глазами Пайпер смотрит на Хейли и прижимает руку к сердцу. Потом кивает, слезы текут из ее сияющих зеленых глаз. Клянусь, что я вижу, как за этими слезами происходит нечто необычайное. Кажется, это называется исцелением.

У себя за спиной я слышу какой-то шорох. Врач и медсестра вкатили в палату столик, накрытый голубой тканью.

– Мистер Лоуренс, мы пришли наложить Хейли швы, – объясняет доктор Уорнер.

Медсестра объясняет нам процедуру и обещает, что самой болезненной ее частью будет введение местного обезболивающего.

Мне позволяют крепко держать визжащую Хейли на руках, пока ей делают укол обезболивающего в лоб. Прежде чем накладывать швы, ей дают несколько минут, чтобы успокоиться и чтобы обезболивающее начало действовать.

В это время я расспрашиваю Пайпер о том, что случилось:

– Расскажи мне все, что тебе известно.

Я с ужасом слушаю, как она описывает все подробности: от истеричного звонка няни до того момента, когда я появился в палате. Я впитываю всю информацию, но мое сознание снова и снова возвращается к одному моменту.

Калитка была открыта.

Я представляю себе, как моя дочь беспомощно скатывается со ступенек. Я качаю головой от злости – я готов свернуть Кэссиди шею за то, что она позволила этому случиться.

– А от Кэссиди по-прежнему не слышно ни слова? – спрашиваю я. – Она оставила мою дочь с совершенно новой няней и даже не утруждает себя тем, чтобы ответить на звонок?!

Пайпер с сочувствием смотрит на меня. Кэссиди лучше бы лежать сейчас где-нибудь в этой больнице, иначе я, пожалуй, придушу ее голыми руками.

– Мы готовы, мистер Лоуренс, – говорит доктор Уорнер. – Вам нужно положить девочку на постель. Но вы можете держать ее за руку. Похоже, понадобится сделать пять стежков.

Медсестра опускает высокие перила кровати, чтобы я мог держать Хейли за руку, пока ей на лоб накладывают швы.

– Анестезия уже подействовала, – заверяет меня медсестра, готовя инструменты. – Ей не будет больно, но, скорее всего, будет страшно, так что если вы можете что-нибудь сделать, чтобы ее отвлечь, то вы нам очень поможете.

Пайпер подходит ко мне сзади и протягивает мне телефон. На экране любимая песенка Хейли.

– Теперь твоя очередь, – шепчет она мне в ухо.

В ее голосе я слышу улыбку.

Левой рукой я накрываю предплечье Хейли. Правую руку протягиваю Пайпер, и мы переплетаем пальцы.

– Давай споем вместе? – предлагаю я.

И, пока Хейли накладывают швы, мы поем. Наши голоса сочетаются почти так же хорошо, как незадолго до этого сочетались наши тела.

Когда мы запеваем песенку во второй раз, к нам присоединяется медсестра, а Хейли начинает улыбаться. Дверь в палату слегка приоткрыта, интересно, что думают проходящие мимо люди о нашем импровизированном исполнении песенки, ставшей знаменитой после диснеевского мультфильма?

Врач и медсестра заканчивают накладывать шов и заклеивают его пластырем – он гораздо меньше того, который был у Хейли на лбу незадолго до этого. Теперь она опять похожа на мою девочку.

Пайпер кладет ладонь на мою руку, которая все еще лежит на ручке Хейли.

– Ты молодец, солнышко. Ты очень храбрая, прямо как принцесса в этой песенке.

Хейли улыбается – ей понравилось, что Пайпер сравнила ее с принцессой. Она вытаскивает свою ручку из-под наших рук и маленькими пальчиками хватается за руку Пайпер.

– Ласивые пальсы, – говорит она.

Пайпер с гордостью показывает свои ярко-синие ногти, как будто она внезапно стала моделью, рекламирующей маникюр.

– Спасибо, Хейли. Синий – мой любимейший цвет во всем мире. Рассказать почему?

Хейли в изумлении кивает.

– Потому что синий – это цвет твоих глаз, – произносит Пайпер, улыбаясь моей дочери, а потом смотрит на меня, и ее изумрудные глаза говорят мне все те слова, которые ее губы не могут сейчас произнести.

«Я люблю тебя», – произношу я одними губами.

– Да, я тоже очень рада, что переехала сюда, – произносит Пайпер с тайной усмешкой, истинное значение которой понимаю только я.

– Ой, вы недавно в Нью-Йорке? – спрашивает медсестра.

Пайпер краснеет:

– Нет, я фактически здесь выросла, но переехала сюда только недавно.

– Поня-я-ятно.

Видя замешательство медсестры, мы смеемся.

– Теперь нужно сделать девочке рентген руки. Мы можем принести все оборудование сюда, но это займет какое-то время, а потом вам придется подождать снаружи. – Она с сочувствием смотрит на меня и тихо добавляет: – Она, скорее всего, будет плакать, поэтому вам лучше на это не смотреть. Можете пока сходить и заполнить необходимые документы на стойке регистрации. Но не волнуйтесь, я обещаю, что позабочусь о ней.

Дверь широко распахивается, и лаборант вкатывает в палату большой прибор. Я наклоняюсь и целую Хейли в макушку.

– Мы будем за дверью, но совсем рядом, солнышко. Нужно сделать большие фотографии твоей ручки, чтобы посмотреть на твой бум-бум.

Я беру Пайпер за руку и вывожу из палаты.

Глаза Хейли наполняются слезами. Медсестра в халате с медвежатами пытается ее успокоить, но, когда мы удаляемся чуть дальше, ее крики переходят в визги, которые разбивают мне сердце.

– Иди, – говорит Пайпер, видя отчаяние на моем лице. – Тебе не надо этого видеть. Я останусь здесь. Иди сделай то, что нужно, чтобы мы могли поскорее забрать Хейли отсюда.

