Кристи Уотсон

Истории медсестры. Смелость заботиться

Посвящается семьям медсестер

Я знаю, ты устал, но иди. Таков путь.

Руми

© Christie Watson, 2020

© Е. Е. Лисневская, перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2023

Christie Watson

THE COURAGE TO CARE:

A CALL FOR COMPASSION

!Примечание автора!

Описанные ниже события основаны на моих воспоминаниях о работе медсестрой.

Чтобы защитить конфиденциальность коллег, пациентов и их семей, имена, описания некоторых лиц и ситуаций были изменены.

Любые сходства являются совпадением.

Введение

В своей последней книге «Язык милосердия» я сосредоточилась на моем опыте работы медсестрой в больнице. Но помимо клиник существует целый мир ухода за больными, охватывающий Великобританию вдоль и поперек. Бесчисленные голоса медсестер, которые трудятся за пределами больниц, заслуживают, чтобы их услышали. Я потратила два года на написание книги «Смелость заботиться», и мне посчастливилось много путешествовать, встречаться с медсестрами из разных организаций и слышать бесчисленные рассказы об их невероятной работе. Я хотела написать обо всех этих исключительных профессионалах, как они меняют жизнь коллег, пациентов и их семей, включая мою собственную.

Я много лет говорю и пишу о важности труда медсестер: насколько недооцененным и малооплачиваемым он бывает, насколько они перегружены работой и, наконец, насколько медсестры важны для общества. Конечно, я понятия не имела, что меня ждет. Никто из нас не ожидал пандемии. Когда я вносила последние правки в книгу, COVID-19 изменил мир, и, возможно, навсегда.

Пришло время нам всем поразмышлять. Мы должны сделать паузу и оплакать тех, кто умер во времена этой ужасной пандемии. Мы продолжаем чтить всех, кто отдал свои жизни, заботясь о нас, о наших соседях, наших близких и пациентах из группы риска. Мы помним их всех, включая тех, кто больше не работает. Эти люди ухаживали за другими семьями, будто за своей собственной. Мы должны держаться за эту смелость заботиться. Сострадание к другим – это то, по чему нас будут судить. И только по этому критерию нас следует судить. Для всех нас настало время подумать об обществе, о том, насколько хрупка жизнь, и что значит жить в сегодняшнем мире. Мы изменимся, каждый из нас. Поиск нового смысла только начался.

Я понятия не имела, насколько острой и своевременной окажется эта книга. Медсестры всегда были на передовой, и это, наконец, признало общество. Нехватка медсестер в отделениях интенсивной терапии стала одной из самых серьезных проблем пандемии. Ведь это именно они держат за руки наших близких, когда мы не можем быть рядом, напоминая им, что они не одиноки. Именно медсестры будут нести бремя COVID-19 еще долго после пика, потому что для тех, кто выживет, это только начало. Уровень поддержки, реабилитации и квалифицированной помощи, в которой нуждаются переболевшие коронавирусной инфекцией, почти невообразим, а последствия от других болезней вообще не поддаются измерению. Онкология, хронические заболевания, психические отклонения… Целое поколение детей, наши старики. Медсестры всегда боролись за социальную справедливость и права человека, а COVID-19 продемонстрировал огромное неравенство и дискриминацию в нашей стране. Больше всего пострадают те, кто и так уже страдает, и медсестры будут заботиться и защищать их, несмотря ни на что.

Тем не менее сестринское дело и сейчас остается недооцененным. Например, отсутствие медсестры в консультативной группе по COVID-19 является (или, как минимум, должно являться) неприемлемым. Как мне сказали, причина заключается в том, что SAGE (Научно-консультативная группа по чрезвычайным ситуациям, Scientific Advisory Group for Emergencies) состоит из одних ученых. Но, конечно же, медсестры – тоже ученые. И писатели, и философы, и лидеры, и исследователи, и художники, и эксперты, и техники, и практики, и новаторы, и предприниматели, и влиятельные лица, и статисты, и специалисты по моделированию рабочей силы, и свидетели-эксперты, и передовые практики, и кризисные менеджеры. Общественность неизменно признает средний медицинский персонал в качестве специалистов, пользующихся наибольшим доверием. Настало время, когда медсестры должны занять место за политическим столом. Ради всех нас. Они никогда не играли более значимой роли в общественной жизни.

6 июля 2020 года

Сморщенный японский мандарин

Моя дочь. Она, наконец, здесь. Свернулась, как ежик, клубочком, но этот клубочек мягче всего на свете. Не желая упускать ни минуты, я смотрю на ее лицо, на ее надутые губки, на то, как она хмурится и зевает, на ее ушки-ракушки. Она родилась с копной густых черных волос и таким выражением лица, будто уже бывала здесь раньше, с понимающим, всепроникающим взглядом. Глаза у нее карие, причем настолько темные, что только когда я подношу ее к окну, позволяя бледному лучику света соскользнуть на ее лицо, вижу, что они не черные. Ее кожа шокирующе белая, но акушерка Мэри смеется и поднимает крошечные ручки моей дочери, показывая мне ее ногти. «Она скоро изменится, – говорит она, – смотрите». Вокруг ногтей кожа потемнее, именно того цвета, которого можно ожидать, если отец афроамериканец, а мама белая.

То, что моя малышка родилась белее меня, не единственное мое потрясение. У основания ее копчика я обнаружила большое монгольское пятно, врожденный кожный меланоцитоз, что-то вроде родимого пятна. Оно пурпурно-серое, цвета почти сошедшего синяка и размером с японский мандарин. Акушерка говорит, что беспокоиться не о чем, но тревога рождается сама собой. Я читала исследования, которые доказывают, что монгольские пятна не всегда так безобидны, как считалось ранее. Они могут быть связаны как с нарушением обмена веществ, так и с другими заболеваниями. Я пытаюсь объяснить этот страх, который ощущаю физически, – в желудке, в горле и на коже – другой акушерке, уборщице и, наконец, Мэри, которая приносит мне теплый сладкий чай и два имбирных печенья.

Это сложно передать словами. Может быть, моя дочь серьезно больна? Или мой страх иррационален? Я начинаю оценивать свою малышку, как если бы она была одной из моих пациенток в реанимации. Я проверяю ее рефлексы, реакцию зрачков, частоту дыхания и время наполнения капилляров. Мэри наблюдает за этим со стороны и смеется. «Медсестры и врачи – худшие пациенты». Она берет мою дочь одной рукой и прижимает ее к себе. «Она голодна». Точно по сигналу дочка издает глотательный, сосущий звук и начинает плакать. Мэри помогает мне приложить ее к груди, и это похоже на огонь, прожигающий мое тело насквозь: острая боль, доселе совершенно мне незнакомая. Мэри успокаивает меня. «Ты привыкнешь к этому ощущению, даже начнешь скучать по нему, когда это закончится. Вот у моей дочери теперь уже есть собственная дочь».

Я смотрю на нее сверху вниз. Это невозможно. Она, конечно же, всегда будет ребенком. Малышка начинает кашлять, брызгать слюной и задыхаться, а я держу ее трясущимися руками, представляя себе молоко в легких, аспирационную пневмонию, вентиляцию легких и последующий их фиброз. Эти мысли пронеслись за долю секунды. Я не думала, что буду такой. Мне, как детской медсестре, материнство должно даваться легко.

Я работаю клиническим педагогом и старшей медсестрой в Лондонском педиатрическом отделении интенсивной терапии и реанимации (PICU/ПОИТ). Я привыкла к напряженной обстановке, нарушенному сну, безумному темпу жизни. Я работаю по 12,5 часов за смену и провожу еще 3 часа в пути. Отец моей дочери работает консультантом в этой же больнице, тоже в реанимации. Наша повседневная жизнь – это череда чрезвычайных ситуаций, это самые тяжелые пациенты, которых вы только можете себе представить. Наша задача – справляться со стрессом без отдыха и сна. Я думала, что декретный отпуск будет чем-то вроде отдыха, что я, наконец, расслаблюсь и поймаю дзен. В моем понимании, дети болеют в основном легкими вирусными заболеваниями или насморком, поэтому я запросто смогу обнаружить что-то более серьезное, не беспокоясь по мелочам.

Я и не беспокоюсь. Я просто стала истеричкой. Перечисляю в голове все респираторные заболевания, которыми может заболеть моя дочь, все виды бактерий, грибков и вирусов, распространенных зимой. Что если она заразится бактериальной инфекцией, устойчивой к антибиотикам? Или новым вирусом, для борьбы с которым у нас пока нет лекарств? Что если она перевернется во сне и задохнется? Что если моя сережка упадет ей в кроватку, и она ею подавится? Что если, что если, что если…

* * *

Мне не хочется думать обо всех тяжелобольных младенцах, детях и взрослых, за которыми я когда-либо ухаживала, но я не могу остановиться. Хожу по палате с новорожденной на плече, сжимая зубы так сильно, что слышу их скрип, и пытаюсь отогнать мысли о несчастных случаях и болезнях. Они бросаются на меня, жаля по очереди: врожденные пороки сердца, сепсис, нарушение обмена веществ, муковисцидоз, обструкция лоханочно-мочеточникового сегмента, заболевания печени, инвагинация кишки, менингит, респираторно-синцитиальный вирус (РСВ), трахеопищеводный свищ, гидроцефалия и нейрогенный мочевой пузырь. У моей малышки слегка желтушная кожа, а в остальном она совершенно здоровая, тем не менее меня это не успокаивает. Сердечные заболевания проявляются примерно через семь дней, когда проток в сердце должен закрыться, и даже здоровый ребенок может умереть, если этого не произойдет. Сепсис может привести к опасному для жизни состоянию в течение нескольких часов или даже минут. Воспоминания вспыхивают во мне: ребенок, который подавился куском хлеба в детском саду, перенес настолько тяжелую гипоксию и ишемическое повреждение мозга, что больше никогда не проснулся. Ребенок, утонувший в ванне, выпавший из окна, после удара током, ошпаренный кипятком… Кричащие от боли дети с серповидноклеточной анемией, девочка, ненамного старше моей, раздавленная упавшим холодильником… Моя голова раскалывается от рассказов о пациентах с острым респираторным дистресс-синдромом, о людях, которых сбили лошади или покусали собаки, о зараженных глистами, вшами, супербактериями, наконец, об онкобольных. Дети падают с деревьев в ямы, висят на веревках или режут себя бумагой. Младенцы пьют антифриз или глотают таблетки, получая в итоге необратимые повреждения сердца, горла или почек. Все они мелькают передо мной, пока я держу свою дочь на руках в родильном зале.

Перед глазами проносятся воспоминания обо всех пациентах, за которыми я когда-либо ухаживала. Это ужасно. Малышке всего несколько часов, она еще не совсем настоящая, почти прозрачная, с паутинкой голубых вен, ее руки и ноги дергаются, как будто она танцует. Я отслеживаю любое ее движение, сканируя на наличие малейших отклонений. Возможно, это посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), которое я довольно успешно подавляла в себе на работе, но в итоге оно вырвалось после колоссального выброса гормонов? Мне нужно мыслить рационально. Ценить первый день жизни дочери и моей жизни в роли матери. Я тоже, в некотором смысле, родилась сегодня. Мне не о чем беспокоиться. Нам повезло. Мне нужно дышать. Вдох. Выдох.

Но даже когда я дышу, подсознание подсовывает мне людей, которых больше нет.

Мэри возвращается с кувшином и чашкой. Она видит мои слезы, шок, тревогу. Ей часто приходилось сталкиваться с гипертревожностью. «Рождение – это разрыв души надвое, – говорит она. – Когда она заплачет, ты почувствуешь это своими костями. Вот так вот. Как всегда». Я понимаю, что, когда моей малышке будет больно, мне будет еще больнее. Всегда. И она не больна. Она в порядке. Но что-то во мне поменялось. Я вспоминаю лица матерей и отцов, тетушек, дядей, бабушек и дедушек моих пациентов за все годы работы. Я пытаюсь представить их первобытную боль. Как я могла не оценить ее масштабы? Я думаю о друзьях и родственниках, у которых были больные дети, а также о самих детях, пострадавших от недуга или от несчастного случая. В самом отчаянном из невообразимых ужасов, перед лицом инвалидности, серьезной болезни, боли или потери, как семьи пациентов остаются стойкими? Как они находят в себе смелость заботиться?

Как можно представить себе такую любовь?

Я не могу перестать думать о матерях, тех сотнях матерей, с которыми я работала, об их боли, о том, как они страдали и терпели, об их храбрости. Я думаю о своей маме и о том, что ей пришлось пережить. Прижимаю дочь ближе и целую ее. От нее пахнет жимолостью, солью, новым пластилином, теплым хлебом и кровью. Она идеальна. Я чувствую себя виноватой за то, что так сильно волнуюсь. Позже я объясню это тем, что у меня не совсем обычная работа, и это исказило чувство реальности. Друзья-медики говорят, что при рождении собственных детей есть две крайности: либо бесконечная тревога, либо полное расслабление. Со временем я перейду от одного к другому. Мои дети будут умолять меня отправить их к врачу, будто больница – это мифическая земля, полная единорогов. Я не буду писать им записки в школу, что они больны и пропустят пару дней. Никогда. Потому что я знаю, как выглядит больной ребенок. Но пока меня гложет чувство, будто кто-то вырвал мое сердце и положил его мне на грудь: я смотрю на свою малышку – на свое бьющееся, окровавленное сердце. «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть достаточно хорошей мамой, – шепчу я. – Я сделаю все возможное, чтобы быть достаточно хорошей дочерью. Я буду стараться изо всех сил. Я постараюсь вспомнить, чему меня научили другие матери. Чему я научилась у других семей».

Я целую дочь в лоб, вдыхаю ее запах и говорю ей, как нам повезло, как я благодарна небесам и что я постараюсь не волноваться. Я никогда не приму это как должное, обещаю я ей и себе. Никогда!

Как и природа, здоровье и болезни подчиняются временам года, так и уход за пациентами зависит от месяца. Самый загруженный из всех – это январь. В больницах каждый год случаются зимние кризисы, логистический коллапс происходит независимо от того, насколько тщательно все распланировано. Бактерии и вирусы любят холод. Январь – месяц гриппа, бронхитов, пневмоний и норовируcов, причем всегда появляется новый штамм или мутация, что-то, чего мы не предвидели или что трудно поддается лечению. Природа будто напоминает, что мы беззащитны перед ней. Иммунитет у людей, как правило, снижен. Не все могут себе позволить центральное отопление, и даже те, кто может, часто ходят в гости в период Рождества, вирусы и бактерии распространяются, а это означает, что люди с хроническими и сопутствующими заболеваниями, такими как болезни сердца, рак или аутоиммунные заболевания, очень часто простужаются. Младенцы, родившиеся недоношенными в прошлом году, возвращаются в больницу на ИВЛ, их легкие ослаблены еще с первой госпитализации, дети уязвимы для зимних инфекций. Мы видим некоторых маленьких пациенток каждый год, иногда вплоть до их совершеннолетия. Кроме того, есть категория больных, чья иммунная система повреждена или, в некоторых редких случаях, почти отсутствует.

Такие пациенты, как Шона, вообще не могут бороться с инфекцией. На дворе конец 1990-х, и инфекционное отделение детской больницы, где я учусь на медсестру, заполнено детьми с диагнозами ВИЧ или СПИД. Шона – одна из них. В то время СПИД был смертным приговором. Я уже потеряла двух друзей из-за вируса; одна из них была медсестрой. Мы все пытаемся разобраться с этой разрушительной болезнью, дать надежду или утешение людям, о которых заботимся, и их семьям. Но пройдет еще много лет, пока забрезжит надежда. Это пандемия, хотя мы пока не понимаем, что это значит.

Эмпресс, мама Шоны, дочь двух стран – Кении и Англии. Она была учительницей в школе на 2000 учеников, где дети были способными и усердными, старались и внимательно слушали тихий, но сильный голос Эмпресс. Но ей пришлось бросить работу, когда дочь заболела. Она проводила недели, а иногда и месяцы в больнице, на раскладушке рядом с Шоной, крепко держа ее за руку даже во сне. «Это невыносимо, – говорит мне Эмпресс. – Жестокая и злая шутка судьбы». И затем: «Посмотрите на лицо Шоны. Как оно прекрасна, когда малышка спит».

Почти в темноте я медленно ввожу лекарство в вену на тонкой руке Шоны, запах антисептика щиплет нос. Мне некуда торопиться, и я ввожу препарат даже медленнее, чем обычно: Эмпресс меньше говорит, когда я ничего не делаю, она охотнее заводит беседу, когда я чем-нибудь занята. Я новичок в уходе за больными, но уже понимаю, что отношения, которые я строю с Эмпресс, так же важны, как и лекарство, которое я даю ее дочери. Может быть, даже важнее. И, к счастью, сегодня вечером у меня всего трое пациентов, и есть время должным образом позаботиться обо всех.

В наших палатах часто лежат тяжелобольные дети, но их состояние в основном стабильное, а если и ухудшается, то медленно. Сегодня дежурят три штатные медсестры и еще один студент, и здесь достаточно спокойно, чтобы мы могли планировать перерывы на сон. Как и большинство медсестер, мы мало спим в ночную смену (иногда час, иногда больше) и отдыхаем по очереди. Исходя из моего опыта, если медсестрам удается хотя бы немного поспать, это делает ситуацию в палатах более стабильной и безопасной. Даже короткий отдых обеспечивает ясность мышления, и в те ночи, когда работала вообще без сна (а их было много), я чувствовала себя медленной и недостаточно сообразительной. И я в этом не одинока. Более половины всех врачей попадали в аварию по дороге домой именно после ночной смены из-за недосыпания. Больницы начинают оснащать капсулами для сна дежурящего персонала, и это правильно. Я много раз пропускала свою остановку утром после ночной смены, просыпаясь через час в глуши, из которой еще два часа возвращалась домой. Иногда, если особенно уставала, я прикалывала себе на грудь бумажку с надписью «Пожалуйста, разбудите меня в Брокли». Кто-то всегда мягко меня будил на нужной станции.

Эмпресс, наконец, заснула в промежутке между тревогами, которые прорезают ее собственные ночи и ночи Шоны. Я сижу на посту медсестер и ем курицу, которую принесла одна из моих подруг-медсестер (она всегда приходит с домашней едой и делится с коллегами). На столе лежит кипа ненужных журналов, около них стоит несколько чашек из-под кофе. Здесь тихо, не считая гула гигантского холодильника в соседней комнате с лекарствами. Я игнорирую журналы и вместо них читаю об Ахероне, реке печали. Вергилий описал ее как самую темную реку из всех, но религиозные люди считают ее местом света. Больницы тоже полны света и тьмы, и, ухаживая за пациентами, начинаешь понимать, что тьма – это не обязательно смерть, как и свет – это не синоним жизни. Я нахожу столько же информации о сестринском деле у греческих классиков, сколько и в книге «Как понять и интерпретировать ЭКГ». Классики напоминают, как мало мы понимаем о жизни, смерти и Вселенной, будь мы философами, поэтами, теологами, врачами, учеными или медсестрами. Жизнь не дает ответов, она только задает вопросы. Но литература помогает мне найти в них смысл. Хоть я этого еще не знаю, но через год я провалю выпускной экзамен по сестринскому делу, и, в конце концов, мне придется взяться за «Как понять и интерпретировать ЭКГ». Через 25 лет после этого я снова потянусь за учебниками, но на этот раз в спешке.

У Эмпресс, похоже, есть ответы на некоторые сложные вопросы. «Вера – это не знание. Это надежда», – говорит она мне. У нее есть способ определить, что имеет смысл. Она смеется: «Если вы не можете объяснить что-то ребенку именно так, чтобы он понял, то вы и сами толком ничего не понимаете».

Мне девятнадцать: я уже не ребенок, но была им еще вчера. Отношения между медсестрой и пациентом – это необъяснимый баланс, и мне кажется странным заботиться о людях, которые знают о жизни гораздо больше, чем я. Эмпресс старше, мудрее и опытнее, и с момента постановки Шоне диагноза она посвятила свою жизнь тому, чтобы оказать ей необходимую помощь. Но этого оказалось недостаточно. Из-за отказа иммунной системы у Шоны развилась пневмоцистная пневмония, серьезная инфекция легких, и с тех пор ей поставили диагноз СПИД, а не ВИЧ. Эта противная пневмония у людей с ослабленным иммунитетом – вечная битва со слизью, гипоксией, кашлем и удушьем. Мы прописываем сильные лекарства, но и они, кажется, не работают. Шону снова госпитализировали, причем в более тяжелом состоянии, чем когда-либо. Врачи предложили снизить дозу агрессивных антиретровирусных препаратов в надежде, что побочные эффекты уйдут. Но Эмпресс настаивает на сохранении текущего режима, по крайней мере в течение нескольких недель. «Последняя попытка», – говорит она. Медсестра отделения, клинический педагог из Ливерпуля по имени Эмма, говорит врачам, что нужен компромисс: Шоне следует разрешить продолжить прием антиретровирусных препаратов в текущей дозе, при этом вводить ей антибиотики внутривенно. Эмма знает эту семью вдоль и поперек. Она заботилась о Шоне много лет, и когда семья навещает девочку, занося в больничную палату кастрюли с едой, которую ей нельзя есть, они обнимают Эмму, будто она тоже их родственница. Эмма пропускает их вместе с контрабандой внутрь, игнорируя запах тушеного мяса и перчика чили, который распространяется по палате. Как у всех пациентов есть любимые медсестры, так и у всех медсестер есть любимые пациенты. Побочные эффекты Шоны не усугубляются, и ее состояние немного улучшается благодаря антиретровирусным препаратам или антибиотикам. Эмпресс тоже становится легче: ее слушают, и она контролирует лечение дочери.

Медсестры рассчитывают риски и видят общую картину. Наша западная модель ухода может быть жесткой, но подход может быть пластичным и гибким, а вместе с ним и медсестры меняют свое мышление и понимание болезни. Я многое перенимаю у своих коллег, но еще большему я учусь у пациентов и их родственников. Эмпресс – именно такой родитель, которым я хотела бы однажды стать, одновременно жесткий и нежный. Я всегда думала, что медсестра должна ухаживать за пациентами. Оказывается, забота об их семьях – это тоже важная и сложная часть, которая часто имеет наибольшее значение. Возможно, медсестры паллиативной помощи понимают это лучше всего.

* * *

Когда у отца диагностировали неизлечимую стадию рака, я позвонила своей подруге Алие, медсестре паллиативной помощи, клиническому специалисту по онкологии на северо-востоке Англии. Я находилась на том этапе, когда казалось, что я могу все исправить: отец получит правильное лечение, препараты, которые только начали испытывать, второе мнение, другое правильное мнение. Я была не готова смириться с тем, что мой папа умрет, поэтому каждую минуту бодрствования тратила на борьбу. Я общалась со специалистами, гуглила все подряд и часами разговаривала по телефону, пытаясь записать его к онкологу. Каждый день имел значение. Каждый час. Я представляла, как опухоль внутри его тела растет по мере того, как тикают секундные стрелки. Я представляла, как он не может дышать и боится. Я не позволяла себе плакать. Мне нужно было это исправить. Казалось, что я могу это исправить.

Я звоню Алие, задаю бесконечное множество вопросов, и она внимательно все выслушивает. Она подсказывает мне, как подготовиться к смерти отца и к его отсутствию: шкатулки памяти, видеоклипы, чтобы показать их внукам, письма отца, письма к отцу. Я не готова ни к чему такому. Вместо этого я сосредотачиваюсь на науке, на эффекте лекарств, которые прописали папе, и альтернативах. Алия слушает так же внимательно и тепло, как всегда. Она без промедления предлагает увидеться, несмотря на то, что у нее четверо детей и работа. «Ты ничего не можешь сделать с этим», – говорю я ей. «Всегда можно что-то сделать», – отвечает она. Как и все медсестры, оказывающие паллиативную помощь, Алия добра до глубины души. Она напоминает, что все мы гораздо больше, чем кровь, плоть и кости. Иногда она говорит загадками: «Мы божественны, каждый из нас: история будет продолжаться». В других случаях она говорит прямо. Выслушав, что я говорю об отце – телефонный звонок за звонком – и спросив, как я справляюсь, она делает паузу, а затем спрашивает, как моя мама. Ей почти приходится встряхивать меня, чтобы я действительно поняла ситуацию. «Больше всего страдает тот, кто остается. Всегда». Она говорит не обо мне, наконец, понимаю я. И я услышала, что она пытается сказать: мой папа болен и борется с этим каждый час. Он отвлекается, просто пытаясь быть живым. А вот мама страдает от гораздо более сильной боли. И ее боль не закончится со смертью отца, она не найдет покоя.

Алия помогает мне понять, что живым тяжелее, чем умирающим. Поддерживать надо маму. Поначалу она отрицает это, как и я. Никто не обсуждает практическую сторону смерти – похороны и кремацию, и я задаюсь вопросом, является ли жизнерадостность папы способом защитить маму от боли. Если да, то это вроде работает. Мой умирающий отец лучше меня поддерживает маму. Он не говорит о боли или печали, а сосредотачивается на двух своих любимых вещах: еде и азартных играх. Его главная цель после обеспечения семьи – получать удовольствие от своих обедов и продолжать ходить в казино как можно дольше. Может сложиться впечатление, что он богат, но это не так. Папа каждый раз обходит столы для ставок и сидит за «своим» игровым автоматом, который выполнен в виде тукана. Хотя он никоим образом не духовный человек, он невероятно суеверен, что, должно быть, навеяно его матерью, моей бабушкой, которая верит в спиритизм и регулярно ведет беседы с умершими людьми. Это его автомат. Он сидит с пинтой пива или большим бокалом виски и кладет в аппарат монету за монетой. Иногда тукан издает пронзительный звук, а затем возвращает несколько монет отцу. Его лицо озаряется счастьем. На это приятно смотреть, потому что папа не тратит ни секунды на размышления о раке или о смерти. Когда время истекает, он хочет жить еще больше, чем когда-либо. Однажды папа приходит домой из казино намного позже обычного и очень грустный. Я остаюсь с ними.

Мы с братом периодически получаем сообщения, что папе стало хуже и нам нужно добраться на остров Мэн как можно быстрее. Мы летим туда, в слезах и в панике, но обнаруживаем, что папа сидит в своем кресле и ест жареного гуся или стаффордширские овсяные лепешки или просматривает результаты скачек в газете и волнуется о своих 2,50 фунтах стерлингов: «Сегодня день Наглеца! Счастливица тоже выглядит бодрой». А мама возится вокруг, заботясь о нем. Она хочет ухаживать за ним дома, это было их общее решение. Трудно представить мою маму в роли медсестры. Заботу об умирающем вряд ли можно назвать обыденной задачей. Я беспокоюсь о них обоих.

Однако сегодня папа не весел, не взволнован и не улыбается по поводу еды или азартных игр. Его медсестры предупредили нас, что он будет вставать и падать, и это нормально, но сердце все равно разрывается. Я делаю глубокий вдох на кухне, а затем иду в гостиную с чашкой чая для него. Он смотрит на меня грустными глазами, и я стараюсь не обращать внимания на его худобу. Я улыбаюсь и сажусь рядом, ставлю чай и прислоняюсь к папиному плечу. Запах его кожи, как всегда: апельсины и сигаретный дым.

«Не могу в это поверить», – говорит он. «Может быть, это шок», – отвечаю я. Прошли недели с тех пор, как ему сообщили плохие новости. Он все еще проходит паллиативную химиотерапию, но больше для купирования симптомов, чем для чего-либо еще. Оказалось, причина печали в другом. Папа объяснил, что, когда он пошел в «каззи», там была женщина, играющая на его автомате. «Чертов тукан, – говорит он, – она победила». Отец играл на этом автомате до самой смерти и никогда не выигрывал больше нескольких фунтов. Еще он делал ставки на каждую вещь, на которую можно поставить. Вместе с друзьями они целыми днями сидели в пабе, делая ставки на лошадей или собак, на то, будет ли следующий человек, который войдет, толстым или худым, на то, прилипнет ли мокрая спичка к потолку. Смерть для разных людей означает разные вещи. Для моего отца было важно жить: по-своему, до последней секунды. Для него смерть – это не время печали, а последний бросок костей: победа или поражение, и в любом случае торжественный ужин. Я верю, что он делает это – так живет и так умирает – для мамы.

Мы не обсуждаем философию. Мы смотрим футбольный матч за неделю до смерти папы, и его команда забивает в дополнительное время. Он улыбается мне. «Удивительно, что можно сделать в эти последние минуты, – говорит отец. – Дополнительное время».

* * *

Как и мои пациенты, отец учит меня, что надежда может существовать даже в самых темных местах, потому что мы, люди, умеем любить. Я помню слова Эмпресс о том, что вера – это не знание, это надежда. Никто никогда не умирает по-настоящему, если их любят.

К концу моего обучения Шоне исполняется 7 лет. Я уже провалила выпускные экзамены и пересдала их. И все еще периодически вижу девочку. Несмотря на то, что Шона отстает в развитии, у нее частичный паралич и гепатит, она совершенно ничего не боится, когда сидит на коленях Эмпресс с кислородной маской. Я замечаю, что у нее поверхностное дыхание, но сейчас придет врач, чтобы осмотреть ее. Мне надо перелить ей кровь, и я беру большой белый пластиковый поднос, на котором лежат пакет с эритроцитами, физиологический раствор, набор для переливания крови, спиртовая салфетка и пара стерильных перчаток. Я начинаю ставить капельницу, когда Шона заговаривает со своей мамой приглушенным из-за маски голосом: «Я вижу их, мама. Эти огоньки». Я немного спускаю ее кислородную маску. «Какие огоньки?». Мне надо исключить у нее неврологические симптомы, которые требуют начала неотложной медицинской помощи. Но Шона, кажется, в порядке. У нее одинаковые зрачки, и она узнает меня. «Огоньки, – повторяет она и улыбается, – вокруг моей головы». Эмпресс гладит аккуратно заплетенные волосы Шоны и поет. Она качает ее вперед и назад. Уже неделю мы знаем, что Шона не выживет. Она уже не принимает лекарства. Эмпресс спит рядом с ее кроватью, их обоих окутывает масса больничных одеял и кислый запах пота. Шона проводит дни, свернувшись калачиком на коленях Эмпресс, рисуя картину за картиной вспышек и светящихся огоньков, склонив голову к груди матери и глубоко вдыхая, как будто больничный запах тела ее мамы – самый приятный аромат в мире. «Я вижу их, мамочка, – повторяет она, – они повсюду».

Эмпресс держит Шону на руках и говорит ей, что она может идти. Время пришло. «Иди домой, доченька, – повторяет она снова и снова. – Я скоро приду и найду тебя. Иди домой». Немного позже я прохожу мимо их палаты и не слышу никакого пения. Эмпресс больше ничего не говорит дочери. Я знаю, что случилось. Сотрудники попросили мать позвонить им, если дыхание девочки ухудшится, чтобы они могли реанимировать ее. Но Эмпресс не из тех женщин, которые станут звать медсестру или врача, когда придет время. Потому что она единственный человек, который имеет значение в этой комнате – единственный, кто важен для Шоны. Они принадлежат друг другу, а не нам. Я приоткрываю дверь и вижу их обоих в кресле-качалке. Мать смотрит на спокойное тело дочери. Тысячи танцующих светлячков – картины Шоны – украшают стены и потолок. Комната наполнена светом. Шоны больше нет, но она повсюду.

* * *

«Он попросил японский мандарин прямо перед смертью, – моя мама лежит на кровати. – Он уже не мог есть. Он хотел подержать его». Я лежу с ней, на той стороне кровати, где умер папа. Это утешительно и сюрреалистично. Мама берет с прикроватной тумбочки маленький сморщенный японский мандарин и нюхает его. Она дает его мне. «Это… это японский мандарин». Он размером с грецкий орех и покрыт рытвинками, как кожа слона. Это напоминает мне монгольское пятно, которое я заметила у своей дочери в день ее рождения. Кажется, это было вчера, независимо от того, сколько прошло лет. В моем представлении она всегда ребенок. А ведь и я останусь ребенком для своей мамы.

Прошло четыре года, как умер папа. Тот же матрас. Тот же мандарин. «Ты сохранила его?» Мама вдыхает его аромат. «Я нюхаю его перед сном и первым делом утром». Несколько секунд мы оба смотрим друг на друга не моргая. «Иначе твой папа сказал бы, что я его потеряла». «Нет, – отвечаю я, прижимаясь телом к матрасу, на котором он спал, – он бы сказал, что ты чокнутая».

Затем мы разразились смехом. Все благодаря японскому мандарину и пониманию моей мамой абсолютной любви отца к жизни. Даже в «дополнительное время». Он напомнил мне о том, чему меня всегда учили: эта жизнь, это человеческое состояние полны удивления и благоговения. Мы состоим из золотого света, закатов, рассветов, до и после. Как драгоценна эта вещь, которую мы не можем выразить ни словами, ни искусством, ни музыкой. Мы так многого не можем понять, и, возможно, не предназначены для этого. Может быть, это принятие? Позже в тот же день мы идем в казино, выпиваем виски и посещаем тукана. Моя мама изучает автомат, как будто есть инструкция, которую нужно выучить. Мы хмуримся, пытаясь понять. Она отпивает виски. Я тоже делаю глоток. Мы обе ненавидим виски. Я кладу руку ей на плечо, когда она кладет монету, затем дергает за рычаг. Тукан издает крик. И я слышу в нем звук веры.

Мы не побеждаем. Мы никогда не победим. Но мы все равно улыбаемся.

Корова, которая запрыгнула на луну

Я не могу дождаться возвращения в больницу после краткосрочной стажировки у участковой медсестры. Моей подруге повезло больше – она сейчас в отделении интенсивной терапии и реанимации, и я завидую ей, слушая истории о треске грудной клетки во время прямого массажа сердца. Мне восемнадцать, я самоуверенна, чрезвычайно наивна и не так уж и добра к людям. Я иду за участковой медсестрой, прокручивая в голове ее работу: раны, трофические язвы на ногах, калоприемники, недержание мочи. На тот момент это представлялось мне ужасно скучным. В ее сумке вместо набора для неотложной помощи лежат бинты и перевязочные материалы.

– Эта повязка вытягивает гной, – говорит она, показывая пакет.

Я улыбаюсь, скрывая свое отвращение. Сильвия – медсестра из Польши, и, несмотря на мягкость произношения, ее акцент заметен. Она много говорит о своих милых пациентках, о высоте сугробов в ее родной стране на Рождество и о своем муже, который работает на пяти работах: плотником, садовником, уборщиком, разнорабочим и чистильщиком духовок.

– В Польше у моего мужа был успешный строительный бизнес. Иногда в выходные он приходит и чинит раковины, унитазы и коляски моих пациентов. Он хороший человек.

Я уверена, что это против правил – позволять мужу быть разнорабочим для пациентов. Но ничего не говорю. Первый пациент, к которому мы с Сильвией приходим – 64-летний мужчина с болезнью Паркинсона. Его недавно выписали из больницы с пневмонией. Ему нужны антибиотики и обработка пролежней, которые появились у него во время лечения. Помимо своей обычной сумки Сильвия несет маленький красный воздушный шарик в форме сердца. Джеймс прикован к постели и выглядит крайне слабым. Но когда он видит Сильвию и ее воздушный шарик, заливается смехом. Медсестра привязывает сердце к каркасу его кровати и отпускает воздушный поцелуй: «С Днем святого Валентина». Джеймс сияет, но под его улыбкой лицо искажено страданием. Я рассматриваю его спальню. Тут чисто и опрятно, почти стерильно, рядом с кроватью есть подъемник, первый, который я увидела на дому, а не в больнице. Джеймс не выглядит так, будто нуждается в таком устройстве: он исхудал, кожа свисает, как будто это произошло слишком быстро. Сейчас на нем пижамные штаны и фанатская футболка.

– Челси! А я думала, что мы друзья, – Сильвия ставит свою сумку рядом с кроватью, протягивает руку и касается руки Джеймса. – Это Кристи, она студентка-медсестра, которая сегодня работает со мной.

– Привет. Надеюсь, вы в порядке, – улыбаюсь я.

Джеймс качает головой, потом кивает, так что трудно понять, что он имеет в виду, но потом соглашается. Он смотрит на воздушный шарик.

– Красивый. Какая милая вещь.

– Как Ваши дела? Вам больно?

– Нет, но по мне будто ползают мурашки. Странное ощущение, – отвечает он. – Немного зудит. Странно.

Ноги хотят сделать шаг назад и выскользнуть из двери, выбежать на дорогу и уйти отсюда. Я сосредотачиваюсь на воздушном шаре.

– Давай посмотрим.

Сильвия моет руки, открывает перевязочный набор, и мы откатываем Джеймса к краю кровати. На крестце, у основания позвоночника, видны пролежни. Они появляются, когда пациент не может двигаться, и их можно предотвратить. Пролежни бывают довольно незначительными, как волдыри, и в таком случае быстро заживают, но могут вызывать и серьезные проблемы: поражение тканей 4-й степени нередко сопровождается оголением кости. Это ужасное напоминание о нашей смертности – вес тела, обращенный против самого себя. Мы должны продолжать двигаться, иначе умрем. У Джеймса патологический процесс 3-й степени. Вместо заживления ткань стала рыхлой и отмерла. Если ситуация ухудшится, это может привести к некротизирующему фасциту (также известному как «плотоядная болезнь»), объясняет мне Сильвия, поэтому с этим нужно что-то делать. Она медленно снимает повязку, и я вижу их. Личинки. Как крошечные зерна риса. Рана Джеймса размером с апельсин, и она кишит личинками. Их поместили туда медсестры. Терапия личинками известна с давних времен. Главный хирург Наполеона барон Доминик Ларри, будучи в Сирии, на рубеже XIX века описал, что некоторые виды мух поедают только мертвые ткани и помогают заживлению ран. Но личинки использовались и до этого, еще в Античности.

– Личинки мясной мухи помогают обработать рану. Мы используем только стерильные личинки медицинского назначения, – говорит мне Сильвия, будто описывает любое другое лекарство. Тем не менее она заметила мою бледность. – Мы редко их используем. Это единственный случай за последние 10 лет в моей практике. Особый подход к особому человеку.

Джеймс поворачивает голову и улыбается.

– Пойду заварю чайку, – выдавливаю я.

Мне нужно уйти. Джеймс лежит неподвижно, с невозмутимым лицом.

– Два кусочка сахара, – говорит он. – Чашка рядом с раковиной.

Его кухня в безупречном состоянии, все вымыто и отполировано. Даже слишком. Интересно, кто-то приходит и убирает в доме Джеймса, или он как-то справляется сам? Я стараюсь думать об этом, а не о зуде. Я больше никогда не буду есть рис.

– Тебе нужно больше выдержки, – говорит мне Сильвия в машине по дороге к следующему пациенту. – Участковые медсестры лучше, чем кто-либо, знают, что жизнь тяжела. И если ты упадешь в обморок на глазах у моего пациента, я скажу твоим лекторам, что тебе нужно доучиваться.

* * *

Нашему следующему пациенту 94 года: он выглядит худым и хрупким, как птенец. Он упал. У него есть ходунки и трость, но, по словам Сильвии, он целыми днями спит в своем кресле.

– Судя по вчерашней газете на пороге, Кайоде, ты сегодня не вставал со стула.

Его могло выдать и недержание, но Сильвия не упоминает об этом. Вместо этого она кладет подушку ему под голову и долго взбивает ее. У Кайоде болезненное и смущенное выражение лица, но Сильвия отвлекает его своей суетой.

– Иди завари чай, – говорит она мне, – а я пока обмою рану. Пока чайник закипит, я приведу Кайоде в порядок.

В списке пациентов Сильвии есть люди, страдающие сердечными, аутоиммунными и другими многочисленными хроническими заболеваниями. Она ухаживает за онкологическими больными, нуждающимися в паллиативной помощи, и за пациентами, которым требуется домашняя вентиляция легких. Она заботится о людях с такими заболеваниями, которые сложно себе даже представить. Но сегодня, похоже, она принимает пациентов, нуждающихся в обработке ран. Мой желудок сходит с ума, особенно после личинок. Но я пытаюсь подавить головокружение и сосредоточиться на том, какой должна быть жизнь бедного Кайоде и других таких пациентов. Какой может стать жизнь любого из нас.

В квартире Кайоде так холодно, что я могу видеть свое дыхание. Он явно не может позволить себе отопление. Я выливаю из чайника грязную воду с кусками известкового налета, наполняю его и ставлю кипятиться. В холодильнике нет ничего, кроме луковицы, открытой банки томатного супа, бутылки того, что я сначала приняла за соевый соус, но потом поняла, что это кетчуп, которому, должно быть, лет десять, и сухой свиной отбивной на тарелке. Сильвия уже говорила мне, что многие ее пациенты живут одни: у них либо нет семьи, либо родственники живут далеко и не навещают их.

– Этого бы не случилось в Польше, – говорит она мне.

Я сравниваю Британию с другими странами. Один друг из Ганы живет с двумя поколениями своей семьи, и все они по очереди готовят еду и ухаживают за бабушкой. Друг из Италии недавно вернулся домой, чтобы ухаживать за онкобольным братом. Интересно, почему некоторые народы заботятся о своих близких, когда они стареют или болеют, а другие нет? Имеет ли это какое-то отношение к секуляризму?

Я возвращаюсь с двумя чашками черного чая и отмечаю, что Сильвия каким-то образом ухитрилась вымыть и переодеть Кайоде. Она очень осторожно расчесывает ему волосы. Лицо Кайоде немного расслабилось. Я поставила чай на стол.

– Ну вот, – Сильвия смотрит на него, берет чашку и отхлебывает. – Прекрасный чай, – говорит она.

– Спасибо, любовь моя, – отвечает Кайоде. – Спасибо. Я не хочу быть обузой.

– Ты не обуза, – возражает Сильвия.