– Ты уверена? – спрашиваю я, глядя через окошко на хныкающую девочку.

Пайпер гладит меня по руке, и теплые успокаивающие ощущения расходятся по всему моему телу.

– Я еще ни в чем не была так уверена.

Мое разбитое сердце переполняется любовью к этой женщине. Я целую ее в щеку и ухожу, меня провожают к стойке регистрации, чтобы я заполнил данные своей страховки.

Я выхожу через двойные двери в суматоху переполненного приемного отделения.

– Мэм, мы не можем вас туда пустить в таком состоянии! – кричит какой-то мужчина.

– Там мой ребенок, дебил! Отпусти меня!

Услышав знакомый голос, я оборачиваюсь. Охранник больницы удерживает Кэссиди. Кажется, она под кайфом – как тогда в кинотеатре. Я кладу планшет на стойку и спешу к ней.

– В чем дело?

– Мейсон! – выкрикивает она. – Скажи этому тупице, чтобы он меня впустил!

Я смотрю на охранника – тот несколько раз проводит пальцем по кончику носа, потом указывает на Кэссиди.

Я подхожу ближе и тоже замечаю едва заметные следы белого порошка у нее на ноздрях.

– Какого черта, Кэсс?!

Она пытается вырваться из рук охранника.

– Там мой ребенок! Ей нужна мама. Отпусти меня! – рявкает она.

Я смотрю на охранника и качаю головой, делая ему знак, чтобы он ее не отпускал.

– Кэссиди! – Я повышаю голос и выставляю вперед раскрытую ладонь, чтобы остановить ее бессвязную ахинею. – Единственная причина, по которой твой ребенок оказался тут, – это то, что ты оставила чертову калитку открытой! Ты уже тогда была под кайфом? Как ты смеешь подвергать мою дочь такой опасности? И как ты могла оставить ее с няней и уйти с чертовых радаров на целых пять часов? Что ты за мать такая?

– Откуда ты знаешь, что это я, а не… Миранда? А ты сам-то?

Кэссиди пробирается поближе ко мне, хотя охранник все еще удерживает ее за руку. Из каждой клеточки ее тела я чувствую тошнотворный запах водки и наркотиков.

– Твоя глупая сучка позвонила мне, потому что не могла тебя найти. А где ты был, Мейсон? И не делай вид, что ты принц на чертовом белом коне! Ты, наверное, трахался с очередной фанаткой.

От ее полных ненависти и злобы слов у меня отпадает челюсть, и тут я осознаю, что у нашей перепалки уже немало зрителей. Некоторые даже снимают происходящее на телефон.

Черт!

– Сэр, – обращаюсь я к охраннику, – не могли бы мы поговорить в более укромном месте? – Я киваю на паренька, который снимает видео с таким видом, словно надеется получить за него «Эмми».

Охранник оглядывает приемное отделение и осознает, сколько внимания мы успели к себе привлечь.

– Пошли. – Он хватает Кэссиди за руку и ведет ее через толпу зевак, а она закатывает истерику, которая наверняка разлетится по всему интернету еще до рассвета.

Нас провожают в отдельную комнату рядом с комнатой отдыха медсестер. Охранник захлопывает за нами дверь и отпускает Кэссиди, указывая ей на стул. Она недовольно шагает к нему, как капризный ребенок, и с театральным видом садится.

– Во-первых, – набрасываюсь я на нее, – няню зовут Аманда, а не Миранда. Господи, Кэссиди, ты хоть знаешь, с кем ты оставляешь Хейли?

Я содрогаюсь при мысли о том, что она совсем не проверяет людей, которым доверяет заботу о нашей дочери.

– Да какая разница, как ее зовут? – закатывает глаза Кэссиди. – Теперь можете мне объяснить, почему меня не пускают к собственной дочери?

Охранник переводит взгляд с одного из нас на другого – кажется, наш разговор ему интереснее, чем выполнение своих обязанностей.

Я подхожу поближе и внимательно смотрю ей в глаза.

– Ты настолько под кайфом, что ничего не соображаешь, Кэссиди. Да еще и пьяна, кажется. В таком виде тебе к ней нельзя.

Дверь в нашу комнату открывается с такой силой, что от ручки на стене остается след. В комнату врывается высокий мужчина – слишком худой для своего роста. Прежде чем он успевает открыть рот, я замечаю его налитые кровью глаза и пепельно-серый цвет кожи. Он выглядит истощенным – так, словно ему самому сейчас следовало бы лежать на больничной кровати.

– Какого черта тут происходит? – Он обводит глазами комнату, постоянно шмыгая носом, пока его взгляд наконец не останавливается на Кэссиди. – Ты же сказала, что мы приехали навестить ребенка.

– Навестить ребенка? – Кровь у меня закипает от ярости, а руки сжимаются в кулаки, пока я подхожу к нему. – Это ты о моей дочери, которой нет еще и двух лет и которую бросила ее мать со своим приятелем – торговцем наркотиками?

– Я советую тебе не лезть, придурок, – отвечает он, надувая свою хилую костлявую грудь, чтобы выглядеть крупнее.

Я оглядываю его сверху вниз, отмечая, что это не тот парень, с которым Кэссиди была тогда в кинотеатре. Но оба они были так же обдолбаны, как и она.

– Сколько у тебя парней, Кэссиди? И что, ты их всех приводишь к моей дочери?

– Ты сам решил уйти, Мейсон, – защищается Кэссиди. – С кем я встречаюсь – не твоя проблема и не твоя забота.

– Не моя забота?! – Я сжимаю челюсти, а мой голос отравлен яростью. – Она моя дочь, Кэсс. У меня нет забот важнее, чем она. И я не уходил от Хейли. Я бы никогда не бросил своего ребенка. Я ушел от тебя.