Она идет в холл и возвращается с воздушным шариком в форме сердца, который оставила у двери. «От тайного поклонника. С Днем святого Валентина, Кайоде». Сильвия наклоняется и целует его в щеку. Кайоде выглядит так, будто выиграл в лотерею.

У него плохо контролируемый сахарный диабет, осложнившийся слепотой на один глаз, васкулитом и трофическими язвами на ногах. Помимо этого, у Кайоде больное сердце, проблемы с почками и высокий риск инсульта. Как и у многих пациентов, у него куча сопутствующих заболеваний. Мы можем пытаться управлять его диабетом, вносить любые изменения в его инсулиновый режим, проводить сложные обследования и перевязывать трофические язвы, но, несмотря на уровень навыков и опыта Сильвии, она еще и обеспечивает Кайоде стандартный уход. Позже она говорит мне, что в уходе нет ничего стандартного.

Я смотрю на нее с благоговением. Сначала она измеряет уровень глюкозы в крови и артериальное давление. Заботиться о нем на дому – сложный процесс. Кайоде доставляют еду, отправляют к нему физиотерапевта (чьи упражнения тот, по-видимому, полностью игнорирует) и эрготерапевта, который установил по дому поручни и, поскольку слух пациента далек до идеала, повесил специальный мигающий дверной звонок. У него есть опекуны, которые должны приходить каждый день, но один из них заболел, и по состоянию Кайоде видно, что они не заходили минимум неделю.

Сильвия – его спасательный круг. Она становится на колени у ног Кайоде, открывает свою сумку и разматывает влажную повязку на его ноге. Я становлюсь на колени рядом с ней и смотрю. Это огромная повязка, и процесс идет медленно. Когда она приближается к коже, запах раны просачивается наружу. Трофические язвы могут пахнуть просто ужасно. Готовясь, я намазала себе под нос капельку ментолового средства Vicks, и уверена, что Сильвия это заметила, потому что она мельком взглянула на меня и нахмурилась. Нога Кайоде выглядит как после ожога, и на коже видны блестящие выделения. На несколько секунд моя идея с Vicks, кажется, срабатывает: все, что я чувствую, это запах лекарства из детства, которым мама заливала нас с братом при первых признаках кашля. Но спустя несколько минут до меня доходит запах: гнилые, тухлые яйца или креветки, гнилая капуста, нечистоты, аммиак, метан – все сразу. Глаза начинают слезиться. Сильвия просто игнорирует это. Она очищает раны Кайоде так же нежно, как расчесывала его волосы, все время болтая, чтобы отвлечь его. Она использует «Гибискраб», бледно-розовый раствор цвета жевательной резинки, и прикладывает пинцетом пропитанные им марлевые тампоны к коже. После этого она дует на ноги Кайоде, как на лак для ногтей, пока он сохнет, и перевязывает язвы, прежде чем осторожно намотать вокруг них еще одну повязку. Закончив, Сильвия проверяет, не слишком ли туго затянута повязка, и улыбается: «Идеально!»

Я пытаюсь изучить ее приемы, но все, что мне удается – это сжать себя в тугой комок и сосредоточиться на медленном дыхании через рот, чтобы избежать зловония. Весь ужас ухода за пациентами начинает до меня доходить. Плоть, кровь и кости, хрупкость нашего человеческого тела – медсестры должны воспринимать это как часть своей работы. Нужели я создана для этого? Для ежедневного напоминания о том, насколько мы уязвимы?

После того, как мы встали и размяли ноги, Сильвия ставит гладильную доску и начинает гладить рубашку Кайоде.

– Тебе не нужно этого делать, дорогая, – говорит он. – Я свяжусь с нашим социальным работником, чтобы узнать, можем ли мы предоставить вам компенсацию за бензин.

Я смотрю в окно сквозь желтые грязные занавески. На улице холодно и серо, идет легкий снег. Я проверяю время. Нам выделили 20 минут, и мы уже опаздываем к следующему пациенту. Я понятия не имею, почему Сильвия гладит рубашку. Когда Кайоде начинает с ней болтать, я осознаю, что это часть ухода. Она исцеляет гораздо больше, чем просто его язвы на ногах или диабет. Одиночество – бич современного общества. Оно приводит к смертям не реже курения или ожирения. Одиночество может увеличить риск гипертензии, ишемической болезни сердца, инсульта, депрессии и снижения когнитивных функций. Благотворительная организация Age UK сообщает, что более миллиона пожилых людей больше месяца не разговаривали ни с другом, ни с соседом, ни с членом семьи. В конце концов Сильвия вешает свежевыглаженную рубашку на спинку стула, наклоняется и снова целует Кайоде в щеку.

– Увидимся завтра, – говорит она.

Я уверена, что, наряду с рубашками и помощью мужа, целовать пациентов абсолютно против правил. Но я вижу, как улыбка касается глаз Кайоде. Мы садимся в машину Сильвии, и я открываю окно.

– Не знаю, как ты это делаешь, – говорю я.

Сильвия смотрит на меня. Заводит машину.

– Тебе нужно многому научиться, – отвечает она. – Мы все когда-нибудь станем старыми. Если доживем. Нужно проявлять уважение, и, если кто-то предложит чашку чая, постарайся ее выпить. Если не можешь, то хотя бы притворись. Оставайся так долго, как можешь. Нет на свете болезни хуже одиночества.

– Прости, – смущенно говорю я.

Я сосредотачиваюсь на освежителе воздуха, качающемся из стороны в сторону на зеркале заднего вида, и на трех других шариках в форме сердца в задней части ее машины. Может быть, подарки на День святого Валентина для других пациентов.

– Я просто не думаю, что смогу стать участковой медсестрой. Моя мама – социальный работник, и в некоторые дома, в которые ей приходилось заходить…

– В мире нет лучшей профессии. И это честь – работать с пожилыми пациентами. Может, ты еще передумаешь к концу стажировки, – прервала она, – если тебе хватит мозгов.

* * *

Я уже много лет не думала об участковом деле и не вспоминала о Кайоде. Но сегодня я вижу его лицо, его страх. Я плачу и бегу по больничным коридорам, чтобы добраться до своей бабушки, пока не стало слишком поздно. Она упала, как Кайоде, и сломала шейку бедренной кости. Вспышки воспоминаний из детства сопровождают каждый мой шаг. Тот день, когда я появилась на ее пороге после очередной ссоры с родителями и она сказала, что я могу остаться навсегда, если нужно. Ее рассказы о жизни в Гонконге и новых платьях из красивого шелка. Как я воровала ее сигареты «Ламберт и Батлер» и курила их в ванне, и мы обе притворялись, что там живет курящее привидение. Время, когда я плакала у нее на коленях, даже будучи взрослой, а она гладила меня по спине и говорила, что все будет хорошо, и я чувствовала, что могу ей поверить. Она заставляла всех поверить в это.

Некоторые семьи патриархальны, но точно не моя: бабушка по материнской линии, ее мама, бабушка по отцовской линии и бесчисленное множество прапрабабушек были строгими, сильными и современными женщинами. Одна из них, Глэдис, была такой старой, что ее было трудно понять, и такой маленькой и сморщенной, что напоминала мне Йоду из «Звездных войн». Все же, несмотря на это, она держала за дверью бейсбольную биту, готовая врезать по колену любому, кто осмелится попытаться ограбить ее квартиру. Эти женщины моей семьи с обеих сторон, кажется, живут и сражаются вечно. Теперь – за исключением моей бабушки.

Она такая старая, хрупкая и уязвимая. Холодной февральской ночью, как я уже сказала, она упала в саду, сломала шейку бедра, и ее не могли найти несколько часов. И она, вероятно, умрет сегодня. Я дохожу до палаты и зову бабушку по имени, но ее уже увезли. Она может умереть на операционном столе. Она всю ночь лежала на земле, страдая от боли. Мысль о том, что бабушка одна и напугана, причиняет мне боль, как будто мы физически связаны. Возможно, это худшее из всех страданий – боль близких. Я поворачиваю за угол, и вот она на каталке, которую везут в сторону операционной, невероятно седая и маленькая, ее волосы приглажены набок, а глаза полны страха и одиночества. Зубы выпали при падении. Она будет проклинать судьбу за это. Эта женщина даже сейчас укладывает волосы феном. Моя бабуля плохо видит, поэтому я наклоняюсь ближе, хватаю ее за руку и сжимаю. «Ба. Это я, я здесь». Ее лицо меняется прямо у меня на глазах, и я вижу, что она может справиться с чем угодно. Она научила меня, как заставить других поверить, что все будет хорошо, она делала это и для меня.

Но не все будет хорошо. Последствия травмы гораздо хуже, чем она сама. И бабушка не единственная жертва. Я многое знаю о сломанных шейках бедра и о судьбе, которая ждет многих из нас, особенно женщин, из-за постменопаузального остеопороза. Перелом шейки бедренной кости – это наиболее распространенная серьезная травма у пожилых людей.

– В палатах, к сожалению, полно переломов шейки бедра, – говорит мне подруга-медсестра. – Все женщины примерно одного возраста, и все, вероятно, умрут. Смертность после перелома шейки бедра просто шокирует.

Она рассказывает мне, что каждый третий взрослый в возрасте 50 лет и старше умирает в течение двенадцати месяцев после перелома. Понятия не имею, почему так происходит. Согласно исследованиям, виновен повышенный риск осложнений, таких как инфекция, внутреннее кровотечение, инсульт или сердечная недостаточность. Данные также указывают на ограничение физической функции, снижение социальной активности и качества жизни. От независимости к зависимости: внезапная и полная смена образа жизни. Медсестры знают, что отказ от помощи не является непосредственной причиной смерти. Но они также знают, что можно умереть от разбитого сердца, что бы вам ни говорили врачи. И от сломленного духа тоже.

Моя бабуля не умрет внезапно. Вместо этого будут ошибки, инфекции, ожидание. Отмененные операции и ощущение полной безысходности. Мы чувствуем себя крайне уязвимыми во власти несостоятельной системы. Попытки дозвониться до поликлиники, часы в ожидании скорой помощи, которая никогда не приедет. В аптеке может закончиться определенное лекарство, и придется сходить еще в три, чтобы его найти. Что делать людям без семьи, как помочь им? Как они справляются?

Бабушка из гордой, активной женщины, которая каждую неделю стирает шторы, рассказывает случайным незнакомцам на автобусной остановке о семье, печет столько тортов, что хватит на небольшое кафе, и красит губы каждый час, превратилась в хрупкую пожилую женщину. Женщину на дне социальной иерархии. Она привязана к дому и страдает. После операции одна ее нога станет короче другой, потом, в ходе другой операции, ей вставят металлоконструкцию, а не заменят сустав. Это быстрее и дешевле. Никто не говорит, что ей много лет и сустав не окупится. Но я знаю правду.

Я размышляю о жизни моей бабушки. Будучи женой военного, который служил по всему миру, она воспитала четверых детей. Один сын умер в четыре года, и, вплоть до операции, она регулярно посещала его могилу. Потом она похоронила еще одного сына. У нее был лучший брак из всех, которые я знаю. Бабушка и дедушка кричали и смеялись, и вокруг всегда было шумно, неприбрано и полно любви. У них был рыжий сеттер по кличке Принц, который постоянно прыгал между ними. Дом бабули полон воспоминаний о дедушке даже через 30 лет после его смерти: в шкафах все еще полно имбирного эля, а радио настроено на судоходный канал, который он преданно слушал, несмотря на то, что у него никогда не было лодки. Истории моего деда до сих пор вплетены в нашу жизнь. Но больше всего запомнилось, как мы с братом однажды ехали по автомагистрали на заднем сиденье его массивной ярко-синей «Лады», которая издавала хлопки, несмотря на проверку, которую дедушка устраивал перед любой поездкой, пока бабушка закатывала глаза. Перед нами в фургоне для лошадей везли корову. Она казалась взволнованной.

– Эта корова сейчас прыгнет, – предупредила ба.

Дедушка назвал ее чертовски глупой, добавив:

– Коровы, черт возьми, не прыгают.

Сразу после этой фразы корова, в буквальном смысле, прыгнула на капот нашей машины. Мы свернули на обочину. На капоте была вмятина, но никто не пострадал, кроме сбежавшей коровы. Бабушка не сказала ни слова до конца пути.

В ту ночь дедушка сидел и сочинял истории для меня, моего брата и наших многочисленных кузенов. Он всегда так делал, когда мы оставались с ночевкой. Он сидел на комоде для одеял возле спальни, где мы все втискивались в общую кровать, разговаривая и хихикая всю ночь. Мы замолкали только тогда, когда говорил дедушка. Он был величайшим рассказчиком. Мы сжимались, глядя широко открытыми глазами на потолок, а его глубокий, насыщенный голос доносился до наших ушей. Мы представляли себе целые королевства и вселенные. Когда он пел нам валлийские колыбельные (еще одна традиция), бабушка присоединялась к нему. Но лучше всего звучали бессмысленные истории. Он перепутал все народные сказки. Золушка взобралась на бобовый стебель. Рапунцель съел волк. Спящую красавицу беспокоила горошина под матрасом. И в ту ночь, когда мы все затаили дыхание, корова запрыгнула на луну. Он повторил: «Корова запрыгнула на луну». Мы, дети, лежали совершенно неподвижно в темноте, сбившись в кучу, и слушали, как бабушка и дедушка хохотали. Это был такой смех, который вы, возможно, услышите лишь раз в жизни.

Она могла бы много рассказать нам всем о значении семьи, моя бабуля. О природе любви. И все же теперь она слаба и уязвима. Она боится. Я думаю о наших стариках, проживших тысячу невероятных историй, как и моя бабушка. Те пожилые пациенты, мимо которых мы проходим в больницах, на улицах… они почти невидимы, их слишком часто избегают. Те мужчины и женщины, которые сражались за нас, рисковали своими жизнями, чтобы мы жили без войны.

* * *

Нас спасает Дороти, участковая медсестра. Моя ба дорожит своей независимостью и не в восторге от перспективы появления незнакомки в доме. Она говорит Дороти, что ей помогает семья. Ей не нужна суета или медсестра. Она справится. Дороти нелегко обидеть.

– Я никуда не тороплюсь, – говорит она медленно и тихо, чем приятно отличается от всех остальных, которые кричат на бабушку так, будто она либо глухая, либо глупая, либо и то, и другое.

Прежде чем проверить рецепты бабушки и ее план лечения, Дороти берет фотографии и осматривает комнату в поисках подсказок о ее общем самочувствии, о ее жизни.

– Кто этот красивый мальчик? Боже, они так похожи.

– Это мой внук и его сестра. Он приемный, – бабуля сияет от гордости.

Она говорит о моих сыне и дочери. Я сижу на диване и листаю Daily Mirror, которую моя ба каждое утро прочитывает от корки до корки. Всякий раз, когда я приезжаю, она читает вслух все, что связано с Национальной службой здравоохранения, как будто я лично знаю всех причастных к ней людей. Наблюдаю за тем, как Дороти рассматривает фотографии моих детей. Это правда, они похожи друг на друга больше, чем все братья и сестры, которых я когда-либо видела.

– Какой подарок судьбы, – говорит она.

Дороти, должно быть, пора идти, но она не показывает этого, потому что бабуля описывает сначала моего сына – какой он замечательный и как сильно его любит сестра, а затем каждого внука и правнука по очереди. Как только вы заговорите с моей бабушкой, уйти невозможно, потому что она великолепная рассказчица. Они с Дороти обсуждают политику (как жесткие экономические меры разрушают мир), Национальную службу здравоохранения (Бевин перевернулся бы в гробу) и подливку (мой двоюродный брат привел домой девушку, которая не любит подливку, из-за чего бабушка крайне подозрительно к ней относится и беспокоится за будущее брата). Они смеются и смеются. Они становятся друзьями.

Когда Дороти пришла пора расстаться с моей ба, я уже увидела перемены к лучшему. В течение нескольких недель бабушка была тихой и почему-то казалась еще меньше, чем обычно. У нее пятно на рубашке, которое раньше привело бы ее в ужас. Но теперь она кажется светлее, как будто лампа внутри нее еще не погасла. Она просит чистый джемпер, и когда кричит: «Вишневый от Marks and Spencer», это огромное облегчение, утешение для меня. Дороти выполняет все обязанности по уходу и даже больше, но это происходит на заднем плане их отношений, как у парикмахера, который заставляет вас забыть, что он стрижет вам волосы. У Дороти множество пациентов с совершенно разными заболеваниями: от болезни Крона до хронической обструктивной болезни легких. Она внутривенно вводит антибиотики, обрабатывает раны, заправляет небулайзеры, кислородные баллоны, инсулиновые помпы, оценивает состояние больных и оказывает неотложную помощь. Она выполняет химиотерапию онкобольным, осматривает пациентов для назначения транспартировки и лечения на дому, в домах престарелых, центрах для бездомных, клиниках для беженцев и других учреждениях по уходу, и, что особенно важно, она поддерживает многих больных после операций, таких как моя бабушка.

Дороти оценила потребности бабули в оборудовании и помощи, а также помогла с информацией о правах на гранты и социальные пособия. Попутно оценила физическое, психическое и эмоциональное здоровье подопечной. Дороти делает все это с умением, уважением и тактом. Она сделала жизнь моей бабушки более сносной, когда та уже казалась ей невыносимой. Работа участковой медсестры становится все более сложной, но суть ее остается неизменной: дать людям возможность жить и умирать в своем собственном доме и с достоинством. Она старается, чтобы моя ба чувствовала себя единственным человеком, о котором она заботится, даже несмотря на то, что у нее огромная рабочая нагрузка. Когда Дороти уходит, она посылает бабушке воздушный поцелуй. Я вспоминаю Сильвию и улыбаюсь. И моя ба сияет.

– Мы действительно нашли общий язык, я и Дороти, – говорит она позже. – Она такая блестящая медсестра. И делает такой вкусный чай.

Сильвия и Дороти меняют самую трудную жизнь к лучшему. Возможно, нет более яркого проявления человечности, чем работа участковых медсестер. Они понимают, что будущее их пациентов совершенно безрадостно. Но они же способны осветить самое темное небо. Участковые медсестры иногда становятся чем-то вроде семьи для тех, у кого ее нет. Я работаю в интенсивной терапии, настолько далеко от участка, насколько это возможно. Тем не менее обе эти сферы требуют одинаково высокого уровня знаний и навыков. И все медсестры учат меня, что самое важное – это забота о больных. Некоторые уроки усваиваются десятилетиями, и слова Сильвии, сказанные мне много лет назад, наконец доходят до меня: «Пациенты не одиноки, и медсестры должны напоминать им об этом. Слушай своих пациентов, они пытаются тебе что-то сказать. Уважай их».

Сегодня я уже выучила Кодекс профессионального поведения Совета медсестер и акушерок (NMC) вдоль и поперек. Сильвия просто претворяла его принципы в жизнь: самые маленькие действия могут принести большую пользу пациентам и их семьям. Участковые медсестры напоминают всем нам, что в ситуации, когда люди чувствуют себя уязвимыми и напуганными, они, на самом деле, не должны быть одиноки. Мы не остаемся одни. И наши старики заслуживают огромного уважения.

Может быть, у меня наконец-то появились мозги.

Вкус желе из личи

Мы с мужем сидим в центре по усыновлению вместе с группой других потенциальных будущих родителей, в основном с такими же парами, как и мы. Нам выдали по листу бумаги и попросили написать причины, которые привели нас сюда. Выкидыш, я пишу. Неукротимая рвота беременных. Совет от врача больше не беременеть. Желание, чтобы у моего ребенка появился брат или сестра, такой же родной человек, каким для меня стал мой брат. Надежда сделать что-то хорошее? Я хотела бы перечислить всех тех детей, о которых заботилась и которые годами ждали усыновления.

Выйдя из-под опеки, вчерашние дети становятся взрослыми с физическими, интеллектуальными и эмоциональными проблемами. Слабые звенья нашего общества. Я смотрю на списки других пар. Одни длинные, другие подозрительно короткие. Социальные работники беспокоятся, когда список слишком короткий. Я знаю это. Моя мама – социальный работник по защите детей, и мы часто обсуждаем перспективу усыновления. Я знаю, что этих специалистов мало волнует, кто вы, как жили и через что прошли. Но если вы не можете честно рассказать об этом или у вас есть нерешенные проблемы – это тревожный звоночек. Усыновленные дети нуждаются не просто в достаточно хорошем воспитании, а в терапевтическом воспитании. У них особые потребности. Пару, которая напишет, что они многократно прибегали к ЭКО и теперь после бесчисленных консультаций поняли, что их единственный способ стать родителями – это усыновление, одобрят с гораздо большей вероятностью, чем тех, кто скажет, что хочет усыновить ребенка, потому что это добрый поступок.

Моя мама не единственный социальный работник, который рассказывает подобные вещи. Занятие проводит наш собственный соцработник – Тениола. На ней ковбойские сапоги и мини-юбка, и она ест чипсы. Тениола мне очень нравится. Она говорит прямо и по делу. Несмотря на ее поддержку, занятие проходит нелегко. Мы узнаем о случаях жестокого обращения с детьми. Я слышала много примеров, как на тренингах на работе, так и из личного опыта ухода за младенцами, которых бросали в стены или избивали, или которым приходилось заботиться о младших братьях и сестрах, когда им было всего 4 года, и много других невероятных ужасов. Однако я никогда не думала об этом в контексте того, что пострадать от этого может мой потенциальный ребенок. Мой будущий ребенок. Я думала, что это должна быть девочка, похожая на мою родную дочь, отчасти потому, что она сама постоянно твердит мне об этом. Я представляю, как мы вместе смеемся в парке и на берегу моря. Фантастика, конечно, но хорошая.

Моей дочери 3 года. Трудно представить, как она воспримет брата или сестру, особенно с дополнительными потребностями. Но я стараюсь не думать об этом, несмотря на призывы социального работника: «У людей неправильное представление о том, как дети попадают под опеку. Но почти всегда их забирают у родителей, чаще всего по причине жестокого обращения, будь то эмоциональное, физическое или сексуальное насилие. Или все вместе».

Мы начинаем курс обучения вместе с незнакомыми семьями и в итоге узнаем друг о друге больше, чем некоторые родственники. Занятия начинаются на ранних этапах процесса усыновления, и я подозреваю, что это помогает отсеять тех, кто передумает, столкнувшись с жестокой реальностью. На второй день на занятие не вернулись трое, и я больше никогда их не увижу. Большую часть нашего времени занимает женщина по имени Поппи. «Мы очень хотим дочку», – начинает она. Тениола отвечает, ничуть не поменявшись в лице: «Ну, пол – это одна из вещей, которую вы можете выбрать. Но нам хотелось бы знать и понимать причины такого выбора».

Вы можете указать нежелательные (или, наоборот, желательные) черты усыновленного ребенка, например серьезные заболевания. Однажды социальный работник со всей серьезностью спрашивал, примем ли мы ребенка с рыжими волосами. Поппи с сухими глазами рассказывает всем в этой комнате о дочери, которую потеряла. «Она родилась с мозгом вне головы», – говорит она. Наступает тишина, и в комнате будто потемнело. «Она прожила три дня». Муж Поппи Ли обнимает ее. Поппи скидывает его руку. Я замечаю это и вижу, что Тениола тоже обращает на это внимание. «Мы просто хотим дочку. Кроме того, можем ли мы изменить ее имя?» Мужчина слева от меня и его партнер закашлялись. «Я имею в виду, что некоторые имена детей довольно экстремальны. Мы не хотим ни Шардоне, ни Тигра, ни кого-то в этом роде. Нашу дочь звали Джессикой, поэтому мы хотели бы называть девочку так». Она начинает смеяться. «У нас уже даже написано ее имя на листике с отпечатком руки в ее спальне».

Голос у нее пустой. Интересно, она когда-нибудь лечилась? Мне так жаль эту женщину и так не по себе от любви к ребенку, родившемуся с таким дефектом, к ребенку, который прожил всего несколько дней. Больше всего мне интересно, какой будет жизнь этой бедной второй Джессики. Позже мы узнаем, что паре отказали после проверки их дома.

Я смотрю на пример формы, которую предстоит заполнить. Галочкой нужно отметить, с чем мы с партнером могли бы справиться. Его двенадцатилетняя дочь, которая живет со своей мамой, но постоянно гостит у нас. Наша трехлетняя дочь. Все в этой комнате подписываются на неизвестное, но только мой партнер-педиатр и я понимаем, как это неизвестное выглядит. Серьезные психические заболевания у родителей, шизофрения, биполярное расстройство, врожденные аномалии, пороки сердца, кислородная зависимость, серповидноклеточная анемия, синдром Дауна, насилие в анамнезе, насилие в семье, пренебрежение, инцест. «Потеря и горе – вот с чего начинается процесс усыновления, какой бы ни был конец». Тениола смотрит на нас. А я смотрю на место для галочки напротив «Неспособность к обучению».

* * *

Джейку 54 года, он носит специальные ботинки, которые помогают выпрямлять ноги, передвигается в инвалидной коляске и любит рисовать подсолнухи. Он бодр и влюблен. Он хочет делить комнату с Грейс, женщиной лет сорока, которая почти не говорит. Она использует что-то вроде доски для спиритических сеансов, указывая глазами на буквы. В те дни это был трудоемкий и разочаровывающий процесс для всех участников, особенно для Грейс. Диалог из двух фраз может длиться полчаса. Я сижу с ней, в то время как персонал совещается о том, уместно ли разрешить Грейс и Джейку спать в одной постели. Я побрила голову и ношу DM. На дворе 1997 год, я работаю в интернате для людей с ограниченными физическими возможностями и нарушениями способности к обучению. Это большой особняк в Дорсете, с жилыми комнатами, которые посещают медсестры. Мы, волонтеры, около тридцати человек, делаем большую часть непосильной работы. Мне 16, у меня 21 фунт в неделю на карманные расходы, и я трачу их на самокрутки и большие бутылки дешевого сидра. Это похоже на коммуну хиппи: у нас общие комнаты и одежда, ангина и, возможно, хламидиоз. Мы молоды. Я выступаю за права человека и рассказываю всем, кто готов слушать, что взрослые люди могут делать все, что посчитают нужным. Мой мир черно-белый. Но менеджеры все равно игнорируют мое мнение и вызывают на беседу пожилых родителей Джейка и Грейс, будто они еще дети.

В восприятии инвалидности с тех пор многое изменилось, хотя нам еще предстоит достаточно работы. Мы смотрели на людей с ограниченными возможностями со страхом, стигматизацией и жалостью. Наши теории «оценки социальной роли» и «нормализации», по сути, пытались привести жизнь и распорядок дня людей с особенностями как можно ближе к тому, что считалось «обычным». Мне никогда не казалось логичным приспосабливать жизни людей к нормам общества. Гораздо лучше, как я постоянно доказывала своим друзьям, адаптировать общество так, чтобы оно было полностью инклюзивным, и каждый мог чувствовать себя «нормальным».

Грейс оказывается более опытным активистом, чем я. Она точно знает, чего хочет и как этого добиться, и умеет играть по правилам системы. Она показывает глазами, а я записываю слова: «Джейк, ты выйдешь за меня?» Эта фраза и последующее согласие оценивались многими, многими профессионалами. А затем, несколько месяцев спустя, состоялась самая радостная свадьба, на которой я когда-либо присутствовала. Джейк и Грейс выпили шампанское и легли в одну постель с помощью опекунов. Они продолжают жить по-своему, несмотря на то, что для них это не так уж и легко, ведь они так сильно зависят от других людей.

* * *

Бреда живет со своей сестрой Бернадетт и не хочет попасть в интернат. Но это трудно для них обеих. Раньше о Бреде помогали заботиться родители, но теперь они совсем старые: у мамы слабоумие, а у отца – больное сердце. У самой Бреды аутизм – пожизненное нарушение развития, которое влияет на то, как человек общается и относится к другим людям, а также воспринимает окружающий мир. Это целый спектр проблем, а у Бреды болезнь находится на самом сложном этапе. Она кусается, плюется и причиняет себе вред. Она также страдает пикацизмом: ест несъедобные вещи, в ее случае окурки и землю. Бреда мажет фекалиями стены и окна их общей с сестрой квартиры.

Бернадетт, ухаживавшая за сестрой в одиночку в течение последних 18 месяцев, страдает расстройством пищевого поведения и депрессией. Она работает помощником по административным вопросам, но сейчас находится на больничном. Бернадетт одинока: она посвятила свою жизнь заботе о Бреде, и у нее нет ни времени, ни сил на романтические отношения. Бреду, как и всех пациентов, окружает гигантская мозаика, и аутизм – лишь одна ее часть.

Люди, о которых заботятся медсестры, часто находятся в ситуациях, к которым не подготовит ни один учебник. У Бреды, помимо всего прочего, тяжелая форма астмы. И я думаю обо всем, что читала про эту болезнь: в учебниках предполагают, что человек, страдающий астмой, уступчив, у него нет дополнительных потребностей или сложных ситуаций со здоровьем родственников. На практике все чаще оказывается, что наши пациенты, как и Бреда, попадают в запутанный клубок потребностей: социальных, эмоциональных, физических и интеллектуальных проблем. Медсестра видит общую картину, и иногда она помогает облегчить текущее состояние, в данном случае астму. Сестринское дело заключается не столько в установке капельниц, сколько в распутывании жизненных клубков.

Впервые я встречаюсь с Бредой и Бернадетт в марте, в дневном стационаре. Март – это месяц, когда сезон респираторных заболеваний подходит к концу и пациенты снова начинают дышать. Зимний кризис немного ослабевает, и медсестры впервые с октября могут увидеть свет в конце туннеля. Март ассоциируется со снижением числа пневмоний, бронхитов и обострений хронических заболеваний. Пожилые люди реже ломают кости – растаял лед, на котором можно было бы поскользнуться. Вместо этого наступает сезон ветрянки, когда взрослые с достаточно серьезными случаями опоясывающего лишая попадают в больницу и становятся одними из самых тяжелых для ухода пациентами. Март – это еще и время, когда дети сходят с ума, будто просидели всю зиму взаперти, и не слезают с велосипедов и деревьев, откуда в итоге падают. В конце концов в марте, как и в любом другом месяце, встречаются сепсис, рак, слабоумие, сердечные приступы и ДТП. Приступы астмы могут произойти в любое время года, но чаще мы их видим зимой. Астма идет рука об руку с другими респираторными заболеваниями, в частности с пневмонией, они встречаются и демонстрируют нам худшее друг в друге, как плохо воспитанные лучшие друзья.

У Бреды приступы астмы случаются в течение всего года, многие из них требуют госпитализации. Сейчас у нее как раз один из таких, ей нужен небулайзер, но она кусается и плюет в медсестер. Поскольку Бреда страдает ожирением, она с относительной легкостью отталкивает Бернадетт. Я замечаю выражение лица последней. Это больше, чем усталость или раздраженность. Бернадетт будто только что сказали, что она умирает и никто больше ничего не сможет сделать. Надежды больше нет. Медсестра, стоящая с небулайзером, надела защитный козырек, чтобы слюна не попала ей в глаза. Я вспоминаю тысячи промываний глаз, литры солевого раствора, которые выливали мне на глазные яблоки, чтобы смыть кровь, мокроту или фекалии, которые в конечном итоге туда попадали. Я вижу, что Бреда изо всех сил пытается дышать. Медсестры отодвинули оборудование на столько, на сколько смогли, задернули занавески и подложили подушки вокруг кровати пациентки, но ничего из этого не помогает. В промежутках между сплевываниями мокроты на медсестер и на свою сестру Бреда бьется головой, в отчаянии шлепая себя по лицу. Она расцарапывает себе лицо до крови. Она давно отбросила пульсоксиметр и все датчики с канюлями.

Бреда тяжело дышит, пытаясь получить максимум кислорода между сильными приступами, вытянув руки прямо перед собой. Люди с дыхательной недостаточностью принимают такое положение, по-видимому, почти бессознательно – тело пытается максимально увеличить объем легких, используя вспомогательные мышцы шеи и верхней части грудной клетки, чтобы в организм попадало как можно больше кислорода. В задней части тела расположена большая часть наших легких. Это одна из причин, по которой неонатальные медсестры держат младенцев лицом вниз. Это в равной степени относится и к взрослым пациентам, хотя до пандемии я не видела, чтобы прон-позицию широко применяли в интенсивной терапии взрослых. Только сейчас отделения интенсивной терапии и реанимации заполнились лежащими на животе взрослыми, все борются с COVID-19. Пациенты лежат в прон-позиции и получают высокое ПДКВ (положительное давление в конце выдоха) с помощью вентиляторов. Эти взрослые напоминают мне гигантских новорожденных: все они лежат на животе в медикаментозной коме, пока мы ждем и надеемся на их выздоровление.

Положение Бреды – это один из тревожных симптомов, который сообщает врачу, что у человека есть угроза дыхательной недостаточности. Для пациентов, страдающих астмой, это особенно опасно, так как их состояние может невероятно быстро ухудшиться. Бреда уже прошла ту стадию, когда мог помочь небулайзер. Я убеждаюсь, что анестезиолог уже в пути. Пациентке потребуется эндотрахеальная интубация и вентиляция легких, иначе ей грозит смерть.

Астма – коварная болезнь. Угрожающая жизни астма имеет некоторые особенные симптомы, и неспособность говорить связными предложениями является одним из них, но в случае Бреды это невозможно оценить. Однако ее губы синеют – это тоже признак смертельной угрозы. Нельзя терять ни секунды: любые процедуры будут почти невозможны, если мы не установим с ней контакт. Я отхожу от кровати, потому что меньше всего Бреде нужен еще один незнакомый человек, усиливающий тревогу. На пациентку тяжело смотреть. Ей, должно быть, так страшно, ей трудно дышать, она лежит в незнакомом месте в окружении людей в масках и комбинезонах, защищающих себя от ее плевков и не понимающих, как с ней общаться. Даже сейчас меня, опытную медсестру, астма пугает больше, чем большинство других болезней. Когда люди говорят «астма», они подразумевают максимум небулайзер. Но не медсестры. Я ухаживала за разными пациентами с этой болезнью: от толстых, счастливых, хрипящих младенцев, смеющихся при виде небулайзера, до подростков, которые умирали, несмотря на все наши усилия. У одного из них воздух попал туда, где его не должно было быть – ужасная вещь, называемая подкожной эмфиземой. После того, как он умер, я попыталась «сдуть» воздух вручную, чтобы родители узнали парня. Его кожа издала шипящий, потрескивающий звук, как фантик от конфеты. Я помню, как хотела избавиться от всего этого воздуха, чтобы родителям не пришлось переживать ужас этого шума и ощущений. Но его мама кричала и стонала так громко, что ничего не было слышно. И я поняла, что эти звуки все равно бы ничего не поменяли. Они потеряли сына, ничто в мире не могло заставить их чувствовать себя хуже. «Астма, – сказал мне его отец. – Это была просто астма и вирусная инфекция легких».

Я бегу в отделение неотложной помощи, ведь знаю, что там есть комплект EZ-IO. Этот инструмент, разработанный военными для солдат, которым оторвало конечности, просверливает кость и за считанные секунды обеспечивает внутрикостный доступ. Его можно применять, даже если пациент находится в сознании, хотя я бы не стала. Несмотря на заявления о том, что это не больно, первое введение физраствора будет мучительным. В наших костях есть какое-то подобие сетки, и сверло ее не задевает, в отличие от жидкости, вливание которой будет ощущаться. Но Бреду надо спасать. Все в отделении неотложной помощи находится за стеклом и требует кода, прямо как торговый автомат, и мне требуется несколько минут, чтобы найти штатного сотрудника, который может дать мне доступ. Я бегу обратно в палату так быстро, как только могу. К тому времени, как я вернусь, мое сердце будет почти выскакивать из груди. Я хочу помочь, но чувствую себя бесполезной. Продолжаю думать о мальчике, которого мы не смогли спасти, вспоминая ощущение его кожи, шум и треск.

Как оказалось, помимо EZ-IO у Бреды был еще один неожиданный спасательный круг – медсестра, работающая с пациентами, неспособными к обучению. Таких называют «специалистами по поведению в обществе». Бернадет дала медсестрам ее план, в котором подробно описывается, что может помочь во время эпизодов проблемного поведения. Когда я вернулась, с ней уже связались, чтобы сообщить о госпитализации Бреды, и медсестра озвучила этот план. Я просматриваю документ, пока мы ждем анестезиолога, и выясняется, что Бреда ненавидит яркий свет. В темноте она чувствует себя в безопасности. Как только мы гасим свет, Бреда перестает плеваться. Она наклоняется вперед, опираясь на вытянутые руки, и ее дыхание становится более эффективным. Это небольшая перемена, но она сохранит ей жизнь, пока не прибудет анестезиолог, который скромно называет себя «газовой женщиной». По правде говоря, я считаю ее одной из самых надежных и опытных специалистов. Я чувствую, как замедляется сердцебиение, пока Бреду везут в операционную для интубации. Несмотря ни на что, она выживет. Я сижу с Бернадетт, и она опирается на мое плечо. Она не плачет. Она больше не плачет.

– Ты такая смелая, – говорю я, и Бернадетт поворачивается ко мне, как будто я сказала какую-то глупость.

– Я совсем не смелая. Вот моя сестра – она смелая. Она вдохновляет меня продолжать жить, – она смотрит на дверь, – без нее меня бы уже не было.

* * *

Даже самые трудные жизни часто полны любви и смеха.

У Лукаса тяжелая инвалидность, и все же он приносит счастье всей своей семье. Лукас очень любит музыку. Ему 10 лет, хотя он выглядит намного младше, так как его тело меньше, чем должно быть к этому возрасту. Позвоночник сильно искривлен, а конечности деформированы и укорочены. Мальчику постоянно нужно принимать антиспазматические препараты, еще помогает массаж. На данный момент инвалидное кресло Лукаса сломано, и пока оформляются документы о финансировании нового, он сидит в запасном. Оно не очень подходит, а это означает, что у Лукаса будут волдыри, покраснения и пролежни. Мальчику нравятся мыльные пузыри, пение, диснеевские фильмы и рок-музыка. Если он кричит, успокоить его можно, погладив по лбу. Нарушения глотания привели к тому, что он не может пить жидкость, а логопед посоветовал ему избегать и твердой пищи. Его кормят прямо в желудок через гастростому. Громкие звуки заставляют его подпрыгивать. Лукас любит кататься на лошадях и раз в год ездит на праздник, организованный детским благотворительным фондом.

Эту информацию я получила о Лукасе до того, как встретилась с ним. Я работаю помощником управляющего в центре для детей с нарушениями способности к обучению. Документация является важным аспектом ухода за больными, хоть о ней постоянно сетуют. Но это действительно важно для детей с такими сложными потребностями и с таким количеством разных людей, которые участвуют в заботе о них. Медсестра Тина координирует уход за Лукасом, связывая в единое целое фрагменты информации, передаваемой между всеми участниками: школьной медсестрой, социальным работником, участковой медсестрой, логопедом, эрготерапевтом, физиотерапевтом, учителем, ассистентом преподавателя и диетологом. Если для воспитания ребенка нужна деревня, то для воспитания ребенка с особыми потребностями нужен целый город.

Тина солирует в этой схеме, она похожа на волшебницу, фокусы которой нельзя разгадать. Ее задача – облегчить жизнь Лукасу и его семье. Самой Тине поставили диагноз «расстройство аутистического спектра».

– Долгое время я думала о том, чтобы стать медсестрой-исследователем, и собиралась заниматься взрослыми, – говорит она мне. – Но когда я узнала больше об уходе за больными с ограниченными возможностями, поняла, что мне это понравится.

Как и остальные ветви нашей профессии, уход за пациентами с нарушениями способности к обучению или с умственной отсталостью требует творческого подхода, адаптивности и огромной дозы здравого смысла.

– Каждый день я хожу на работу с одной целью: сделать жизнь людей лучше, – говорит она мне.

В течение многих лет она работала медсестрой, специализирующейся на пациентах с ограниченными возможностями к обучению, во многих учреждениях.

– Иногда это подбор новых лекарств или сопровождение пациента к стоматологу, чтобы я могла объяснить ему некоторые вещи так, что он их поймет. А иногда это посещение вечера быстрых свиданий, чтобы убедиться, что всем весело и все находятся в безопасности. Порой мы обучаем и врачей передовой практике. Это лучшая работа в мире – такая разнообразная.

Тина – медсестра, которой мы все хотели бы стать: опытная, бесстрашная, решительная. Она борется за права людей, о которых заботится, в рамках системы, которой, кажется, слишком часто до них нет дела. Она многому меня учит, а мне правда нужна помощь: я совсем зеленая, мне чуть за двадцать, опыта работы медсестрой – всего несколько лет, а практического опыта еще меньше. Многие люди начинают заниматься уходом за больными с нарушением способности к обучению в более позднем возрасте. Это не модно, здесь нет места любителям адреналина. Когда я начинаю карьеру медсестры, меня интересует высокотехнологичный, быстро развивающийся мир больницы, где жизнь и смерть быстро сменяют друг друга. Тем не менее, хотя забота о пациентах с нарушениями интеллектуальной функции спокойнее, она ни в коем случае не менее важна. Я знаю, как важно спасать жизни. И знаю, что не менее важно придавать жизни смысл. В обоих случаях это благо, но второй вариант позволяет спасти не одну, а сразу много жизней.

– Каждый человек заслуживает того, чтобы жить достойно, иметь возможность выражать счастье, печаль и делать выбор, – говорит мне Тина.

Позитивные эмоции и удовольствие можно найти при соответствующей заботе, уходе и финансовой поддержке. Это помощь не только людям с глубокими и множественными нарушениями способности к обучению, но и их семьям. Самые простые вещи могут значительно улучшить качество жизни: правильные вспомогательные технологии, средства коммуникации, ориентированное на человека планирование и, конечно, забота и поддержка. Правильные медсестры, как Тина, понимают, что все люди способны радоваться. Они знают, что это придает смысл жизни в самой тяжелой ситуации.