У Кэссиди идет кровь из носа, и она достает из сумочки салфетку.

– А как же Белоснежка? Кажется, она тебя тоже ужасно заботит.

Мое жилистое тело дрожит от напряжения, боковым зрением я слежу за ее приятелем. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Последнее, что нам сейчас нужно, – это устроить здесь скандал.

– Пайпер – моя девушка, Кэсс. Несмотря на все твои попытки нас разлучить. И это не изменится. Ну, до тех пор, пока она не согласится стать моей женой.

Кэссиди визжит так громко, что ее спутник подпрыгивает на месте:

– Женой?! Черт побери, ты что, серьезно?! – Ее лицо искажается от ледяной злобы.

– Значит, в этом все дело? – Я щелкаю себя по носу. – В том, что я продолжаю жить своей жизнью? Потому что если ты думаешь, что я когда-нибудь к тебе вернусь, то ты глубоко заблуждаешься. И ты поставила на этом жирный крест, когда попыталась насолить Пайпер.

Кэссиди пытается встать, но охранник кладет руку ей на плечо и заставляет опуститься обратно на стул.

– Убери от нее руки! – рычит на него ее спутник, отталкивая его от Кэссиди и толкая так, что тот упирается в стену.

Дальше все происходит молниеносно.

Начинается потасовка, и парень тянется к пистолету охранника. Прежде чем он успевает до него дотянуться, я прижимаю его к полу лицом вниз и ставлю колено ему на спину. И тут замечаю, что, пока мы с ним боролись, у него из кармана выпало несколько пакетиков с белым порошком.

В комнату врывается еще один охранник и наводит на меня пистолет. Я удерживаю свой вес на одном колене, не позволяя мерзавцу выбраться, но поднимаю вверх руки.

– Не этот, – произносит первый охранник. Он кивает на приятеля Кэссиди, приторговывающего наркотиками, который лежит на полу подо мной. – Вот этот.

Я встаю, оставляя этого ублюдка охранникам, один из которых уже вызвал по рации полицию. Я смотрю на Кэссиди – кажется, ее сейчас волнуют только лежащие на полу наркотики. Она не сводит с них глаз, а из носа у нее вытекает струйка крови.

Когда мне все становится ясно, внутри у меня все сжимается. Мать моего ребенка – наркоманка.

– Мне нужно вернуться к дочери, – говорю я охранникам.

Я хватаю со стола лист бумаги и ручку, пишу свое имя и номер телефона и протягиваю листок одному из охранников.

– Меня зовут Мейсон Лоуренс. Моя двухлетняя дочь упала с лестницы, ее сейчас лечат.

Я киваю на листок бумаги.

– Это мой личный номер телефона. Если я вам зачем-нибудь понадоблюсь, позвоните. Но если вы попытаетесь меня здесь задержать еще хотя бы на минуту, вам придется надеть на меня наручники.

Охранники переглядываются и кивают, один из них все еще удерживает подонка удушающим захватом.

– Мы знаем, кто вы такой, мистер Лоуренс, – произносит охранник, который был свидетелем всего произошедшего. – Вы можете идти, но потом вам нужно будет сделать заявление для полиции.

– Спасибо, – благодарю я их.

По пути к выходу я оборачиваюсь к Кэссиди:

– Если ты хочешь снова увидеть Хейли, тебе надо завязать с наркотиками.

Она падает на колени, плачет и умоляет меня остаться. Второй охранник удерживает ее на месте, а я выхожу из комнаты и захлопываю за собой дверь под ее жалкие всхлипывания.

Мои нервы натянуты до предела, пока я пробираюсь сквозь толпу людей, пытающихся подсмотреть, что происходит в комнате, из которой я только что вышел. У меня дрожат руки, а сердце бешено бьется. Нельзя, чтобы Хейли видела меня в таком состоянии. Я выхожу из травмпункта на прохладный свежий воздух. Потом быстро захожу за угол, чтобы никто за мной не последовал, упираюсь руками в колени и пытаюсь восстановить дыхание. Я стою так несколько минут, вдыхаю и выдыхаю прохладный воздух, пока меня не перестает трясти от злости.

По пути назад я замечаю круглосуточную стойку с кофе и делаю заказ. Пайпер, наверное, на грани обморока. Мне, по крайней мере, удалось несколько часов поспать после пробежки. Когда я вышел из душа в спортзале, усталость свалилась на меня, как тонна кирпичей. Я прилег на минутку в своем кабинете, но вырубился почти до полуночи, пока наконец не проснулся с затекшей от неудобного дивана шеей.

Я возвращаюсь в палату Хейли: шину на руке ей заменили на небольшой бандаж.

– Ты в порядке? – спрашивает меня Пайпер, и я осознаю, насколько подавлен случившимся.

– Скоро буду, – отвечаю я, ставлю два стаканчика с кофе на поднос у кровати и беру Хейли на руки. – Как наш ангелочек?

– С ней все будет хорошо. – Пайпер улыбается, глядя на наши объятия. – Рука не сломана. Просто сильный ушиб, как они сказали. Бандаж нужен, чтобы она не стукнулась обо что-нибудь и не причинила себе боли. С ней все будет хорошо, – повторяет она. – Со всеми нами.

Держа Хейли на руках, я подхожу и присоединяю Пайпер к нашему объятию.

– Ты сегодня нас просто спасла. Не знаю, что бы я без тебя делал.

– Может, тебе и не нужно этого знать, – отвечает она, улыбаясь Хейли и проводя рукой по футболке над моей татуировкой.

– Я люблю тебя, Пайпер Митчелл.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку.

– Я тоже тебя люблю, Мейсон Лоуренс.

Волна облегчения проходит по моему телу, по моей душе. Облегчения от того, что с Хейли все будет в порядке. От того, что Пайпер вернулась домой. От того, что мы стоим здесь втроем, как настоящая семья.

Я сажусь, Хейли уже спит у меня на руках, я протягиваю руку, беру с подноса стаканчик с кофе и предлагаю его Пайпер.

– Я принес тебе латте. Ночь выдалась непростая. Я подумал, что кофе тебе не помешает.

Пайпер смотрит на стаканчик, напряженно изучая его, потом возвращает внимание на меня.

Я обнадеживающе улыбаюсь ей:

– Я не сводил с него глаз, милая. Ни на секунду.

Она медленно поднимает руку и берет стаканчик у меня из рук. Потом открывает крышку, подносит кофе к губам и делает глоток, не отрывая от меня глаз. Своих уставших глаз. Соблазнительных глаз.

Доверяющих мне глаз.

И пока она пьет кофе, я вдыхаю. Я делаю первый глоток воздуха в нашей совместной жизни.

Глава 33. Пайпер

За прошедшие две недели я больше ни разу не ночевала в доме Скайлар, а Хейли больше не возвращалась к Кэссиди.

Думаю, последнее было бы проблематично, учитывая, что Кэссиди прямиком из тюрьмы направилась в реабилитационный центр. Ее и парня, который был с ней, арестовали за незаконный оборот наркотиков. Поскольку при Кэссиди нашли мало наркотиков, тяжесть ее обвинения снизили до уголовного проступка, но только при условии, что она согласится на лечение в стационаре.

Мейсон подал заявление на полную опеку над Хейли. Его до смерти пугает даже малейшая вероятность того, что с Хейли случится нечто подобное тому, через что пришлось пройти нам с Чарли. Но он повел себя более чем порядочно и возил Хейли навестить маму в разрешенные для посещения часы.

Зато Мейсон теперь ищет дом недалеко от города, и мы всю неделю проводили собеседования с потенциальными нянями.

С тех пор как мы перевезли вещи Хейли, маленькая двухкомнатная квартирка Мейсона оказалась переполнена. Я же, наоборот, заняла всего несколько ящиков и чуть-чуть места в шкафу. Каждый день, возвращаясь домой, я обнаруживаю новую одежду, новое белье, мои любимые туалетные принадлежности и косметику. Мейсон прикладывает большие усилия, чтобы это место стало и моим домом тоже.

Я бросаю взгляд на Хейли – она играет в уголке у входа в церковь, за ней приглядывает моя мама, пока все остальные участвуют в репетиции свадьбы Скайлар и Гриффина.

Бэйлор слегка подталкивает меня локтем:

– Мама в состоянии последить за ней две минуты, Пайпер.

От меня не ускользает, что со дня несчастного случая я в любую секунду знаю, где Хейли находится и что она делает. Мое стремление ее защищать крепнет с каждым днем, который мы проводим вместе.

Хейли очень похожа на Мейсона – не только внешностью, но и характером. Даже в свои два года ей не чуждо сострадание, несмотря на то что ее мать напрочь его лишена. На прошлых выходных, в ее день рождения, маленький мальчик уронил на землю свой кусок торта. Хейли тут же подошла к нему и предложила свой кусок. Все раскрыли рты от изумления. Люди вокруг шептались, как это мило. И было даже не важно, что у нас оставалось еще десять килограммов торта – проявление ее доброты было грандиозным. В тот момент меня осенило, что я сияю от материнской гордости.

– Ты к ней по-настоящему привязалась, – замечает Бэйлор.

Это не вопрос. Это утверждение. Это правда. Моя новая реальность.

Я наблюдаю, как Хейли опускается на колени и пытается научить девятимесячную Джордан ползать.

– Как можно ее не любить? – спрашиваю я, смеясь над шаловливой очаровательной девочкой.

– Любить? – Голос Бэйлор звучит на две октавы выше.

Я киваю.

– Я знаю, что она никогда не заменит девочку, которую я потеряла. Я этого и не жду. И я знаю, что я не ее мать. Но, Бэйлор, она просто невероятная! Эта девочка – настоящая волшебница. Настоящий подарок…

Горло у меня сжимается, и я больше не могу произнести ни слова.

Бэйлор обнимает меня.

– Ты даже не представляешь, как я рада это слышать, Пайпер. Теперь все складывается просто идеально.

Я отстраняюсь от сестры на расстояние вытянутой руки.

– Что складывается идеально?

Бэйлор сглатывает:

– М-м-м… это… ну ты понимаешь… свадьба Скайлар и Гриффина. Все это так романтично и прекрасно.

Я смотрю на Скайлар: они с Гриффином беседуют с пастором, пока мы готовимся к репетиции того, как пойдем к алтарю.

– Да, это и правда прекрасно.

Кто-то заключает меня сзади в объятия. Это объятие знакомо мне с детства. Хотя в последние несколько лет мне нечасто доводилось его испытать.

Папа.

Я оборачиваюсь, и он заворачивает меня в свои большие сильные руки. Не знаю, сколько секунд или минут мы стоим в этом воссоединяющем объятии. Он наклоняется и целует меня в макушку, как он часто делал, когда я была маленькой.

– Прости, малышка, – произносит он, называя меня ласковым прозвищем из детства. – Я не знал, как справиться со всей этой ситуацией. Она выбила меня из колеи. Твой глупый отец не мог всего этого выдержать. Но это не оправдывает того, что я тебя подвел, еще больше понизив твои ожидания от мужчин. В тот день, когда я узнал, что тебя изнасиловали, какая-то часть меня умерла. Это никогда не сравнится с твоей потерей, но я позволил этому поглотить себя до такой степени, что отстранился от тебя.

Он делает полшага назад, на его мокром от слез лице появляется гордая улыбка.