Ноам Хомский сказал: «Когда мы изучаем человеческий язык, то приближаемся к тому, что некоторые могут назвать “человеческой сущностью”». Уход за больными с нарушениями способности к обучению – это изучение языка, который был принижен и несправедливо воспринимался как второстепенный. Эти медсестры узнают новое про человеческую сущность. Тина описала мне Лукаса как милую душу, и я сразу увидела это в нем. Мальчик почти постоянно вздрагивает, как будто от боли, но улыбается глазами. Я тоже улыбаюсь, просто глядя на него. Он не говорит, но издает звуки, фыркает и иногда кричит. Его родители не уверены в его способности обрабатывать изображения и звуки.

– Я думаю, он знает, что мы здесь, – говорит его мама Миа. Облако сомнения проплывает по ее лицу. – Я думаю. Ну, я на это надеюсь.

Миа берет руку сына и целует ее, потом смотрит на него:

– Давай подстрижем тебе ногти, Лукас.

Она поворачивается ко мне:

– Он может поцарапать себя. Или других людей. Мы стараемся, чтобы его ногти были очень коротко подстрижены.

Я замечаю царапины и старые шрамы на ее руках. Они напоминают мне серебряных рыбок, полностью заполнивших ковер в темной сырой квартире, которую я когда-то делила с другой медсестрой. Вместо журнального столика у нас был сценический гроб, который мы нашли на мусорке. Мы не могли позволить себе настоящий стол.

– Я могу сделать это, если хочешь, – предлагаю я.

Дети, которые поступают в наш центр, нуждаются в специальном уходе, и мы даем родителям и опекунам столь необходимую им передышку. У этих детей нет смертельных заболеваний, они вырастут, но всегда будут зависеть от других людей. Центр представляет собой бунгало в пригороде. Соседние дома находятся в частной собственности, и люди, живущие в них, почти не общаются с нами, ни с персоналом, ни с пациентами, кроме тех случаев, когда наша маршрутка блокирует им подъезд к дому. У некоторых соседей есть дети, но их не пускают к нам. Они глазеют, когда мы выходим, открыто и беззастенчиво. Иногда я кричу: «Подойди и поздоровайся» или «Подойди и поиграй». Но мои крики встречает тишина. Или страх. Людям не всегда хватает смелости заботиться.

В доме просторно и почти нет мебели, так что тут хватает места для инвалидных колясок. В интерьере нет никаких бьющихся предметов, благодаря чему любой ребенок, которого привозят к нам, может прыгать, размахивать руками и делать, что хочет, без опаски. В спальнях над каждой кроватью есть потолочный подъемник, он похож на кран-манипулятор в автоматах с игрушками, которым невозможно вытянуть приз. Обычно мы не возимся с подъемниками. Нам легче самим поднять детей с кровати и со стульев, с унитаза и из ванной. Конечно, теперь я жалею об этом, у нас будут болеть спины, а одна медсестра, с которой я работаю, в конечном итоге сама станет инвалидом и не сможет ходить или даже сидеть без боли. Есть много вещей, которые я бы настойчиво рекомендовала своим ученицам, и первым в списке было бы «используйте подъемник».

Кухня центра небольшая и функциональная: чай и кофе для персонала, родителей и опекунов, а также холодильник с энтеральным питанием, которое большинству детей заменяет обычную пищу. Мы их кормим через трубки прямо в желудок. Эти большие мешочки специфического продукта содержат все, что нужно человеку, включая витамины и питательные вещества. Но в них нет счастья. Мы готовим для тех, кто может есть, и придумываем разнообразные желе для девочки, которая не может глотать, но любит пробовать. Мы делаем столько ароматов, сколько можем, и она прикасается к ним языком, а затем улыбается. Ее улыбка озаряет комнату и может растопить даже самое черствое сердце. Я всегда ищу желе с необычным вкусом и однажды в испанском супермаркете, наткнувшись на желе из личи, чуть не закричала от восторга к большому недоумению своего попутчика. Я учусь радовать и радоваться. Если дети не могут есть, в качестве источника удовольствия я использую запахи. Приношу разные духи и свечи и описываю каждый запах, который они чувствуют в мельчайших подробностях, как будто это дегустация вин. Эта кокосовая ванильная свеча напоминает мне, как я впервые пила из ореха через соломинку, говорю я им. Кокосовая вода такая полезная, на вкус немного горьковатая, с нотками сладости. Ваниль – это запах мороженого с острова Мэн. Летом очередь за ним тянется по всей набережной, там стоит замок, пахнет морем и шумит прибой. Везде играют счастливые дети. Мы используем все, что можем, чтобы достучаться до тех, до кого трудно добраться. Я приношу ведерки с песком и опускаю в них ножки детей, чтобы они чувствовали песок на пальцах ног. Мы играем на разных инструментах и машем маленькими бубенчиками возле их ушей. Мы делаем Rice Krispies с детьми, даже с теми, кто не может есть, чтобы они узнали запах шоколада, звук и текстуру печенья. Уход за детьми с нарушениями способности к обучению требует творческого подхода и сенсорной игры. Это означает научиться мыслить по-новому. Это похоже на изучение нового языка.

– Кунал заказал столик в ресторане, – говорит Миа. – Мое любимое место, итальянская кухня. Но на самом деле я просто хочу посмотреть телевизор, заказать доставку еды и спать. Я так давно не спала. Мы забыли, что такое сон.

Миа и отец Лукаса Кунал впервые оставляют его здесь. Но неохотно. Трудно оставить любого ребенка, но оставить ребенка с дополнительными потребностями, который не может их даже выразить, должно быть, еще сложнее. Они живут, как и многие люди в городах, без близких родственников. До сих пор они неохотно пользовались услугами таких центров. Я вижу волнение на лице Мии, но усталость заметна еще отчетливей. Ее глаза окаймлены серыми синяками.

– Я понимаю. Почему ты не скажешь ему? Он, наверное, устал так же, как и ты.

– Это разобьет ему сердце. Первые выходные, которые мы проведем вдвоем с тех пор, как родился Лукас. Он такой романтик, знаете ли. Он сделал мне предложение в День матери, когда я была беременна. Встал на колено, но потом как бы покачнулся и упал.

Она смеется. Лукас не смеется. Но он слышит ее. Его глаза немного расширяются и выглядят как-то светлее. Она целует его руку, затем зевает.

– Извините. Я так устала.

Я думаю о своей подруге, у которой есть новорожденный ребенок, она не спит, полностью истощена и ждет шестимесячного рубежа, когда, надеюсь, ее сын будет спать всю ночь. Я вспоминаю другую подругу, которая беременна и зациклена на том, унаследует ли ребенок ее «тонкий нюх» или «музыкальный слух» ее мужа. «Мы уже отложили сбережения в фонд на университет. Или на год перерыва после школы. Или на залог за первую квартиру или машину. Удивительно, во сколько мне уже обходится эта малявка!»

Ожидания начинаются еще до нашего рождения. Меня сбивает с толку то, что люди всегда воображают, что у них будет здоровый ребенок, и не рассматривают никакой альтернативы. Мое мировоззрение изменилось. Каждый день я вижу семьи, вся жизнь которых пошла совсем по другому пути. Открыть бесчисленные возможности и создать условия для ребенка – это прекрасно. Но это может быть совсем не так, как вы себе представляете.

Миа говорит мне, что смотрела все обучающие программы, какие только могла, читала все книги по воспитанию детей, посещала все занятия для беременных. Она пила соки и избегала всех вредных вещей, в том числе алкоголя и непастеризованного сыра. Ела только органические овощи. Но все же чувствовала себя не в своей тарелке. И вот однажды утром она проснулась со схватками.

– Он хотел родиться раньше. Всего на месяц, но все же я так сильно паниковала, потому что мы просто не были готовы. Нет детской кроватки. Нет подгузников. Ничего нет. Честно говоря, я была в такой панике, – она снова взяла Лукаса за руку.

Я замечаю, что Миа, пока говорит, все время пытается немного ослабить пальцы, впивающиеся в его ладони.

– Когда Лукас родился, он долго не плакал. Я задержала дыхание, пока, наконец, мне не пришлось вздохнуть, затем снова задержала дыхание. Я сделала так четыре раза, прежде чем он заплакал. Я помню, что почувствовала такое облегчение. Затем я посмотрела на лицо акушерки. На нем была жалость. Она видела, что он не такой, как все.

Что может быть ужаснее озабоченного взгляда акушерки? УЗИ может показать многое, но не все. Технология постоянно совершенствуется, но мы всегда что-то упускаем, что-то меняется, а что-то просто нельзя обнаружить. Лукас сидит с нами, пока Миа рассказывает это все. Я спрашиваю ее, не могли бы мы поговорить в другой комнате, подальше от Лукаса. И она смеется.

– Он здесь, но не совсем, – говорит она. – Ему нравится слышать мой голос, но я не думаю, что он понимает, что я говорю.

– Мы не можем знать этого наверняка, – возражаю я.

– Я всегда хотела работать с природой. Я была одержима цветами. Раньше у нас было много планов, – говорит она. – Очень много. У нас были и праздники, и работа, и киновечера. Мы хотели троих детей, может, даже четверых. Мы оба из больших семей.

Она прерывается и вытирает Лукасу рот салфеткой. У него пятна вокруг губ, раздраженные красные области, скорее всего, из-за постоянного слюнотечения. Затем Миа гладит его по лицу.

– Он – вся наша жизнь.

Жизнь Мии такая трудная. Она просыпается каждые несколько часов. Каждые несколько часов в течение 10 лет. Ей пришлось бросить работу флориста, и теперь она вообще не может работать. Миа проводит всю жизнь, заботясь о своем сыне, день и ночь, с помощью мужа, но это мало что меняет.

– Тебе нужен перерыв, – говорю я. – Ему здесь будет хорошо. Нам будет весело, Лукас. Я покажу тебе окрестности и познакомлю тебя с другими детьми, оставшимися здесь, и с персоналом, и мы сможем узнать друг друга.

Я слегка прикасаюсь к его руке. Он чуть поворачивает голову в мою сторону. Миа выглядит озадаченной, потому что я разговариваю напрямую с Лукасом, что, как я полагаю, случается нечасто. Я благодарна своим учителям по уходу за детьми за акцент на общение с младенцами и подростками – детьми всех возрастов и во всех ситуациях. Эти навыки, не требующие технической помощи, считаются «прошлым веком», но именно они являются самыми продвинутыми навыками из всех.

– Ты ему нравишься, – говорит Миа с облегчением, но никуда не уходит.

– Если ты хочешь остаться, это хорошо. Пока у вас будет небольшой перерыв.

Я выхожу из зоны отдыха и иду в ванную, где есть еще один потолочный подъемник, поручни и специально приспособленное сиденье для унитаза для детей без недержания мочи. Большинство детей, о которых мы заботимся, носят памперсы всю свою жизнь. Я открываю зеркальную дверцу шкафа, полки которого заставлены детскими шампунями, не щиплющими глаза, тальком для предотвращения высыпаний всех видов, электрическими зубными щетками и различными видами зубной пасты. Мы пробуем и покупаем разные зубные пасты, от мятной до вкуса жевательной резинки. Опять эти маленькие удовольствия. Я достаю то, что мне нужно, и возвращаюсь к Мии и Лукасу.

– У меня есть вазелин, – говорю я. – Не возражаешь, если я помажу Лукасу губы? Они выглядят немного потрескавшимися.

– О, спасибо. Обычно у нас с собой тонна бальзама для губ, но это единственное, что мы забыли, – улыбается в ответ Миа.

Я открываю баночку с вазелином.

– Лукас, это поможет твоему ротику меньше болеть.

Я медленно разгибаю его руку, окунаю кончик его пальца в баночку и подношу к лицу, помогая намазать вазелин на губы. Я закрываю баночку и кладу ее в корзинку под электрической инвалидной коляской Лукаса, которая обклеена стикерами с улыбающимися лицами.

– Ты можешь оставить эту баночку себе. У нас их много.

Я замечаю, что Миа смотрит на меня. Она выглядит одновременно удивленной и расслабленной. Даже ее лицо стало менее уставшим.

– Думаю, я пойду, – она встает, обнимает Лукаса и целует его. Он встряхивает головой, закатывает глаза и фыркает. Миа смеется. – О, он всегда издает этот звук, когда счастлив. Правда, Лукас?

Она целует его раз сто. Затем делает глубокий вдох и оставляет его с нами, медсестрами и опекунами. Он долго смотрит в окно.

– У тебя такая милая мама, – говорю я, а Лукас фыркает и поворачивает голову. – Давай сделаем ей открытку на День матери.

На следующее утро я умыла Лукаса, вытерла его личико и стала чистить ему зубы. Это сложно. Он продолжает кусаться, но совсем не выглядит огорченным, и я могу сказать, даже за этот короткий промежуток времени, что его язык тела так же выразителен, как и любой другой, несмотря на скованность конечностей. Его голова двигается из стороны в сторону, а пальцы не впиваются в ладони. Я пою дурацкую песенку о чистке зубов и, поскольку это помогает ему немного расслабиться, продолжаю. Мы заканчиваем в ванной, и я выкатываю его в инвалидной коляске в коридор, когда раздается звонок в дверь.

– Кто бы это мог быть, Лукас? Еще так рано.

Я открываю дверь и вижу Мию, стоящую под дождем с распростертыми объятиями. Она врывается и чуть не сбивает меня с ног.

– Ой, прости, Я не могла ждать до трех. Я не могла заснуть, – говорит она, целуя Лукаса в голову, в руки, в кисти и снова в голову. – Мой мальчик. Мой милый мальчик.

Я даю им немного времени и улыбаюсь. Сестринское дело помогло мне обрести коммуникативные навыки, необходимые для того, чтобы Миа доверила мне своего сына, чтобы она получила передышку, в которой они оба так нуждались. Невозможно оценить эффект такого отдыха, но я знаю, что он крайне важен. Прежде чем уйти, чтобы поставить чайник, я внимательно смотрю на ее лицо: полное, безграничное счастье. Я также смотрю на лицо Лукаса: чистая, абсолютная радость. Их жизнь трудна. Никто не подписывается на это и даже не может себе такое представить. Они живут ежедневной борьбой, которую большинство из нас не может даже вообразить. И все же в глазах Лукаса и на лице его матери напоминание о том, что любовь есть любовь.

* * *

Тренировочная комната для группы по усыновлению полна страха, а не любви. Интересно, сколько людей пройдут обучение. Но я не передумываю. Я видела самые жесткие страдания и самую чистую любовь. Я знаю, что у меня есть способность любить ребенка, который не был рожден мной биологически: я люблю дочь моего мужа. Я готова пойти ради нее по раскаленным углям, как и ради своей биологической дочери.

Сестринское дело – это возможность просчитать и осознать наихудший сценарий. Но я также видела мужество и безусловную любовь, которую семьи питают к своим родственникам, которую такие мамы, как Миа, питают к своим детям. Я смотрю на социального работника, перемещающегося по комнате со списками. Я просматриваю квадратики для галочек. И знаю, что, когда придет время, я поставлю их все.

Банка солений

В 2018 году в Солсбери бывший российский военный и двойной агент Сергей Скрипаль вместе со своей дочерью Юлией, по версии следствия, были отравлены нервнопаралитическим веществом «Новичок». Согласно The Guardian, шестнадцатилетняя Эбигейл Маккорт возвращалась домой после празднования дня рождения брата, когда наткнулась на мужчину, у которого, по ее мнению, случился сердечный приступ. Она позвонила своей маме Элисон и немедленно начала оказывать мужчине первую помощь, что, несомненно, спасло ему жизнь. То, что мама оказалась армейским полковником и старшей медсестрой, не стало для меня большой неожиданностью. Военные медсестры – одни из самых профессиональных, сострадательных и опытных представителей профессии, с которыми мне приходилось работать.

Сестринское дело в армии часто относят к отдаленным зонам боевых действий, но в сфере обороны всегда существовала сеть медицинских сестер, выполняющих самые разные функции. Около 5000 медицинских резервистов работают в Национальной службе здравоохранения по всей Великобритании. Помимо этого, в рамках программы «Шаг к здоровью» постоянно проводится набор и обучение бывших военнослужащих, чтобы они могли работать в Службе. Вообще все медсестры умеют сохранять спокойствие в любой ситуации, но военные медсестры – непревзойденные мастера. Любое самое ужасное дежурство никогда не дотянет до того, что, я полагаю, видели они. Профессионализм и уверенность, которые они накопили благодаря своему опыту, делают их самыми надежными специалистами практически в любой ситуации.

После публикации моей предыдущей книги «Язык милосердия» Фионнуала Брэдли связалась со мной, чтобы поблагодарить, сказав, что я «образец для подражания в сестринском деле», а я чувствую себя мошенницей. Мне неудобно, ведь вместо того, чтобы выполнять важную работу, как делают эти замечательные медсестры, я сижу дома, все еще в пижаме, несмотря на то, что сейчас 15:00, и пишу. Из достижений за день: я умудрилась поджечь рукав своего халата, пока жарила халлуми. О возвращении в клинику я еще даже не думаю. Мне кажется, что главнокомандующая службы медсестер ВВС имени принцессы Марии (PMRAFNS), а также почетная медсестра Ее Величества Королевы Фионнуала, как и большинство других медсестер, с которыми я имела удовольствие встретиться, – гораздо более подходящий образец для подражания, чем я.

Она возглавляет команду из 450 медсестер PMRAFNS, известных как «Летающие соловьи», которые «гордятся тем, что летят туда, куда другие не могут», оказывая квалифицированную помощь и спасая жизни. Мы привыкли слышать о солдатах, и это справедливо, но теперь нам многое предстоит услышать и о медсестрах, спасающих жизни в трудных обстоятельствах. Тем не менее эта команда существует уже более 100 лет, специализируясь на воздушной эвакуации с поля боя обратно в Великобританию и оказании неотложной помощи в небе.

* * *

Я стою в очереди на завтрак со своей коллегой Сюань, запах жареного хлеба вызывает тошноту. Сегодня по случаю Пасхального воскресенья в меню есть и булочки с крестом. Медсестры, врачи и другие медицинские работники часто пропускают Пасху и Рождество, школьные праздники и дни рождения детей. Работа есть работа. Тем не менее мы делаем все возможное. Работники кухни положили на прилавок несколько нарциссов и записку «Христос воскрес». Кто-то нацарапал внизу: «В отличие от вашей выпечки». Сюань хватает пару горячих булочек, заполняет тарелку рулетиками, соусом, беконом и яичницей, а я смотрю на нее и смеюсь. Сюань сама по себе миниатюрная, но она полностью оправдывает свое прозвище «Бездонный желудок». Как она сама говорит, она «сильна как бык», и выполняет эффективную компрессию грудной клетки не вспотев, даже когда пациент страдает от ожирения. Я жду свой тост. В нашей столовой есть один из тех нелепых автоматов, похожих на конвейерную ленту для тостов, которые либо сжигают, либо вообще не греют хлеб. Еще я помню, как ухаживала за женщиной, волосы которой запутались в таком автомате, и он затянул ее лицо к решетке. Запах обоженного человеческого мяса и сгоревших тостов примерно одинаковый. Пока я пытаюсь отогнать воспоминания, раздается аварийный сигнал.

«Срочный вызов неонатальной, взрослой и акушерской бригады. Повторяю: срочный вызов неонатальной, взрослой и акушерской бригады. Отделение интенсивной помощи и реанимации. Первый этаж, крыло “Кавелл”». Есть только одно объяснение, почему могут понадобиться сразу три бригады: помощь нужна беременной. Взрослая команда реанимирует саму женщину, акушерская бригада должна извлечь ребенка (в течение пяти минут, если у него есть шанс выжить), а неонатальная бригада должна попытаться реанимировать новорожденного. Как и все другие медсестры реанимации, мы с Сюань входим во все бригады – взрослую, детскую, неонатальную, акушерскую и травматологическую, но на этот экстренный вызов также прибудут и три врача: акушер, неонатолог, анестезиолог.

Мы оставляем тосты, кивая кухонному персоналу на выходе, и петляем, выбегая из оживленной столовой, подобно машинам скорой помощи, пытающимся прорваться сквозь пробки. Некоторые люди просто блокируют нам путь, несмотря на то, что в наших карманах постоянно срабатывает сигнализация. Мы толкаем дверь и бежим по длинному больничному коридору, в котором всегда слишком много людей: персонала, посетителей, пациентов в инвалидных колясках, лежащих на кроватях, истекающих кровью, на костылях. Один мужчина проходит мимо, хватаясь за глаза. У него большие пузыри и шишки на коже, которые немного похожи на проказу, но могут быть вызваны любым заболеванием. Мы бежим дальше.

Ускоряемся, когда сигнал раздается повторно, в третий раз, пробегаем мимо палаты, за дверью которой сгрудилась семья, их щеки мокры от слез, через отделение флеботомии, где люди часами ждут на пластиковых стульях, взяв талон в автомате, и выбегаем на улицу, на короткий путь, мимо клиники сексуального здоровья, где всегда стоит очередь. Мы бежим, минуя больничные мусорные баки, где пациенты в пижамах и халатах курят, держа капельницы, прямо под табличкой «В этой больнице запрещено курить». Пробегаем мимо сада для медитаций, где недавно женщина пыталась покончить с собой, выпив бутылку с хлорной известью, там, где она ее пролила, остался клочок сухой травы. Бежим мимо фургона с МРТ, похожего на транспортный контейнер, который олицетворяет собой попытку больницы удовлетворить постоянно растущий спрос. Мы поносимся мимо какой-то пожилой женщины в инвалидной коляске, тростью отталкивающей мертвого голубя, заходим обратно в здание через служебный вход, где регулярно глючит электронная карта доступа, и бежим мимо ревматологического отделения, где больным вливают иммуноглобулины, отчего иногда наступает анафилактический шок, мимо кардиологического отделения, все врачи которого выглядят точно так же, как гениальные техники Apple. Они невероятно умны и социально неадаптированы. Я машу Грегу, кардиологу, который только что вел стажировку по реанимации и провел час, пытаясь объяснить физику сердечной деятельности интернам. Мы быстро проходим мимо респираторного отделения длительного пребывания, где практически живут пациенты, постоянно нуждающиеся в искусственной вентиляции легких, их состояние иногда ухудшается до такой степени, что они вообще не могут двигаться. Один пациент описывает свою собственную мышечную дистрофию как очень медленное превращение в камень. Однажды мой коллега совершенно серьезно сказал: «Если я когда-нибудь окажусь в этой палате, отключите меня от аппарата». На вывеске снаружи отделения есть логотип Национальной службы здравоохранения. Кто-то зачеркнул «Здравоохранения» и написал «Болезни». Другой зачеркнул «Болезни» и написал «Страдания». «Национальная служба страдания».

«Довольно точно», – отмечаю я, но вижу детский рисунок, приклеенный скотчем к стене рядом с ним: дерево, сделанное из разноцветных отпечатков ладоней, и слова «Спасибо, НСЗ». Я хватаю Сюань за руку, и мы снова мчимся, теперь еще быстрее. Мы спускаемся по лестнице и сокращаем путь через почти всегда пустой подвал, где в воздухе витает сильный запах хлора из гидротерапевтического бассейна, мимо кабинета паллиативной лучевой терапии, где есть несколько палат для онкобольных, мимо психиатрических кабинетов и финансового отдела, больничных кухонь и детской стоматологии, эндокринологических кабинетов и большого лекционного зала, где каждую неделю проводится пятиминутка, на которой обсуждаются интересные или трудные случаи. Мы пробегаем душную аппаратную, где я провела столько часов, проверяя и перепроверяя оборудование, и где однажды, в необычайно тихий день, рассказав своему начальнику о важном собрании, я вздремнула.

Наконец мы прибываем в отделение интенсивной терапии и реанимации, куда люди прибегают отовсюду. Тут летают халаты и перчатки, громко, жарко, пахнет металлом. Это абсолютное столпотворение: три аварийные бригады, штатный реанимационный персонал и персонал интенсивной терапии. Мой взгляд перемещается в центр всего этого хаоса, на кровать в конце комнаты. Из женщины на ней вытаскивают крошечного ребенка. Кесарево сечение обычно выполняют в родильных домах, но в экстренных случаях их можно провести где угодно. Его обычно выполняют акушеры со специальной подготовкой, но не всегда. Однажды я присутствовала на родах онкобольной. Отвечала за оборудование для ухода за новорожденным, если ему понадобится помощь. Выяснилось, что там не было акушера, и хотя хирург настаивал на том, что «любой, у кого есть скальпель, может вынуть ребенка, если потребуется», меня это не убедило. К счастью, роды прошли хорошо, и теорию хирурга проверять не пришлось.

Женщину, котоую мы видим, зовут Сюзанна. На ней модное ожерелье из интернет-магазина Not on the High Street с надписью: «Будущая мама». Головной платок с леопардовым принтом удерживает ее осветленные волосы и не дает им падать на лицо. Все остальное представляет собой кашу из крови, плоти и внутренностей. Ее кровь темнее, чем должна быть. Насыщенная кислородом здоровая кровь ярко-красного цвета. У Сюзанны на ногтях красный лак, и даже по сравнению с ним ее собственная кровь выглядит тусклой. Сюань хватает меня за руку. Людей так много, что трудно понять, с чего начать, но ответственным лицом назначена медсестра с военным прошлым, которую мы знаем и уважаем. Аманда – одна из лучших медсестер, с которой мы с Сюань когда-либо работали. Она резервистка, побывавшая в полевых госпиталях Ирака и Афганистана. Аманда руководила множеством команд, всегда спокойна, эффективна и дружелюбна. «То, что это чрезвычайная ситуация, не означает, что вы не можете узнать имена членов команды и вести себя вежливо. На самом деле, в чрезвычайной ситуации это еще важнее».

Аманда оглядывается, и Сюань кивает, дает ей знать, что мы здесь, если понадобится. Мы начинаем убирать, отодвигать вещи и одновременно вести документы. Медсестра диктует: «ДТП. Переломы таза и бедренной кости. Никаких признаков остановки кровотечения». Две медсестры по обе стороны от Сюзанны держат мешочки с кровью, которые они выдавливают, но далеко не так быстро, как кровь вытекает. Я не понимаю, как пациентка или ее ребенок смогут выжить. Я сосредотачиваюсь на каплях пота на лице Аманды, на ее глазах, отчаянно ищущих план по спасению этой женщины и ее ребенка. Или хотя бы кого-нибудь одного. Я пытаюсь представить себе, что она видела и пережила в своем военном прошлом. Слава Богу, что она теперь работает в Национальной службе здравоохранения. Мне в голову не приходит лучшая кандидатура, чтобы возглавить эту ужасную чрезвычайную ситуацию.

– Нам нужны хирурги, пожалуйста! – кричит она. – Ей нужно быть на столе, как только у нас появится этот ребенок. Как вчера!

Врач по телефону заказывает кровь. В каждой больнице есть свои наборы для экстренного переливания. Некоторые из них представляют собой просто эритроциты, такие часто есть в родильных домах. При массивном кровотечении нужны все компоненты крови. Их используют при таких кровотечениях, как это, а также если пациент страдает серьезным нарушением свертываемости крови, например ДВС-синдромом (диссеминированное внутрисосудистое свертывание крови) при сепсисе. Наши пакеты содержат фибриноген, свежезамороженную плазму, криопреципитат, эритроцитарную массу – все элементы крови.

Я смотрю на дефибриллятор. Аманда просит одного из членов бригады наложить электроды на грудь Сюзанны, чтобы не допустить неминуемой остановки сердца. У нее тахикардия, частота сердечных сокращений становится все выше и выше. Акушер буквально вырывает из нее ребенка, поднимает его, энергично вытирает слизь и кладет на реанимационный стол, где его ждет еще один врач с миниатюрным мешком-клапаном и стетоскопом. Акушер оставляет живот Сюзанны открытым, невозможно увидеть, откуда идет кровь. Большие квадраты марли ничего не вытирают. Кто-то положил на пол памперс от недержания, чтобы собрать пропитанные кровью квадраты, взвесить их и точно определить, сколько крови она потеряла, но в этом почти нет смысла. Любой может увидеть, что это значение критическое.

Вокруг Сюзанны слишком много людей. Но, несмотря на нехватку места, все передвигаются на предельной скорости, не натыкаясь друг на друга. Сестринское дело – это не только анатомия, химия, фармакология и право, но также антропология, политика и социология. Глядя на бригаду вокруг Сюзанны, как Аманда поставила каждого человека, как их руки, ноги и тела работают на скорости и делают разные вещи, но синхронно, я понимаю кое-что еще. Сестринское дело – это еще и танец.

Муж Сюзанны Саймон ждет за дверью. «Он ждал все это время», – рассказывает мне студентка-медсестра, сидевшая с Сюзанной в машине скорой помощи. Я не особо полезна здесь, и мы с Сюань просто рядом на случай, если понадобимся бригаде. Поэтому я выхожу на улицу и подхожу к Саймону. Он высокий, бородатый и с добрым лицом. Его нижняя губа немного кровоточит – он ее прикусил. Саймон то сжимает, то разжимает ладони, будто у него болят суставы или он пытается за что-то ухватиться. Я представляюсь и говорю ему, что буду ждать с ним, пока остальные помогают Сюзанне. Но он меня не слышит на самом деле. Саймон говорит, будто о ком-то другом, или словно стоит на автобусной остановке.

– Она заказала коляску Bugaboo и все, что возможно, из каталога Boden, – говорит он. – Я никогда не думал, что мы закончим как пара.

Он смеется слишком тонким смехом.

– Мы встретились в сквоте. Так мы пытались позлить наших родителей, – он издает громкий звук на выдохе, будто не может контролировать свое дыхание. – Теперь мы – это они. Все рано или поздно становятся родителями, верно?

Мужчина смотрит на дверь. Его лицо искажено болью. Он дергается, и его тело выглядит так, будто вот-вот опрокинется от напряжения.

– После десяти неудачных попыток ЭКО и двух выкидышей мы, наконец, почувствовали, что на этот раз все получится, – он смотрит на меня, не моргая. – Она потеряет ребенка, не так ли? Мы потеряем ребенка. Я имею в виду, еще слишком рано для родов. Она разговаривала со мной по телефону в машине. Я имею в виду, у нее были свободны руки, но все же она отвлеклась, – всхлипывает он.

Я буквально закрываю рот рукой. Ничего не говорю. Я пока не знаю, что ему сказали, но абсолютно ясно, что я не тот человек и сейчас неподходящее время, чтобы сообщать плохие новости. Позже я прокручу разговор в голове и придумаю ответ: «Это не твоя вина, Саймон. Они делают все возможное, она сейчас с профессионалами. Сюзанна в опасной ситуации, но бригада сделает все, чтобы помочь ей и вашему ребенку». Но я боюсь, что, если открою рот, правда вырвется наружу. А правда, ужасная правда, в том, что они, вероятно, оба умрут. Не все дети выживают. Выживают и не все матери. Иногда роды наносят женщинам непоправимый физический или психологический урон. Некоторым, несмотря на их усилия, не суждено стать биологическими матерями. Я видела, сколько потеряно крови. Слишком много. Я знаю статистику. Некоторое время мы стоим в тишине, прежде чем, наконец, я преодолеваю желание плакать или вообще ничего не говорить.

– Могу ли я что-то сделать?

Он качает головой. Кивает на дверь.

– Она для меня – все.

– Я зайду и посмотрю, как идут дела.

Когда я снова вхожу в дверь, меня тошнит. Я совсем не знаю этого человека и чувствую себя недостаточно квалифицированной, чтобы сообщать ему плохие новости, хотя сообщать плохие новости – то, к чему я привыкла, и мне кажется, что это самый продвинутый из всех моих навыков. Мне нужно узнать о Саймоне немного больше, что-то помимо того, как сильно он любит Сюзанну. Необходимо узнать и о ней больше, чем о ее любви к каталогу Boden. Чтобы рассказать ему худшее, что только можно вообразить, я хочу узнать о его семье, его историю: кто он и как он стал таким. Но времени нет.

Я смотрю на сцену передо собой. Персонал весь в крови, как и пол, и все вокруг. Посреди всего этого Сюзанна выглядит едва ли живой – исковерканное человеческое существо, вывернутое наизнанку. Я сосредотачиваюсь на ребенке в инкубаторе. Младенец серый и маленький, скорее вытянутый, чем свернувшийся, как это обычно бывает. Но неонатолог смотрит на команду: он показывает нам большой палец вверх. Этот ребенок жив. Я выдыхаю и выбегаю, чтобы рассказать Саймону.

– Они работают над Сюзанной, и она все еще в критическом состоянии. Команда делает все, что может.

Я делаю паузу. Ложная надежда никогда не бывает хорошей идеей, и я не хочу, чтобы он недооценил, насколько плоха Сюзанна. Но я вижу, что ему нужно за что-то держаться.

– Ваш ребенок жив, – он смотрит на меня в каком-то трансе.

– Я папа? – спрашивает Саймон.

– Вы стали папой.

Мне кажется, он будет отличным отцом. Он так явно полон любви. Он не спрашивает, кто у него, мальчик или девочка, и я тоже. Честно говоря, когда дела идут плохо, всем становится безразлично то, на чем мы обычно зацикливаемся. Ведь беременность не всегда бывает здоровой и счастливой. В настоящее время Великобритания значительно отстает от многих других стран ЕС по показателям выживаемости младенцев, 24 страны добились лучших результатов. Широко распространено неравенство. У матерей-афроамериканок, таких как Сюзанна, особенно плохие результаты. Лондонский университет королевы Марии проанализировал тринадцать исследований из Великобритании, США, Дании и Норвегии и обнаружил, что вероятность мертворождения у женщин-афроамериканок в этих странах в два раза выше, чем у белых женщин. А в Великобритании они почти в пять раз чаще умирают во время беременности и родов. Это одна из причин, по которой акушерство становится все более политизированным и почему борьба с социальной несправедливостью и расизмом является (или, по крайней мере, должна быть) жизненно важной работой акушерок и других медицинских работников. Подруга-акушерка учит меня, что поддержка роженицы – это лишь малая часть ее работы, и самая легкая. Я в восторге от того, что она делает. Наряду с клинической работой она продвигает политические перемены, борьбу с угнетением, защиту девочек и женщин. Я понимаю, что быть акушеркой – это не просто извлекать младенцев. Речь идет о защите женщин.

* * *

Сюзанна пока стабильна. Ее поместили в отделение интенсивной терапии, а ребенок находится под особым присмотром. Я натыкаюсь на Саймона в коридоре, мечущегося между палатами. Он несет мягкую игрушку-бегемота и выглядит самым счастливым человеком в мире.

– Сюзанна спала с бегемотом на животе. Акушерка сказала, что наша дочь может почувствовать ее запах.

– Дочь?

Я улыбаюсь. Я так рада, что и мать, и ребенок живы и выздоравливают. Это действительно все, что имеет значение, в конце концов. Он плачет от счастья.

– Я развалина, – говорит он, держа бегемота, словно ребенка. – Она такая красивая. Как ее мама. У нее такие крошечные ножки, и, когда она зевает, это маленькое лицо еще больше сморщивается. Я превратился в одну из тех зануд, которые волнуются каждый раз, когда их дети двигаются.

Он смеется. Затем Саймон опять плачет, поток слез льется от боли, травмы и облегчения. Он рассказывает мне о Сюзанне: как она долго не просыпалась и что это был самый страшный момент в его жизни.

– Мы думаем назвать ее Амандой в честь врача, спасшего жизнь ее маме.

Я улыбаюсь.

– Аманда – это медсестра.

Представляю ее лицо, когда она узнает. Для нас не может быть большей благодарности. Я улыбаюсь весь день. А в конце смены забегаю в отделение интенсивной терапии, чтобы увидеть Сюзанну. Она спит, но в сознании, к ее носу приклеена назогастральная трубка, а на шее проходит центральный катетер. На груди у нее большая повязка, верх которой выглядывает из-под больничного халата. Все мониторы показывают стабильные цифры. Все говорит о том, насколько хорошо она поправляется: ей не льют инотропы, дренаж стоит только один, из грудной клетки, она не на искусственной вентиляции легких, даже ее кровать стоит через комнату от поста медсестер и тележки с набором для реанимации. Она стабильна и, вероятно, поправится. Удивительно. Некоторые люди могут пережить что угодно. У этой малышки уже есть своя история, мощный пролог. Мать и дочь будут вместе. Сюзанна, Саймон и Аманда станут семьей.

* * *

Не всем так везет. Сегодня будет тяжело, нас с мужем об этом предупреждали, но к такому я все же не подготовилась. Конечно, на первый взгляд, все не так и плохо, похоже на обычный детский праздник. По периметру церковного зала стоят столы с тарелками кексов, гигантскими кувшинами с тыквенным соком и с бумажными тарелками со свинкой Пеппой. Но это все же не обычный детский праздник. Взгляд падает на гигантские доски с приколотыми листами формата А4, на каждом из них – фотография ребенка, группы детей или младенца, затем короткий абзац о том, чем они любят заниматься и какая семья им нужна.

Это напоминает мне приют для животных в Баттерси. Харриет нужен дом с опытными хозяевами, она активная и нуждается в строгих границах. Она не любит оставаться одна, ведь она комочек озорной радости. Из-за перенесенного опыта Харриет не может жить в семье с другими детьми или животными. Она станет прекрасным, любящим дополнением ваших счастливых будней.

Я стараюсь не читать информацию о детях, и мы идем в главный зал. Посередине стоит бассейн с шариками, и дети всех возрастов – чистые, одетые в праздничную одежду, с яркими заколками для волос – играют и визжат. Пожилые мужчины и женщины стоят по краям со слишком широкими улыбками, пристально наблюдая за ними. Они стараются выглядеть небрежно. Приемные воспитатели, я полагаю, или социальные работники.

Такой могла бы быть вечеринка по случаю дня рождения ребенка, если не приглядываться повнимательнее. Один из детей бегает по кругу, все быстрее и быстрее, а женщина опустилась рядом с ним на колени и пытается его успокоить. Он издает пронзительный крик, полностью игнорируя ее попытки. Другой ребенок цепляется за своего опекуна, и когда она пытается положить его в бассейн с шариками, он хватает ее за одежду так сильно, что почти стягивает кардиган, и ей приходится прижимать его к себе. Мальчик и девочка постарше стоят рядом и глотают кексы, но на их лицах не удовольствие, а страх. Маленькая девочка с кислородным баллоном сидит на стуле, наблюдая, как потенциальные родители проходят мимо нее и наклоняются, чтобы поиграть с детьми в бассейне.

– Здравствуйте и добро пожаловать! – приветствует нас социальный работник.

Она держит в руках лист, касающийся нас, поскольку листы с информацией составлены и о потенциальных родителях. Семья врача и медсестры с большим опытом воспитания и ухода за детьми. Опыт ставит нас впереди каждой очереди. Мы приемные родители выбора.

Я чувствую жар и головокружение. Я оглядываю этих детей и младенцев, которые заслуживают безопасного дома и любящих родителей. Но, несмотря на яркий свет и солнечные лучи, струящиеся через огромные окна, несмотря на яркую одежду детей, в этой комнате – тьма, и она ползет по моему телу. Все это кажется таким неправильным. Я понимаю, что перед социальными работниками стоит невыполнимая задача. По крайней мере 5000 детей ожидают усыновления, которого они заслуживают. Не существует семей, способных полностью удовлетворить различные религиозные и культурные потребности всех этих детей. Но мы не найдем нашего ребенка таким способом. Мы убегаем как можно быстрее – привилегия, которой нет у этих детей.

* * *

Я нахожу Аманду во время перерыва на следующей неделе. Она уже слышала, что ребенка назовут ее именем, и сияет.

– Для меня большая честь быть медсестрой, – говорит она мне. – Супер, не так ли?

Я в восторге от нее. Говорю, что рада ее присутствию в эпицентре событий, что она спасла две жизни сразу. Может быть, и мать, и ребенок живы только благодаря ей. Я спрашиваю о военном сестринском деле и о том, как ей «нормальный» уход в Национальной службе здравоохранения.

Аманда качает головой.

– Все дело в команде. Этому учат в армии. И этому же учит Национальная служба здравоохранения.

Она говорит мне, что самый важный аспект военного дела – не осуждать.

– Медсестры не принимают чью-либо сторону. На войне страдают все, абсолютно все. И в помощи нуждается любой человек.

Затем она смотрит куда-то далеко, вспоминая другое место и время. Я узнаю этот взгляд.

* * *

Во время учебы в магистратуре я подрабатываю волонтером. Нянчусь с детьми, но редко выполняю какую-либо сестринскую работу. Однажды я прихожу в маленькую душную квартирку в Милтон-Кинсе, чтобы посидеть с восьмилетним ребенком со сложной историей и неизлечимой болезнью. Мохамед, отец, открывает дверь. Он ведет меня в комнату, где его жена склонилась над большой яркой пластиковой миской. Она солит огурцы. Я предлагаю пойти проведать их дочь, но Мохамед говорит, что она спит. Вместо этого он берет мою сумку и указывает на другую сторону стола, напротив своей жены.

Она не говорит по-английски. Но она учит меня, как делать соленья. Мохамед любит поговорить. Он рассказывает мне о финиках, о горах, о теплоте людей в его родной стране. Затем о том, как его пытали там. И он вглядывается вдаль, преследуемый воспоминаниями. Я думаю о своем коллеге, одном из лучших врачей, с которыми я когда-либо работала, из той же части мира. Он добрый и очень умный, тратит свое время, пытаясь перевести то, что он называет «точной наукой», на язык, который я понимаю, показывая мне графики данных, числа и символы. Когда замечаю, что я больше художник, чем ученый, он смеется и напоминает мне, что медицина и уход за больными – это вещи, важные в равной степени. Он приносит медсестрам из дома горячую еду в маленьких металлических горшочках, так как считает бутерброды ядом.

Мохамед поднимает рубашку и поворачивается, чтобы показать шрамы на спине, очень похожие на узоры на пластиковой миске. Он рассказывает об ужасных событиях, но без сантиментов. Просто хочет, чтобы я знала, что произошло и как он оказался в Британии. Он не плачет и не выглядит грустным.

Медсестры должны быть хорошими слушателями. Сестринское дело включает в себя некоторые действия, которые со стороны кажутся простыми, но на самом деле невероятно сложны. Медсестра, держа пациента за руку, оценивает и температуру, и тургор кожи (ее эластичность), и признаки обезвоживания, и пульс, и частоту сердечных сокращений, и эмоциональное состояние больного. Она ищет признаки спутанности сознания, деменции, острой почечной недостаточности и сепсиса. Держа за руку пациента, медсестра оценивает все аспекты его жизни: психическое, эмоциональное и физическое здоровье. Она пытается собрать мозаику симптомов и понять, что нужно человеку и как это можно осуществить.

То же можно сказать о медсестрах как слушателях. Активных слушателях. Это простой, но мощный метод обследования: иногда именно он имеет решающее значение для обеспечения хорошего ухода. Это важно для пациента. Мы все заслуживаем быть услышанными.

Я слушаю и солю огурцы. Мохамед рассказывает мне об их медработнике, которая, по его словам, еще и друг. К ним приходит кто-то из зарегистрированных медсестер, работающих в системе Национальной службы здравоохранения. Эти специалисты присматривают за детьми в возрасте до 5 лет или вплоть до совершеннолетия, если их семьи входят в группы риска – люди с ограниченными возможностями, бездомные, наркоманы или беженцы.

– Нам повезло, что она у нас есть, – говорит мужчина.

Я иду в спальню и вижу улыбающуюся девочку с трубкой для кормления, подсоединенной к пустому пластиковому пакету. Она в наушниках смотрит диснеевский мультик по маленькому телевизору. Я машу, и она машет мне в ответ, а потом сразу же возвращается к экрану. Она привыкла, что медсестры приходят и уходят. Я отключаю ее питание и возвращаюсь к родителям, предлагая остаться и дать им передышку. Я провела часы, слушая Мохамеда и готовя соленья, и всего пару минут с ребенком. Но я начинаю понимать, что нельзя просто заботиться о пациенте, будто он каким-то образом отделен от семьи. Забота о семьях – это работа всех медсестер, причем часто уникальная. Мохамед и его жена обнимают меня, оба, и провожают до двери.

Позже я нахожу в своей сумке банку солений и приклеенную к ней скотчем записку: «Спасибо, медсестра. Приходите к нам снова. Вам всегда рады в нашем доме».

* * *

Имонн – главный медбрат Королевской больницы Марсдена, первой в мире специализированной онкологической клиники. Он приглашает меня в свой кабинет и показывает оригинал письма, написанного Флоренс Найтингейл на стене. Я встречаюсь с ним, чтобы услышать мнение о важности ухода за больными. Имонн рассказывает мне о бригадах, в которых он работал и которые возглавлял, и о том, как усердно работают его коллеги, об их опыте и самоотверженности в уходе за онкобольными и их семьями. Еще он работает в обороне и спасал жизни людей в Ираке, а также в других полевых госпиталях. Я расспрашиваю его о военном сестринском деле, зачем он это делал, рисковал жизнью, своим психическим здоровьем, семьей. Я киваю на счастливую фотографию его красивой молодой жены на столе. Он гордо поднимает голову.

– Я делаю это для своих коллег, – говорит он без колебаний. – Эти мужчины и женщины учат меня значению слова «командная работа».

На автобусной остановке по дороге домой со мной болтает медсестра. Она спрашивает, зачем я приходила, и узнав, что я брала интервью у Имонна, кладет руку на сердце.

– Он блестящий лидер, – говорит она. – Самый добрый человек. Он помог мне пережить несколько действительно трудных дней. Всегда радеет за нас, медсестер.

Несколько месяцев спустя мы внезапно погрузились в новую реальность: COVID-19 навсегда изменил мир за считанные недели. Я решаю, вступить ли еще раз, хотя бы на короткое время, в команду медицинских сестер неотложной помощи. Боюсь. Я думаю о своей семье, своих детях, своем выборе. И тут я вижу фото одной из новых больниц. Впереди стоит Имонн с высоко поднятой головой и в униформе. Главным медбратом будет он. Я думаю о том, какой он хрупкий. И какой сильный. Я думаю о командной работе и ее важности в каждой больнице, сообществе и социальных учреждениях, где работают медсестры, врачи, сиделки, повара, водители, грузчики, физиотерапевты, работники психиатрической службы, уборщики и многие другие.

Они не герои. Просто обычные люди, выполняющие свою работу. Но им хватает смелости заботиться. Я думаю о своих пациентах, об их семьях, их храбрости. Я думаю о своих коллегах, которые даже сейчас поддерживают здравоохранение и социальную помощь, и обо всех в Службе. Я боюсь. Но все же я хочу быть рядом с коллегами. Я заполняю регистрационную форму.

Награжденные ветераны

День, когда мою дочь назвали словом на букву «Н», начался так же, как и любой другой. Было солнечно, и мы пошли в местный парк поиграть в мяч. Малышка еще только учится бегать, постоянно падает и разбивает коленки, поэтому мы проводим много времени в парке. Трава – самый безопасный для ее ножек вариант. И это ее любимое место. Дочка еще не говорит, ее язык – это тарабарщина, понятная только мне. Но она уже танцует, вертится, кувыркается, прыгает и кружится. Я смотрю, как она убегает, хихикая от восторга, а затем возвращается, протягивая руки, чтобы я могла ее поднять и покачать. Моя жизнь не могла сложиться лучше.

Сначала я не слышу, что нам что-то говорят. Просто вижу группу из четырех молодых людей, смотрящих в нашу сторону. Они стоят, пьют пиво из банок, а между ними бегает низкорослая собака с толстой шеей.

Я привыкла, что люди обращают внимание на мою дочь. Она настолько красива, что кто-нибудь все время останавливается, чтобы рассмотреть ее получше, поэтому я не обращаю особого внимания на молодых людей. Слышу вдалеке звук фургона с мороженым и не замечаю их выкрики. Я обращаю лицо к солнцу и закрываю глаза, вдыхая запах далекого первого в сезоне барбекю. А потом слышу это слово. Фургон с мороженым останавливается, дочь снова убегает от меня, хихикая. Я слышу, что они кричат в нашу сторону: черномазая, негритоска…

Сердце бьется так громко, но я его не слышу. А вот моя маленькая дочка продолжает слушать их. Она перестает смеяться и стоит совершенно неподвижно, глядя на молодых людей, которые кричат прямо ей. Один из них бросает в ее сторону банку. Собака лает взахлеб. Я смотрю, как малышка отступает назад, будто банка в нее попала, она растеряна и испугана, слезы текут по лицу, но она не издает ни звука. Она бежит ко мне, но впервые не протягивает руки. Я не защитила ее. Мои объятия бесполезны.

В эту секунду я понимаю, что моя дочь познает мир, отличный от моего. Ненавистный и опасный мир. Моя белая кожа означает, что я никогда по-настоящему не пойму, что такое расизм, или пойму не так, как мои дети и мой муж. Мне еще так много предстоит сделать. Нужно продолжать слушать и учиться у мужа и у многих, многих других. Мне нужно понять и бороться с расизмом, из которого извлекли пользу все белые люди.

* * *

Еще один день подготовки к усыновлению. Сегодня на столе стоит гигантское ведро с крылышками из KFC, так как бутерброды из M&S не успевали к нашему запланированному обеденному перерыву. Значительная часть потенциальных родителей не притронулась к нехаляльной курице. Сломанные часы щелкают каждые пять секунд или около того и показывают время 2:10. В комнате жарко и пахнет жирной едой. Тениола сегодня заправила джинсы в ковбойские сапоги. Большую часть утра она говорила о важности совместного сна для развития привязанности. Но затем она перешла к расе, культуре, идентичности и принадлежности.

– Если культурное и расовое происхождение приемных родителей отличается от таковых у ребенка, может случиться недопонимание, – говорит она.

Я обращаю внимание, что она осторожно использует слово «недопонимание» вместо «неудача», «ребенок» вместо «младенец». Все хотят ребенка.

– Важно, чтобы вы могли предвидеть межрасовые и межкультурные проблемы, с которыми может столкнуться ваш ребенок.

Мы планируем усыновить ребенка смешанного происхождения, как наша дочь. Но мое сердцебиение ускоряется, и я начинаю паниковать. Я думаю о том дне в парке и вспоминаю еще один случай, когда мы обнаруживаем, что кто-то выложил дорожку фашистских листовок от нашей входной двери до детской моей дочери, и мы собираем их, как Гензель и Гретель хлебные крошки. Хлебные крошки говорили: «Иди домой». Возвращайтесь туда, откуда пришли. Полиция вежлива с нами, но не может заверить, что найдет того, кто это сделал, не говоря уже о том, чтобы предъявить ему обвинение. Мне нужно серьезно подумать о том, как я могу поддержать своих детей смешанного происхождения в условиях расизма, с которым они обязательно столкнутся.

После обеда Тениола переходит к обсуждению всех возможных причин, по которым от детей могут отказаться.

– В подавляющем большинстве случаев, – говорит она, – семьям оставляют их родных детей, даже если у родителей наркотическая и алкогольная зависимость, тяжелые психические заболевания, существенные нарушения способности к обучению или все эти вещи вместе взятые.

Она говорит о крайностях. Она говорит о психических расстройствах, которые настолько серьезны, что родная семья не может обеспечить безопасность ребенка.

– Мне трудно объяснить, как некоторые психические заболевания могут повлиять на жизнь людей, – говорит она.

Но я могу себе это представить.

* * *

Я работаю в команде по охране психического здоровья, и коллеги предупредили о пациенте, которого мы собираемся посетить. На дорожке полно мусора: большие пакеты с бумагами, тележка из супермаркета, два сломанных холодильника, разбитый садовый гном, везде сорняки. Мы стучим в дверь. Никто не отвечает. Медсестра, с которой я работаю, Адити, лезет под коврик за ключом.

– Он не может добраться до двери, – говорит она мне.

У нее сумка, полная документов и медицинских препаратов, а также устройство для вызова подмоги. Уход за больными по месту жительства иногда бывает опасным занятием. Мы пытаемся отправлять медсестер по двое, но это не всегда возможно, а медсестра-одиночка всегда подвергается риску нападения. Адити невысокая, в прошлом она была танцовщицей. После серьезной травмы ноги она перешла в уход за пациентами с нарушениями психического здоровья.

– Я всегда хотела работать в этой области, – признается она. – После травмы у меня был полный срыв: физический и психический. А медсестры вернули меня к жизни.

Адити открывает дверь и кричит:

– Мистер Джордж! Это медсестры, мы пришли посмотреть, как вы.

В этот момент живо вспоминается моя первая в жизни поездка за границу. Мы отправились в Тунис, и мне было десять. Когда дверь самолета открылась, жар и запах чуть не сбили меня с ног. Коридор мистера Джорджа производит такое же впечатление. Я буквально отпрыгиваю назад. От запаха его дома у меня слезятся глаза и першит горло. Мне приходится наклониться вперед, положить руки на бедра и сделать глубокий вдох. Адити делает то же самое. Мы смотрим друг на друга и входим. Коридор от пола до потолка завален газетами. Сквозь них проложена узкая тропинка, и, к счастью, мы обе достаточно худы, чтобы поместиться в ней вдвоем. Мы идем по запаху, словно погружаемся в канализацию. Я вполне ожидаю увидеть труп мистера Джорджа и мух, жужжащих вокруг него. Но мы слышим звуки включенного телевизора и крик: «Кто там?!»

Он сидит в кресле с высокой спинкой, как в домах престарелых, с пластиковым покрытием и деревянными подлокотниками. Мне нужно время, чтобы увидеть человека среди барахла в комнате. Сам мистер Джордж сидит, замаскировавшись, среди сотен газет. Адити открывает окно.

– Как ваши дела?

Он шевелится, и газеты начинают шуршать.

– Не так плохо.

На столе рядом с ним лежит куча монет, старый билет на поезд, газета Radio Times, дозатор таблеток, стакан воды и переполненная пепельница. Мистер Джордж курит, но в пепельнице лежит еще одна сигарета, все еще зажженная. На потолке никаких следов пожарной сигнализации, а вокруг мистера Джорджа свалено так много газет и журналов. На каминной полке лежит стопка счетов рядом со старым проигрывателем, покрытым толстым слоем пыли. Повсюду стоят фотографии, старые, по большей части черно-белые. На них мистер Джордж молод и красив, и рядом с ним женщина, я полагаю, его жена. Он видит, куда я смотрю, и его глаза медленно следуют за моими к большой фотографии на стене. На ней мистер Джордж невероятно красив и весел, он одет в военную форму и держит за талию улыбающуюся и красивую женщину. Сравнивать его теперешнего с мужчиной на фотографии одновременно и грустно, и пугающе. Я знаю, что у него диагноз «депрессия». И он самый печальный человек, которого я когда-либо видела.

Адити делает так много дел одновременно. Она оценивает его состояние. Беспрестанно звонит в различные организации, которые ухаживают за пациентом, бригаде неотложной помощи и в клининговую компанию, которая специализируется на нездоровых людях. Они понимают, что убирать нужно постепенно.

– Люди, которые накапливают барахло, могут умереть, если внезапно убрать все за один раз, – говорит мне позже Адити.

О его переводе в больницу речи не идет. Она обзванивает ежедневных сиделок, выписывает ему лекарства и составляет его план ухода. Мистер Джордж все это время просто смотрит телевизор, почти в оцепенении. Я пытаюсь заговорить с ним, спрашиваю его о фотографиях, но ему, кажется, трудно говорить, как будто у него нет для этого сил. Он следит за мной взглядом. Мне кажется, он меня слушает. Я помогаю вытащить газеты из-под его стула и обнаруживаю под ними коробку с медалями. Я кладу их рядом с ним на стол, спрашиваю о них, но он только пожимает плечами. Интересно, как он их получил, каким храбрым он был, сколько жизней спас или забрал.

Я помогаю Адити помыть мистера Джорджа, счищая газеты с тех мест, где они прилипли к его потной коже, и пытаюсь отмыть заголовки, которые, как татуировки, перекочевали на его руки. Он продолжает смотреть прямо перед собой.

– Вы думаете о том, чтобы навредить себе? – спрашивает его Адити.

Он медленно поворачивается, смотрит на нее. Потом отрицательно качает головой. Понятно, что он слишком печален даже для того, чтобы навредить себе. Как будто его уже все равно нет в этом мире. Он оболочка. Тень. Депрессия – бесконечно жестокая болезнь.

* * *

Сестринское дело учит вас, что всегда есть что-то хуже. Мартина помещают в отделение неотложной психиатрической помощи после того, как он спускает штаны в автобусе номер 203, начинает мастурбировать и кричит, что он сын Иисуса и должен распространить семя Бога по всему миру. Водителю автобуса, который видел его раньше, «не нужно всего этого». Он выбрасывает Мартина из транспорта, оставляя его в одном ботинке на обочине возле торгового центра Arndale в Лутоне, все еще кричащим о Мессии и приходе новых богов. Люди просто проходят мимо. Но затем Мартин снова сбрасывает штаны, и кто-то вызывает полицию, когда, по словам Стивена, невозмутимого, а иногда и жестокого помощника медсестры, Мартин «пытается выстрелить из своего пениса, как из пулемета, в толпу школьников». Он сообщает полиции, что даст им шанс на вечную жизнь и искупление с помощью своего волшебного семени. Мартин попадает под действие закона «О психическом здоровье», поскольку считается опасным как для себя, так и для других людей.

Несмотря на то, что Мартин серьезно болен, он мог бы быстро поправиться при правильном лечении. Хотя мне трудно себе это представить, я уже знаю, что в психиатрической помощи есть много сюрпризов. Я видела людей в кататоническом состоянии, неспособных ходить, говорить, мыться или есть, через несколько дней возвращающихся к трапезам в столовой и к светским беседам. Одна из моих пациенток – ветеринарная медсестра – убеждена, что ее похищали инопланетяне. Она считает, что ее шрамы от кесарева сечения образовались от лазеров, которые инопланетяне использовали при замене ее внутренних органов планетой, которая в конечном итоге вырастет настолько большой, что взорвется, из нее вырвется новая Вселенная. Верит, что именно так была создана наша нынешняя Вселенная. Она попыталась снова открыть шрамы, чтобы выкопать эту растущую планету, прежде чем та станет слишком большой, и обнаружила, что оперирует свой собственный живот с помощью набора для кастрации кошек. Через несколько недель она вернется домой и снова приступит к работе, помогая животным.

Другие пациенты никогда не выздоровеют. Самый расстраивающий меня аспект наблюдения за психическими больными – то, что, несмотря на лучший уход, лекарства, терапию и медсестер, кто-то никогда не поправится и будет кататься между службами, как медленный, грустный бильярдный шар. Как и в реанимации, в психиатрическом отделении есть частые посетители. Медсестры могут понять суть таких людей. Но лекарства иногда лечат только симптомы на поверхности, если вообще лечат. Для некоторых это важно и часто спасает жизнь, а для других, как говорит мне старшая медсестра службы психического здоровья, это может быть вредно.

– Что-то более глубокое требует пристального, внимательного изучения всей жизни и истории человека, а такая терапия стоит дорого и требует времени. Времени и денег, которых нет у Национальной службы здравоохранения.

Мартин крайне нездоров, когда мы впервые встречаемся. Он не имеет представления о своем состоянии, что, по словам ответственной медсестры, является благословением, потому что до момента госпитализации он вел довольно обычную жизнь, учился на механика и очень хорошо себя проявил на курсах повышения квалификации. У него были друзья, многие из них остались со школы, с ними он курил травку. Но однажды он просто не смог встать с постели. У него было прозрение: сон или видение. Ночью ангел, по словам Мартина, «одетый в белое платье и сияющий светом», сказал ему, что он новый Мессия. Что от него зависит выживание человечества. И единственный способ, которым он может спасти мир, это его семя. Мартин забыл про галлюцинацию и бросил курить травку. Но в последующие недели и месяцы он все чаще слышал голос ангела в своей голове. И начал верить, что его сперма – единственное, что может спасти человечество. Сначала он собирал ее в горшок, обтирая им стены. Но голос сказал ему, что исцеление исходит от него и что его семя теряет силу почти сразу же, как только оказывается вне его тела. Проблема обострилась.

Мартин показывает мне блокнот, куда он записывает все, что говорит ему ангел. Выглядит это тревожно: каракули, рисунки глаз и зубов, почерк такой резкий, как будто он писал циркулем. Мартин местами исцарапал страницы, и на бумаге есть небольшие надрывы. Ручка превращается в карандаш (ему разрешен только тупой карандаш), но слова, хотя и менее острые и колючие, становятся все более бессвязными: Ты спаситель. Твое семя – это имя Бога, и единственный способ спасти мир – это защитить их с помощью семени Бога. Темный ангел бросает тень на мир, и конец приближается, и ты ыдлыдлтдвыидрпдктяк. Боже, Иисус, убей. УБИТЬ. Экономь СЕМЯ. Дети, они все твои дети.

– Я сын Иисуса, – говорит мне Мартин. – А внутри меня весь свет Вселенной. Апокалипсис грядет, и когда он наступит, выживут только избранные. Начнется новая эра.

Мне поручили присматривать за Мартином и еще тремя людьми: все они страдают от глубокой депрессии. Но именно Мартин занимает большую часть моего времени. Я вижу, что он ищет подсказки относительно того, верю я ему или нет и действительно ли я работаю на МИ-6, которая, по его мнению, пытается помешать ему спасти мир. Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица. Но зеваю. Случайно.

– Мне очень жаль, – говорю я.

– Ты устала от меня, – Мартин хмурится.

– О нет. Нет, мне очень жаль. Я просто устала. Почти не спала.

– Сон – это первый симптом распространения болезни, – говорит Мартин. – Никто не будет спать. Вся пища будет заражена, а затем и реки, и моря, и горы. Мы умрем один за другим от боли.

Я вижу, что он в маниакальной фазе, и я не знаю, что сказать или сделать. Он начинает ходить взад и вперед, запертый, опасный, отчаянный. Я решаю, что лучше всего дать ему немного пространства, и, возможно, мое отсутствие поможет ему слегка расслабиться. Но на самом деле я понятия не имею, как ему помочь.

Я проведываю других. Одного из них надо проверять каждые 15 минут. Иногда медсестры вообще не могут оставить пациента, и я часто задавалась вопросом, как это должно быть тяжело с точки зрения достоинства: кто-то все время смотрит на тебя, даже когда ты пользуешься ванной. Но, конечно, необходимо сохранить людям жизнь. Обеспечение безопасности пациентов до тех пор, пока они не смогут обезопасить себя сами, – своего рода поддерживающая критическая забота о разуме. Когда я возвращаюсь к Мартину, он сидит в комнате, где пациенты занимаются искусством, музыкой или писательством, и читает книгу вверх ногами.

– Не хочешь перевернуть ее, Мартин? – я указываю на перевернутую книгу у него на коленях.

– Ты сошла с ума? – отвечает он, постукивая по книге. – Вот откуда они знают.

Он начал несколько раз дергать головой странным движением в сторону. Этот тик мог быть неприятным побочным эффектом лекарства.

– Хочешь чаю или кофе?

Он энергично качает головой из стороны в сторону.

– Я не пью кофеин, – говорит он. – Это наркотик.

Я думаю обо всех лекарствах, которые он принимает: смесь, подбираемую наугад до тех пор, пока она не подействует. Он сказал мне, что начал курить травку в 11 лет. При этом я узнаю, что Мартин вегетарианец и не употребляет алкоголь и кофеин.

– У меня есть кот по имени Берти, – говорит он сияя.

– Кто-нибудь присматривает за Берти, пока ты в больнице?

– У моей соседки есть ключ. Она сказала, что даст ему еды.

Я рада хотя бы этому. Нередко о домашних животных просто забывают. Часто питомцы являются для пациентов членами семьи, и то, что за ними не ухаживают, может вызывать стресс, поэтому медсестры идут и кормят кошек. Однажды медсестра даже забрала домой собаку пациента, после того как тот перенес инсульт. Иногда она приводила собаку больному в отделение реабилитации.

Мартин откладывает книгу, и его лицо меняется. Он смотрит на свои руки, и я вижу в его глазах шок, как будто он вспомнил что-то действительно важное. Они наполняются слезами, и он смотрит на меня.

– Как я сюда попал? Там была полиция, я помню полицию, – он раскачивается взад-вперед, пытаясь вспомнить.

Я слишком напугана, чтобы что-то ответить, вдруг я скажу что-то не так. Теперь Мартин навсегда останется в списке сексуальных маньяков. Он поправится и только тогда поймет, что делал, когда ему было очень плохо. Вещи, которые он не мог контролировать. Поступки, которые вполне могут определить всю его дальнейшую жизнь. Может быть, он уже понимает. Я стою напротив него и пытаюсь придумать, что сказать. Но не могу. Мартин смотрит на меня с ужасом: я вижу в его глазах, что ему становится лучше, и он что-то вспоминает. Мне было очень грустно заботиться о мистере Джордже. Но, несмотря на то, что я осуждала Мартина, его поведение и болезнь, прежде чем узнала его, теперь я отворачиваюсь, чтобы скрыть слезы. Я никогда не видела такого сломленного человека.

Медсестры психиатрической службы понимают непредсказуемость жизни. Они знают, что любой из нас может заболеть так же, как мистер Джордж или Мартин. Это могло случиться со мной. Или с вами. Я изо всех сил пытаюсь справиться с этим знанием. Сомневаюсь в своей способности быть медсестрой или получать удовольствие от работы с ее грязью и мраком. Квалифицированные медсестры настолько профессиональны, опытны и подвижны. Они философски относятся ко всему и так добры. Должны же они страдать? Я думаю, не бросить ли мне кормить грудью. Но мне удается снова найти свою улыбку, свой смех.

* * *

Сегодня моя работа заключается в том, что я заполняю документы о поступлении, как студентка-медсестра. Я даже рада этому. Моя первая пациентка – Ава – болела в детстве, но с помощью поддержки и правильной терапии поправилась. Только когда она начала изучать право, то снова серьезно заболела, и у нее диагностировали расстройство личности, а также депрессию и генерализованное тревожное расстройство. Трудно представить, что на такую молодую женщину, всего на несколько месяцев моложе меня, навешали столько ярлыков. Интересно, поможет ей терапия? Я представляю, как эти диагнозы прилипли ко мне. Прокручиваю в голове слово «беспорядок» и слышу эхо хаоса. Я тоже хаотична. Кто из молодых людей не такой?

У меня масса вопросов, но Ава слишком больна, чтобы ответить на любой из них. Лицо у нее усталое, грустное и растерянное. Ей начали давать лекарства, от которых сильно пересыхает во рту, и я замечаю ее потрескавшиеся, почти кровоточащие губы. Мне так жаль ее. Ава тихая и почти незаметная. Она не общается ни с другими пациентами, ни с персоналом, все время смотрит в пол, и я слышу ее шепот. Но после обеда раздаются крики. А потом смех. По палате проносится громкий, почти истерический смех. Я слышу голос Авы. Затем вижу, как она указывает на что-то на земле.

– Вот крыса, крыса!

Я непроизвольно отскакиваю назад, а затем останавливаюсь. Ава то ли плачет, то ли смеется, держась за бока. Она указывает на совсем неподвижный предмет у плинтуса. Я понятия не имею, почему она смеется. Лайф, серьезный и благонамеренный психиатр, идет к нам, зажав рот рукой, совершенно лысый. Обычно у него есть волосы. Я смотрю на «крысу» и понимаю, что это вовсе не она. Мы так и не узнаем, как парик Лайфа упал, кто его сдернул и как он оказался в коридоре. Он не расскажет об этом. Вместо этого доктор наклоняется, хватает его и идет в кабинет с высоко поднятой лысой головой.

– Получилось, – говорит Ава, заливаясь смехом. – Это был парик.

Я смотрю прямо на нее, и у меня сжимается живот, а она все смеется и смеется. Мне было не до смеха.

* * *

У меня всегда была ужасная привычка смеяться в неподходящий момент. Неконтролируемое кудахтанье в совершенно неподходящее время. Я знаю, откуда у меня эта черта. После смерти отца в дом приходил распорядитель похорон, чтобы обсудить дела с моей мамой, моим братом и мной. Он именно такой, каким я представляла себе распорядителя: угрюмый, серьезный, в чистом темном костюме и начищенных черных туфлях, которые он снимает у двери. Мама сидит рядом с братом на диване, а я сижу напротив клерка, пока он обсуждает, что будет с телом моего отца, различные типы гробов, возможность кремации. К сожалению, голос у него оказался смешной – то высокий, то низкий, будто поющий. Первой рассмеялась мама, а вскоре за ней и брат. Они зарылись лицом друг другу в плечи, плача от смеха при каждом слове мужчины. Я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица: прошло всего несколько дней с тех пор, как умер мой отец, и мы горюем. Но это смешно. Каким-то образом я сдерживаю себя, хотя папа тоже держался бы за живот и смеялся. Я пытаюсь извиниться и сделать вид, что моя семья рыдает, а не смеется, устанавливая самый жесткий зрительный контакт, на который способна, чтобы отвлечь распорядителя похорон от брата и мамы, катающихся от смеха.

* * *

Позже у нас было запланировано групповое занятие, на которое приглашают Аву, как обычно. У меня есть задача слушать и записывать все, что говорят, в большой черный дневник. Писарь – имя нарицательное, которое мы даем медсестре, фиксирущей информацию в режиме реального времени. Мы находимся в отделении психического здоровья, в кабинете с табличкой «Конфиденциальная встреча», приклеенной скотчем к окошку в двери, и все сидим на колючих шерстяных стульях. Я до сих пор чувствую шипение горле из-за того, что сдерживала смех. Я проглатываю его. Лайф заменил свой парик. Ава снова молчит. Я фиксирую каждый вопрос от Лайфа и команды о том, чувствует ли Ава побочные эффекты своего лекарства или какие-либо другие симптомы болезни. Я готова аккуратно записать каждый ответ безупречным почерком. Но потом смотрю вверх. Сначала замечаю, как Ава закрывает рот, будто держит что-то в себе. Затем прослеживаю ее взгляд. Надетый на скорую руку парик Лайфа соскользнул набок. Врач кивает, и парик съезжает еще немного. В комнате с каждым вопросом и последующим ободряющим кивком Лайфа становится все жарче и жарче.

«Как давно ты себя так чувствуешь?», «Ты знаешь, где ты?», «Ава, мы бы хотели обсудить это, но ты должна нам помочь», «Я знаю, что это сложно, но попробуй поговорить с нами».

Ава сжимает губы еще сильнее. Она кладет руки ладонями на стол и опирается на них. Парик Лайфа вот-вот свалится. Я снова сдерживаю смех, пока не становится больно, я прижимаю ноги к земле, как Ава прижимает руки к столу.

Я все это вижу. Ее хаос и ее юмор. Она смотрит прямо на меня, и я знаю, что она видит то же самое во мне. В комнате огромный дисбаланс сил, и ситуация ужасна. Ава должна веселиться со своими друзьями, начиная взрослую жизнь с приключений, любви, надежды и свободы. Вместо этого она застряла в больнице, серьезно болея. Но когда она в конце концов открывает рот, из него вырывается смех. Правильно ли смеяться над чьей-то внешностью или нет, но я не могу не найти красоту в этом звуке. Лайф наклоняется вперед, и его парик сползает до бровей. Но Ава не смотрит на него. Вместо этого она смотрит прямо на меня. Одинокая слеза скатывается по моей щеке. Ава видит, как я отчаянно хочу присоединиться к ней. Лайф переводит взгляд с Авы на меня, потом снова на нее, сбитый с толку тем, что мы явно находим забавным. Мы концентрируемся друг на друге, две молодые женщины, и я, наконец, больше не могу сдерживаться.

Хомяк по имени Бэтмен

У моей дочери показательная истерика. Точно так же, как больной ребенок каким-то образом подавляет свои симптомы на приеме у врача и демонстрирует ему свое безупречное здоровье, так и моя благовоспитанная дочь превращается в дьяволенка, как только в дверь звонит наш социальный работник. Она задерживает дыхание и бьет кулаками по земле, а когда входит Дипа, начинает задыхаться, биться головой о пол и кричать.

– Развлекаетесь? – Дипа пытается нас успокоить, но это нелегко.

Я слишком широко улыбаюсь и бросаю взгляд на свою дочь, явно говорящий: «Ради бога, перестань кричать». Дипа, конечно же, его замечает. Я становлюсь на колени около дочери и нежно глажу ее по спине, напевая при этом песню, которая, как я знаю, ей нравится. Она любит петь. Она любит музыку, но детским песням предпочитает рок. Она часами танцует и играет на воображаемой гитаре под Rolling Stones, Kings of Leon и Guns N’ Roses. Дочь терпит меня только потому, что я напеваю колыбельную. На секунду она немного успокаивается, ее дыхание замедляется, и я думаю, что выиграла. Но моя дочь сообразительна даже в свои три года и чувствует мою тревогу. Она впитывает атмосферу в комнате кожей. Все дети могут делать это со своими матерями. Умные дьяволята.

Она бьет меня по руке и, хотя все еще не научилась четко говорить, кричит слово «негодник» во весь голос. Несмотря на все мои усилия сохранять самообладание и спокойствие, ее крик проносится сквозь меня и что-то внутри зажигается. Я краснею и не могу скрыть своего гнева, когда говорю сквозь стиснутые зубы:

– Прекрати это сейчас же, – и выношу ее из комнаты.

Я сажаю дочь на лестницу, на ее «ступеньку для непослушных», и пытаюсь дышать.

– Ты останешься здесь и подумаешь о своем поведении целых три минуты.

Потом я возвращаюсь к Дипе, все еще дрожа.

– Мне так жаль. Мне так жаль. Я не знаю, почему она так себя ведет.

Но Дипа меня почти не слышит, так как дочь завыла по-волчьи. Ненадолго останавливается и несмотря на то, что говорит она еще так себе, ей удается четко спеть начало своей любимой песни Kings of Leon «Sex on Fire».

Домашние инспекции – это часть процесса усыновления. Социальный работник посещает вас в течение нескольких месяцев, чтобы изучить каждый аспект жизни. Это невероятно нервно, ведь все упирается в то, какую оценку он или она даст. И это не ограничивается самими потенциальными родителями.

Дипа планирует поговорить со всеми, кто сыграл хоть малейшую роль в нашей жизни, от наших бывших партнеров до наших детей, работодателей, банков. От этого процесса никуда не скрыться. Самые темные секреты будут раскрыты, взвешены и оценены. Дипа постоянно уверяет меня, что они не ищут идеальных родителей, потому что таких не существует. Но она также говорит, что социальные работники должны быть уверены, что мы можем дать ребенку исцеляющее воспитание, потому что у всех усыновленных детей есть особые потребности в той или иной форме, даже если их берут в семьи с самого рождения: «Детям с дополнительными потребностями нужны сверхустойчивые родители».

Я продолжаю думать о 20 % детей, которые, как я узнала, снова попадают в детские дома, потому что их приемные родители не справились, потому что ущерб, нанесенный ребенку, был слишком велик.

– Никогда не знаешь, как проявится травма у ребенка. И нет большей травмы, чем потеря родной матери. Ничего в мире с этим не сравнится.

Я киваю. Но я не согласна. Думаю обо всех семьях, о которых мне когда-либо приходилось заботиться. Чудовищно их горе, если умирает ребенок, это невыразимая, немыслимая трагедия. Я представляю свою бабушку и фотографию ее сына, последнюю его фотографию перед смертью в возрасте четырех лет. Под изображением стро́ки, не знаю чьи, но мне всегда нравились:

Бог забрал нашу радость,

Поместил наш бутон среди его цветов,

Забрал ребенка, которого Он нам одолжил,

Забрал в лучшее место.

Я знаю, что моя бабушка так и не оправилась от потери ребенка, и это навсегда оставило огромную дыру в сердце нашей семьи. Она уже пожилая женщина, но не проходит и дня, чтобы бабушка не скучала по своему сыночку. Я стараюсь перестать думать об этом и сосредоточиться на радостной возможности любить еще одного ребенка. Но я не могу перестать думать о биологических матерях и о той боли, которую они должны испытывать, потеряв дитя, какими бы ни были обстоятельства. Я пытаюсь выключить этот страх, забыть его. Но он сидит где-то под ребрами. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю о том, что ребенку невозможно оправиться от травмы усыновления. Я знаю, что это значит. Я видела это на работе. И я слышала об этом, особенно от своей мамы.

* * *

Мама, научившая меня языку милосердия, сама учится на социального работника по защите детей, а я все еще переживаю фазу трудного подростка. Я слоняюсь по паркам с друзьями, курю и пью джин-тоник. Мне бы самой не помешал социальный работник. То, что мама хочет работать с младенцами, детьми и подростками, меня не удивляет. Она мягкая, нежная и полная любви. Мама много лет была няней и всегда находилась в окружении детей. Но я никогда не представляла, что она может быть жесткой – качество, которое, безусловно, необходимо социальным работникам. Когда она наконец получила квалификацию и начала работать днями и ночами, в будни и по выходным, в ней что-то поменялось. Она устала, понятное дело, но тут скрыто и нечто иное, более глубокое. Она выглядит преследуемой. Она перестает спать. Годы спустя она объясняет мне свой недостаток сна, а еще позже я начинаю пытаться понять все, чему она была свидетелем. Но я никогда не пойму. Не до конца.

Социальную работу, как и сестринское дело, почти невозможно представить со стороны. Сколько раз моя мама узнавала, что дети находятся в небезопасной ситуации, но из-за нехватки ресурсов ничего не могла с этим поделать? Сколько раз она, должно быть, совершала рутинный визит и уходила, зная, что над ребенком жестоко издевались или оставляли без должного внимания, просто потому, что ей некуда было его пристроить. Скольким биологическим матерям, которые отчаянно пыталась защитить своих детей и не отдавать их под опеку, сочувствовала моя мама? Она никогда не рассказывает подробностей о своей работе. Но я понимаю ее затравленный взгляд и восхищаюсь тем фактом, что, несмотря на все, что видела, она продолжает делать свою работу, почти не получая благодарности. Потому что, как она всегда говорит, дети – самые важные из всех людей. И я понимаю, сколько в моей маме твердости. Она самый добрый и сильный человек, которого я знаю. Мы обговариваем с ней каждую деталь. Я хочу пойти на усыновление с широко открытыми глазами. Мама выслушивает все мои опасения по поводу травмы усыновления, а затем напоминает о самом главном: травма от пребывания в семье, которая не может защитить и обеспечить своего ребенка, намного-намного хуже.

* * *

Детский онкологический дневной стационар оформлен максимально жизнерадостно: на стенах на уровне детских глаз нарисованы тропические птицы, рядом слоны и жирафы, а также буйвол, больше похожий на корову и непонятно как здесь оказавшийся. Здесь стоит телевизор, показывающий мультфильмы, и игровая площадка с игрушками и книгами, одну из которых жует малыш, одетый в миниатюрную больничную рубашку. Кажется, он может двигать только одной стороной тела. Женщина – возможно, его мама – сидит на пластиковом стуле и смотрит в окно.

Я следую за Полли в процедурный кабинет. Полли быстрая. Меня всегда впечатляло, насколько она спокойна и оптимистична, несмотря на то, что работает в детской онкологии. Но сегодня она не улыбается. Она закусила губу, будто вот-вот расплачется, и тревожно заламывает руки. Процедурный кабинет очень похож на кабинет поликлиники: узкая кушетка, пара полупрозрачных занавесок, шкаф с пластиковыми контейнерами с различными канюлями, флаконами с кровью, стерильными полосками, марлевыми салфетками и ватой.

На кровати лежит девочка-подросток, на шее у нее толстый красный след. Она явно взволнована и ругается с врачом, который сидит рядом и держит ее за руку. У нее стоит катетер Хикмана, по которому вводят химиотерапевтические препараты. Она худая и вся в синяках.

– Ее зовут Индия, – говорит мне Полли. – Она была госпитализирована с ОМЛ и пыталась задушить себя. Ее приемный опекун уже в пути.

ОМЛ, острый миелоидный лейкоз, – это раковая опухоль, поражающая преимущественно лейкоциты. Эти клетки крови помогают бороться с инфекцией и обычно вырабатываются в костном мозге упорядоченным и контролируемым образом, а затем созревают. При лейкозе этот процесс выходит из-под контроля, и клетки продолжают делиться в незрелом виде. Этот вид рака чаще встречается у детей, чем у взрослых. Но даже не рак стал причиной срочной госпитализации Индии.

– Привет, Индия, – я сажусь с другой стороны от нее, и доктор отпускает ее руку. – Я Кристи. Одна из медсестер.

Она начинает ругаться. Я обнимаю ее, но она отталкивает меня. Доктор, женщина, которую я не узнаю, встает.

– Я буду там, – говорит она, кивая в сторону медпункта, где стоит несколько компьютеров. – Ее нужно госпитализировать. Мы просто не знаем куда.

– Я никуда не хочу! – кричит девочка. Она поворачивается ко мне. – Я хочу домой!

– Ну, похоже, твой опекун уже в пути, – говорю я. – Я не думаю, что ты сможешь пойти домой сегодня, но, когда она придет сюда, Полли, я уверена, мы вместе с вами обеими составим план. Очевидно, ты неважно себя чувствуешь, – я указываю на след на шее.

Я уже вижу, что ей не нужна интенсивная терапия. Она в сознании и говорит связно. Качество голоса говорит мне о том, что у нее чистые и функционирующие дыхательные пути, а частота дыхания находится в пределах нормы. Но ей нужен индивидуальный уход, и отправлять ее домой небезопасно. Ей требуется медсестра, специализирующаяся равно на психическом и физическом здоровье. Как и все медсестры.

– Ты уже знаешь про меня? – спрашивает она.

– Только то, что мне сказала Полли, – я качаю головой.

– Я повязала ремень на шею, – говорит она, указывая на красную линию, и резко начинает кричать и биться головой о стену. – Я просто хочу умереть!

Шишка на голове появляется почти моментально. Я зову на помощь. Пытаюсь удержать Индию, но она отмахивается от меня и кусает свой катетер Хикмана. Я кричу громче и снова нажимаю на аварийный звонок. Ее катетер идет прямо в крупный кровеносный сосуд, и если она прокусит его, то может истечь кровью и умереть.

– Перестань, Индия, – говорю я и снова зову на помощь.

Полли врывается обратно, за ней вбегает еще одна медсестра. Они берут Индию за руки (та уже так слаба, что не может сопротивляться) и сидят рядом, пока ее дыхание не замедляется.

– Очевидно, – говорит Полли позже, когда Индия не слышит, – ей нужен индивидуальный уход. Психиатрическая интенсивная терапия. Проблема в том, что психиатрическое отделение у нас не принимает детей, проходящих курс химиотерапии, а отделение интенсивной терапии не оборудовано для ребенка с проблемами психического здоровья. Мы обсудили все варианты госпитализации, но на сотни миль не оказалось ни одной свободной кровати, по крайней мере в ближайшие семьдесят два часа. Что же нам делать?

– Уж извините за такую проблему, – кричит Индия, – за мой рак!

Она кричит все громче и громче. Мимо проходит маленькая лысая девочка, толкая капельницу. Медсестра поторапливает ее. Но в этот момент она очень медленно поворачивает голову, ее глаза широко раскрыты. Я не удивлена. Я тоже чувствую страх. На Индию тяжело смотреть. Ее тело – это карта боли: у нее есть шрамы, порезы и синяки, а теперь еще и огромная шишка на голове. Но гораздо труднее видеть всю боль в глубине ее глаз.