– Я ужасно тобой горжусь. Несмотря на все препятствия, ты стала прекрасной, сострадательной женщиной, и я люблю тебя так, что не могу выразить словами.

Я снова обнимаю его:

– Я тоже тебя люблю, пап.

Небольшая часть меня недоумевает, почему он решил сказать мне это именно сейчас. Разве сейчас он не должен говорить что-то подобное Скайлар? Но я позволяю ему себя обнимать так долго и так крепко, как ему хочется, потому что понимаю, что нам обоим это нужно. И еще один кусочек моего сердца встает на свое место.

– Все готовы? – спрашивает Гэвин. – У нас на семь часов забронирован столик в ресторане, так что, может, начнем?

Он подмигивает Бэйлор, и они переглядываются с такой улыбкой, словно вот-вот лопнут от переполняющего их огромного секрета.

Вот так выглядит любовь после стольких лет? Гэвин и Бэйлор познакомились в университете, но до сих пор без ума друг от друга. Да, они на несколько лет расставались, но разлука, кажется, только укрепила их связь, а не порвала ее. Когда я их вижу, я задумываюсь о том, что так может выглядеть наше с Мейсоном будущее.

Меня до сих пор поражает, через что нам всем пришлось пройти, чтобы оказаться сейчас здесь. Нам с сестрами пришлось столкнуться с очень разными демонами – но мы их победили. И стали от этого только лучше. Сильнее. Крепче.

Жду не дождусь, когда смогу произнести завтра свой тост. Скайлар и Гриффин не знают, что я знаю, что они отложили свадьбу ради меня – чтобы у нас с Мейсоном появился шанс. Но у нас с Мейсоном больше нет друг от друга секретов. Мы провели бессчетное количество часов в постели, просто разговаривая. Ну, если быть совсем откровенной, мы не только разговаривали.

Я замечаю на себе его взгляд и краснею. После того как некая мисс Любопытство несколько раз поймала меня с голой задницей, Мейсон наконец взял меня в свою постель – в нашу постель. Он снова и снова заверял меня, что она наша и ничья больше. Что никого никогда не было и не будет в этой постели, кроме нас. Он занимался со мной любовью так страстно и так нежно, что все остальное – вместе с моими кошмарами – просто растаяло.

Не то чтобы мне больше не снились кошмары. Они мне все еще снятся. Но теперь рядом Мейсон, и он всегда меня успокаивает. Точно так же, как я успокаиваю его, когда ему тоже снятся кошмары.

Мы поддерживаем друг друга. Мы любим друг друга.

Мы понимаем друг друга.

Я не могу отвести от него глаз, пока он наблюдает за мной. Он в волнении переминается с ноги на ногу – это нечасто с ним случается. Может, он нервничает на свадьбах?

Бэйлор тянет меня за локоть.

– У тебя будет достаточно времени, чтобы помечтать о своем сексуальном парне. Пошли, мы здесь вообще-то по делу собрались.

Мы все собираемся в вестибюле, под резными двойными дверями, которые ведут в большой храм. Мы выстраиваемся в нужном порядке, Мэддокс возглавляет процессию, неся в руках бархатную подушечку с игрушечным кольцом.

За ним следуют Бэйлор и Гэвин. Потом Мейсон занимает свое место рядом со мной. Я замечаю у него на бровях капельки пота.

– Ты в порядке? – шепотом спрашиваю я, пока Скайлар рявкает у меня за спиной, чтобы мы шли не спеша.

– Скоро буду, – отвечает он теми же словами, которые сказал мне несколько недель назад в больнице.

Прежде чем я успеваю задать вопрос, двери открываются, и Мэддокс начинает процессию. Из динамиков играет музыка, чтобы дать нам представление о том, как все будет завтра с живым органистом.

Мэддокс доходит до алтаря и отходит в сторону. Следом за ним – Бэйлор и Гэвин. Гэвин целует Бэйлор в щеку, и они расходятся: Гэвин занимает место на стороне Гриффина, а Бэйлор отходит влево.

Мэйсон крепко вцепился мне в локоть, почти до боли прижимая его к себе. Даже сквозь нежные звуки музыки я слышу его тяжелое дыхание.

Я знаю, что Скайлар должна идти следом за нами, но все почему-то смотрят не на пустующий проход, а на меня – с широкими улыбками на лице. Даже Гриффин – который на два месяца отложил ради меня собственную свадьбу – не смотрит в сторону своей невесты. Наоборот, когда мы приблизились к алтарю, он отходит в сторону и встает рядом с Гэвином.

Я в недоумении оглядываюсь и вижу, как Скайлар бежит по проходу и встает рядом с Бэйлор. А мои родители вместе с детьми уже сидят в первом ряду. Я хмурю брови и смотрю на Скайлар, пытаясь вырвать у Мейсона руку и занять свое место. Но я встречаю сопротивление – Мейсон меня не отпускает. Когда я поворачиваюсь, чтобы узнать почему, сердце подпрыгивает у меня к горлу так, что я не могу дышать.

Мейсон встал на одно колено. Он смотрит на меня снизу вверх и выглядит при этом так, что непонятно, упадет ли он сейчас в обморок или улыбнется.

О боже!

В моем сознании проносятся воспоминания о первом сне, в котором мне приснился Мейсон.

Мой взгляд мечется по сторонам – и я осознаю, что то, что сейчас происходит, вовсе не неожиданность – по крайней мере, для всех, кроме меня.

Мэддокс подходит к Мейсону и протягивает ему подушечку. Мои глаза расширяются от изумления, когда я вижу кольцо, которое посчитала ненастоящим. Присмотревшись внимательнее, я ахаю при виде огромного бриллианта, сверкающего, когда на него попадают лучи света из окон.

Мейсон взъерошивает Мэддоксу волосы.

– Еще рано, приятель. Сначала я должен задать вопрос.