Приемный опекун Индии – женщина по имени Эвелин – говорит, что у нее есть «двое других, к которым ей нужно вернуться», жалуется социальному работнику больницы, что больше не может справляться с Индией.

– Всю свою жизнь она провела в разных условиях: в других приемных семьях, в домах-интернатах, в психиатрических больницах. Она даже вернулась к биологической семье на несколько месяцев, и тогда все стало совсем плохо.

Она выглядит усталой, и ее лицо окаменело. Она слишком много видела.

– Некоторым детям нельзя помочь, – продолжает она. – Детские психические заболевания – чума нашего времени. Но поскольку мы не можем их вылечить, притворяемся, что их нет.

Я узнала, что Индия ела собственную рвоту, когда в возрасте двух лет ее нашли социальные работники. Ее родители употребляли героин, и в конечном счете квартира стала притоном, где, более чем вероятно, имело место сексуальное, физическое и эмоциональное насилие.

– Она пыталась сжечь мой дом, – говорит Эвелин, пожимая плечами. – Когда она впервые попала ко мне в 12 лет, она уже побывала в четырех других приемных семьях. Либо я, либо детский дом.

– Вы оставили ее? После этого? Вам не страшно, что она сделает это снова?

Эвелин снова пожимает плечами, но смотрит на Индию.

– Сомневаюсь, что она сделает это снова. Она не повторяется и любит меня удивлять.

Я смотрю на Эвелин, понимая, что она любит Индию. Как ни трудно любить девочку, у нее получается.

– Я не знаю, как ты это делаешь, – честно признаюсь я. – А еще и лейкоз. Это слишком жестоко. Невероятно.

Но Эвелин фыркает.

– Лейкоз – это наименьшая из ее проблем, – говорит она.

И я понимаю, что она имеет в виду.

– В схеме ее жизни рак – это ухаб на дороге. Если ты отпилишь себе руку, ты забудешь о своем раке, по крайней мере на время.

Сначала я ошибочно подумала, что Эвелин немного безразлична к Индии. Но я вижу, что она мудрая, любящая и жесткая одновременно. Такая мама и нужна Индии.

– Как вы думаете, ее когда-нибудь снова удочерят?

– Без шансов. Некоторые дети просто не могут жить в семье. Проблема в том, что пока они не попытаются жить в семье, никто этого не узнает.

– Никто не может мне помочь, – говорит Индия. И она не плачет, а смотрит на меня с такой тоской, что это мне приходится сдерживать слезы.

– Теперь ты готова? – спрашивает ее Полли.

Индия не кивает, но и не качает головой в отрицании. Может быть, так и надо. Я замечаю, что Эвелин не пытается утешить Индию, но, когда мы добираемся до процедурного кабинета, она садится рядом с ней, пока Полли чистит катетер. Они не говорят. Но Эвелин достает из сумочки немного лака для ногтей, и Индия протягивает руку, не глядя на нее.

Один за другим Эвелин красит ногти Индии в темно-синий. Она делает это с большой концентрацией, в полной тишине. Затем дует на них, долго, даже после того, как они явно высохли. Нежно. Затем она напевает песню. Индия смотрит прямо на Эвелин своими грустными глазами, и между ними мелькает что-то прекрасное. Я вижу решимость на лице Эвелин. Смелость заботиться.

Конечно, даже в стабильной, заботливой и любящей биологической семье у детей могут быть ужасные психические заболевания. Число таких детей и подростков постоянно растет. Ни один родитель не может гарантировать, что их ребенок не перенесет психотравму и не погибнет из-за этого, какими бы предупредительными они ни были.

* * *

Оливии было всего 6 лет, когда она перестала завтракать. Учителя начальной школы забили тревогу, когда девочка начала регулярно падать в обмороки: ее направили к школьной медсестре, одной на несколько школ. Они заметили, что Оливия выбрасывает бутерброды, а на переменах бегает, но не так, как другие дети. Вместо того, чтобы играть с одноклассниками, девочка бегает кругами. Ее родителей вызывают в школу, но они не слишком обеспокоены: в конце концов, какой шестилетний ребенок не бегает и не придирается к еде?

Однако Оливия сильно потеряла в весе. Школьная медсестра говорит родителям, что хотела бы направить девочку в группу CAMHS: Службу охраны психического здоровья детей и подростков, которая работает с любым ребенком или подростком, нуждающемся в эмоциональной или психической поддержке. Здоровье Оливии ухудшается, пока ее имя стоит в длинном списке ожидания: ее колени становятся самой широкой частью ног, а плечо можно спокойно обхватить двумя пальцами. Когда ей исполняется 7 лет, ее экстренно госпитализируют: девочка серьезно больна. Размеры ее головы непропорционально велики, а кожа полупрозрачно-бледная, с сине-зелеными извивающимися венами. Глаза Оливии тусклые. И хотя она очень вялая, продолжает двигаться, не в силах оставаться на месте, ее ноги постоянно куда-то идут. Оливию начало тошнить при приеме любой пищи, и она пьет воду в таких количествах, что ее живот выпячивается из-под вогнутой груди. Она выглядит для меня как голодающий ребенок. Она и есть голодающий ребенок.

В отделении, где я сейчас работаю, много детей, которые были направлены CAMHS и признаны нуждающимися в стационарном лечении. Пациенты поступают с проблемами психического здоровья, начиная от соматических расстройств и заканчивая психозом и нарушением пищевого поведения. Оливия несколько месяцев ждала оценки CAMHS, но сейчас она слишком нездорова, чтобы разговаривать или получать терапию дома.

Девочку доставили в больницу на машине скорой помощи, у нее случился приступ. Ей установили назогастральный зонд и назначили постельный режим, чтобы сохранить то немногое, что от нее осталось. Уровень глюкозы в крови опасно низок, персонал беспокоится, что у нее могут случиться новые припадки или даже кома, поэтому ей поставили капельницу и начали вливать раствор глюкозы прямо в вену. Ее сердечный ритм слишком медленный. Я сижу рядом с Оливией и смотрю, как пульсируют вены ее шеи: ровный, но медленный ритм. Они сильно выпячиваются, так усердно работая. Лицо Оливии покрыто волосками – лануго, своего рода пушком, иногда встречающимся у новорожденных, особенно у недоношенных. В случае с Оливией, как позже рассказала мне медсестра, это реакция на гипотермию, характерная для детей с анорексией. «Ее тело пытается изолировать себя, отрастив волосы, чтобы защититься от холода».

Палата оформлена в светлых тонах, с удобными диванами и телевизорами, спальня в ней украшена фотографиями, из дома привезены яркие пододеяльники, мягкие игрушки и компьютерные игры. Тут по-домашнему гостеприимно, но, кажется, слишком спокойно, слишком тихо, слишком убрано. Здесь нет кучи белья, нераспечатанной почты, мисок с хлопьями, нет грязных резиновых сапог у двери. Тем не менее для детей, которые находятся на этих семи стационарных койках, эта среда спасает жизни.

Медсестры спасают жизни. У них складываются настолько близкие отношения с детьми, что они становятся семьей, суррогатными родителями для детей, которым необходимо жить вдали от дома, чтобы выздороветь. Посещение родителями часто ограничивается одним или двумя вечерами в неделю и дневным временем в выходные дни, в зависимости от возраста ребенка. Медсестры проводят семейную терапию, психологическое обучение, персонализированный комплексный уход, включающий оценку рисков. Они также адаптируют детей к инновационным исследовательским проектам, указаным в клинических рекомендациях, проводят выездное обучение медсестер из неспециализированных отделений больниц, которые ухаживают за детьми с психическими расстройствами, аутизмом или нарушениями способности к обучению. Однако самая важная роль медсестры – быть рядом с пациентами. Проводить время вместе, особенно во время еды, и строить с ними функциональные и позитивные отношения.

«Мы призываем родителей ужинать с нами, когда они приходят в гости», – говорят мне. Интересно, оценивают ли медсестры родителей, и почему родителям рекомендуют посещать детей только один или два вечера в неделю? Я скоро понимаю, что, если ребенок болен, лечиться нужно всей семье, иначе он никогда не выздоровеет. Медсестры являются частью семейной терапии, которую мамам и папам рекомендуется посещать.

Я провожу день, знакомясь с Оливией и ее семьей. У девочки на лице полно веснушек. «Поцелуи ангела», – говорит она и слабо смеется. Ее смех влажный, как будто она пожилая женщина с сердечной недостаточностью. Конечно, ее сердце вполне может быть повреждено. Анорексия может вызвать ряд не связанных с ЖКТ проблем. Это ведущая причина смерти из-за психического отклонения либо самоубийства. Безнадежно грустно видеть, как Оливию пожирает болезнь. Я смотрю на то, как она пытается двигаться, на ее пушковые волосы, вогнутую грудь, истощенные ноги. Как будто ее разум медленно пожирает тело, сжимая ее все больше и больше, пока она не перестанет существовать. Может быть, когда невозможно заставить мир исчезнуть, остается только исчезнуть самому?

Анорексия – вовсе не худоба, а суровая форма наказания, ненависти к себе и глубокого психологического стресса. Дети говорят телом то, что не могут сказать словами. Никто не знает, почему Оливии не повезло. Многочисленные исследования показали, что среди детей, страдающих анорексией и некоторыми другими расстройствами пищевого поведения, более распространен перфекционизм. Оливия – умный ребенок. Одаренная, как говорит мне ее отец Мэтью.

– Она уже блестяще играет на скрипке.

Но не все дети-перфекционисты страдают расстройствами пищевого поведения. Мы так многого не понимаем, но это не помогает Мэтью, который говорит медсестрам, что они с мамой Оливии считают происходящее своей виной. Медсестры пытаются их успокоить, но Мэтью едва сдерживает слезы. Крупный мужчина, он сгорбился, как будто боясь низкого потолка. Еще более сломленной выглядит мама девочки Александра. Медсестры готовят Оливию провести дома день ее рождения, но это явно вызывает беспокойство у них обоих. Александра суетится вокруг дочери, заплетая ее сухие тонкие волосы разноцветными резинками.

– Ты хочешь фиолетовую или зеленую? Или эту синюю?

Она поднимает их одну за другой, как будто они хрупкие и полны смысла. Чем больше выбора она дает Оливии, тем сложнее той принять решение. В конце концов, мать сама выбирает зеленые резинки и широко улыбается:

– Так красиво.

И я замечаю, что у нее трясутся руки. Александра садится на край кровати и начинает рассказывать Оливии о жизни вне больницы.

– Учителя посылают тебе приветы и свою любовь, – говорит она. – Они с нетерпением ждут, когда ты вернешься в школу. Я знаю, что у тебя тут занятия каждый день, но я имею в виду нормальную школу.

Слово «нормальный» резко повисло в воздухе, и Александра слегка приоткрыла рот, как будто надеясь, что это слово вернется в него. Но Оливия прижимается к ней и меняет курс. Она узнала беспокойство своей мамы, напряжение и боль.

– Зеленый – по-прежнему мой любимый цвет, – говорит она, касаясь резинки.

* * *

Я подписалась на «Будь моим родителем» и «Дети, которые ждут», и у меня теперь есть коллекция фотографий младенцев, детей и братьев с сестрами с краткими описаниями внизу, как на вечеринке по усыновлению. Это так странно – листать каталог детей, пытаясь не представлять, какую печаль они, должно быть, пережили. Я смотрю на лица и хочу забрать домой их всех. Но еще больше мне хочется, чтобы у всех этих детей была возможность жить со своими биологическими родителями. Я беспокоюсь, что им просто не оказали необходимую помощь, поддержку, которую мы все заслуживаем. Я слышала истории о том, через что прошли эти биологические семьи. Я хочу вернуться в прошлое – забрать и их домой тоже. Но я понимаю, что иногда усыновление – единственная надежда изменить ход жизни ребенка. Разрыв цикла трагедий.

Почти каждый день мы получаем электронные письма от нашего социального работника, теперь другого, чья работа – «сопоставление», то есть сопоставление ребенка с нужной семьей, а семьи – с правильным ребенком. Она звонит и пишет: Вы можете рассмотреть этого ребенка? А этого? Читали эту анкету? Часто она прикрепляет фотографию, или она есть в анкете – равно как и информация о том, что привело ребенка в детский дом, – либо историю его биологической семьи.

У меня кружится голова, когда я читаю о детях, которым нужны семьи. Я очень внимательно изучаю анкеты, читаю между строк и пытаюсь представить, как моя родная дочь справится с проблемами того или иного ребенка. И справлюсь ли я. Я часто прошу дополнительную информацию. И я мечтаю обо всех этих детях, ждущих семью. Затем однажды мне звонят: «Я отправила вам электронное письмо по ошибке, еще одну анкету. Просто удалите ее. Это ребенок, мальчик, но он из Шотландии. Так что просто удалите ее». Что-то в ее голосе заставляет меня навострить уши. Слова не соответствуют тому, что она хочет сказать. Умные люди эти социальные работники. Я открываю письмо. И вдруг вот он. Мой сын, двух лет, смотрит на меня широко открытыми глазами. Я сразу понимаю, что этот ребенок – мой сын. Природа и воспитание не имеет значения. Он полностью мой. Я чувствую его костями, кишкой, затылком и где-то под ребрами. Все другие дети, которых я видела и которым хотела помочь, испарились из памяти. Я влюбляюсь в него в ту же секунду. Я так ясно вспоминаю тот день, когда родилась моя дочь, свернувшаяся в клубок, и безмерность любви, которую я чувствовала. Как я могу снова чувствовать такую любовь? Но вот оно.

Он любит танцевать! Он любит музыку! И гулять! И играть с мячом! Я хочу вытащить его из фотографии и навсегда заключить в свои объятия. Я плачу и плачу. Я жажду обнять его. Лицо моего сына напоминает мне, что во мраке жизни бывают вспышки прекраснейшего золотого света. Надеюсь, я достаточно хороша для него. Я думаю о дочери. Как она справится с братом? С тем, кто родился не у меня? Но что-то вселяет в меня уверенность, что она справится, причем лучше меня. Как будто она родилась, чтобы быть сестрой. Я полагаю, что она будет творить магию, которую я не совсем понимаю.

Я распечатываю фотографию будущего брата и показываю ей, а она берет и долго смотрит на нее, крепко сжав в руке. Я осторожно достаю фото и ставлю на каминную полку. Но позже оно пропадает. Я спрашиваю дочь, где фото, а она все отрицает. Я ищу и ищу, сердясь, и нигде не могу найти. В конце концов, я сдаюсь и перепечатываю фотографию. Я отчаянно смотрю на его лицо. На следующее утро я нахожу первую фотографию под подушкой дочери. Когда она говорит, что это «волшебство», я смеюсь, но затем ее лицо становится серьезным и задумчивым, и мне интересно, собирается ли она высказать свое беспокойство. Но она лишь немного хмурится.

– Прошлой ночью мне приснился мой брат, – говорит она. – Он сказал, что мы должны завести собаку. Морскую свинку. Или хомяка. Мы должны. Или он не захочет жить с нами.

* * *

Перед тем как Оливия покинет больницу и отправится домой, я пытаюсь с ней поболтать, предлагаю поиграть в Snap или прогуляться на солнышке, но она вялая и ничего не хочет. Все меняется, когда приезжает Тоби. Тоби одиннадцать, у него нет бровей, ресниц и большей части волос, поверх его футболки накинут плащ. Он лечится в отделении амбулаторно и живет дома со своими сестрами, родителями и хомяком по кличке Бэтмен. Сегодня медсестры договорились, что Бэтмен может сопровождать его во время лечения: арт-терапия, консультации, лекарства, дальнейшее обследование, планы ухода.

Оливия и Тоби ударяются кулаками и переходят к тайному рукопожатию, которое они, по-видимому, выработали за время своей недолгой дружбы. Она улыбается, и я замечаю ее крошечные желтые зубки, покрасневшие десны. Но потом вижу, как улыбка достигает ее глаз, и что-то внутри нее меняется. Она светится. В гостиной Тоби достает Бэтмена и кладет его в прозрачный шар. Оливия и Тоби следуют за хомяком, пока он врезается во все: в ножки стула, в стену, в стол. Все время они разговаривают на выдуманном языке.

– Банановый язык, – говорит мне Оливия. – Ты не поймешь.

Я потягиваю чай и смотрю на них: двое детей явно в восторге друг от друга. И улыбаюсь про себя. А в обеденный перерыв Оливия садится рядом с Тоби и ест, без особого драматизма. Другая медсестра говорит мне, что время приема пищи чревато эмоциями и паникой, и наша работа состоит в том, чтобы все было дружелюбно и расслабленно: мы не слишком сосредотачивались на еде, а скорее на опыте. Но Оливия и Тоби едят с открытым ртом, говорят бессмысленные выражения и смеются над Бэтменом, стучащим под столом своим шаром.

После обеда Оливия смеется и поднимает Бэтмена, визжа от восторга, когда достает его из шара.

– Вот так, Бэтмен. Так-то лучше. Нам не нравится быть в ловушке, да? – Тоби истерически хихикает.

– Вы и Бэтмен оба заключенные, – говорит он.

И Оливия делает паузу, слегка морщится, затем поднимает Бэтмена на уровень глаз на ладони.

– Мы одинаковые, – шепчет она.

Люди часто спрашивают меня, легко ли писать от имени ребенка. На самом деле, это намного сложнее. Достучаться до голоса внутреннего ребенка – значит залезть внутрь своей памяти, забыть одно, чтобы вспомнить другое. Возможно, аналогичным образом, чтобы правильно понять психическое здоровье ребенка и подростка, нужно быть ребенком. Академики, исследователи, клиницисты, уважаемые и опытные специалисты, работающие в области психического здоровья, все еще далеки от понимания того, какие методы лечения лучше всего подходят для детей. Но одиннадцатилетний Тоби знает, что больше всего помогает Оливии: банановый язык, лучший друг и хомяк по имени Бэтмен.

I Got You Babe

Хотела бы я сказать, что самой глупой вещью, которую я когда-либо делала, было дать моему брату таблетку ЛСД, когда ему было 14, а мне 15 лет, за то, чтобы он помыл посуду. Но, к сожалению, это не так.

Мы с папой заказали китайскую еду. Я уже взрослая. Середина июня, рядом с нами цветет дерево. Мы сидим на улице, чтобы папа мог курить. Он выпускает гигантские клубы дыма, словно Гэндальф из «Властелина колец». Мы разговариваем по душам, потому что мы оба немного пьяны. Я хочу рассказать ему о своих глупостях и других важных вещах, но ловлю себя на том, что смотрю на дерево. Мне трудно говорить. Цветение и папин дым напоминают рентгенограммы детей, о которых я забочусь, на них я тоже вижу пятнистые мягкие облачка. Я больше не могу отделять себя от ухода за больными. В конце концов, я начинаю говорить, глотая слова, будто в спешке. Я рассказываю ему о наркотиках и о том, как я могла так сильно навредить своему любимому брату.

– Я не знаю, почему я это сделала и о чем я думала. Это казалось нормальным. Понятия не имею, почему меня ничего не остановило. Причем сама я ничего не принимала. Такие вещи казались обыденными моему испорченному подростковому мозгу.

– Может, потому, что мы тебя зачали на концерте Purple Om, – папа пожимает плечами.

Он смеется, и я не знаю над чем: над своей шуткой или над тем, что я ему рассказала. Я знаю, что у моего отца довольно спокойное отношение к наркотикам. Когда-то он выращивал травку в сушильном шкафу. Когда мне был 21 год, мой друг покончил жизнь самоубийством, и папа дал мне косяк, который назвал Rocky Death Black, со словами, что это вырубит меня гораздо эффективнее, чем любое успокоительное по рецепту. «Я думаю, тебе лучше не приходить в сознание до похорон. После этого возвращайся в строй». Я рыдала в его джемпер, пока тот не промок.

Когда я вспоминаю свое подростковое поведение, меня это повергает в замешательство и шок. Мое «сойти с рельсов в подростковом возрасте» – это тема, которая по сей день обостряет каждую нашу с мамой беседу. Между 13 и 16 годами я попадала в опасные ситуации, болтаясь с друзьями гораздо старше меня, тоже хулиганами. До ухода за больными я жила хаотично. Моим стилем жизни было саморазрушение. Раньше я думала, что сестринское дело спасло мне жизнь с его правилами, моральными нормами и добрыми людьми. Но те старые друзья не были плохими. Они относились ко мне, как к сестре, и их жизнь была полна моральных кодексов, причем этот список был явно длиннее, чем Кодекс профессионального поведения медсестер. Моя своенравная юность наравне с уходом за больными сделала меня тем, кто я есть: не дьяволом и не ангелом, а сложным человеком, состоящим из света и тьмы, как и все мы, который изо всех сил старается быть лучше. Надеюсь, у меня получается. Одно дело причинить вред себе. Но создать угрозу жизни моему брату, которого я обожаю? Это выше моего понимания. Он младше меня почти на год, и какое-то время мы даже учились в одном классе. Мы выросли неразлучными. Почти каждое мое воспоминание о раннем детстве связано с братом.

– Зачем мне было это делать? – я делаю еще глоток вина.

Папа затягивается и выдыхает новые облака. Он откидывается на деревянный стул.

– Я бы не беспокоился об этом, – наконец, говорит он. – И больше ничего такого мне не рассказывай. Ошибки и сожаления должны остаться между тобой и луной.

Он умеет говорить, мой папа. И он понимает тишину. Но это молчание кажется опасным. Я думаю обо всех направлениях, в которых могла пойти моя жизнь. О друзьях, которые оказались в тюрьме и вышли из нее. И как легко на этом месте мог бы оказаться мой отец. Или я. Я смотрю на своего папу, луна висит на небе ровно позади него.

* * *

– Майкл, 23 недели, палата номер шесть, отсек номер два. Его отец сидит в тюрьме, а мама на реабилитации после черепно-мозговой травмы. Ночью у Майкла было кровоизлияние в мозг с прорывом в желудочки, и он нестабилен на дофамине. Сегодня утром нам нужно снова поставить его на осциллятор. Мы пытались организовать для его отца Дэнни освобождение на день, чтоб он приехал к сыну, – она делает паузу, – он ударил беременную ногой в живот, а затем сбросил ее с лестницы. Она приземлилась на бетон.

Как и другие медсестры, сидящие в ординаторской, я слегка качаю головой, но продолжаю записывать важную информацию на листе для сдачи смены. Дежурная медсестра – продвинутый неонатолог, от нее все еще пахнет ночной сменой: запахом, который я чувствую на приличном расстоянии: кофе и грушевые леденцы. Наряду с варикозным расширением вен, болями в спине и симптомами посттравматического стрессового расстройства кофейный запах является почти неизбежным и неприятным побочным эффектом работы. Она делает паузу. Она видела все это раньше и даже кое-что похуже.

– Кристи, ты можешь присмотреть за ним, пожалуйста? Если они согласятся, то папу Майкла будет сопровождать тюремный надзиратель, так что нам нужно освободить место вокруг кровати и не забывать о других родителях.

Я киваю, но у меня подкосились колени. Осциллятор, обеспечивающий вентиляцию легких самому больному из всех младенцев, – страшная вещь, как и уход за недоношенным ребенком с опасным кровоизлиянием в мозг, которому нужны вливания дофамина и адреналина. Решающее значение имеет безупречная дозировка и технические навыки. Но меня беспокоит не это.

«Ударил ногой в живот и сбросил с лестницы». Что за монстр мог это сделать? И как я притворюсь, что не считаю его монстром? Я ни на секунду не задумываюсь, не был ли этот чудовищный поступок продиктован обстоятельствами. Вместо этого к лицу приливает кровь. Я молюсь всем богам, которых знаю, чтобы они не выпустили этого человека, чтобы он никогда не увидел сына и чтобы я могла сосредоточиться на заботе о Майкле – и без этого непростой задаче. В других отделениях одни палаты загружены, другие пустуют. Но не в отделениях для новорожденных специального ухода (SCBU) и не в отделениях интенсивной терапии и реанимации новорожденных (NICU). Они заняты круглый год, а в июле еще и жарко – жарче, чем можно было себе представить. NICU распахивает двери, и мы думаем, делаем и бегаем 12,5 часов подряд. Мне нравится быть настолько занятой, чтобы посмотреть на часы в 8 утра и очнуться вечером, не имея при этом понятия, как это произошло. Сердца младенцев бешено бьются, и наш темп им вторит. Эти младенцы – будущие люди – похожи на шторм, налетевший из ниоткуда. Они напоминают медсестрам, что взрослые – далеко не главные. Цифры на мониторах говорят нам, что все в порядке, стабильно, а в следующую минуту – кровоизлияние в мозг, некроз участка кишечника, опасная для жизни инфекция. В отделении интенсивной терапии недоношенных детей выхаживают до тех пор, пока они не будут готовы к жизни, и до этого момента многое может пойти не так: инвагинация, менингит, сепсис, судороги, пневмония, некротизирующий энтероколит. Я заботилась о младенцах, чьи органы – кишечник, почки, мозг – «рождались отдельно» от их тела. И о детях, у которых сердце, почки, кишечник развились неправильно.

Помимо младенцев, мы видим и их родителей. У любой матери может родиться недоношенный ребенок, и мы не всегда знаем, почему так происходит. Но есть группы высокого риска, более склонные к преждевременным родам, и отделение заполнено молодыми женщинами, бедными женщинами, наркоманками, беженками, пациентками с привычными выкидышами. Четырнадцатилетняя девочка поступает с подозрением на аппендицит и рожает в больничном туалете. У женщины, страдающей депрессией, все руки в шрамах, и для ухода за ней пригласили медсестру, специалзирующуюся на психическом здоровье. В прошлом году у другой женщины ребенок родился уже мертвым, а годом ранее она потеряла близнецов. Сквозь прорезь инкубатора она держит невероятно маленькую ручку своей дочери кончиками пальцев, глядя на монитор с отсутствующим выражением лица.

Новоприбывшие гиперактивны. Их подключают к катетерам или сажают в инвалидные коляски, они поступают сюда прямо после кесарева сечения или из послеродовой палаты. Большинство матерей здесь надолго, они проведут в палате четыре с лишним месяца. Они так хорошо узнают медсестер, что будут различать их по звуку шагов в коридоре. Они будут то вздыхать с облегчением, то паниковать, когда жизнь их малыша окажется в руках того, кому они не доверяют. И медсестры узнают матерей достаточно хорошо, чтобы испытывать облегчение или полный страх перед сменой в зависимости от того, за кем они ухаживают.

Ребенок никогда не является главной проблемой. В отделении все обстоит не так, как задумано природой: о младенцах говорят с учетом даты, когда они должны были родиться, поэтому 10-недельный ребенок, родившийся на восемь недель раньше, считается «скорректированным на две недели». Медсестры поддерживают жизнь этих младенцев до даты, когда они должны были родиться, с помощью технологий, лекарств и заботы и при этом пытаются «исправить» ошибку природы. Но они делают гораздо больше, чем кажется. Многим из новорожденных осталось около четырех месяцев до их «скорректированного» возраста. Их мамы, возможно, еще даже не выглядели беременными. Роды, которые описывают некоторые пациентки, были самым травмирующим опытом из всех. Они рассказывают мне о панике, когда просыпаешься ночью с мокрым пятном на простынях и думаешь, кровь это, амниотическая жидкость или и то, и другое.

Младенцы появляются на свет, пока все вокруг стоят затаив дыхание. Они попадают из теплой, комфортной и спокойной среды в руки к врачам и медсестрам, вставляющим эндотрахеальные трубки в их крошечные рты и носы или катетеры в пупочные вены, прикрепляя к телу разные провода до тех пор, пока ребенка станет почти не видно: он начинает казаться роботом. Медсестры надевают миниатюрные шапочки на хрупкие головки младенцев и прикрепляют больничные идентификационные ленты вокруг их крохотных конечностей или на внешней стороне инкубатора. А потом все ждут того времени, когда младенцам было суждено родиться, чтобы они самостоятельно прошли испытание между жизнью, рождением и смертью.

В некоторых странах медсестры носят недоношенных детей в так называемых сумках-кенгуру. С моей точки зрения, это отличная идея. Конечно, наши инкубаторы действуют как своего рода матка, но я бы хотела носить ребенка в сумке, пока работаю. Я одержима младенцами. Я обожаю их запах, их маленькие движения, их зевки и потягивания. Я люблю их быстро бьющиеся сердца, их способность восстанавливаться, их волю к выживанию, их крохотные трубки, пупочные катетеры, нежную папиросную кожу, хрупкую и прочную одновременно.

Я иду мимо палат, холодильников, благодарственных открыток и объявлений о инфекционном контроле, плаката, призывающего к ЗОЖу, сотрудников и регистрационного листа для занятий йогой и медитацией, который заставляет меня улыбнуться, хотя я и беспокоюсь. На листе что-то зачеркнуто, но внизу все еще видны слова: «Вчера за двенадцать часов я ни разу не успел пописать. Намасте».

Майкл находится в главном отсеке, где на больных младенцев льется яркий свет, а медсестра бегает, торопливо запихав шариковую ручку в пучок на голове, и выполняет расчеты прямо на тыльной стороне руки. Майкл подключен ко всем вообразимым аппаратам, и большие, пыхтящие, сложные машины полностью окружили его. Он как маленькая точка, как атом в центре молекулы из учебника по химии. Майкл – глубоко недоношеный: его легкие еще не производят достаточного количества сурфактанта, кишечник еще не усваивает пищу должным образом, рефлексы не сформированы, он не может сосать грудь, его мозг не контролирует температуру. У него сильнейшее кровоизлияние в мозг. У него еще и ретинопатия недоношенных, заболевание, из-за которого ослеп Стиви Уандер. Когда я впервые встречаюсь с Майклом, замечаю узнаваемый пушок, как у подростков, страдающих анорексией, как у Оливии. Его кожа почти полностью прозрачная, а вся его ступня размером с ноготь моего большого пальца. Он постоянно хмурится, что делает его похожим на сварливого старика, и от него пахнет йогуртом.

– Майкл размером с полпачки сахара, но он такой сильный и столько раз избегал смерти, что мы называем его «мышью с девятью жизнями».

При сдаче смены медсестра написала «Могучий мышонок» на его доске.

– У нас не должно быть любимчиков, – говорит она, будто о собственных детях, – но мне он нравится.

Коллега рассказывает о его короткой трехдневной жизни. На его долю уже пришлось больше, чем большинству из нас когда-либо придется пережить: у Майкла был худший старт, какой только можно себе представить. Малыш был рожден наркозависимой от кокаина и героина, и у него сразу проявились признаки фетального алкогольного синдрома: характерные черты лица и слишком маленькая окружность головы, так называемая микроцефалия. Как и у всех младенцев в отделении интенсивной терапии, его история началась раньше, чем он сам. Некоторые дети рождаются с такими мизерными шансами на выздоровление, и все же сестринское дело научило меня, что всегда есть надежда. Прозвище Майкла «Могучий мышонок» говорит само за себя – у него может хватить воли к жизни, чтобы стать одним из немногих счастливчиков.

– Я пела ему всю ночь, кажется, мой голос заставил его нахмуриться, – смеется медсестра.

Именно такие действия медсестр, которые якобы не имеют смысла, играют важнейшую роль. Наряду с оказанием экспертной и научно обоснованной помощи, коррекцикей полиорганной недостаточности и реанимационными мероприятиями она прописывает ему песни и детские стишки. Интересно, слышит ли он ее? Я надеюсь, что это так.

Я мою руки и осторожно распутываю Майкла из всех трубок и проводов, чтобы поднять его как можно бережнее. Я хотела бы оставить его в покое на весь день, чтобы он отдыхал и рос, но его кожа такая тонкая, что на ней могут появиться следы и пролежни. Он дрожит. У него были судороги, которые мы лечили лоразепамом, поступающим в организм через маленький архаичный аппарат с циферблатом, настраиваемым с помощью ножниц. Я не раз резала себе руку, пытаясь с ним справиться (в настоящее время разработаны альтернативые и удобные машины).

Оказывается, дрожь Майкла – это не припадок. Это синдром отмены. Дети-наркоманы – обычное явление в отделениях интенсивной терапии новорожденных. Все, что большинство беременных воспринимает как само собой разумеющееся – витамины, отказ от курения, алкоголя, определеных лекарств, достаточный отдых, попытки избежать стресса, – практически невозможно, если мама страдает какой-либо зависимостью. Но из всех факторов, которые повлияли на Майкла во время беременности его матери, я бы предположила, что главный – это стресс. В то время как другие младенцы слышат успокаивающий голос, его пинали и кричали на него еще до рождения. Майкл буквально поглощал стресс, который пережила его мать. Домашнее насилие обычно впервые происходит во время беременности или случается чаще, если оно уже имело место в семье. Нерожденный ребенок подвержен риску стресса, беспокойства, недоношенности, инфекции и смерти. Акушерки и медсестры постоянно спрашивают о домашнем насилии на протяжении всей беременности женщины, но, конечно, некоторые пациентки никогда не видят акушерку и не контактируют во время своей гестации с медсестрой.

Спустя годы я посещаю тюрьму и вспоминаю отца Майкла Дэнни. Тюремные медсестры говорят мне, что никто не рождается плохим и человека нельзя судить по одному событию, какое бы ужасное преступление он не совершил. Я узнаю о проблемах, с которыми здесь сталкиваются коллеги, о сложных решениях, которые им приходится принимать. Эти медсестры невозмутимы и спокойны.

– Это самая автономная область сестринского дела, которую я могу себе представить.

У Гилла, тюремного медбрата, мягкий голос. На нем униформа и ремень, к которому прикреплена пара гигантских ключей. Но он излучает тепло и постоянно улыбается. Я представляла себе тюремную медсестру совсем не такой. Мне казалось, здесь работает кого-то серьезный, формальный. Но Гилл дружелюбен, расслаблен и болтлив.

Карьерные пути бесчисленны, и мы занимаемся всеми аспектами здоровья, которые Вы только можете себе представить – от психического до паллиативной помощи и злоупотребления психоактивными веществами.

– Жизни некоторых из этих людей… Трудно представить, что они окажутся где-то еще, – его лицо на секунду меняется, становится задумчивым, и в нем мелькает боль. – Бедняги.

Сочувствие прямо выгравировано на его коже. Я вижу, как искренне Гилл заботится о заключенных. Я узнаю от него, что 27 % из них находятся под присмотром медсестер, причем темнокожие мужчины на 26 % чаще, чем белые, остаются без ухода под стражей. Как мать чернокожего сына, о котором раньше «заботились» (в детском доме), я нахожу эти статистические данные поистине шокирующими и ужасающими. И как человек, я нахожу их поистине шокирующими и ужасающими. Как медсестра? К сожалению, я даже не удивлена. В уходе неравенство тоже колоссально. И медсестры ежедневно видят разделение и неравенство в нашем обществе, скрытое от глаз людей. Тем не менее есть люди, о которых несмотря ни на что заботились Гилл и такие же медсестры, как он. Я встречаю так много вдохновляющих медсестер. И я нахожу их в необычных местах.

* * *

Медсестры работают с каждым человеком. В нашем обществе есть гигантская сеть безопасности, состоящая из медсестер, социальных работников, полиции и сотрудников тюрем. Они выделяют самых уязвимых среди нас. Медсестры работают и с теми, кто попался в эту последнюю сеть: в системе правосудия и судебно-медицинской экспертизы они трудятся в полицейских изоляторах и тюрьмах, в центрах содержания иммигрантов, а также работают с теми, кто подвергся сексуальному насилию. Интересно, что привлекает медсестер в эту специализированную область нашей работы? Как они остаются непредвзятыми?

Судебно-медицинская экспертиза меня не привлекает. Я не хочу брать мазок из полового члена у потенциального насильника. Но одна из самых умных и талантливых медсестер, которых я встречала, объясняет тягу к судебной медицине, о которой я раньше не думала. Джесс, член Королевского института медсестер в Шотландии (QNIS), – мой кумир. QNIS и его партнерская организация, базирующаяся в Лондоне, Королевский институт медсестер (QNI), являются благотворительными организациями. Все люди заслуживают наилучшего сестринского ухода от специалистов с нужными навыками, на дому и в больнице, в любое время. Везде, где это необходимо. QNI, вероятно, является старейшей профессиональной организацией медсестер в Великобритании, а может быть, и в мире. Королевские медсестры из QNI и QNIS работают в самых разных условиях: в качестве участковых медсестер, медсестер для бездомных, в учреждениях первичной медико-санитарной помощи, в школах, учреждениях для детей с ограниченными возможностями обучения и в психиатрических клиниках, а также формируют национальную сеть руководящих медсестер, публикуя исследования и влияя на политиков.

Мне посчастливилось встретить много впечатляющих коллег, но Джесс – одна из лучших. Она прирожденный лидер. Просто побыв рядом с ней, становится спокойнее. Наверное, точно так же думают ее пациенты и коллеги.

– Наша работа состоит в том, чтобы убедиться, что люди находятся в хорошем состоянии, что они в безопасности, сыты, что об их физическом и умственном благополучии позаботились, что они способны предстать перед судом, что обвиняемый и заявитель могли добиться правды и справедливости.

Я никогда не думала, что судебно-медицинская медсестра в полиции или в тюрьме будет иметь такое же влияние на ход судебного процесса, как адвокат по уголовным делам, но, конечно, как всегда, медсестры обладают скрытой силой.

– Помогает то, что мы думаем о правах человека и целых жизнях, а не об одном большом ужасном моменте. Ни один человек не может быть полностью хорошим или полностью плохим.

Я провожу некоторое время с медсестрами в полицейском изоляторе. Это желто-синие комнаты с тяжелыми металлическими дверями на нескольких засовах, над каждой – имя человека, который находится внутри. Они разделены на мужские и женские камеры. Я захожу внутрь. Туалет имеет форму конуса «для предотвращения уничтожения частиц чужой ДНК водой или возможного членовредительства», а запах очень похож на некоторые больничные палаты: зловонные человеческие жидкости, залитые хлоркой. В маленькой кухне я вижу еду для заключенных: картонные подносы с курицей или лапшой. Мне сказали, что большинство людей выбирают последнее, но что курица, что лапша, по-видимому, хорошо справляется с диабетическими гипогликемическими приступами (низким уровнем сахара в крови). Интересно, что Омар из первой камеры думает о лапше? Халяльна ли курица?

Как и во всех других областях сестринского дела, в больнице и за ее пределами безопасность персонала – одна из насущных проблем: здесь не хватает медсестер, полицейских или социальных работников, чтобы справиться с этой работой.

– Многие люди, оказавшиеся в таких местах, лишены гражданских прав и маргинализированы, они не могут попасть к врачу общей практики, – говорит Джесс. – Мы пытаемся оказать им необходимую помощь. Некоторые из этих людей ведут безнадежную жизнь.

Джесс не ноет, а спокойно занимается своим делом. Она смеется всякий раз, когда может, а когда не может, то пытается улыбаться. У нее взгляд медсестры, который я узнаю: стоический, слегка саркастический и, самое главное, жизнерадостный. Все ее медсестры подготовлены и обучены врачами, они способны назначать заместительную терапию и другие лекарства, чтобы помочь наркозависимым. Это имеет огромное значение. Интересно, почему такое обучение не является стандартом для всех медсестер в Великобритании?

Джесс рассказывает мне о резком росте насилия, которое она наблюдает в своей повседневной работе, и о случаях изнасилования. Часть ее работы связана с уходом за потерпевшими и предполагаемыми нападавшими. Я не знаю, как она это делает. Но я рада, что кто-то может с этим справиться. Мы все должны быть рады таким медсестрам, как Джесс, верящим в справедливость, человечность и более сложную картину причинно-следственных связей, стремящимся к истине.

– Всю жизнь этих людей могут судить по одному снимку.

Джилл ведет меня по длинным узким коридорам, которые с таким же успехом могут быть больничными. Он замечает, как я смотрю на уборщицу, которая полирует пол.

– Тот же запах, что и в больнице, верно? Все тот же товар и оборудование, от тех же поставщиков.

Запах тот же: дешевый, слегка хлорированный отбеливатель, быстро высыхающий даже при закрытых окнах. Стены тоже выкрашены в такой же тускло-желтый цвет: интересно, а краску тоже покупают у того же поставщика? В конце концов, пройдя множество извилистых коридоров, мы приходим к медицинскому центру, который на самом деле следует называть медпунктом.

– Мы предлагаем услуги по охране психического и физического здоровья, все, которые вы можете себе представить, от групповой психотерапии до лечения заболеваний, передающихся через кровь. Центр автономный и целостный, и это одно из самых безопасных мест для ухода.

Я обнаружила, что люди здесь разделены на категории, которым не разрешается пересекаться друг с другом, чтобы не произошла драка.

– С педофилами легче всего справиться. Мы разрешаем им держать птичьи клетки, чего не можем позволить ни одному другому заключенному.

Из разговоров стало понятно, что педофилия чаще встречается в определенной демографической группе: белые представители среднего класса и среднего возраста.

– Таких мужчин можно встретить в пригородных садоводческих центрах, – говорит мне фельдшер.

Я наблюдаю за Гиллом в его кабинете. Он медбрат шестого уровня, что на одну ступень выше, чем недавно получившая квалификацию медсестра, но он пользуется уважением всех членов бригады. Его кабинет выглядит как и у любой другой медсестры: расписание на стене, список сотрудников клиники и время их работы. Вы даже не догадаетесь, что он находится в тюрьме. Коллега говорит мне, что стресс у него вызывают не заключенные. Почти всегда конфликты или трудности в общении возникают между медсестрами и тюремными надзирателями. Их отношения улучшаются, но разные точки зрения все же остаются.

Я многому учусь у Гилла и его команды. Узнаю, как в тюрьме становятся зависимыми от наркотиков: препараты доставляются дронами или перебрасываются через стену в мертвых крысах, или же ими пропитывают одежду, которую затем стирают, а воду собирают и каким-то образом употребляют. Я узнаю, сколько людей в тюрьме имеют невыявленное или нелеченное расстройство личности. Насколько уязвимы заключенные. У скольких арестантов зависимость, психические заболевания и ужасные детские травмы. Люди не рождаются плохими. Каждый из нас совершает ошибки. Мораль еще сложнее в тюрьме. Медсестры должны заботиться обо всех, независимо от их прошлого, даже о тех, кто демонстрирует самые крайние стороны человеческого поведения. Тем не менее мне трудно не судить.

– Некоторые из наших пациентов оказались здесь за изнасилования и убийства. Все это оставляем за дверью. Если мы будем судить их, у нас не будет времени любить их.

* * *

Я встречаюсь с женщиной, которую многие называют «самой доброй медсестрой в Британии». Рэйчел, приходская медсестра, работающая с бездомными, смотрит на меня пронизывающе, взгляд пробирает прямо до костей. Это одновременно и нервирует, и, как ни странно, успокаивает. Я замечаю, что она так смотрит на всех, с кем разговаривает. Мы общаемся в церкви, там бездомным раздают домашнюю чечевичную похлебку, а еще каждый получает по булочке, йогурту, чаю или кофе.

– Макароны с сыром – это божественно, – говорит мне одна из бездомных.

Она, как и все здесь, наркоманка или завязавшая (лучше просто «человек», поправляет меня Рэйчел). Когда я спрашиваю о туалетах, мне говорят, что их нет, чтобы бездомные не поддавались искушению спрятаться и уколоться.

– Божественные макароны, – продолжает женщина.

Ее глаза не фокусируются, но речь кажется связной. Она одержима Hello Kitty, и у нее самые ухоженные брови, которые я когда-либо видела. Женщина показывает мне карту, которую разработала Рэйчел, чтобы бездомным было проще находить городские службы и пользоваться ими.

– Это кажется очевидным, такая карта, но никто другой для нас этого не делал.

Я думаю, что большая часть ухода кажется очевидной, но понять, что людям на самом деле необходимо, сложно, это требует опыта, обучения и определенных личностных качеств.

Эта женщина мечется и не ест свой суп, но видно, как она уважает медсестер. Она дергается и пытается прислониться к тощему мужчине с татуировкой на лице. Я замечаю, что она не может ни на кого смотреть прямо. Ее взгляд бегает по комнате, как будто она боится, что глаза задержатся в одном месте. Сначала я подумала, что она пьяна, но дело не в этом (по крайней мере, не только в этом). Когда я устанавливаю с ней мгновенный зрительный контакт, этого достаточно, чтобы увидеть ее абсолютную боль.

– Мы не называем их пользователями наших услуг. Боже, я ненавижу этот термин.

Еще одна приходская медсестра, Барбара, проработала здесь целую вечность, она уже пенсионного возраста и, наверное, никогда не поменяет и не оставит место работы.

– Это наши друзья, – говорит она. – Наша семья. Мы ничем не лучше их. Любой из нас мог бы оказаться на их месте. Некоторых мы знаем 20 лет. Каждую неделю умирает по крайней мере один член нашей семьи. Мы часто ходим на похороны.

Так много медсестер ходят на похороны. Знать пациентов по 20 лет и считать их семьей, терять кого-то каждую неделю – на это требуется мужество, которого я не могу себе представить.

Женщина со знающими глазами, Рут, протягивает мне смеющегося ребенка, пока достает из коляски детское питание.

– Она великолепна, – говорю я.

Так и есть. Толстая, счастливая малышка, улыбающаяся каждому, кто щекочет ее. Рут целует ребенка, та визжит от восторга. Она открывает банку с детским питанием и аккуратно, по ложечке, кормит дочь. Малышка смотрит на нее именно так, как ребенок должен смотреть на маму – с абсолютной безусловной любовью. Я спрашиваю Рут о приходских медсестрах.

– Я сидела в тюрьме, и Барбара приходила ко мне каждую неделю в свой выходной. Она не пропускала ни одного визита. Именно она помогла мне стать хорошей мамой.

Я смотрю на Барбару. У нее розовые волосы и крестик на шее. Через несколько лет я встречусь с ее мужем, который будет смотреть на нее с такой любовью и гордостью, что я не смогу отвести от этой пары глаз.

– Как было в тюрьме? – спрашиваю я у Рут.

– Они заботились обо мне. Лучшее место, где я когда-либо жила.

Я просто разинула рот. Какой должна была быть жизнь этой женщины, чтобы так говорить? Рэйчел рассказывает мне, что 25–50 % бездомных когда-то находились под опекой. Этих людей система подводила с момента их рождения, и, в конце концов, они оказались там, где нет никакой защиты – на улице. Они на дне, и иногда все, что у них есть – это приходские медсестры. Я думаю о своем сыне. Я думаю о его биологической матери. Барбара проходит мимо и щиплет ребенка за щеку. В этой комнате так много любви, что воздух кажется пьяным.

После обеда здесь включают караоке. Мы поем отвратительные баллады и поп-песни, и присоединяются все, включая персонал. На огромном телеэкране отображаются слова, но большинство людей смотрит друг на друга улыбаясь. Это мой самый долгий зрительный контакт с бездомными. Рэйчел стоит впереди и дуэтом с одной из них поет I Got You Babe. Две женщины просто хорошо проводят время, дразня друг друга своими танцевальными движениями. В этой комнате рождается смех и что-то божественное. Возможно, именно такими и должны быть церкви. Именно для этого они и созданы. Надпись на стене гласит: «Возлюби ближнего своего». Никаких дополнительных условий в духе «Возлюби ближнего своего, если он выглядит, как ты, и говорит, как ты, если он не сумасшедший, не плохой и не опасный». Я пою изо всех сил своим ужасным голосом, а Рут, ухмыляясь, одобрительно поднимает большой палец. Ее дочь балансирует на ее бедре и выглядит самым счастливым ребенком на свете.

Я смотрю на всех по очереди. Но больше всего меня занимает Рэйчел. Я очарована ее радостью от того, что она делает других счастливыми, помогает им чувствовать себя цельными. Она любит их. И они ее любят. В самом деле, она самая добрая медсестра в Великобритании. Люди в этой комнате, наркоманы и преступники, танцуют, поют и переносятся в безопасное, счастливое место. На короткое время они перестают быть асоциальными, «пользователями услуг». Рэйчел права. Они просто люди. Как я, как вы. И даже как отец Майкла.

* * *

Дэнни прикован наручниками к тюремному надзирателю и уже сидит рядом с инкубатором Майкла, когда я возвращаюсь туда в 16:00 с первого перерыва за день. Тюремный офицер и Дэнни похожи друг на друга: суровые мужчины с дерьмовыми татуировками. Я ожидаю, что почувствую ненависть к Дэнни. Быть непредвзятым очень сложно, и я научилась ненавидеть и осуждать, сохраняя при этом бесстрастное выражение лица. Я коротко улыбаюсь ему и объясняю ситуацию.

– У Майкла были очень тяжелые несколько дней.

Я рассказываю Дэнни об остановке сердца, кровоизлиянии в мозг, борьбе за жизнь.

Дэнни смеется над надписью «Могучий Мышонок» на доске напротив имени Майкла, но стирает ее, чтобы написать «Майкл Тайсон».

– Он маленький боец, как и я.

И я улыбаюсь этому монстру. Я нахожу стул для Дэнни и для тюремного охранника Сэма, который, несмотря на суровое лицо, говорит тихо и спокойно, как медсестра. Они оба сидят и восхищаются Майклом, пока я кормлю его донорским молоком через назогастральный зонд. Я особенно тщательно проверяю, что трубка находится в его желудке, прежде чем вводить молоко, используя синюю лакмусовую бумагу, чтобы проверить кислотность на конце зонда. Это нужно, чтобы случайно не ввести молоко в полость черепа. В настоящее время, к счастью, положение назогастрального зонда проверяют обычно с помощью рентгена.

– Я тоже родился раньше срока, – Дэнни гладит Майкла по голове так мягко, как только может. – По весу как пакетик сахара, – он смотрит на меня, – шесть футов два дюйма.

– Странно, что недоношенные дети часто становятся такими высокими, – говорю я.

Мы оба смотрим на Майкла. Крайне маловероятно, что он выживет. Это, может быть, единственный раз, когда отец и сын проведут время вместе. Состояние мамы Майкла ухудшается, поэтому сегодня Дэнни разрешили навестить их обоих. Что бы ни случилось, он надолго останется в тюрьме. Если Майкл выживет, он попадет в систему ухода. Даже если его мама выкарабкается, ей потребуются годы реабилитации.

Сейчас Майкл стабилен, и цифры на его мониторе выглядят многообещающе. Он еще недостаточно здоров, чтобы выйти из инкубатора, но я все равно призываю Дэнни прикоснуться к нему, поговорить с ним и спеть ему. Он смеется над предложением спеть, но осторожно кладет руку под миниатюрное тело Майкла и слегка приподнимает его. Майкл свернулся в ладони отца. Взгляд Дэнни меняется. Как будто они оба родились для этого одного момента. И, возможно, именно такие моменты объединяют всех нас. Эти экстремальные моменты любви, которые потрясают нас и напоминают нам о том, кем бы мы могли стать.

Я тихонько проскальзываю к другой стороне койки и делаю снимок одной из мгновенных камер, которые всегда есть в отделении интенсивной терапии на случай, если срочно нужно что-то зафиксировать. Обычно их используют, когда ребенок близок к смерти. Я делаю две фотографии. На одном лицо Дэнни, а на втором Майкл крупным планом.

Это короткий визит, и когда Дэнни приходит время уходить, я отдаю ему фотографии. Он смотрит на фотографию Майкла в своей руке и плачет.

– Я буду дорожить этим, сестра.

И я вижу, что он будет. И что это фото мгновенно стало самым важным, что у него есть. Это не позволяет мне испытывать к нему никакой жалости, но он больше не чудовище для меня. Просто слабак, немного жалкий.

– Подождите, – говорю я ему, возвращаясь с камерой. – Можете ли вы вымыть руки и снова осторожно обнять его?

Дэнни садится рядом с Майклом. Он поднимает кроху, и я получаю фото, почти такое же, как и первое. Сердцебиение Майкла, которое было слишком высоким, замедляется от прикосновения руки Дэнни. Отец наклоняется к нему и фальшиво напевает несколько строчек из Danny Boy. Интересно, пел ли когда-нибудь отец эту песню Дэнни? Так он получил свое имя? И что он был за человек?

Как и учителя, медсестры не могут повлиять на то, кем человек станет. В отличие от родителей, мы не можем изменить чью-то судьбу. Тем не менее, когда Дэнни уходит, я стираю слова «Майк Тайсон» с доски Майкла. Я прикрепляю фото к его инкубатору и сверху пишу: «Важно. Пожалуйста, сохраните». А на доске пишу: «Майкл, сын Дэнни и Ханны».

Баскетболист

В день, когда мы должны встретиться с биологическими родителями моего сына, я просыпаюсь c рассветом и сосредотачиваюсь на паутине за окном спальни: идеально ровные линии на фоне светлеющего неба. В группе подготовки к усыновлению нам дали клубок шерстяных ниток и рассадили по разным углам комнаты. Я держала конец нитки.

– Представьте, что вы – ребенок, которого усыновили, – сказала мне социальный работник.

Затем она размотала клубок и вручила его следующему.

– А вы – социальный работник.

Дальше клубок передавался со словами «Вы – приемный опекун», «Вы – родные дедушка и бабушка ребенка» и так далее, пока в центре комнаты не образовалась паутина. Сложная и красивая структура, объединяющая людей, которые любят ребенка и участвуют в его жизни. Потом социальный работник перерезала все нитки гигантскими ножницами и вернулась ко мне. Она протянула мне кусок шерсти, одну прядь, и отдала второй конец женщине позади меня. Кому-то, кого я не могла увидеть.

– Каждый человек, которого вы когда-либо знали и любили, исчез. Каждый из них. Не только биологические родители, но и биологические тетушки, дедушки и бабушки, учителя, няни, соседи, социальные работники, приемные опекуны, приемные братья и сестры. Каждый. И теперь у вас только одна связь. Совершенно новая, с незнакомым человеком. Все остальные ушли.

Я провожу почти два часа, решая, что надеть. Нелепо. Но я не хочу усугублять ситуацию. Я знаю, что не могу сделать ее лучше, поэтому моя цель – хотя бы не ухудшить. Социальный работник постоянно говорит мне: «Это будет очень тяжело. Возможно, это самое сложное, что вам когда-либо приходилось делать». Она повторяет это как мантру, как будто ее обязанность состоит в том, чтобы помочь мне заранее понять эмоции, которые я буду испытывать, что, конечно же, невозможно. И моя одежда ничего не изменит. Я думаю о том, что должна чувствовать эта женщина. Представьте, что вы потеряли ребенка. Отдали ребенка на попечение. Разве такое можно вынести? Нам дали возможность познакомиться с биологическими родителями моего сына. Они хотят встретиться с нами, посмотреть, с кем будет жить их сын, которого власть имущие решили забрать на воспитание, пока ему не исполнится 18 лет. Сначала я отказывалась. Нет, я недостаточно сильна.

Я думаю об историях всех этих детей. Я понимаю, что, когда социальные работники и суды решают, что родные семьи не в состоянии обеспечить безопасность своих детей, как бы они ни старались, это всегда в интересах ребенка. Некоторые семьи, даже при огромной поддержке, не в состоянии воспитать ребенка так, как он того заслуживает. Я все это понимаю. Тем не менее я представляю себе истории собственной жизни, моей семьи, моих родителей. История моего сына началась еще до того, как я его узнала, и именно он будет решать, делиться ли со мной этими подробностями. Но теперь мне нужна уверенность в том, что я поступаю правильно.

В жизни не так просто обрести уверенность. Поэтому, в конце концов, я думаю о своем сыне и о том, что будет лучше для него. Я понимаю: ничто не может сделать ситуацию «лучше». И встреча с его биологическими родителями не сделает ее «хуже».

Я еще не общалась со своим сыном. Потенциальные приемные родители не видят своих детей до тех пор, пока не начнется процесс переезда. И это правильно: ребенка следует знакомить с семьей только тогда, когда все будет официально. Но у меня есть его фото. Фотография, на которой он ест торт, перемазавшись им с ног до головы. Еще одна на пляже: рядом с ним ведро и лопатка. Еще одна с кошкой на коленях. Да, у него есть любимая кошка по имени Сноуи. И он, и кошка выглядят неловко. На каждой фотографии он выглядит напуганным, что я замечаю гораздо позже. «Бедный, ему так страшно. Может, он ненавидит, когда его фотографируют?» – говорит мама. Вместо этого я сосредотачиваюсь на его ямочках, складках на руках, его вьющихся волосах. Я смотрю на фотографии так часто, что они начинают рваться по краям, и мне приходится делать их копии. Я хочу сохранить для него мои воспоминания «до». Его историю. Хочу подарить ему как можно больше воспоминаний. А для этого мне нужны подробности. Детали, которые не могут мне дать анкеты. Подарок для моего сына. Это единственное, что действительно будет иметь для него значение, когда он вырастет, я это знаю. Я хочу увидеть его биологических родителей хотя бы на несколько минут, запомнить их. Но больше всего я думаю о его маме. Она мать, как и я. За годы работы медсестрой я привыкла примерять чужую боль, но не представляю, как она, должно быть, себя чувствует. Мне сложно представить всю бездонную глубину ее боли.

Однако я хочу знать, чем она пахнет, как двигается, какой у нее голос. Конечно, я беспокоюсь, что буду чувствовать не только печаль, но и гнев. Я еще не встретила своего сына, но я уже люблю его как мать. Он всего лишь малыш, и все же его жизнь уже нарушена, и ни один ребенок не должен бояться, сидя с кошкой на коленях. Его глаза широко открыты. Мой сын все время настороже.

Мы встречаемся в офисном здании, в большом жарком конференц-зале. Мы с мужем, наш социальный работник, биологические родители и их социальный работник. Я опираюсь на мужа, когда мы входим в зал. Там сидит еще и третий социальный работник, я не знаю почему. Когда мы подходим к большому столу посреди комнаты, я смотрю в окно. Кто-то нарисовал пальцем на одном из грязных окон сердце. Интересно, кто это нарисовал: ребенок, который был в комнате, член семьи, приемная мать, такая же, как я, или социальный работник, как моя мама. Так много сердец побывало в одном месте, что возможно все.

Мы прибываем первыми, сидим и разговариваем с нашим социальным работником. Она продолжает бросать на меня пристальные взгляды: полагаю, проверяя, готова ли я к предстоящей встрече. Я так стараюсь не плакать, что глаза сохнут и чешутся. Она снова рассказывает мне, как все пройдет. Социальные работники любят все объяснять заранее. Я знаю, что они пытаются подготовить нас, но это больше похоже на попытку взять под контроль ситуацию, которую никто не контролирует. Здесь не будет происходить передача младенца, как мы часто видим в кино. Усыновление не имеет ничего общего с фильмами. Детей никто не отдает. В Великобритании их чаще всего забирают под опеку. «В усыновлении не бывает счастливого конца, – говорил мне друг, которого усыновили в детстве. – Это просто другой финал».

Мы с мужем сидим напротив биологических родителей, оба фальшиво улыбаемся и здороваемся. Муж ерзает, и я понимаю, что ему тоже тяжело.

– У вас есть вопросы? – спрашивает их мой социальный работник.

И они задают вопросы, которых я не ожидала. «Вы будете водить его в церковь?», «Вы научите его готовить?» В комнате становится все жарче, между моих лопаток стекает пот. Солнце заглядывает в окна, и я вижу полоску голубого неба. Странная встреча, от которой многое зависит. И я чувствую, что терплю неудачу во всех смыслах. Но вот время вышло, и они собираются уходить. Биологическая мать моего сына фыркает, смеется, потом извиняется.

– Я смеюсь, когда нервничаю, – объясняет она, – не знаю почему.

Итак, у нас есть одна общая черта. Я тоже смеюсь, и несколько секунд мы становимся просто двумя смеющимися женщинами. Муж смотрит на нас так, будто мы сошли с ума. Мы замолкаем.

– Вы расскажете ему о нас?

– Обещаю, – говорю я, хотя слова звучат так пусто.

Я чувствую такую сильную боль в животе, что чуть не сгибаюсь пополам. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Все размывается. Социальный работник видит это и садится рядом со мной. Муж прижимает свою ногу к моей.

Социальный работник обращается к биологическим родителям.

– Что ж, большое спасибо за разрешение на эту встречу. Это действительно поможет вашему сыну, и я надеюсь, что это было полезно и вам.

Вашему сыну. Вашему. Вашему сыну.

Я сосредотачиваюсь на окне позади нее. Иногда небо слишком синее. Я задерживаю дыхание, когда они выходят, и когда дверь за ней закрывается, я падаю на пол и рыдаю, не останавливаясь ни на секунду.

– Усыновление – это радость, которая начинается с трагедии, – напоминает мне социальный работник.

И муж держит меня, пока я плачу, плачу из-за этой женщины и этого мужчины, у которых нет выбора. Я плачу из-за своего сына, который не будет расти со своими биологическими родителями. Возможно, я плачу из-за всех детей, о которых заботилась, из-за всех семей, которые потеряли ребенка. Я смотрю на дверь после того, как они ушли, и все кажется таким неправильным. Я никогда ни в чем не была так уверена, как в этой боли, которую испытывают такие семьи: раскаленной добела, обжигающей боли. Я всегда думала, что самой сильной физической болью должны быть роды. Ошибалась.

* * *

Джейсону пятнадцать, и его несколько раз ударили ножом для хлеба. Парень состоит в банде, у него уже есть темное прошлое, и он хвастается медсестрам, что убьет того, кто это сделал. В палате дежурят полицейские, чтобы Джейсон не сбежал и чтобы не дать членам банды прорваться в больницу (это случилось однажды, но, к счастью, охранники их задержали до того, как они добрались до детской палаты) и совершить свою месть. Мы нашли в его рюкзаке большой зазубренный нож и несколько кастетов.

Когда я вижу парня, он ругается и кричит. Я пытаюсь найти где-то внутри себя сочувствие к нему, но вижу только разъяренного молодого человека с оружием. И он не выглядит серьезно больным. Его глаза широко открыты, голос чистый и резкий, осанка нормальная, и я не вижу никаких других физических отклонений. Показатели на мониторе тоже находятся в пределах нормы для его возраста: артериальное давление, уровень кислорода, частота дыхания, частота сердечных сокращений. Я вижу на мониторе нормальный QRS-комплекс: это значит, что электрические процессы в его сердце в порядке. Чтение ЭКГ сродни восприятию музыки. Я задерживаюсь на несколько мгновений и наблюдаю за узором, который создает электричество, когда оно проходит через его тело, и это меня гипнотизирует.

– Я хочу есть! – кричит Джейсон. – Я ничего не ел. Я собирался зайти в McDonald’s, когда они пришли. Я их убью.

Глаза его полны гнева, но в них нет признаков болезни: они не бегают, не остекленели и не ввалились, лопнувших сосудов нет. Джейсона привезли в джинсах, его футболка разрезана и свернута рядом с ним. Время от времени он сжимает ее, как мягкую игрушку. У него есть рюкзак, теперь без оружия, с кроссовками внутри, и полицейские забрали его телефон. Еще в рюкзаке лежит пачка Hobnobs.

– У тебя в сумке есть печенье, – говорю я, – но есть ничего нельзя, пока тебе не сделают рентген и КТ. После этого ты сможешь их съесть хоть все разом.

Он смотрит на меня так, как будто хочет убить. Я стараюсь держать в уме, что он ребенок и он напуган. Но я сама чувствую страх.

В прошлом месяце разъяренный родитель ударил медсестру по лицу, в результате чего у нее была сломана глазница. Она не выдвигала обвинения.

– Они теряют ребенка, – сказала она. – Я бы тоже кого-нибудь ударила, если бы получила такую весть.

Мне уже интересно, сможем ли мы перевести Джейсона из детской реанимации в детское отделение, которое принимает пациентов с рождения до 18 лет. Здесь повсюду тяжелобольные дети и аппаратура. Ребенок на соседней койке находится на гемофильтрации: аппарат заменяет ему почки, фильтруя всю кровь от токсинов. Другому пациенту нужен еще более сложный аппарат: MARS, который действует как его печень. Он ждет пересадки, и, хоть я еще этого не знаю, именно этот ребенок научит меня тому, что дети с заболеваниями печени кровоточат больше, чем можно себе представить.

* * *

У меня есть квалификация, и мне уже много лет, но я стажируюсь в травматологическом центре, чтобы освоить различные навыки интенсивной терапии. Эта больница специализируется на травмах и трансплантации. Через палату лежит девочка-подросток с болтом в черепе, у нее была травма головы после дорожно-транспортного происшествия. Она поступила на прошлой неделе с переломом черепа, из которого мозг выглядывал, как зубная паста через тюбик. Это ужасно, но с годами я привыкаю видеть и худшие ситуации. В реанимации весь персонал привыкает видеть детей с ножевыми ранениями. Такие поступления чаще случаются в августе: во время каникул дети вне школы гораздо более уязвимы. Однако наш привычный мир меняется с началом пандемии COVID-19. Отделение, которое специализируется на травмах и особенно на ножевых ранениях, внезапно становится очень тихим. Никакой поножовщины. Персонал частично переведен на другие места и работает с пациентами в критическом состоянии и их семьями.

Но в целом август – это месяц, когда отделение неотложной помощи переполняется пациентами после несчастных случаев. Пикники с алкоголем на солнце, приводящие к тяжелым ожогам, дети, обезвоженные из-за того, что их оставили в машине, утопления в прудах и бассейнах, падения с велосипедов или со зданий, летние вечеринки с наркотиками в таком количестве, что их хватит, чтобы убить лошадь, переломы костей и травмы головы. Однажды мужчина чуть не забил свою жену газонокосилкой до смерти.

Я просматриваю кровать Джейсона и пространство вокруг нее. Все имеет значение. Каждая деталь, каждая единица оборудования или лекарство в реанимации могут нанести вред, даже убить пациента. Интенсивная терапия предоставляет аппараты жизнеобеспечения детям и взрослым с полиорганной недостаточностью до тех пор, пока их органы не начнут снова работать. Я проверяю все аппараты вокруг Джейсона, правильно ли подсоединена аспирационная трубка, подсоединена ли к мешку клапанная маска, подходящий ли выбран размер, приготовлены ли нужные лекарства, если они ему понадобятся, и верно ли определена их доза.

К тому же это чертовски загруженный день, и у нас нет коек. «Нет коек» – не обязательно означает, что все койки заняты, скорее, не хватает медсестер, которые бы ухаживали за таким количеством пациентов. Медсестры интенсивной терапии являются критически важными членами бригады с точки зрения безопасности, и подготовка опытных специалистов занимает много времени. Отделения интенсивной терапии и реанимации – это гораздо больше, чем набор оборудования и аппаратов ИВЛ: машины не могут работать без этих специализированных медсестер. Нам всегда не хватает реанимационных коек и медсестер, даже по сравнению со всем миром. В Германии на 100 000 человек населения приходится 29,2 койки в отделениях интенсивной терапии, в Великобритании – 6,6.

Сегодня мы заняли все койки для госпитализации в Лондоне, а это означает, что тяжелобольным детям придется добираться до Бристоля, Ливерпуля или Саутгемптона, чтобы получить необходимую им специализированную помощь. Это путешествие подвергнет их жизнь еще большему риску, и, хотя точные цифры не установлены, достаточно хорошо известно, что длительная перевозка тяжелобольного ребенка повышает риск летального исхода. Никто никогда не должен умирать в машине скорой помощи. При первой же возможности мы переводим детей и молодых людей из отделений интенсивной терапии в палаты, чтобы освободить койки. Мы стараемся иметь запасную койку для госпитализированных в другое отделение детей, если их состояние ухудшится. Иногда после операции на позвоночнике или сложной операции на ЛОР-органах детей тоже кладут в интенсивную терапию. И всегда есть пациенты, которые попадают сюда внезапно и неожиданно.

Большая часть работы в интенсивной терапии заключается в том, чтобы думать на десять шагов вперед, спрашивая «что если?» и расставляя приоритеты. Я работаю с медсестрой из Эфиопии, которая говорит мне, что там обратная ситуация. «В моей больнице есть только одна койка или, по крайней мере, оборудование для лечения одного ребенка, нуждающегося в интенсивной терапии, поэтому они всегда расставляют приоритеты. И они выберут ребенка, который скорее всего поправится».

Работать в детской реанимации иногда жестко, но мне постоянно напоминают, как нам повезло и насколько это привилегированная и узкая специальность. Ее просто нет в некоторых странах мира. В нашей жизни так много неравенства. Я знаю о последствиях нашего лечения, сколько времени занимает восстановление после пребывания в отделении интенсивной терапии. Никто не выходит из реанимации здоровым. Пребывание на аппарате жизнеобеспечения заканчивается для пациента всевозможными долговременными проблемами, начиная от посттравматического стрессового расстройства и психологических отклонений и заканчивая потерей слуха или пожизненными физическими осложнениями. Я заботилась о детях, которые зависят от технологий, от аппаратов жизнеобеспечения, трахеостом, CPAP (режима ИВЛ, обеспечивающего постоянное положительное давление в дыхательных путях) и других форм вентиляции и будут зависеть от них всю оставшуюся жизнь. Они повторно прибывают к нам не только со своим основным заболеванием, но и с недавно приобретенными болезнями, которым они теперь часто будут подвержены: пневмония, инфекции, грипп и РСВ (респираторно-синцитиальный вирус). Теперь еще и COVID-19.

* * *

Тело Джейсона в хорошей форме благодаря спорту, легкой атлетике и баскетболу. Но есть ощущение неизбежности того, что он окажется здесь. Его жизнь совсем не легка. Было бы чрезмерным упрощением предполагать, что сюда его привела одна бедность. Тем не менее социальные детерминанты здоровья как никогда важны. Список предвестников риска бесконечен, и он включает в себя доход семьи, жилье, пол, расу, образование, доступ к услугам. То, что Джейсон – чернокожий мальчик из особенно неблагополучного района Лондона, означает, что ему с большей вероятностью суждено пострадать от определенных болезней, травм и насилия.

Расизм – это чрезвычайная ситуация в области общественного здравоохранения. И эндемия Национальной службы здравоохранения. Согласно данным Службы о расовом равенстве работников, афроамериканцы, азиаты и представители этнических меньшинств получают более низкую заработную плату, и почти треть из них подвергаются издевательствам и преследованиям со стороны коллег. Расовое неравенство отмечено и среди людей, умирающих от COVID-19: у афроамериканцев в четыре раза больше шансов умереть, чем у белых, и это предсказуемо. И поэтому предотвратимо. Правительственные решения лишили жизненно важной поддержки таких детей, как Джейсон. Нас должно шокировать, что пятнадцатилетнего подростка несколько раз ударили кухонным ножом, но это не так. Медсестры, врачи и смежные медицинские работники, работающие в городских отделениях травматологии, видят раны, о которых я даже не могу думать. Рана Джейсона выглядит незначительно, но ножевые поражения могут ввести в заблуждение. Рана может выглядеть маленькой, но скрытые под кожей повреждения бывают разрушительными.

У Джейсона три небольших пореза в области таза. Он находится под наблюдением, когда его состояние внезапно ухудшается. Он перестает кричать, и его лицо меняет форму. Это страшно. Компенсаторные механизмы, которые обычно позволяют людям, особенно детям, поддерживать гомеостаз (устойчивое равновесие) в течение длительного времени и удерживать артериальное давление, не работают при ножевых ранениях. Состояние ухудшается на глазах. Вот они еще с нами, а потом раз – и их не стало.

Парень перестает ругаться и метаться и становится очень тихим. Цифры на его мониторе начинают меняться и вызывают тревогу. Его лицо внезапно выглядит намного моложе. Джейсон красивый мальчик. Почти смазливый, с высокими скулами и идеальной кожей. Его глаза стекленеют, а лицо выглядит потрясенным, как будто он понимает, что все может быть плохо, хуже, чем он думал. Как будто он понимает, что может умереть.

Медсестры снуют вокруг него. Медсестра-студентка держит рядом с его кроватью пакет для переливания, вводит иглу в вену, сжимая мешок: нет времени пропускать жидкость через устройство, регулирующее скорость инфузии. Другая медсестра передвигает мебель (всегда плохой знак), отодвигает желтый мусорный бак и катит аварийную тележку. Джейсон теряет кровь. Давление падает, пульс учащается. Консультант подбегает, осматривает его живот, мягко нажимает. Джейсон кричит. Живот блестит, вздувается, наполняется кровью. Откуда кровь – остается загадкой.

Мы наблюдаем все признаки внутреннего кровотечения. «Отвезите его в операционную, здесь мы его не стабилизируем». Консультант принимает решение быстро. Мы ставим кислородный баллон, готовим комплект. Я набираю лекарства, которые помогут при угрозе остановки сердца, и кладу их в небольшой лоток. Коллега звонит в банк крови, чтобы сообщить, что Джейсону понадобится много пакетов: как минимум в восемь раз больше, чем при стандартном переливании крови. Протокол массивного кровотечения.

Джейсон выглядит очень одиноким. Никто из его так называемых друзей не пытался его навестить или хотя бы позвонить ему. Костяшки пальцев меняют цвет, когда он сжимает от боли простыню и свою свернутую футболку. В полубессознательном состоянии он выглядит испуганным и намного, намного моложе. Я вижу, как санитар, консультант и студентка-медсестра быстро вывозят его из отделения в операционную. Я ищу в документах Джейсона контактные данные его семьи. Номер его мамы не указан, но есть какой-то «номер для ученика на школьных каникулах». К счастью, кто-то отвечает на звонок. Школьная медсестра Лола. У меня нет времени спрашивать, почему она работает в августе, но я предполагаю, что во внеурочное время у нее много дел, и Лола глубоко вздыхает, как будто ожидала этого звонка, рано или поздно. «Я сообщу его социальному работнику. И его маме».

Примерно через час после того, как Джейсона вернули из операционной, к нему вбегает женщина. Она несет баскетбольный мяч. Садится на край кровати Джейсона и гладит его по лицу.

– Был на войне?

Она смотрит на меня, и в ее взгляде скользит понимание того, что он получил травмы, которые изменили его жизнь. Она переводит взгляд на его дренажи и повязки на тазу: три, по одной на рану. Она держит его баскетбольный мяч.

– Баскетболист, – говорит она мне.

И я думаю о травмах таза, уретры и печени Джейсона, будет ли он снова играть в баскетбол. Если вообще выживет. Но лицо парня расслабляется, когда он видит ее. И он начинает плакать. Женщина прижимает его к себе и качает. Я закрываю шторы и оставляю их на некоторое время.

– Его мама прекрасна, – шепчу я старшей медсестре.

А потом я узнаю, что это Лола. Его школьная медсестра. Позже приходит мама – сломленная женщина, почти смирившаяся с мыслью, что произошло самое страшное. Она в огромном напряжении от горя: сидит, держа Джейсона за руку, и смотрит на мониторы. Видеть такое невыносимо. Если раньше он казался одиноким, то теперь одинокой кажется его мать. Удивительно, как человек может быть один в комнате, полной людей.

– Я не могу потерять его, – шепчет она. – Не оставляй меня, – говорит она ему, плачет и кладет голову на подушку Джейсона. – Не оставляй меня.

Затем она поднимает голову и снова смотрит на мониторы, а потом на меня.

– Почему это случилось? Он мой сын. Мой сын.

У меня нет слов. Так что я ничего не говорю. Позже, выходя из другой палаты, я нахожу Лолу плачущей в коридоре, выглядящей такой же сломленной, как мама Джейсона.

– Он любит свою маму. И она любит его. Но я была единственным человеком, которому он когда-либо доверял, – говорит Лола. – И, поверьте мне, завоевать это доверие было непросто.

Должность школьной медсестры исторически была введена в качестве меры общественного здравоохранения для борьбы с инфекционными заболеваниями, неадекватным питанием детей, плохой гигиеной и другими физическими недугами, которые не позволяли детям посещать школу. И, возможно, сегодняшняя ситуация ненамного лучше. Я вообще ничего не помню о своей школьной медсестре и, наверное, видела ее только во время прививок или БЦЖ. Тем не менее школьные медсестры считаются высокоспециализированными профессионалами. Это специалисты общественного здравоохранения, основной целью которых является улучшение здоровья и благополучия детей в возрасте от 5 до 19 лет. Их роль невероятно сложна и разнообразна, она включает в себя все виды работ, которые только можно себе представить: реализацию программ иммунизации против ВПЧ (вируса папилломы человека), гриппа и менингита, оказание неотложной первой помощи и многое другое. Школьные медсестры обеспечивают укрепление здоровья и выступают в качестве связующего звена между семьями, школами и детьми, а также поддерживают отдельные семьи, чьи дети имеют сложные медицинские потребности и/или инвалидность. Они возглавляют разработку программ, основанных на исследованиях, для оказания помощи разнообразному контингенту школьников, продвигая автономию, достоинство, неприкосновенность частной жизни и права человека. Тем не менее можно сказать, что в настоящее время работа школьной медсестры в основном связана с психическим здоровьем и защитой детей.

Школьные медсестры являются первым барьером здравоохранения (и иногда единственным) для уязвимых молодых людей, таких как Джейсон. Они выполняют своего рода политическую функцию.

– Если бы на улицах умирали белые дети из семей среднего класса, нападения с ножом были бы на первом месте в повестке дня каждого, – говорит мне позже Лола, и я с ней согласна.

Цены жизней могут отличаться. Я думаю о жизненной ситуации Джейсона, его жилье и образовании, а также о сокращении социальных выплат, которые на него повлияют. Я думаю о его возможном будущем и обо всем, что может пойти не так: перспектива тюрьмы, приюта для бездомных, вероятность того, что он будет злоупотреблять психоактивными веществами, но не попадет на психиатрическую койку, если (или когда) ему станет тяжело. Я представляю любого из нас, живущего своей жизнью, и в какой ситуации у нас мог бы оказаться нож в рюкзаке. Я думаю обо всех афроамериканских мальчиках, убитых явным или скрытым расизмом. Я представляю будущее своего сына, растущего в нашем обществе. Каким может быть для него это будущее? Сколько в нем добра? Каким хорошим мог бы быть Джейсон? Я злюсь и боюсь за своего сына. Ужасаюсь.

Но ни одна из моих эмоций не поможет Джейсону. Ночью он умер. Я убираю его кровать на следующий день и обнаруживаю баскетбольный мяч в его прикроватной тумбочке. Наконец, я стираю имя Джейсона с доски над кроватью. У меня болит живот. Я не знаю, что делать с баскетбольным мячом, поэтому звоню Лоле. Она тихонько плачет, но ее голос абсолютно спокоен.

– Раненые люди сами ранят людей, – говорит она. – Ему просто нужна была помощь. Помощь, которую он не получил. Центр по работе с молодежью был закрыт, отдел по работе с учениками не укомплектован, его социальный работник находился в стрессовом отпуске. Я работаю в четырех школах. У меня не было времени, в котором он нуждался, – наконец, она всхлипывает – безнадежный всхлип из глубины души. – Его мама не получила необходимой поддержки.

– Мне очень жаль, Лола. Я знаю, вы забрали рюкзак, но у меня все еще остался его баскетбольный мяч. Вы как-то его используете? Или мне передать его маме?

– Можете ли вы пожертвовать его баскетбольной команде больницы? Думаю, Джейсон хотел бы этого, – вздыхает она. И выключает телефон.

И я считаю, что это самое грустное, что я сделала за долгое время: отнесла баскетбольный мяч капитану больничной команды.

– Жертвую, – говорю я ему.

В память о баскетболисте, у которого не было ни единого шанса.

Дженет, иди к черту

Я привожу сына домой на свой День рождения. Дипа спрашивает, не хочу ли я подождать еще денек, и я громко смеюсь. Я отчаянно хочу обнять сына, вдохнуть его запах, поцеловать. Я знала, что он где-то там, не со мной, но мы навеки связаны, и это было странное неопределенное время. Однажды мне снилась пуповина, протянувшаяся через всю страну, и я проснулась от боли в животе.

* * *

И вот начался процесс адаптации, знакомство с сыном, его распорядком дня и постепенное знакомство его с сестрой. Конечно, что касается моей дочери, говорить о постепенности крайне трудно. Она подбегает прямо к мальчику и пытается поднять его – он тяжелый, ему уже два года, – и они смеются, оба падают и катаются по полу.

Мне сказали, что сын ненавидит воду. В первый же вечер я отправляю детей в ванну, и они проводят там полчаса, делая друг другу бороды из пены, как у Санты, с криками «Хоу-хоу-хоу!». Моя дочь моет ему голову, и шампунь стекает по его улыбающемуся лицу. «Все будет хорошо», – думаю я про себя. Но нас предупреждали об эффекте «медового месяца», после которого все становится очень тяжело, и очень быстро.

Сын начинает чего-то пугаться. Я не знаю, чего, но по мере того, как дни превращаются в недели, кажется, что он видит вещи, которых нет, и слышит громкие звуки в своей голове. Он будто переносится в другой мир. После первых нескольких «медовых» дней мой сын в течение шести месяцев все время цепляется за меня, сжимая мою руку так, будто от этого зависит его жизнь. Его пальцы впиваются в мою кожу так сильно, что однажды идет кровь. Я стараюсь быть матерью и для дочери, которой всего четыре года, и для него, но это утомительно. Начинаю задумываться, правильно ли я поступила, будет ли им обоим хорошо. И так постоянно. Я знаю, что травма проявляется по-разному, но сын не смотрит мне в глаза, он машет руками, кричит и впадает в ярость, похожую на припадок, его глаза закатываются к затылку. Я продолжаю вести себя как обычно. Он начинает ходить – на цыпочках – и непрерывно машет руками. Выстраивает все свои машинки в ряд и смотрит на них, а днем спит часами напролет. Он запасается едой: однажды я нахожу в его кудрях печенье. Малыш никогда раньше не делал ничего подобного, и мне интересно, он меняется или я ему просто не нравлюсь. Хочет ли он вообще, чтобы я была его мамой?

* * *

Дочь идет в начальную школу, и утро проходит хорошо, но к концу первого же дня ей уже все это надоело, и она кричит так же громко, как и сын. Дерзкая и упрямая, как всегда, она решает, что ей лучше обучаться дома. Утром второго дня она держит меня за ногу, обхватив руками мое бедро, и я тащу ее к школьным воротам, толкая в коляске сына, который все еще в пижаме. На подносе под коляской стоит тарелка с тостами, я хватаю один и кладу ему в руку. Он смотрит на меня так, как будто вместо этого хочет яиц или каши или, может быть, одеться, и другие мамы тоже смотрят на меня. Сын, видимо, почувствовав мое смущение, тоже начинает кричать. Я смотрю на своих детей: ни один из них не одет должным образом, оба в крошках от тостов, в слезах и соплях, лица красные, кулаки сжаты. В конце концов я присоединяюсь, и мы втроем кричим так, будто началась война. Это продолжается какое-то время. Крики, тосты и невозможность одеться. И, в случае моих детей, ярость.

* * *

Моя мама осталась у нас на несколько дней, и мы сидим в спальне сына, наблюдая, как он спит. Он рычит как лев, и, несмотря на советы социальных работников поставить его кроватку в нашей спальне на первые полгода, чтобы развить привязанность, я продержалась только три дня.

– Он как дикое животное, – рассказываю я маме.

– А как же привязанность?

И тогда я начинаю плакать. Она меня обнимает. От нее пахнет как всегда кондиционером для белья и жевательной резинкой. Ее объятия заставляют меня чувствовать себя в безопасности, несмотря на то, что я взрослая женщина. Мои собственные руки кажутся бесполезными, неспособными защитить сына.

– Я неудачница, – говорю я. – Ты явно держала меня и брата завернутыми в одеяло, пока нам не исполнилось десять, и кормила грудью до подросткового возраста. Это, кстати, объясняет многие мои психологические травмы.