Смех моих родных эхом отражается от потолка, а Мэддокс застенчиво отходит на два шага назад.

Мейсон откашливается и сжимает мои руки.

– Пайпер, я знаю, что ты пытаешься решить, чем заниматься в жизни – быть официанткой, заняться издательским бизнесом или, может, снова попробовать себя на сцене. Но есть одна должность, которую я бы хотел, чтобы ты заняла, – вне зависимости от того, какую профессию выберешь.

Хейли громко взвизгивает, и все оборачиваются к ней, а моя мама пытается ее утихомирить.

Мейсон возвращает взгляд на меня:

– Вообще-то нет, не совсем так. Я бы хотел, чтобы ты занимала две должности. Если бы я обошел весь мир, я бы все равно не нашел лучшей женщины – и лучшего примера для подражания для своей дочери. Ты прошла через все круги ада, и ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты горячо предана тем, кто заслуживает твоей любви. Ты считаешь себя испорченной. Но я считаю тебя прекрасной. Ты самый прекрасный человек – изнутри и снаружи, – которого я имел удовольствие знать. Я хочу любить тебя, лелеять тебя и защищать тебя каждый день – отныне и навсегда. Я хочу быть твоим мужем, твоим лучшим другом и, может, когда-нибудь отцом твоих детей. И я хочу, чтобы ты помогла мне растить мою дочь.

У меня за спиной кто-то шмыгает носом – уверена, что обе моих сестры плачут. Я пытаюсь осознать слова Мейсона, и у меня подкашиваются колени. Муж? Дети? Смогу ли я? Способна ли я на такое?

– Я не знаю, что готовит для нас будущее, – продолжает Мейсон, его голубые глаза полны надежды. – Я не могу обещать, что моя работа не заставит нас переехать. Я не могу обещать, что каждый день буду возвращаться домой к ужину. Я не могу обещать, что буду присутствовать на каждом дне рождения и на каждом празднике. Но я могу пообещать тебе свое сердце. Свою душу. Свою преданность. Свою вечность.

Он смотрит на Мэддокса.

– Вот теперь, приятель, – говорит он.

Мэддокс спешит к нему, и Мейсон развязывает завязочки, удерживающие кольцо на подушечке.

– Я люблю тебя, Пайпер Митчелл. Я люблю каждую частичку тебя, которую я уже видел, и каждую частичку тебя, которую мне еще только предстоит открыть.

Он протягивает мне кольцо.

– Так что скажешь, Белоснежка, согласна ли ты стать моей принцессой, моей королевой, моей единственной и неповторимой женой отныне и навсегда?

Крупные слезы стекают по моим щекам, я снова и снова качаю головой. Мое сердце настолько переполнилось, что я потеряла дар речи. Я позволяю ему надеть кольцо мне на палец, потом падаю на колени – прямо в его сильные руки и мягкие губы.

Аплодисменты отражаются от стен церкви, когда мы закрепляем сделку поцелуем и обнимаем друг друга, словно в последний раз. Хейли подбегает к нам и присоединяется к нашим объятиям, как это может делать только двухлетка.

Мейсон смеется, его блестящие глаза – отражение моих.

– На всякий случай, это означает да? – уточняет он.

Я снова киваю, и мы поднимаемся на ноги, Мейсон держит на руках Хейли и помогает мне подняться. Она протягивает ко мне ручки, и я беру ее на руки.

– Это означает да, – говорю я. – На все.

– На все? Мейсон кокетливо приподнимает бровь, его лицо полно обещаний.

– Я хочу все это, Мейсон. Всю сказку целиком. Все «долго и счастливо». Теперь я к этому готова. Благодаря тебе теперь я к этому готова.

– Мы к этому готовы, – поправляет он и обнимает нас с Хейли. – Давайте теперь вернемся к репетиции, потому что мне не терпится отвести свою невесту домой.

Невесту. Это слово не выходит у меня из головы. Я никогда в жизни не думала, что кто-то так меня назовет. Но мне это нравится. Очень нравится.

Мейсон берет меня за руку, и мы делаем шаг от алтаря – первый шаг в нашу вечность.

Эпилог. Пайпер

Тринадцать лет спустя…

Я тереблю пальцами амулет на браслете, кручу кожаные ремешки, которые никогда не покидают моего запястья.

Кажется, я еще никогда не испытывала такого страха и радостного волнения одновременно. Я пытаюсь отвлечься при помощи игры, в которую мы часто играем с Мейсоном – угадай часть тела. Я слегка толкаю свой беременный живот и жду, толкнется ли она в ответ.

Грифф начинает проявлять нетерпение. Пятилетний мальчик не может долго сидеть на одном месте, и хотя прошло всего десять минут, мне они тоже показались вечностью, как и моему сыну.

– Расскажи еще раз, пап, – просит он, устремив взгляд своих пронзительно-голубых глаз на Мейсона. – Расскажи еще раз про свое кольцо.

Грифф – которого мы назвали в честь лучшего друга Мейсона и одного из тех людей, благодаря которым мы вместе, – водит пальцами по кольцу Суперкубка своего отца. Сын крутит кольцо на среднем пальце на правой руке Мейсона, а мой взгляд прикован к кольцу на его левой руке. К кольцу, которое означает, что он мой.

Мейсон в тысячный раз рассказывает нашему сыну о том футбольном матче, а я вспоминаю тот день восемнадцать лет назад, когда я впервые увидела свою дочь. Тот день, когда я поприветствовала ее, а потом попрощалась с ней всего за один час. Тот день, когда я умерла, пока Мейсон не вернул меня к жизни.

Восемнадцать лет. Восемнадцать лет, два месяца и девять дней прошло с того момента, когда я ее видела, а сейчас она в любую секунду войдет вот в эту дверь.

Эмбер. Ее зовут Эмбер. Это единственное, что я о ней знаю, не считая того, что она выросла в Уайт-Плейнс[30] – всего в пятидесяти километрах отсюда. В тридцати трех минутах езды на экспрессе. Так близко, что мы, наверное, проходили мимо друг друг на улице. Или ужинали в одном ресторане. Или ходили в один и тот же кинотеатр.

Судя по тому, как моя еще не родившаяся дочь кувыркается у меня в животе, она тоже чувствует мое волнение. Я поглаживаю живот рукой и размышляю о том, будет ли она похожа на Эмбер, когда родится.

У меня не осталось фотографии Эмбер. Но она и не была мне нужна. Даже спустя столько лет ее лицо врезалось мне в память столь же прочно, как и роза, вытатуированная у меня на коже.

Потом меня охватывает страх, и я думаю – уже не в первый раз, – что, возможно, Эмбер не захочет со мной общаться. Может, она просто хочет встретиться, чтобы поставить точку в истории, которую ей рассказали обо мне ее родители. Может, она меня возненавидит – особенно когда увидит, что у меня есть другие дети. Дети, которых я решила оставить – а не отдать.

Мы с Мейсоном обсуждали, не отложить ли встречу, чтобы подождать, пока родится малышка. Но все свелось к тому, что мы решили броситься в это, как в омут головой, – точно так же, как мы справлялись со всем остальным, что преподносила нам жизнь с тех пор, как мы обручились. Если этому не суждено случиться, мы это примем и будем жить дальше – точно так же, как мы поступили после нескольких выкидышей, которые у меня были почти десять лет назад.

Я не знаю, чего ожидать от этой встречи. Я много лет мечтала об этом дне. Поддавшись мягким уговорам Мейсона, я зарегистрировалась на сайте по воссоединению после усыновления в тот день, когда моей дочери исполнилось восемнадцать. Я и подумать не могла, что она сделает то же самое. Но она тоже на нем зарегистрировалась, и нам потребовалось всего несколько месяцев, чтобы уладить все бюрократические формальности и организовать встречу.

До этого я даже не знала, жива ли она. Живет ли она в Нью-Йорке. Знает ли она, что ее удочерили. Но что бы сейчас ни случилось, я знаю, что Мейсон меня поддержит. Он поддерживал меня с того дня, когда я сошла с трапа самолета много лет назад.

Он поддерживал меня, когда я решила заняться любительским театром и когда через несколько лет после этого решила сыграть несколько небольших ролей в авторских фильмах, которые снимала студия Гэвина. Но моя душа всегда была дома – с Хейли и Гриффом.

Я смотрю на Мейсона и восхищаюсь тем, какой он хороший отец для наших детей. Он никогда не повышает голоса, даже когда пятнадцатилетняя Хейли пытается улизнуть из дома в юбке на три размера меньше, чем следовало бы. Точно так же, как он всегда был лидером и вдохновителем на футбольном поле, он общается с детьми с уважением. Он делает нашу семью сплоченной. Значимой. Сильной.

Мейсон стаскивает с пальца массивное кольцо Суперкубка и разрешает Гриффу с ним поиграть, пока в очередной раз рассказывает сыну о победном тачдауне, который принес ему титул лучшего игрока.

После одиннадцати лет в качестве основного квотербека «Джайентс» это был последний матч Мейсона перед тем, как два сезона назад он объявил, что уходит из профессионального спорта. Все знали, что он мог бы играть еще лет пять, но он больше не хотел пропускать дни рождения. Не хотел узнавать о достижениях Хейли или о первом детском бейсбольном матче Гриффа от меня. Он хотел проживать эти мгновения вместе с ними.

Хейли тоже хотела поехать сегодня с нами, но на этой неделе ее класс едет в округ Колумбия, и мы не хотели, чтобы она пропустила эту поездку. Даже ради этого. Хейли всегда хотела иметь сестру, а теперь, даст бог, у нее может появиться сразу две. То, что они не кровные сестры, никогда ее не волновало. Точно так же, как то, что я не ее биологическая мать, никогда не было для нас проблемой. Просто я была мамой, а Кэссиди – мамулей. И она такой же мой ребенок, как и Грифф или малышка, которая растет сейчас внутри меня.

Мейсон протягивает руку и сжимает мою ладонь.

– Все будет хорошо, милая. Мы справимся с чем угодно, да?

Я киваю:

– Да, детка.

Он улыбается, поднимает мою руку и целует ее. В этот момент дверь в конференц-зал распахивается, и сердце чуть не выпрыгивает у меня из груди.

Она заходит в комнату, и я замираю на месте. Время останавливается. Мейсон наклоняется ко мне и шепчет:

– Боже, Пайпер, это же ты.

Он прав. Я словно смотрю в зеркало на восемнадцатилетнюю версию себя. Только я никогда не была такой прекрасной. Ничто и никто не сравнится с существом, которое стоит сейчас передо мной.

И точно так же, как в тот день, когда она родилась, она тут же заполняет каждый уголок моей души.

При помощи Мейсона я поднимаюсь со стула. Я напоминаю себе, что нужно дышать, а потом заставляю свои ноги переместить меня в другой конец комнаты.

Мы с Эмбер молча смотрим друг на друга, в наших одинаковых зеленых глазах миллионы неотвеченных вопросов. Когда я выхожу из-за стола и подхожу ближе к ней, ее взгляд падает на мой живот. Потом она смотрит на Гриффа – он смотрит в панорамное окно на крошечные машинки на тридцать этажей внизу.

На лице Эмбер медленно появляется улыбка, озаряя ее глаза, блестящие от слез – как и мои. Ее улыбка освещает всю комнату. Она освещает мою душу. И впервые за восемнадцать лет я чувствую себя цельной.

– Я всегда хотела иметь брата или сестру, – с улыбкой произносит она.