Мы обе начинаем смеяться. И слезы прекращаются сами собой.

– Неправда! Но я не была идеальной, – говорит моя мама. – Таких родителей вообще нет. Ты замечательная мама.

Она пытается меня успокоить, но я чувствую себя неуверенным в себе ребенком.

– Я совсем не такая, как ты. Вчера я дала им хрустящий бутерброд на ужин. Из белого хлеба.

Она улыбается, прижимает меня ближе:

– Бьюсь об заклад, им это понравилось.

* * *

Спальня сына маленькая, в ней куча вещей, которые ему, по-моему, должны были понравиться. Ну или мне так казалось, прежде чем он попал домой. Динозавры, автомобили, звезды и планеты: кажется, ему ничего из этого не интересно. Вместо этого он проводит время в комнате моей дочери, они бесятся вдвоем: она намазывает ему на лицо украденную из ванной косметику или заставляет его смотреть, как она фальшиво поет в пластиковый микрофон, а он хлопает в ладоши. Она пишет его имя маркером на каждом предмете мебели в доме и, несмотря на то, что он не может даже держать ручку, не говоря уже о том, чтобы писать, винит в этом его. «Зачем мне писать чужое имя, ради бога?» – она смотрит на меня так, как будто я несу чушь.

Однажды я слышу ее крик: «У него остановка сердца, разойдитесь». И я бегу по лестнице. Она имитирует на его животе компрессию грудной клетки так эффективно, что его рвет, и мне требуется два часа, чтобы отмыть от его рвоты волосы, стены и потолок, прежде чем усадить их и объяснить, насколько это опасно.

Тем не менее он прилип к ней, как будто она намазана медом.

И моя дочь любит его, как и я. Но ко мне он еще не привязался.

– Что если я ему не подойду? – шепчу я, глядя на сына.

Его лицо то улыбается, то хмурится во сне. Его выразительное лицо. Он рычит, и мы снова смеемся.

– Ты его любишь? – спрашивает мама, словно читая мои мысли.

Может быть, она это умеет. Я все время слышу мысли дочери в своей голове.

– Так сильно, – отвечаю я, укладывая голову ей на плечо. – Я даже не могу это описать.

Она целует меня в макушку, как будто я ребенок.

– Тогда все встанет на свои места. Обещаю.

* * *

На следующей неделе я веду дочь на плавание, и шум в развлекательном центре так пугает сына, что он сильно кусает меня. Я взвизгиваю. Женщина, которая работает в местном кафе, – моя знакомая, у которой есть дочь примерно того же возраста, что и моя, – кричит через весь бассейн: «Это твой приемный?!»

Мой сын поворачивается и слушает, и я знаю – я абсолютно знаю всем своим нутром, – он понимает, что она сказала. Его глаза наполняются слезами. Он другой. Он не родной. Мы с сыном смотрим друг на друга. Зрительный контакт, наконец, установлен. Что-то между нами меняется.

– Это усыновленный?! – снова кричит она, – я вижу, ты борешься.

И я смотрю на своего сына, а он смотрит на меня, этого виртуального незнакомца. Я поднимаю его на руки, прижимаю к телу. Мы поднимаемся по лестнице к выходу, проходим мимо нее. Она протягивает руку, чтобы коснуться ноги малыша. Я чувствую, как он вздрагивает. И я вздрагиваю, прижимаю его еще ближе, обвивая рукой его голову, убирая подальше от нее. Я ощущаю его страх кожей. На этот раз мои руки чувствуют себя увереннее. Я высоко поднимаю голову и смотрю на нее. Я – не моя мама. Я никогда не буду такой мягкой, доброй, терпимой, как она. Но, возможно, моя мама – это не то, что нужно моему сыну. Его мама – я. И я люблю его. А все остальное встанет на свои места.

– Дженет, иди к черту! – говорю я.

Мы идем дальше. И мой сын расслабляется, впервые нежно кладет голову мне на плечо. Он кладет ее так невесомо, что я едва могу дышать. Я целую его. И он позволяет мне это сделать. В этот момент он каким-то образом осознает, что с ним все будет в порядке. Мы оба это осознаем.

* * *

Вот так он и начал говорить, ходить, смеяться, играть, бегать, прыгать и смотреть мне прямо в глаза. На самом деле каждый раз, когда он что-то делает, он поднимает взгляд, чтобы убедиться, что я наблюдаю. Чтобы убедиться, что я с ним.

Жизнь после этого на какое-то время стала идеальной. Если быть точнее, на ближайшие несколько лет. Я восхищаюсь своими детьми, их играми, моментами, от которых у меня перехватывает дыхание. Я постоянно играю в прятки с сыном, исчезая и возвращаясь снова и снова. С каждым разом его уверенность растет. Он стал частью меня, и однажды, обсуждая роды, женщина спрашивает о моих переживаниях. Я рассказываю ей, каким ужасным было рождение моей дочери, потом она спрашивает о моем сыне, я делаю паузу и пытаюсь подумать. И мне требуется секунд десять, чтобы вспомнить, что я его вообще не рожала.

Я всегда думала обо всех отделениях интенсивной терапии как о своего рода утробе: ритмичные звуки, контролируемая мягкость, перевод пациентов на спасательный круг аппаратов искусственной вентиляции легких. Наши пациенты – это младенцы, которые останутся внутри искуственной утробы на какое-то время. Они не совсем живые, но все же живые, и что бы ни случилось, они навсегда останутся другими, сойдя с этого материнского космического корабля.

Сейчас сентябрь, и я здесь в качестве студентки, несмотря на то, что уже много лет работаю медсестрой. Это продвинутый курс интенсивной терапии, который длится шесть месяцев. Специализированное обучение здесь считается достаточно жестким. Сестринское дело в реанимации, как и любой другой уход, имеет решающее значение для безопасности пациентов и требует высокого уровня навыков, опыта, сострадания, лидерства и обучения. Мне нравится учиться. Сентябрь – мой фаворит: я всегда любила его, возвращаясь в школу, даже будучи своенравным подростком – новые тетради, расширяющиеся миры, свежий запах осеннего воздуха и новые возможности, шанс измениться. На протяжении всей моей карьеры медсестры я попадала на краткосрочные и более длительные курсы, и каждый раз они давали мне ощущение сентября.

В реанимации спокойно, даже в самых отчаянных обстоятельствах, даже в самые напряженные дни. И когда, несмотря на все усилия, пациента спасти невозможно, медсестры интенсивной терапии способны обеспечить ему достойную, безболезненную смерть и, возможно, самое главное – сострадательный уход за самим пациентом и его семьей. Медсестры избавляют от страданий, когда могут, и следят за тем, чтобы никто не умер в одиночестве, даже если семья не может вовремя добраться до реанимации. Сотрудники отделения интенсивной терапии будут с пациентами до последнего вздоха, когда близкие не могут приехать.

* * *

Семья Гвен, скорее всего, не прибудет сюда вовремя. Медсестра по имени Стелла послала местную полицию постучать в их двери и сообщить, что им нужно как можно быстрее попасть в больницу. Полиция предложила подвезти их, чтобы убедиться, что они по пути не попадут в ДТП. Сообщать плохие новости сложно, это требует навыков и опыта, которые трудно описать. Универсальной формулы не существует. Никакое обучение не может подготовить вас к этому.

Стелла пытается судить о жизни незнакомого человека – как он понимает мир, какие у него убеждения или желания – и все это на основе короткого разговора с ним.

– Сын Гвен Дэвид сказал мне, что его отец Билл тоже приедет, но он не может говорить. Он слишком много плачет.

Стелла вздыхает. Она работает медсестрой в реанимации 31 год. Легче не стало.

– Представь, они сидят на заднем сиденье полицейской машины, а Дэвид пытается объяснить отцу, что мама на искусственной вентиляции легких и может умереть. Иногда эта жизнь ужасна.

Она смотрит через палату на Гвен. Та одета в больничный халат и вся обмотана трубками, катетерами и и проводами: эндотрахеальная трубка, центральный венозный и артериальный катетер, назогастральный зонд, электроды ЭКГ, дефибриллятор, внутривенные канюли. Вряд ли есть какой-либо способ идентифицировать Гвен под всем оборудованием и механизмами, поддерживающими ее жизнь, но я замечаю ее обкусанные ногти, ее толстое золотое обручальное кольцо, ее темно-каштановые волосы. Я вижу маленькую татуировку шмеля на ее плече. Позже я узнаю, что Гвен и Билл, ее муж, были пчеловодами. Именно эти детали делают нас людьми, и медсестры отделения интенсивной терапии стараются их запомнить. Мы нечто большее, чем набор болезней.

Гвен всего 61 год, но у нее ХОБЛ – хроническая обструктивная болезнь легких, которая осложнилась пневмонией, устойчивой к антибиотикам. Антибиотикорезистентность меня пугает. Я ухаживала за пациентами, которые поступали с относительно незначительными ранами, но в них попадали бактериальные инфекции, устойчивые к лечению или даже неизлечимые. И тогда небольшая царапина становится источником гангрены. Тело поедает себя, а мы можем только пробовать все новые и новые лекарства. Бактерии, грибы и вирусы хитры и умны: это ядерное оружие природы. Всякий раз, когда я вижу отчеты, которые по вполне понятным причинам вызывают панику, – по поводу изменения климата и возможности вымирания человечества – я слышу шепот своего сердца: «А как насчет устойчивых к антибиотикам бактерий?» Вместо бактерий появляется вирус: COVID-19.

У Гвен развился ОРДС (острый респираторный дистресс-синдром), серьезное заболевание легких, вызывающее дыхательную недостаточность, известное в реанимации как «влажные легкие». Мембраны, удерживающие жидкость от попадания в ткань легких, разрушаются, вызывая их затопление. Пациент фактически тонет. Цель лечения с помощью аппарата ИВЛ состоит в том, чтобы обеспечить таким пациентам как Гвен высокое ПДКВ (положительное давление в конце выдоха), что создаст в легких больше места для кислородного обмена. Это немного похоже на надувание воздушного шара. Первая часть самая трудная, и ПДКВ с помощью аппарата для вентиляции позволяет избежать коллапса легких на выдохе между каждым вдохом.

ОРДС всегда опасен для жизни. Те, кто выживает, часто меняются навсегда. Например, у кого-то может быть повреждение головного мозга, почек и легких. Они могут никогда не вернуться к работе. Мы еще много услышим об этом синдроме. COVID-19 приводит к смерти от сердечной и полиорганной недостаточности, которой предшествует пневмонит, похожий на ОРДС. Этот пневмонит может перерасти в полноценный ОРДС, наполнить легкие жидкостью и убить около 50 % пациентов, которые заразились коронавирусом. Что касается остальных 50 %, выживших после этого осложнения, – им еще предстоит столкнуться с последствиями. Я подозреваю, что выживание – это только начало. Как мы все будем жить с осознанием того, что наши близкие погибли такой ужасной смертью? И – что еще хуже – что самые дорогие члены наших семей умерли без нас? Но всегда есть сострадание. Всегда есть надежда.

Когда сердце Гвен останавливается, Стелла тут же оказывается у ее груди. Другая медсестра подкатывает тележку. В реанимации аварийная тележка всегда идеальна, но я была в других отделениях больницы и видела просроченные лекарства и небезопасное оборудование. Я видела там вязальные спицы, карманную книгу сонетов Шекспира и даже банку маринованных огурцов.

Бригада мгновенно оказывается вокруг Гвен и делает все, чтобы спасти ее. Я записываю все: лекарства, время ударов дефибриллятором, ритмы остановки сердца. Гвен – самая больная пациентка в отделении. Ее реанимацией занимаются семь человек, и я уверена, что она этого не переживет. Я продолжаю смотреть на дверь. Ее муж появится в любую минуту и увидит, как его любимая жена ускользает из этого мира, несмотря на все наши усилия. Но я слышу давний голос в своей голове: «Вера – это не знание. Это надежда».

После первого двухминутного цикла Стеллу сменяет другая медсестра. Компрессия грудной клетки – это физически тяжелая работа. Стелла подходит ко мне, чтобы отдышаться, затем берет дефибриллятор. После еще одного раунда мы делаем паузу, проверяем аппарат. Стелла заряжает его, выкрикивает приказ «Всем отойти!», нажимает кнопку, а затем возвращает всех к груди Гвен, и они продолжают работу.

Каким-то образом Гвен выживает. Бригада вздохнула с облегчением: они знают, что ее семья уже в пути. Когда вбегает сын Гвен Дэвид, ее состояние уже стабилизировалось, и его испуганные глаза видят, что она все еще здесь, все еще жива. Я смотрю, как Билл подходит к своей жене, и слегка задергиваю шторы, чтобы они могли уединиться. Мы не знаем, выживет ли Гвен. Возможно, нет. Но Билл всегда будет знать, что он был с ней рядом, держал ее за руку. И в этот момент есть только они. Муж и жена.

Билл наклоняется и целует Гвен, как будто у нее нигде нет ни трубок, ни проводов. Он целует ее так, как будто у него больше никогда не будет такого шанса.

Золотой час

Жестокая и странная правда жизни заключается в том, что все плохое случается одномоментно. Слезы – еще одна странная вещь. Даже когда внутри вас, по ощущениям, больше нет ни капли жидкости, они продолжают течь, как будто внутри еще целая река.

Я так сильно плачу, что у меня пересохли губы, но не могу остановиться. У моих детей – пятилетнего сына и семилетней дочери – слезы тоже текут градом. И каждый раз, когда я смотрю на них, мне кажется, что я худшая мама в мире, самая большая неудачница.

Мы переезжаем из нашего дома в небольшое арендное жилье, и нам помогают два здоровенных грузчика, оплаченных последними деньгами, что у меня есть. Я пишу, ухаживаю за больными, преподаю и планирую работать по 90 часов в неделю. Домашние дела будет вести помощница по хозяйству, поселившаяся в кладовке. Я не знаю, как мы будем платить грабительскую арендную плату (это же Лондон), но я что-нибудь придумаю, я должна. Я не хочу забирать детей из этой школы и из этого детского сада, не сейчас. Кроме того, нам пока некуда идти. Грузчики прекращают свою веселую болтовню, как только видят меня среди наполовину упакованных коробок, мои дети плачут рядом со мной. Они хотят видеть папу. Они хотят, чтобы мы не расставались. Они хотят остаться в своем доме. Но мы не можем себе этого позволить. И мне нечем их утешить. Ни слов, ни энергии – ничего. Я пуста, во мне нет ничего, кроме слез.

* * *

В день похорон моего дедушки по отцовской линии мы с братом едем в Линкольншир. Мой папа тоже при смерти: мы еще этого не знаем, но он умрет на следующей неделе. Наш отец хил и болен, и он опечален тем, что не может пойти на похороны собственного отца. Что за беда, думаем мы, не иметь возможности пойти на похороны близкого человека. Каким-то образом мы с братом умудряемся шутить. Улыбка. Саркастический комментарий. Но это мало помогает скрыть нашу боль.

Мы останавливаемся перекусить и заказываем еду, которую не едим. Говорим о том, как долго наш папа может прожить. Мой брат, самый здоровый человек, которого я знаю, чувствует себя плохо. Это необычно. Он любит говорить людям, что он не только итальянец (это не правда), но еще и почти олимпийский спортсмен, поскольку его пульс в состоянии покоя составляет 45 ударов в минуту. И несмотря на его шутливое хвастовство (однажды я слышала, как он рассказывал кому-то, что фактически открыл Ибицу), он еще и лучший из мужчин. Но он начинает потеть и бледнеет.

– Я пойду подышу, – говорит он и выходит из ресторана.

И все немного замедляется, время как бы замирает. Я смотрю на него. В кафе, где мы сидим, французские окна. Я вижу своего брата снаружи, и ощущение паузы усиливается. Он ходит пошатываясь по почти пустой улице с ее мощеными камнями и аккуратными красивыми домиками напротив. Но мы не пили. И миллион лет прошло после того, как мы пробовали наркотики в подростковом возрасте. Я думаю, что, возможно, он шутит, и делаю маленький глоток супа. Брат наклоняется вперед. Я улыбаюсь, но что-то в его лице не так. Он не улыбается, даже глазами, как обычно. А потом он падает. Падает!

Моя суповая ложка тоже падает на пол, звеня, и наступает полная, невыносимая тишина. Несколько секунд я не могу пошевелиться. Я не могу дышать. Только не он, не мой брат! Все мужчины ушли из моей жизни. Кроме него. Я не религиозна, но мне хочется закричать, глядя в небо: «Чего тебе еще от меня надо?!» Вместо этого я бегу. Толкаю дверь и бросаюсь к нему. Пока я выбегаю на улицу, около него уже собралась небольшая толпа. Кто-то вызвал скорую. А он лежит на земле, не реагируя. Его глаза закрыты.

* * *

Пройдет много времени, прежде чем я снова почувствую себя счастливой. Я иду по мосту в сторону больницы. Все привычное сегодня кажется другим. На этом мосту всегда жили бездомные. В поисках убежища они собирались и вокруг больницы, сидели на лестничных клетках, прятались в тенях. Теперь везде вдоль дорог стоят палатки, в них живут целые сообщества. Окна парламента рядом выходят прямо на наш бездомный город, на людей, еле выживающих, с изъязвленными и распухшими пальцами, в грязной одежде, со спутанными волосами.

Я вижу мужчину в полубессознательном состоянии, его штаны наполовину спущены. Возле его головы лужа рвоты. Я смотрю, как люди проходят мимо него. Им он кажется невидимым. Я останавливаюсь и осторожно встряхиваю его, но он не просыпается, хотя и стонет. Он не в себе, принял что-то, как, я подозреваю, поступили бы все мы в тех же обстоятельствах. «Привет, ты меня слышишь?» Он приоткрывает один глаз. Я могу сказать, что его дыхание в норме. Мимо проходят другие люди: женщины на каблуках, мужчины в костюмах, работники больниц, врачи и медсестры. Все в телефонах, переписываясь на ходу. Я становлюсь на колени рядом с этим человеком и чувствую такое отчаяние. Я понятия не имею, кто он такой, я не имею к нему никакого отношения, и все же люди обходят его стороной, почти переступают, и это вызывает во мне ярость.

Я смотрю на реку под мостом. Солнце встает, оставляя золотые узоры на танцующей воде. Эта река, должно быть, повидала многое. Друг из Демократической Республики Конго сказал мне, что «Конго» означает «Река, которая поглощает все истории». Я думаю, что Темза тоже, должно быть, поглотила все истории и видела, как жизнь людей улучшается, а затем снова ухудшается. Ничего не меняется, на самом деле жизнь просто непрерывно движется по кругу. А теперь, кажется, настал момент вернуться в диккенсовский Лондон. Почти один из пятидесяти лондонцев является бездомным. И это до пандемии COVID-19.

Однако так не везде. В Данди я встречаю множество бездомных, но ни один из них не спит на улице. «В городе около пяти бомжей, – рассказывает мне женщина. – У остальных есть приюты или краткосрочное жилье». Я путешествую по городам Шотландии и слышу похожую историю. «Каждую среду я прихожу в бесплатную столовую, – говорит мне шотландская социальная работница. – Сижу и помогаю, чем могу». Она объясняет, что в Шотландии практически нет бомжей, потому что людям не нужно доказывать, что они бездомные, чтобы получить ночлег. «В Англии люди должны это доказать, – говорит она. – И я подозреваю, что очень немногие носят с собой документы, когда оказываются в кризисной ситуации». Возможно, именно поэтому мы видим так много людей, которые спят на улице?

Согласно Shelter, бездомный – это любой человек, оказавшийся в следующих ситуациях: отсутствие жилья в Великобритании или за границей, отсутствие законного права занимать жилье, разделение домохозяйства и отсутствие жилья для всего домохозяйства, нецелесообразность продолжать занимать жилое помещение, вероятность насилия, а также ситуация, когда заявитель не может обеспечить вход в жилье или проживает в передвижном строении, но не имеет места, чтобы его поставить. По сути, это касается всех, у кого нет постоянного адреса или кто рискует его потерять.

Независимо от официальных определений, по всей Великобритании медсестры поддерживают здоровье людей, не имеющих собственного жилья. И эта поддержка все более необходима. Благотворительная организация для бездомных Crisis сообщает, что люди, ночующие на улице, почти в семнадцать раз чаще становятся жертвами насилия. Каждый третий бездомный был преднамеренно избит или подвергался какой-либо другой форме насилия. Средняя продолжительность жизни таких людей составляет всего 44 года. Медсестра, работающая в команде по охране психического здоровья, которая обслуживает пять общежитий и несколько сотен временных меблированных квартир для бездомных, описывает свою работу как «заботу о людях с социальными проблемами, а также об их здоровье и благополучии». Она явно любит свою работу. О своих пациентах она говорит: «Я встречаю самых смелых людей. Это честь для меня».

Я держу ее слова в голове и, как могу, натягиваю на мужчину штаны и спальный мешок, потому что уже становится холодно. Готовиться к зиме, работая в Национальной службе здравоохранения, значит учитывать, что люди умрут от холода. Замерзнут насмерть. Одна женщина однажды описывает, что чувствуешь, замерзая. Она была госпитализирована в отделение неотложной помощи с переохлаждением после ночи на улице. Она как-то выжила, но тогда на улице было минус пять градусов. «Это было похоже на костер, – рассказала она мне. – Как будто моя кожа была в огне. Это была самая сильная боль, которую я когда-либо чувствовала – боль от холода. Я попыталась закричать, но не могла пошевелиться. И я ничего не могу вспомнить после этого».

Когда иду к больнице, я не оглядываюсь на парламент. Лучше, чтобы не мы заглядывали к ним в окна, а наоборот, они чаще оттуда выглядывали. Скорая помощь перегружена. Это хаос. Октябрь не сулит ничего хорошего. Октябрь – начало напряженного периода, самое начало холодов, до более спокойной весны еще далеко. Тем не менее коридоры уже заполнены пациентами на носилках, везде сидят больные и их родственники, а из кабинки доносится крик какого-то мужчины. Я прохожу мимо женщины, которая сидит рядом с ингаляторами с кроссвордом на коленях. Она машет рукой, когда я прохожу мимо. Я машу в ответ. Рядом с кроватью есть занавески, из-за них доносится смех. Мимо пробегает санитар, чуть не сбивая меня с ног, и я пробираюсь мимо уборщика, который полирует пол большой электрической машиной.

В соседней кабинке человек совершает постоянные циклические движения в воздухе, как будто едет на невидимом велосипеде. Его дыхание слишком глубокое и странное, у него инсульт. Для инсульта нет подходящего времени или места, но в этой больнице нет специализированного отделения, поэтому пациента, вероятно, необходимо перевести: в течение 90 минут. Это может показаться достаточно долгим сроком, но в больницах время летит незаметно. Рядом с ним сидит женщина помоложе, возможно, его дочь, и на ее лице выражение беспокойства. Жизнь так непостоянна. Инсульт часто приходит из ниоткуда и меняет всю жизнь человека. Я отворачиваюсь.

Мой друг умер от инсульта, пока я писала эту книгу. И мне трудно смотреть на любого пациента-мужчину в возрасте 60 лет, не думая о своем собственном отце. Я не могу избавиться от образа его умирающего тела, выражения его лица, когда он делал последний вздох, взгляда моей мамы. Горе остается с нами, время не лечит. Я усвоила это на собственном опыте. Нет решения, нет облегчения. Вы будете жить с этим. И некоторые дни тяжелее других, независимо от того, как давно случилась потеря. Медсестрам, врачам и другим медицинским работникам трудно избавиться от недавних болезненных воспоминаний о смерти близкого человека и вернуться к памяти о более счастливом времени, потому что каждый день мы видим боль и смерть. Но всегда есть что-то, что выводит нас из собственных мыслей. Занятость. Отсутствие времени думать или испытывать эмоции. Странное и, вероятно, нездоровое утешение. И реанимация никогда не перестает напоминать мне, что всегда есть кто-то, кому еще хуже.

Женщина в соседней кабинке подключена к аппарату переливания крови. Ее закутали во множество одеял, но кости все равно торчат из-под них. Волосы тонкие и клочковатые. Реанимация – не место для онкобольных. Но часто у них развиваются разные осложнения.

На соседней койке у наркомана случилась передозировка, и медсестра вводит противоядие в едва заметную вену. Медсестра отскакивает, как только вводит лекарство, что, по моему опыту, правильно. Люди могут просыпаться внезапно и реагировать бурно, нередко пациенты набрасываются на медсестер. Мы регулярно раздаем этот препарат наркоманам на случай, если у одного из них случится передозировка: они лечат друг друга. Эта простая инициатива спасла бесчисленное количество жизней. Несложные вещи часто имеют наибольшее значение.

Я прохожу мимо и слышу, как студентка-медсестра знакомится с пациентом с собакой-поводырем, а затем спрашивает пациента: «Как вас зовут? А как бы вы хотели, чтобы вас называли? О, какая милая собака!» И это заставляет меня улыбаться, радуясь, что некоторые вещи движутся в правильном направлении. Я помню дни, когда идея спросить, какое имя предпочитает пациент, вызвала бы смех как у медсестры, так и у пациента, который, вероятно, был бы сбит с толку. Студенты-медсестры в наши дни учат меня многому о языке молодежи, уважении и прогрессе.

Рядом суетится сестра Сандра, одетая в два фартука, с пластиковой маской типа козырька на голове и марлевой маской, висящей на шее.

– Можешь помочь?

В прошлом я работала с медсестрами, которым нравится постоянно выглядеть занятыми, даже когда это не так. Сандра не из их числа. Она не останавливается. Вокруг нее всегда толпятся люди, которые спрашивают ее о разных вещах. Наблюдать за ее работой – все равно, что следить за дирижером оркестра.

В реанимации странный ритм. Во всех больничных отделениях есть своя музыка, и если прислушаться, то можно ее услышать и понять, что будет за смена. Это саундтрек в головах персонала, а возможно, и пациентов. Я начала замечать взаимосвязь между отделениями и музыкой, а также искусством. В то время как в реанимации, как и в отделении психического здоровья на стене висит репродукция «Водяных лилий» Моне, на самом деле они, скорее, ассоциируются с чем-то абстрактным, может быть, с Джексоном Поллоком. Шаги Сандры – часть музыки отделения реанимации: сердитое клацание, скрип ботинок, громкий и ровный, почти неумолимый шаг.

– Венди бездомная, – говорит она мне. – На нее напали какие-то ублюдки, – Сандра вытирает руки колючим полотенцем для рук, – таков мир, в котором мы живем.

Но она не выглядит удивленной. Тотальная и абсолютная жестокость растет в нашем обществе, и маргиналы каким-то образом становятся мишенями: люди с ограниченными возможностями, ЛГБТ-сообщество, бездомные, афроамериканцы, представители этнических меньшинств. Сотрудники больниц борются с преступлениями на почве ненависти в беспрецедентных масштабах. Я спрашиваю Сандру, почему в наши дни боль и гнев доминируют. Почему так много людей испытывают такую ненависть.

– Вопрос, скорее, в том, почему люди страдают, а не в том, почему они ненавидят. За всей этой ненавистью в нашем мире так много страха. Но я все равно хотела бы убить этих ублюдков. На прошлой неделе у нас был бездомный мужчина, которого подожгли, и десятилетний ребенок, над которым издевались за то, что он гей, – продолжает она. – Он бросился под автобус, – Сандра видела все виды насилия в мире.

Венди представляет собой кровавое месиво. Ее лицо будто пропустили через мясорубку: нос смотрит в сторону, глаза запали, вокруг них огромные синяки, а склеры кроваво-красного цвета. На Венди шейный воротник Шанца, а рядом с ее лицом свернуты и примотаны скотчем ко лбу и подбородку два полотенца, чтобы не дать голове повернуться. Футболка разорвана, и я вижу большой заживший шрам по центру груди и синяки цвета масляных пятен по всему животу и правому боку. Левая нога находится под странным углом, а правая явно короче. Штаны Венди разорваны в клочья.

Я смотрю на полицейских, собравшихся у медпункта. Они все время приходят в отделение реанимации. Многие врачи, которых я знаю, предпочитают называть нас «отделением неотложной помощи», возможно, потому, что большая часть их работы связана с опасными для жизни травмами, требующими немедленного вмешательства. Я не могу себе представить, что за человек мог сделать такое с другим человеком: бить, пинать и причинять ему такую боль. И почему количество таких пациентов так резко увеличилось. Политика всегда была частью сестринского дела, но наша нынешняя ситуация, рост ненависти в обществе, просачивается в здравоохранение, как яд в воду.

– Готовы переворачивать, ребята?

Сандра находится в головной части. Переворачивать фиксированного человека нужно так, как если бы он был бревном, двигая тело как можно аккуратнее, потому что в таких случаях всегда есть подозрение на повреждение шейного отдела позвоночника. Чтобы перевернуть Венди, нужно четыре человека: Сандра держит голову и шею, рядом стоит врач, сзади – медсестра, готовая вытащить доску, на которой лежит пациентка, а я расположилась у ее ног. Я всегда в том конце, потому что мы выстраиваемся по росту, а мне его не хватает.

Сандра объясняет Венди, что происходит, а затем устанавливает зрительный контакт со всеми нами, прежде чем четко сказать нам, что и как она будет делать. Мы пытаемся избегать команды «Раз, два, три», потому что люди никогда не знают, начнем мы на три или после трех. Если мы не будем двигаться в полный унисон, позвоночник Венди окажется в опасности.

– На старт, внимание, поехали!

Мы поворачиваем Венди к себе, и медсестра вытаскивает жесткую доску с носилок, внимательно осматривает спину пациентки и проводит пальцами по ее позвоночнику, как будто играет на пианино. Венди на сильном обезболивающем, но она все равно тихо стонет. Мы кладем ее обратно, опять же по команде, осмотр завершен. Он повторится, когда Венди полностью проснется.

Почти сразу раздается аварийный сигнал, и все разлетаются, как листья на ветру. Я высовываюсь из-за занавески и вижу, что «велосипедист» с инсультом напротив перестает дышать. Через несколько секунд вокруг него собирается бригада. Ему надевают кислородную маску. Его дочь стоит у изножья кровати, зажав рот рукой. Я чувствую, будто меня ударили в живот. Как будто наблюдаю за собой, за дочерью, потерявшей папу.

Задергиваю шторы. Делаю вдох. Сандра моет руки. Она поворачивается.

– Тут достаточно людей, – говорит она Венди. – Давай мы с Кристи тебя немного вымоем.

Сандра открывает пачку стерильных перчаток и выкладывает физиологический раствор, марлю и повязки. Она осторожно начинает мыть и перевязывать раны Венди, работая с головы до ног с одной стороны, а я зеркально отражаю ее действия с другой. Я чищу и стерилизую порезы над глазом Венди, и она начинает просыпаться.

– Венди, мы в больнице. Мы помогаем тебе. Меня зовут Сандра.

Я смотрю, как Сандра помогает себе руками и глазами. Общение, по большей части, происходит не словами. Меня не удивляет, что Сандра выучила макатон – язык, предназначенный для общения с людьми, испытывающими трудности в обучении. Как и многие медсестры, она могла бы написать «Задира» на бейджике. Ее лицо жесткое, а юмор острый, и она такая же колючая. Но у нее развиты клинические навыки, и она умеет сострадать.

– Твой доктор Клара скоро придет, но до тех пор с тобой останется одна из наших медсестер. Постарайся не двигаться и расслабиться. Я знаю, что это страшно, но мы с тобой.

Нам удается вытереть большую часть крови. Сандра внутривенно вводит обезболивающее и записывает все показатели Венди: артериальное давление, температуру, частоту дыхания и сердцебиения, а также уровень кислорода в крови. Она определила его с помощью аппарата, который направил красный лазерный луч на кончик пальца Венди. Я заметила, что пальцы у пациентки изменены: выпуклые, закругленные кончики и плоские ногтевые пластины могут быть связаны с сердечным заболеванием. Сандра зовет фельдшера, чтобы тот посидел с Венди некоторое время, потому что пока ее шейный отдел позвоночника не будет должным образом зафиксирован, существует реальная опасность, если она проснется и попытается пошевелиться.

Мы идем к медпункту, чтобы Сандра могла поговорить с полицией.

– Я также должна получить информацию о сексуальном насилии.

Мои глаза наливаются слезами. Я не знаю, как Сандра справляется с этим каждый день. Я не чувствую себя достаточно сильной, чтобы выносить то, что происходит здесь.

Интересно, что заставляет медсестер выбирать неотложную помощь в качестве своей специальности? Есть медсестры, которые подсели на адреналин, они приходят в восторг, когда получают сообщение о серьезной травме: разбился автобус, полный детей, теракт в Вестминстере, пожар в метро. Я вижу, как их лица меняются при мысли о «золотом часе» – 60 минутах сразу после травмы – о том критическом периоде времени, когда бригада может спасти чью-то жизнь. Каждая минута, каждая секунда на счету.

Этот термин также использовал художник, с которым я познакомилась на конференции по медицинским и гуманитарным наукам. Конферению проводит Сэм Гуглани, клинический онколог и писатель. Он ищет смысл в нарративной медицине: идее о том, что искусство и история могут многое предложить врачам и пациентам, помочь им понять эту жизнь. Он знает, что даже лучшая наука не всегда может вылечить. Искусство не стремится лечить, но часто все равно спасает нас. Художник показывает мне фотографии своих работ. «Я рисую только в золотой час. Тот момент между днем и ночью, когда свет идеален. Когда все кажется возможным. Когда здания красивые без всякой обработки».

Я думаю о тех моментах в медицине, когда все остальные проблемы не имеют значения. Есть только человечность и выживание, а главное – это семья и близкие люди. Возможно, именно тогда мы излучаем самый совершенный человеческий свет. И именно в такие моменты, на мой взгляд, медсестры, врачи и все члены междисциплинарной команды ярче всего проявляют себя, объединяют свои навыки и опыт. Они забывают обо всем остальном, их внимание абсолютно сконцентрированно. То, что привлекает людей в реанимацию – возможность жить в золотой час. Нужно время, чтобы это понять.

Мы слышим пение. Сандра хмурится и смотрит на меня. Она ускоряет темп, и мы приближаемся к источнику звука. Слышны громкие голоса и сигналы тревоги, а вокруг кровати пожилой женщины толпятся люди. Студент-медик со значком «Здравствуйте, меня зовут Джайлз (студент-медик)» проводит компрессию грудной клетки и, вероятно, ломает женщине все ребра, хотя это не имеет значения, если она выживет. Покрытый потом, ярко-красный, он громко поет, нажимая на грудь бедной женщины. Сандра смотрит на него, но он упускает смысл ее взгляда и, вместо того, чтобы остановиться, начинает петь еще громче. У Сандры вот-вот пойдет пар из ушей. Но, что еще хуже, у женщины вообще нет остановки сердца, что должно быть очевидно остальной бригаде, учитывая, как они машут руками в воздухе (честно говоря, почти в такт пению Джайлза).

В конце концов Сандра оттаскивает его. Я боюсь, что она ударит Джайлза по лицу или сделает что-нибудь, что, вероятно, закончится заседанием дисциплинарного совета, поэтому слегка оттягиваю ее. Один из врачей, проходящих мимо, быстро оценивает, с чем имеет дело Сандра, и начинает смеяться. Сандра смотрит на него с сарказмом, легким раздражением и дружелюбием. Больная переворачивается, начинает двигать конечностями и стонать. Джайлз прикрывает рот рукой, понимая свою ошибку.

Я чувствую к студенту только жалость. В первый день моей работы в реанимации я нахожу человека цвета голубиного дерьма, определенно мертвого, сгорбившегося на стуле возле круглосуточного сэндвич-бара, где я стою в очереди в конце смены. Я подбегаю, стягиваю его на пол за ноги и начинаю звать на помощь. Мужчина делает глубокий вдох и советует мне убраться. Он не умер, просто спит. «Если кто-то может сказать тебе, чтобы ты катилась подальше, с ним, вероятно, все в порядке», – говорит мне коллега.

Я улыбаюсь, вспоминая это. Джайлз старается изо всех сил, как и я.

– Если пациент пытается прихлопнуть вас, пока вы делаете непрямой массаж сердца, – сквозь зубы говорит Сандра, – он не при смерти.

Джайлз опускает руки.

– Мне так жаль. На прошлой неделе у меня был тренинг по реанимированию, дело, должно быть, в этом.

Я наблюдаю за реакцией Сандры. Она была бы совершенно права, если бы рассказала Джайлзу, что компрессия грудной клетки болезненна и может значительно усугубить клиническую картину. Но я вижу, как ее хмурые морщинки немного разглаживаются. Мы все были когда-то новичками.

– В следующий раз выберите песню побыстрее, – говорит она и подмигивает. – И, ради бога, пойте про себя. Это не «Х-фактор».

Мы возвращаемся к Венди, и Сандра садится рядом с ней.

– Сейчас я задам тебе кучу вопросов, – говорит она. – Я хотела бы узнать о твоей жизни. Это поможет нам позаботиться о тебе, так что расскажи мне все, что, по твоему мнению, нам нужно знать. Что ты любишь есть и пить, и все такое.

Детали жизненно важны. Однажды я ухаживала за ребенком, которому чуть не ввели сильнодействующие и потенциально опасные лекарства для лечения ущемления ствола головного мозга. У него были соответствующие симптомы: фиксированное расширение зрачка и неправильная осанка. Однако оказалось, что у этого ребенка в анамнезе ДЦП и слепота, поэтому у него всегда фиксированный расширенный зрачок и необычная поза. К счастью, врачи прочитали записи медсестры приемного отделения, в которых подчеркивалось, что это нормально для него, и ребенок избежал ненужного лечения.

Сандра пишет «Преступление на почве ненависти» в истории болезни. Конечно, тот факт, что Венди бездомная, затрудняет работу с документами, хотя мы делаем все возможное. Сандра обнаруживает, что за Венди ухаживает команда медсестер для бездомных, которые регулярно видят ее в клинике и в разных общежитиях.

Последствия создания бригад медицинских сестер для бездомных для Национальной службы здравоохранения огромны. Медсестра Жюстин Бохан в 2017 году руководила проектами в Хаммерсмите и Фулеме, в рамках которого она ездила в общежития и центры для бездомных, оказывая им поддержку и лечение. Это привело к 20-процентному сокращению числа госпитализаций в отделениях неотложной помощи. Но реальная ценность специалистов по медицинскому уходу за этой категорией населения важнее денег. Бездомный мужчина рассказывает мне о своей медсестре: «Она помогает мне выжить. Заставляет меня помнить, что я человек и заслуживаю медицинской помощи, как и все остальные».

Социология здравоохранения и политика нашего времени все больше проникают в больницы, но преступления на почве ненависти остаются. Когда мне исполнилось пятнадцать, мой отец каждый день работал бесплатно по несколько часов в местном магазине Londis после того, как его владелец, друг папы, стал жертвой нападения на расовой почве и вынужден был провести месяцы в больнице. Местные дети вбегали в магазин и выкрикивали расистские оскорбления, пока мой отец не прогнал их метлой.

Мы живем во времена постоянно растущего разделения, ненависти и политических беспорядков. А местами и жестокости. Но воспоминание о моем отце, который временами был самоуверенным, но моментально вставал на защиту и сочувствовал любому человеку, дает мне надежду. Если он видел, как кто-то причиняет боль другому, он восставал. Иногда он ошибался и обижал кого-то, но все равно восставал. Мы с папой расходились во мнениях почти во всем, но все же уважали и любили друг друга. Он научил меня, что можно быть на противоположных концах ринга для дебатов и оставаться хорошими друзьями. «Неважно, что ты думаешь. Если ты видишь, как другому человеку причиняют боль, и не вмешиваешься, чтобы помочь, ты такой же плохой человек, как и тот, кто причиняет боль». Мой отец всегда имел смелость заботиться.

Венди плачет – ее выписывают. У нее нет медицинских показаний для дальнейшей госпитализации. Ей предстоит еще одна ночь на улице. Она дрожит от страха.

– Как будто я даже не человек, – говорит она. – Кто это сделал? Я не виновата, что бездомная. Это может случиться с кем угодно.

Я спешу, пытаясь заполнить нужные бумаги, которые мы пишем после любых аварийных вызовов, чтобы отслеживать и улучшать нашу работу. Мне нужно в кардиологическое отделение, где у мужчины за неделю случилось семь опасных аритмий, и все они нуждались в кардиоверсии – ударе по сердцу, который превращает его электрическую активность в нормальный ритм. Я хочу остаться с Венди. Чтобы услышать ее историю. И я вижу, что она хочет мне что-то сказать. Интересно, как жизнь привела ее сюда, кого она любит в этом мире, кто любит ее. Возможно, никто.

Сестринское дело – сложная и академичная профессия. Она включает в себя управление временем, оценку рисков и расстановку приоритетов. Я знаю, что человек в кардиологическом отделении в опасности. Он может умереть, а схема его лечения во время аритмии является важной информацией, которую необходимо передать бригаде, чтобы хоть немного помочь им. Сегодня, как и много раз до этого, я не завтракала и не обедала. Сотрудники мотаются от одной чрезвычайной ситуации к другой и, вероятно, даже не пьют воду, не говоря уже о еде.

Проблемы Венди теперь уже не медицинские. Национальная служба здравоохранения переполнена пациентами, ожидающих крайне необходимых коек. В задачи Службы не входит предоставление убежища, жилья, еды или отопления. У меня нет времени сидеть с Венди, держать ее за руку и слушать, как бы мне этого ни хотелось. Помогая нуждающимся, многие люди выполняют роль медсестер, чего мы слишком часто не можем себе позволить. Но и медсестры иногда находят способы помочь, вопреки, а не благодаря системе.

Сандра подходит к нам, неся стопку медицинских историй такой толщины, что она заканчивается под подбородком.

– Венди, – говорит она, – я слышала, доктор Афолаян сказал, что ты готова к выписке. Она кладет стопку в изголовье кровати Венди. – Но я такая глупая и забыла сказать ему о твоей боли в груди.