Слезы радости текут по моим щекам, а первые слова, которые я от нее услышала, шелковыми нитями обвивают мое сердце.

Она протягивает руку.

– Здравствуйте. Я Эмбер, – произносит она слегка дрожащим от волнения голосом. – Эмбер Роуз Блэк[31].

Благодарности

Со слезами радости и грусти я заканчиваю свою первую серию книг. Если бы я знала, что мне так понравится, я бы придумала для Бэйлор, Скайлар и Пайпер еще сестер. Но их наследие продолжится в истории Чарли, которая станет моей первой книгой в новой серии, рассказывающей истории трех братьев.

Я благодарю своих издателей – Энн Питерс и Дженни Хинкл. Благодаря вам я кажусь гораздо умнее, чем есть на самом деле. Спасибо моим замечательным тестовым читателям – Тэмми Диксон, Лауре Конли и Анджеле Мари. Вы даже не представляете, насколько я ценю затрачиваемое вами время и внимательность к деталям.

Без мотивации и энтузиазма моей дорогой подруги Эйприл Барнсвелл я бы писала «Черные розы» гораздо дольше. Ее ежедневные письма, слова поддержки и дружеское соревнование не давали мне сбиться с пути, и за это я ей очень благодарна.

Ничего из этого не было бы возможным без любви и поддержки моей потрясающей семьи. Спасибо, Брюс, за то, что ты не только мой муж и лучший друг, но еще и лучший специалист чертовой техподдержки.

Если бы два года назад мне сказали, что через два года я опубликую свой шестой роман, я бы сказала, что они сошли с ума. Сегодня я с радостью, смирением и гордостью могу назвать себя профессиональной писательницей.

Примечания

1

Здесь игра слов: линия Мэйсона – Диксона – граница, проведенная в 1763–1767 годах английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей Диксоном для разрешения длившегося почти век территориального спора между британскими колониями в Америке: Пенсильванией и Мэрилендом. До Гражданской войны служила символической границей между свободными от рабства штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга. Но имеется в виду Футбольная лига Мэйсона – Диксона – организация любительских футбольных команд, основанная в 1978 году. – Здесь и далее прим. пер.

2

Деятельность социальной сети «Фейсбук» запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. – Здесь и далее прим. пер.

3

Здесь и далее имеется в виду американский футбол.

4

Профессиональный футбольный клуб, базирующийся в Нью-Йоркской агломерации.

5

Популярный спортивный канал.

6

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» – повесть Роберта Стивенсона, главный герой которой обладает двумя отдельными личностями: доброй и злой.

7

Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис – первая леди США с 1961 по 1963 год. Одна из самых популярных женщин своего времени, законодательница моды, красоты и изящества в Америке и Европе, героиня светской хроники.

8

Англ. snow – снег.

9

Англ. April – апрель.

10

Механический, электронно-механический или электронный измерительный прибор для подсчета количества сделанных шагов при ходьбе или беге.

11

Площадь в районе Бэк-Бэй в Бостоне.

12

Театр в театральном районе Бостона.

13

Анальгетическое ненаркотическое средство. Действующее вещество – парацетамол.

14

Боязнь микробов, так как часто причиной боязни соприкосновения с предметами является боязнь попадания микробов, находящихся на их поверхности, на руки.

15

Гринч – антропоморфный зеленый персонаж, созданный Доктором Сьюзом, и главный герой его детской книги «Как Гринч украл Рождество» 1957 года. В конце истории его сердце увеличивается в три раза.

16

Американский художник и иллюстратор.

17

Имеется в виду фильм «Любовная история» – американская романтическая драма 1994 года Гленна Гордона Кэрона.

18

Мясное блюдо, приготовленное из толстой части говяжьей вырезки.

19

Награда, присуждаемая наиболее выдающемуся игроку футбольного турнира Национальной ассоциации студенческого спорта.

20

«Роксана» – кинофильм, современное переложение пьесы Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак». Стив Мартин написал сценарий «Роксаны», адаптировав пьесу Ростана «Сирано де Бержерак» к реалиям 1980-х.

21

Сумок нет (исп.).

22

Могу я воспользоваться телефоном, пожалуйста? (исп.)

23

Да (исп.).

24

сестренка (исп.).

25

Уберитесь попозже, пожалуйста (исп.).

26

Понимаете? (исп.)

27

При закрытом усыновлении биологические родители теряют всякую связь с ребенком, в рамках открытого усыновления принимающая семья и биологическая семья ребенка продолжают поддерживать контакт.

28

Больница в Нью-Йорке.

29

Сестра Рэтчед – главный антагонист романа Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки»; холодная, властная женщина.

30

Город в штате Нью-Йорк, США.

31

Англ. Rose Black – Черная роза.

Content

Саманта Кристи
Черные розы

Глава 1. Пайпер

Глава 2. Мейсон

Глава 3. Пайпер

Глава 4. Мейсон

Глава 5. Пайпер

Глава 6. Мейсон

Глава 7. Пайпер

Глава 8. Мейсон

Глава 9. Пайпер

Глава 10. Мейсон

Глава 11. Пайпер

Глава 12. Мейсон

Глава 13. Пайпер

Глава 14. Мейсон

Глава 15. Пайпер

Глава 16. Мейсон

Глава 17. Пайпер

Глава 18. Мейсон

Глава 19. Пайпер

Глава 20. Мейсон

Глава 21. Пайпер

Глава 22. Мейсон

Глава 23. Пайпер

Глава 24. Мейсон

Глава 25. Пайпер

Глава 26. Мейсон

Глава 27. Пайпер

Глава 28. Мейсон

Глава 29. Пайпер

Глава 30. Мейсон

Глава 31. Пайпер

Глава 32. Мейсон

Глава 33. Пайпер

Эпилог. Пайпер

Благодарности

Примечания