– Какой боли в груди? – Венди перестает плакать.

Сандра слегка качает головой и говорит четко и медленно.

– Ну, я знаю, что ты готова выписываться, но боль в груди означает, что тебе нужны дополнительные анализы. Особенно с твоим сердечным анамнезом.

После паузы Венди улыбается.

– Совсем плохо, – говорит она и прижимает руку к центру груди, где-то возле сердца.

– Я так и думала, – говорит Сандра резким и серьезным голосом.

Она встает, берет истории и уходит, подмигивая мне.

– Думаю, мне нужен морфий, – говорит Венди, все еще держась за грудь.

– На это нет никаких шансов, – отвечаю я, и мы ухмыляемся.

* * *

После нескольких месяцев, проведенных в нашем новом арендованном доме, когда я работала по 90 часов в неделю, ухаживала за людьми и писала, наконец, мне удалось увидеть более широкую картину. Я часто вспоминаю пациентов и их семьи, которые были в гораздо худших ситуациях и пережили гораздо более страшные вещи. У нас есть крыша над головой, еда и любящая семья. У нас есть мой брат.

Мы никогда не узнаем, что заставило такого сильного человека, как он, упасть в тот день. Парамедики сказали, что это могла быть аритмия или низкий уровень глюкозы в крови, но что бы это ни было, оно прошло. Я делаю ему ЭКГ в двенадцати отведениях на работе, чтобы проверить его сердце. Я показываю ЭКГ специалисту, и она пожимает плечами. «Все нормально. Стресс может проявиться как угодно».

Брат улыбается, поднимает руку и напрягает мышцу. «Железо», – говорит он. И мир снова движется: медленнее, чем раньше, но движется. Нам повезло. Однако я до сих пор чувствую ужасную вину перед своими детьми, которые стараются изо всех сил. Они не просили всего этого. Решаю отвезти их отдохнуть в доме на колесах: я нашла дешевое предложение. Родители всегда брали нас с собой в такое путешествие на каникулы. Однажды, когда папу уволили, мы остались в таком доме на все лето, и мама мыла голову в реке средством для мытья посуды. Я до сих пор помню, какими мягкими были ее волосы, как они пахли. Тогда жизнь моих родителей была нелегка, и тем не менее они подарили своим детям счастливые воспоминания. Я хочу попробовать быть похожей на них.

Мои дети вне себя от возбуждения. Однажды они сказали, что лагерь – лучшее место в мире. Конечно, как бы я ни старалась подражать маминому стилю воспитания, я не она. И я не могу представить себе ничего хуже такого отдыха. Но выражение детских лиц говорит само за себя, и впервые за много месяцев я улыбаюсь.

В лагере все еще хуже, чем я себе представляла. В буфете кашляют люди, они наваливают на тарелки столько еды, что булочки, сосиски для хот-догов и куриные ножки падают прямо на землю, и их пинают. Еда катится, оставляя за собой блестящий жирный след. Детям, правда, нравится. Когда я говорю им, чтобы они брали все, что хотят, они подозрительно смотрят на меня, будто это уловка.

Вечером тут устраивают худшее развлекательное мероприятие, которое мне когда-либо приходилось видеть. Человек в костюме медведя ходит и обнимает взрослых и детей. Я не хочу, чтобы меня обнимали. Но дети это любят. Для них это рай. Они счастливы. Я сижу тихо, чувствуя подавленность и усталость, наблюдая за ними и пытаясь найти радость в их улыбках. Вечернее шоу заканчивается тем, что дети на сцене пытаются выиграть приз. Взрослые, все парами, сидят в баре и, кажется, хорошо проводят время, смеются и пьют. Мне невыносимо их слушать. Я думаю сходить за берушами в фургон, но решаю выстоять и заказываю ведерко Пино Гриджио за пустой стол. Бармен смеется, думая, что я шучу, но затем видит мое хмурое лицо и наливает самый большой бокал вина, который я когда-либо видела. Моя дочь перед сценой в окружении новых друзей, ее лицо разрисовано всеми цветами радуги. А сын на сцене пытается выиграть приз. Гигантский медведь стоит рядом с ним. У Барни – медведя – есть микрофон. Он спрашивает детей по очереди случайные вещи, например, любят ли они мороженое. Затем он спрашивает моего сына:

– С кем ты здесь? С мамой и папой?

И мой сын, сияющий от гордости, с трясущимися от волнения руками от перспективы выиграть переводную татуировку, указывает на меня. Медведь протягивает ему микрофон:

– Я с мамой, – говорит он шепелявя. – Без папы. Потому что они разводятся.

И луч прожектора падает на меня как раз в тот момент, когда я делаю большой глоток вина.

Драгоценные шрамы

Роуз 87 лет, она страдает слабоумием и почечной недостаточностью (которую мы теперь называем «острым повреждением почек»), отчего еще больше запуталась и потеряла ориентацию. В конце концов, она почти впадает в кататонию.

Я живу у бабушки и работаю в местной больнице фельдшером, одновременно обучаясь на медсестру: я делаю это не только из-за денег, но и из-за опыта. Фельдшеры, которых иногда называют помощниками медсестер, – это важные медицинские работники, которые помогают с уходом, записывают наблюдения и оказывают эмоциональную поддержку. В их обязанности входит и многое другое. Это напряженный день, и в моем списке дел мытье и переодевание пациентов. Роуз в этом списке на первом месте.

Я задергиваю занавеску и ставлю тазик с теплой мыльной водой на ее тумбочку.

– Я Кристи, фельдшер, – говорю ей. – Я помогу вам одеться, Роуз. Все хорошо?

Она хмуро смотрит на меня. Ее лицо изрезано глубокими морщинами, а на подбородке растут седые волосы. Проницательные голубые глаза Роуз смотрят почти сквозь меня, и мне интересно, понимает ли она, что я говорю. Я помогаю ей подняться с кровати и сесть в кресло, начинаю менять простыни, вытираю матрац, а потом кладу на него новые простыни и заправляю их по углам. Меня учили аккуратно заправлять кровать по-больничному, чтобы простыня не взъерошилась, ведь складки могут стать причиной образования пролежней. Несмотря на то, что мне показывали это сотни раз, я все еще борюсь с простынями. Мои навыки не выдерживают никакой критики.

Роуз наблюдает за мной, ее лоб все больше и больше хмурится. Она резко встает.

– Разве вас, молодых медсестер, ничему не учат? – говорит она и одним быстрым движением заправляет кровать так аккуратно, как мне никогда не светит.

Я чувствую, что у меня упала нижняя челюсть. Как будто Роуз вдруг ожила, проснулась. Она была в своего рода коме, а затем пришла в сознание. Оказывается, она работала медсестрой.

– Бывших медсестер не бывает, – говорит мне Мэгги.

Это женщина с квадратными плечами и гигантскими икроножными мышцами, которая курит, несмотря на то, что беременна и уже на большом сроке. Времена меняются. Больничная курилка, где бывает и персонал, и пациенты, напоминает мне ночной джаз-клуб, с желтым дымом вместо воздуха и горчичного цвета стенами, с которых ножом можно соскоблить слой смолы.

– Поэтому мы позволили ей побыть медсестрой.

Я не совсем поняла, что она имеет в виду, но позже вижу, как Роуз сворачивает бинты на посту медсестер. Бинты в пачках уже свернуты, так что мне остается предположить, что Мэгги достала бинты из целлофановой упаковки, развернула их и положила на поднос, а затем попросила Роуз о помощи. Какова бы ни была ее логика, я сразу вижу, что это работает. Роуз бодрствует и взаимодействует с другими людьми. Она убеждена, что учит меня, и поэтому, когда мне пора измерить ей давление, я позволяю ей исправить мои «ошибки».

– Глупая девчонка, – говорит она, когда я нарочно помещаю стетоскоп не в то место. – Честно говоря, тебе еще многое нужно узнать об уходе за больными.

Она не ошиблась. Но я учусь у лучших медсестер. Как всегда.

Сегодня я приехала в Котсуолдс, в дом престарелых, и разговариваю с командой медсестер, которые занимаются уходом за его обитателями. Коллеги показывают мне медпункт, который они превратили в почтовое отделение, чтобы поощрять жителей с деменцией «отправлять письма и общаться с миром». Ванные комнаты оформлены в пляжной тематике, и я узнаю, что это сделано для одной пациентки.

– Она думала, что мы нападаем на нее всякий раз, когда пытались помочь ей помыться. Представьте, какой для нее это был стресс. Итак, теперь мытье у нас называется «днем на пляже», и ей это нравится, она говорит, что любит «плавать в море».

Эти медсестры – новаторы, они вносят огромный вклад в помощь людям своей творческой энергией и идеями. Как и сестринское дело в больницах, уход в домах престарелых носит скоординированный и профилактический характер. Он направлен на максимальное повышение качества жизни, а не на излечение или на продление существования.

– Я прихожу на работу, – говорит мне одна медсестра в доме престарелых, – чтобы изменить жизнь всей семьи пациента. Или чтобы побыть с людьми, когда они умрут. Однажды нам предложили выносить наших жильцов через черный ход после их смерти. Но вместо этого мы все проходим через парадную дверь, формируем почетный караул – как жильцы, так и персонал. Всем нам полезно знать, что в приоритете должно быть уважение.

Роуз не живет в доме престарелых. И она не выглядит как пациентка при смерти. Я с удивлением узнала, что она живет дома, без медсестер или опекунов. Когда Мэгги говорит мне, что о Роуз заботится ее мать, я предполагаю, что она шутит. Но это не так. Флоренс приходит навестить Роуз в середине дня, неся на подносе английские хот-доги, которые она приготовила «для медсестер». Оказывается, она тоже была медсестрой. Сейчас ей 104 года, она постоянно ухаживает за дочерью, и, если не считать почечной недостаточности Роуз, они, по-видимому, справляются самостоятельно.

У меня так много вопросов. Я хочу спросить, как они это делают? Как Флоренс остается в хорошей форме в свои 104 года? Я даже не могу себе представить, какой была их работа до формирования Национальной службы здравоохранения, в годы войны. Но я слишком ошеломлена, чтобы расспросить их. Все, что я могу – это наблюдать, как они быстро обнимают друг друга, прежде чем Флоренс начинает помогать Роуз сворачивать бинты и раскладывать шприцы по разным лоткам, в зависимости от размера. Я смотрю в их одинаковые проницательные голубые глаза и представляю все, что они видели. Мэгги говорит, что они остались одни с тех пор, как дифтерия убила мужа Флоренс. Он умер, как и многие другие, до того, как вакцины стали широко доступны. До возникновения Службы. Во времена, которые им пришлось пережить.

* * *

Ребекке четырнадцать, я встречаю ее в общем педиатрическом отделении, где работаю в ночную смену детской медсестрой. Я рада быть здесь. Сандра говорит, что отделение неотложной помощи уже заполнено пациентами с ожогами от фейерверков и пьяными подростками. Это ночь Гая Фокса, и я вижу за окном еще один фейерверк и ясное небо, усыпанное звездами, между вспышками цвета. Но Ребекка не видит всего этого. У нее серьезные физические проблемы и трудности с обучением, а также метициллинрезистентный золотистый стафилококк, поэтому ее необходимо кормить в палате. Год назад она была здорова, крепка, «разговаривала без умолку и была довольно дикой». Рядом с ее кроватью есть фотография, на которой они с бойфрендом Рисом – озорная парочка – корчат смешные лица перед камерой, держа в руках рожки с мороженым на фоне моря.

– Это была не моя идея, она слишком молода.

Ее отчим Филипп работает учителем. Он говорит о нагрузке на преподавателей:

– Все работы в государственном секторе недооцениваются и мало оплачиваются.

Мама Ребекки Джулия постоянно сидит дома с дочерью и двумя другими детьми, которые сейчас живут с бабушкой и дедушкой. Филипп садится на пластиковый стул рядом с кроватью Ребекки. Он долго смотрит на фото, потом на дочь.

– Он милый мальчик, Рис. До сих пор иногда навещает ее. Но ему действительно тяжело, это очевидно.

Я подсоединяю большой пакет с питательной смесью к назогастральному зонду, жидкость поступает в ноздрю Ребекки, затем в ее горло, затем в желудок. Зонд хорошо приклеен к ее лицу, но она все равно случайно выдергивает его. Рано или поздно ей сделают гастростому, чтобы избежать повреждений, связанных с назогастральным зондом и особенно с его частой повторной установкой. Помню, на тренировке мы ставили друг другу назогастральные зонды. Вероятно, сейчас этого не делают, но как бы неприятно это ни было (мы кашляли и отхаркивались, а моего друга вырвало), я рада, что мы это попробовали. Я никогда не недооцениваю, насколько это неудобно для пациентов. Мы обсуждали с Джулией и Филиппом гастростомическую трубку для кормления как более постоянный и менее инвазивный способ, с помощью которого Ребекка сможет получать питание, но они еще не готовы услышать правду, лежащую в основе этого обсуждения. Врач говорит: «ЧЭГ расшифровывается как чрескожная эндоскопическая гастростомия». Гибкая питательная трубка вводится через брюшную стенку в желудок и позволяет Ребекке получить адекватное питание в обход рта и пищевода». Это можно перевести так: «Ребекке нужна постоянная трубка для кормления, потому что она, вероятно, больше никогда не сможет нормально есть и пить».

Ребекка заболела корью год назад. Родители решили не вакцинировать ее. Они понимали, что исследование, предполагающее наличие связи между вакциной против кори, эпидемического паротита и краснухи с аутизмом, оказалось подделкой, а опубликовавший его врач был лишен лицензии, но их решение не поменялось. Их патронажная медсестра провела много часов, пытаясь выслушать и понять их, школьная медсестра пыталась укрепить здоровье ребенка, а медсестра поликлиники много раз беседовала с семьей о важности иммунизации, исследованиях безопасности и потенциальных последствиях инфекционных заболеваний как для Ребекки, так и для других людей, у которых может быть слабая иммунная система. Часто именно медсестры пытаются объяснить важность иммунизации как для конкретного ребенка, так и для других детей. «Коллективный иммунитет» – это форма косвенной защиты от инфекционных заболеваний, означающая, что если какой-то процент населения получает вакцину или вырабатывает антитела, то эпидемии менее вероятны. Вакцинация приносит пользу всем, но людям из группы риска, например онкобольным, она буквально спасает жизнь. Решение не прививать ребенка подвергает риску жизни и других людей: пациентов с сердечной недостаточностью, очень маленьких, очень старых, страдающих аутоиммунными заболеваниями и онкобольных. Несмотря на все старания медсестер, семья решила не делать прививки. В мире «фейковых новостей» трудно понять, кому можно доверять, кого слушать. И иногда мы сильно ошибаемся.

У Ребекки развилось серьезное непоправимое и необратимое повреждение головного мозга – осложнение после перенесенной кори. Она больше не может говорить, сидеть, есть, смеяться или улыбаться. У нее возникло двигательное расстройство, постоянные подергивания и судороги, непрерывные и непроизвольные. Все ее тело напряжено. Это будет продолжаться до конца ее жизни. Другие, казалось бы, простые детские болезни тоже могут быть тяжелыми или даже смертельными. Ребенок с ветряной оспой, за которым я ухаживаю (родители взяли его на «вечеринку ветрянок»), умирает, несмотря на все усилия. В последние годы увеличилось число случаев менингита, поскольку дети, которые не были вакцинированы, теперь достаточно взрослые, чтобы посещать музыкальные фестивали и начать делиться биологическими жидкостями. Эти дети могут навсегда остаться глухими, без конечностей и с поврежденным мозгом. Вакцинация по-прежнему является свободным выбором. Люди могут рисковать. Но когда население не вакцинируется, для людей с ослабленным иммунитетом риски растут еще больше. Пациенты, страдающие от онкозаболевания или от любого вида иммунодефицита, часто не могут позволить себе роскошь выбора.

– Она была художницей, – говорит Джулия. – Такой талантливой. Ей нравилась керамика. Она хотела пойти в художественную школу. Она и тогда была немного буйной… – мать делает паузу.

Ребекка наконец заснула, и ее непроизвольные движения прекратились.

– Ах, миру всегда нужно больше забияк, – говорю я.

Я просматриваю лист назначений Ребекки, который занимает четыре страницы. Она принимает всевозможные лекарства: противосудорожные, болеутоляющие, препараты от рефлюкса, диуретики, антиспазматические средства. Я должна растолочь все эти таблетки и положить их в назогастральный зонд, а затем влить в него большое количество воды, чтобы убедиться, что они достигли желудка. Я пытаюсь сконцентрироваться и проверить дозы, но видно, что Джулия хочет поговорить.

Мы сидим на маленьком диванчике, и она рассказывает, что Ребекка была наказана: накануне она гуляла с Рисом и вернулась домой с опозданием на два часа. Она ушла в свою спальню и не появлялась весь день, а когда Джулия вошла туда с тостами и чашкой чая, Ребекка пожаловалась на головную боль. У нее была температура и боль в горле, ничего серьезного. На следующий день она была почти нормальной: дерзкой, спорящей, стонущей из-за того, что ее посадили под домашний арест на полсеместра. Но на следующий день появилась сыпь. Сначала она покрыла голову и шею, а потом и все тело. Она лишь посмеялась над этим.

– Мы не думали, что это серьезно, – говорит Джулия. – Это была всего лишь корь. Но мы отправили двух других детей к бабушкам, – она выглядит опустошенной. – Ребекка начала двигаться, не останавливаясь.

Женщина сглатывает так сильно, что двигает всей шеей. Я обняла Джулию за плечо. Это все, что я могу сделать. Джулия открывает сумочку и достает небольшой цифровой фотоаппарат и салфетку. Она включает камеру и показывает мне фотографии. Ребекка занимается лепкой. Ребекка на водной горке. На лошади. Больше керамики. Больше искусства. Акварель и серия птиц. Ребекка смеется с друзьями. Я смотрю на фотографии Ребекки, занимающейся гончарным делом.

– Я не увлекаюсь этим, но моя мама любит искусство, – говорю я.

Я думаю о маме. Она любит японскую керамику. В Японии разбитую глиняную посуду, миски, чашки или вазы, часто ремонтируют с помощью золота. Кинцуги. Ведь недостатки делают вещи еще красивее, чем раньше. Моя мама всегда видит золото в людях. Я всю свою жизнь пытаюсь скопировать ее подход. Доброта учит искусству драгоценных шрамов. Джулия смотрит на Ребекку, затем на меня и вытирает глаза салфеткой.

– Это моя ошибка.

И я пытаюсь увидеть золото в Джулии, как моя мама бы, конечно, сделала. И была бы понимающей и прощающей, и сострадательной. Я пытаюсь выключить внутренний голос и вместо этого слушаю мамин. Ребекка заболела пневмонией, менингитом и энцефалитом, корь дала осложнения.

Осложнения детских болезней, к счастью, встречаются редко, но медсестры своими глазами видели, насколько разрушительными они могут быть. Краснуха – это вирусная инфекция, которую можно предотвратить с помощью вакцины. Это распространенная болезнь, которая у большинства людей вызывает непродолжительное и несерьезное недомогание, а затем они полностью выздоравливают. Но если заразиться краснухой в течение первых двадцати недель беременности, это может быть опасно и грозить выкидышем, мертворождением и синдромом врожденной краснухи. Пожилой мужчина, за которым я ухаживала на своей первой работе, родился с открытым артериальным протоком (отверстием в сердце), тяжелыми нарушениями способности к обучению, судорогами и катарактой, а позже у него также диагностировали диабет, шизофрению, аутизм и глухоту. Причиной всего этого была краснуха: его мама заразилась вирусом во время беременности, еще до появления вакцины MMR. «Они называют это “синдром черничного кекса”. У него сине-красные пятна по всему телу». Его матери за девяносто, и она сама передвигается на инвалидной коляске. «Мой муж сказал доктору, что это довольно оскорбительно, но на самом деле мне понравилось. Вот почему я иногда называю его Кексиком. Мой маленький кексик», – она взъерошивает оставшиеся волосы на его почти лысой голове.

Синдром врожденной краснухи, к счастью, в Великобритании встречается редко, хотя он ежегодно поражает 100 000 младенцев по всему миру. А вот корь в настоящее время совершает огромное и ужасающее возвращение в Великобританию и в другие страны. Это одно из самых заразных заболеваний: более 90 % людей заражаются им при контакте с больным. К счастью, Рис был вакцинирован, но с кем еще Ребекка контактировала до появления симптомов? Если больной корью кашляет в комнате, а через час или два туда входит непривитый человек, он может заразиться. Вирусы все время побеждают нас, они живут на бумаге, других поверхностях, на наших руках. ВОЗ недавно сообщила, что эпидемия кори достигла 13-летнего максимума: в 2019 году было зарегистрировано более 500 000 случаев заболевания в 180 странах. Тем временем в Америке, где корь предположительно была ликвидирована в 2000 году, в отчете по профилактике сообщается о крупнейшей вспышке болезни за последние 25 лет. В Нью-Йорке это привело к введению чрезвычайного положения и угрозе штрафов для любого жителя, отказавшегося вакцинировать своих детей.

В то время такое вмешательство государства казалось чрезмерным. Конечно, сейчас все изменилось. Мы уже живем в другом мире после COVID-19. Как будет формироваться этот мир – еще предстоит увидеть. Но уже сейчас понятно: ничего не будет прежним. Ребекка будет жить. Мне приходилось ухаживать за пациентами, которые умерли от таких осложнений. И одно я точно знаю: медсестры и врачи прививают своих детей.

Ребекка просыпается от звука взрывающейся снаружи петарды, визга и свиста фейерверков, далеких аплодисментов и смеха. Эти звуки, которые должны радовать любого ребенка, у Ребекки вызывают тревогу и нервозность. Она издает звук, нечто среднее между стоном и криком. Джулия кричит. Голова Филиппа высовывается из-за занавески, зовя меня. Сейчас полночь. Я подношу палец к губам и шепчу:

– Вы в порядке?

Джулия закрыла нос и рот рукой. Она помогает Ребекке переодеться и умыться, и когда я подхожу, Ребекка лежит на специальной простыни от недержания, одетая только в пижамный топ.

– Смотрите, – Джулия указывает на участок, вымазанный ржавой кровью.

Я глажу волосы Ребекки.

– Привет, Ребекка, это Кристи. Я собираюсь помочь маме вымыть тебя.

Тело Ребекки содрогается и содрогается. Я натягиваю фартук и наклоняюсь к прикроватному ящику за новыми простынями.

– Похоже, у Ребекки начались месячные, – говорю я.

Филипп обнимает Джулию, ее рука опускается. Они оба выглядят потерянными, как будто внезапно проснулись и не знают, где находятся.

– Она была ужасным подростком, – говорит Филипп и беспомощно плачет.

Ребекка мечется, скрипит зубами, ее глаза вращаются в разные стороны. От нее пахнет потом и инфекцией, несмотря на то, что мы ее мыли два часа назад. Ее тело так сильно потеет, что мне приходится внимательно следить за любыми признаками обезвоживания. Мышцы девушки напряжены и истощены, ее конечности тощие и кривые. Мне грустно и трудно смотреть на выражение лиц ее родителей. Но я заставляю себя. Люди говорят, что жизнь проносится перед глазами именно в тот момент, когда вы умираете. Но я вижу вспышки в их глазах. Их жизнь никогда не будет прежней. Я занята тем, что устраиваю Ребекку поудобнее. Джулия вообще не может говорить. В этой ситуации и у меня нет подходящих слов.

Филипп помогает мне двигать Ребекку.

– Я бы все отдал, чтобы снова услышать, как она хлопает дверью, – говорит он.

* * *

В нашей семье тот самый период хлопанья дверью. Тем не менее теперь, когда моей дочери 15, а сыну 13, не проходит и дня, чтобы я не вспоминала, что быть родителем – это привилегия. «Нам так повезло», – говорю я своим детям и себе. Жизнь так драгоценна. Они всегда были близки, но сейчас стали ближе, чем когда-либо. Я помню, как наши социальные работники беспокоились (вместе со мной) об усыновлении: как это может повлиять на ребенка, присоединяющегося к семье, так и на моего родного ребенка. Но я не знаю братьев и сестер, которые были бы так же близки, как мои дети. И они недооценили мою дочь, дочь медсестры. Конечно, бывают трудные дни. Быть матерью одиночкой не так-то просто. Быть любым родителем непросто. Но сестринское дело многому меня научило. И за эти годы пациенты и их родственники научили меня самой большой истине: единственное, что имеет значение в конце концов – это семья. И семьи бывают разные. Часто мы не осознаем, насколько нам повезло, пока что-то пойдет не так, и только тогда мы понимаем, что были счастливы.

Бывают дни, когда я работаю, а они уезжают в школу. Бурная деятельность, уборка, беготня, попытка просмотреть сотни электронных писем и бесконечный список дел вдобавок к моим рабочим обязанностям. Я на секунду останавливаюсь. Сестринское дело дало мне возможность жить сегодняшним днем и ценить это. Эти будни со всеми стрессами обычной жизни волшебны. Ничего не произошло: ни несчастного случая, ни чрезвычайной ситуации, ни серьезной болезни, ни рождения, ни смерти, ни насилия, никакого значимого события в жизни, ни свадьбы, ни похорон, ни крещения, ни выпускного. Сестринское дело придает волшебство нашим рутинным дням. Обыденность человеческого существования – то, в чем я нахожу наибольшую красоту. Я останавливаюсь и впитываю значение всего вокруг: природы, человечества. У меня перехватывает дыхание: насколько хрупкими, необычными и уязвимыми мы можем быть, насколько мы полны ненависти, любви, одержимости и сложности, каждый из нас.

Мне не нужно видеть северное сияние или падающую звезду, чтобы почувствовать, как мое сердце разрывается. Я просто смотрю, как мои дети завтракают. Иногда они ловят меня на том, что я изучаю их лица, их выражения, смотрю на них не моргая. «Ты такая странная, мама», – говорят они мне смеясь. Но я не могу остановиться. Я не хочу моргать. Потому что все закончится в мгновение ока.

Руки медсестры

Декабрь – беспокойный месяц для больниц. Они всегда забиты битком, и с каждым годом пациентов становится все больше. Предназначенные остановить поток людей плакаты «Помогите нам помочь Вам» множатся:

ПРИ БОЛИ В ГРУДИ позвоните по номеру 999[1]

ПРИ ПЕРВЫХ СИМПТОМАХ ГРИППА обратитесь к своему терапевту

ПРИ ЛЕГКИХ ТРАВМАХ ИЛИ ИНФЕКЦИЯХ обратитесь в аптеку

В залах заседаний начинает витать термин «наихудший сценарий». Протоколы помощи пересматриваются в рамках подготовки к террористическим атакам или биологической войне, лихорадке Эбола или коронавирусу, хотя у нас до сих пор нет реального представления о том, что нас ждет. Мы даже не можем себе этого вообразить. Мы надеваем маски на случай птичьего гриппа или атипичной пневмонии, планируем зоны карантина, запасаемся неизвестными противовирусными препаратами, эффективность которых не доказана, но это все, что у нас есть. Бесконечные заседания. Одни и те же люди обсуждают одни и те же вещи каждую неделю, и никто ничего не предпринимает. «Это какой-то День сурка», – говорит мне медсестра.

Тем не менее сезон гриппа наступает ежегодно, и беспокойство вызывает количество сотрудников, которым может потребоваться двухнедельный больничный или отпуск. Прививка от гриппа делается всем сотрудникам Национальной службы здравоохранения не для того, чтобы защитить их от болезни, а для того, чтобы защитить организацию от их больничных.

Декабрь продолжается. В этом месяце всегда случается пауза, прежде чем больница начинает переполняться, и для меня эта пауза – возможность поразмышлять о своих собственных действиях и опыте. Жизнь проходит с такой скоростью, что, может быть, именно в эти тихие минуты, когда все спокойно, наш внутренний мир получает шанс. Мы узнаем, кто мы на самом деле и из чего мы сделаны. Мы начинаем подвергать сомнению нашу человечность, нашу уязвимость и даже нашу мораль.

Как сотрудники на передовой, мы живем в условиях, где иногда нет правильных или, наоборот, неправильных решений. Мы всегда сомневаемся в своих действиях: сделали ли мы все возможное, верно ли поступили. Соблюдать принцип «Не навреди» не всегда возможно, несмотря на все наши усилия. Часто медицина и сестринское дело – это выбор меньшего из зол. Единственный способ справиться со всем этим – думать о сострадании. Задавать себе трудные вопросы. Рассматривать интересы пациента и его семьи как приоритет. Относиться к ним так, как будто они мои близкие. Я всегда считала, что уход за больными – это спасение жизней. Что пациенты хотят жить любой ценой. Что так хотят, по крайней мере, их семьи. Я ошибалась. Важнее всего, как для пациентов, так и для их семей, сострадание, достоинство, уважение и забота.

* * *

Генри – самый красивый ребенок, которого я когда-либо видела. Меня отправили ухаживать за ним в пятую палату на долгую смену – 12,5 часов. Таких смен у меня четыре подряд, так что, наверное, я проведу все это время рядом с ним, интенсивно знакомясь с его семьей. Генри восемнадцать месяцев, его госпитализировали с энцефалитом, вирус серьезно поразил его мозг. У ребенка шесть дней подряд случался припадок за припадком, каждый из них был длиннее предыдущего, с каждым было все труднее справиться. Последний так и не купировался никакими лекарствами. Крошечное тело малыша выгибается, кулаки сжимаются, а глаза закатываются так далеко, что я могу видеть только белки. Его голова ритмично дергается вправо каждую секунду. Ноги Генри вытягиваются, как у балерины.

– Где он?! – громко спрашивает его мама Ширли. – Где мой ребенок?! Этот не настоящий, это какая-то кукла из фильма ужасов.

Генри действительно выглядит одержимым. Зомби-хоррор версия ребенка. Искривленный, сражающийся с невидимым врагом. Мы должны ввести его в медикаментозную кому, дать успокоительное и парализовать до тех пор, пока не прекратятся подергивания, скручивания и тряска. Пока врачи обсуждают фармакологическую нейропротекцию и комплексные планы лечения, я держу Ширли за руку. Свободной рукой она гладит голову Генри.

– Хватит страданий, – шепчет она. – Пожалуйста, больше никаких страданий.

Неврологические заболевания – мой главный рабочий интерес, и в настоящее время я пишу протоколы ведения неотложных неврологических состояний, одержимая исследованиями наиболее эффективного лечения грыж. Все виды болезней носят сезонный характер и выходят из моды, как и сами отделения. Мы видим, как некоторые из них становятся региональными, затем централизованными, затем снова региональными, и менеджеры заново изобретают велосипед каждые несколько лет. Старшие медсестры все это уже видели. «Полный круг» – термин, который мы слишком хорошо знаем.

– Мы возвращаемся к тому, как это было 20 лет назад, и через 10 лет мы вернемся к этому снова, – говорит мне Трейси, одна из самых опытных медсестер отделения интенсивной терапии. – Какая чертова пустая трата времени и денег! Можно просто спросить медсестер.

Действительно, медицинских сестер слушают редко, и даже когда больницы строятся, им приходится бороться. Трейси рассказала мне о палате, блестящей и новой, со стеклянным фасадом, который пришлось переделывать, так как из-за него в комнате круглый год царил тропический климат, несмотря на кондиционирование воздуха.

– Любая медсестра сказала бы архитектору, что сильная жара и бактерии – несовместимое сочетание.

И Трейси убегает, торопливо съедая тост. Она всегда торопится, хотя сегодня довольно спокойно и тихо. Приближаются зимние холода – самое загруженное время года. Но перед бурей наступает затишье: есть время для размышлений и планирования. Даже если не осознаем этого, мы находимся в гармонии с природой. Подобно больницам, наши собственные тела могут успокоиться перед штормом. Перед самой смертью у людей часто наступает период просветления. Родственники отмечают, что их близкий вроде бы оживился и выглядит лучше. А медсестры знают, что это вероятный признак скорой смерти. Точно так же, как акушерки знают, что дети рождаются в полнолуние чаще, медсестры понимают, что в последние дни и часы люди часто кажутся наиболее умиротворенными.

Прошло несколько недель, а Генри все еще жив. У него полиорганная недостаточность и необратимое повреждение головного мозга.

– Врачи объяснили, что он никогда не проснется, – говорит мне Ширли. – Аппараты просто оттягивают его смерть.

Медицинская этика – уважение, благодеяние, непричинение вреда, справедливость – столь же важна для интенсивной терапии, как лекарства и технологии. Возможно, даже больше. С учетом желания семьи Генри, консультант и междисциплинарная команда решили, что его лечение будет прекращено. Ширли говорит мне о желании, чтобы Генри умер естественной смертью. Сегодня его отключат от аппарата ИВЛ и удалят дыхательную трубку. Ширли смотрит на аппараты.

– Единственное, что поддерживает его жизнь в данный момент – это дыхательный аппарат. Они остановили диализ и прекратили вводить лекарства для сердца, – она берет его руку, складывает его крошечные пальчики вокруг своих. – Я не хочу, чтобы он умер вот так. Не на аппарате. Я не позволю своему сыну больше страдать.

У нас нет возможности спасти жизнь Генри, но важно обеспечить ему безболезненную и достойную смерть, ведь воспоминания об этом моменте останутся у его семьи на всю жизнь. Каждая деталь имеет значение. Я убеждаюсь, что аварийная тележка не слишком близко, что бригада ни при каких обстоятельствах не включит аварийный сигнал. Последнее, что мне нужно, это комната, заполненная нетерпеливыми сотрудниками, которые не знают обстоятельств и будут пытаться реанимировать Генри. Я удостоверяюсь, что документация находится поблизости и все в порядке. Выбираю самое спокойное время, когда родители других детей ушли на обед. Мы не знаем, что произойдет. Генри может еще немного задержаться в этом мире, а может уйти сразу. Он уже находится на инфузии морфина для обезболивания. Ему будет комфортно, что бы ни случилось. Я готовлюсь как могу, но все еще не чувствую себя уверенной. Что-то внутри меня тянет, царапается. Во рту привкус пыли, тупая боль в затылке. Я чувствую себя так, будто забыла что-то действительно важное.

Мы фиксируем время: 13:00. И все, о чем я могу думать весь день, это то, что мне придется сделать. Обо всех деталях, которые будут так важны. Работа медсестры так часто связана со спасением жизни. Но сегодня быть медсестрой означает позволить пациенту умереть. Ребенку. Это кажется противоестественным. Я забочусь о Генри в последний раз: приглушаю свет, наполовину закрываю жалюзи, ставлю кувшин с пресной водой и несколько чашек. Проверяю и перепроверяю, достаточно ли у меня аспирационных катетеров и кислородных масок нужного размера. Я знаю, что Генри не будет подключен к аппарату искусственной вентиляции легких, но все еще могу кое-что для него сделать. Прекращение лечения – это не прекращение ухода: кислород, отсос, жидкости, лекарства. Я меняю прикроватные кресла на самые удобные, которые могу найти, и выбираю подушки с новыми наволочками. Я даже осматриваю сами наволочки, чтобы убедиться, что на них нет крошечных дырочек или пятен. Нахожу коробку с салфетками. Консультант заходит ко мне:

– Вы уверены, что сможете это сделать?

Обычно в таких случаях эндотрахеальные трубки удаляют врачи. Но родители хотят, чтобы это сделала я. Меня попросила Ширли. Так что, конечно, я согласилась, хотя чувствую себя плохо и неуверенно, и меня трясет. Я думаю о своих коллегах-медиках, которые принимают важные решения, последствия которых меняют жизни. Бремя решений, которое должны нести врачи.

– Я в порядке, – говорю я. – Это не я заставлю этого ребенка умереть. Энцефалит сделал свое дело. Я уберу трубку, предотвращающую естественную смерть, вот и все.

Но чувствую я себя хуже, чем пытаюсь показать. Смерть никогда не бывает естественной для ребенка. Это против правил. Ребенок, младенец не должны умирать. Ни при каких обстоятельствах. Но оставлять Генри живым любой ценой с помощью технологий и продлевать страдания тоже неправильно. Я готова как никогда: Ширли сидит на стуле, взбивая подушку Генри, а Андреа, ее партнер, сидит на стуле рядом. Мое горло горит от того, что я сдерживаю слезы, а руки становятся липкими. Кожа покрывается мурашками от страха.

Генри без сознания, но мне кажется, что он смотрит на меня своими совершенно неподвижными зелеными глазами. Я медленно разматываю лейкопластырь, удерживающий трубку в его носу: трубку, прикрепленную к дыхательному аппарату, поддерживающему его жизнь. Я много раз видела, как это делается. Ребенку должно быть удобно. Вполне вероятно, что содержание углекислого газа в организме Генри будет постепенно расти, и, в конце концов, он будет дышать все меньше и меньше и умрет мирно и естественно. Но я этого точно не знаю. Мы никогда ничего не знаем наверняка.

Я отключила все мониторы. Нам не нужно их видеть. Я осторожно вынимаю трубку и смотрю на лицо Ширли, затем на лицо Генри. Малыш делает глубокий рефлекторный вдох. Его глаза полуоткрыты, но он в коме. Он далеко. Я медленно считаю в уме цифры в обратном порядке, начиная с сотни. Мы все считаем в обратном порядке. Генри доживает до семи. Ширли целует его в голову, прижимается к его щеке.

– Больше никаких страданий, – говорит она. – Никаких страданий.

* * *

COVID-19 разрушает привычный нам уклад жизни, и нам еще только предстоит увидеть все изменения и ущерб, который он нанесет. Одна из областей, в которой уже все радикальным образом изменилось, – это уход за больными. Медсестры в отделениях интенсивной терапии привыкли оказывать индивидуальную помощь самым критичным пациентам с помощью аппаратов жизнеобеспечения, вентиляторов, сильнодействующих препаратов и методов, вплоть до диализа, когда у больного полиорганная недостаточность. Нам говорят, что в течение нескольких недель Великобритания достигнет пика, но для того, чтобы с ним справиться, надо увеличить объем интенсивной терапии. Однако нельзя просто доставить койки в отделение. Мы уже много лет работаем на пределе возможностей. Навыки и опыт работы в интенсивной терапии не могут быть изучены за одну ночь. Интенсивная терапия – это больше, чем просто аппараты ИВЛ, это тщательно обученные медсестры-специалисты. Мы беспокоимся об уровне качества и безопасности интенсивной терапии во время пандемии, а также о реабилитации и долгосрочном уходе за пациентами после нее.

Я не представляю, что COVID-19 сделает с сестринским делом: какие функции нам надо будет выполнять, какие нагрузки нам придется перенести. Мы все заботились об умирающих людях, которые не должны были умереть. Но они продолжают гибнуть в большом количестве: пожилые, живущие в домах престарелых, афроамериканцы или выходцы из Бангладеша, Индии, Пакистана, медицинские работники, у которых, возможно, не было соответствующих средств индивидуальной защиты. У всех нас были дни, которые мы никогда не забудем, но, возможно, ближайшие месяцы будут еще хуже. Наблюдать, как кто-то умирает раньше времени, неописуемо тяжело. Смотреть, как люди умирают из-за неравенства и дискриминации, совершенно невыносимо. Нам всем нужно сдерживать этот гнев, бороться с этой ужасающей несправедливостью.

Тем не менее в пандемию COVID-19 медсестры, врачи и социальные работники будут рядом со всеми, независимо от их происхождения и статуса. Медсестры интенсивной терапии будут там, даже когда родственники не смогут приехать. Держать за руку – это иногда все, что они смогут предложить. Быть семьей, когда семьи нет. Медсестры будут держать за руку каждого человека в больнице, который умирает от этого вируса. И от всего остального. Семьи во всем мире говорят, что худшее – знать, что их любимый человек был один в свои последние, самые темные часы. Но никто никогда не будет один, пока есть медсестры. Медсестры всегда были рядом и всегда будут. И независимо от того, кто мы, или как мы жили, или какой выбор мы сделали, хорошие медсестры заботятся о своих пациентах так же безоговорочно, как если бы они были членами их семей. Это кажется самой простой задачей ухода. Но какая это честь: держать за руку человека, когда он одинок и напуган. Честь быть медсестрой.

* * *

Моему сыну сейчас тринадцать, и он любит баскетбол. Я думаю обо всех пациентах, за которыми когда-либо ухаживала. Я думаю о Джейсоне с его баскетбольным мячом. О боли Индии. О Дэнни и Майкле. Я вспоминаю своих пациентов на протяжении многих лет работы. За некоторыми из них было нелегко ухаживать, как и за большинством людей. Пациенты не всегда благодарны и не всегда хотят помощи. Понятие нравственности неочевидно, и решать такие вопросы должны не отдельные люди. Я смотрю на своего сына и думаю о том, что могло бы быть, что могло бы произойти. Все, что я могу сделать, это дорожить каждым моментом, каждой минутой.

Я думаю о других семьях, подобных семье Генри, которым не повезет наблюдать за тем, как растет их ребенок. Я думаю о боли биологической матери моего сына. Я смотрю, как мой ребенок в тысячный раз бросает мяч, и каждый раз поворачиваюсь к кухонному окну, чтобы убедиться, что мне видно кольцо. Каждый раз поднимаю большой палец. В конце концов он приходит, как всегда голодный, я делаю ему бутерброд, мы садимся и разговариваем. Мы говорим обо всем. Но во время каникул разговариваем еще больше. Завтра Рождество, и я удивляюсь, почему он не выглядит взволнованным. А потом он спрашивает меня о своей биологической семье. И я помню, что для некоторых детей, для некоторых взрослых и для некоторых семей знаменательные дни – самые тяжелые. Он почти никогда не упоминал об усыновлении. Но сегодня он хочет поговорить об этом.

– Как думаешь, моя биологическая семья увлекается баскетболом? – он смотрит в окно, избегая моего взгляда, он беспокоится о моей боли, о ее боли. – Потому что я им прямо одержим.

Я готова к этому разговору. Я долго хранила эти подарки, спрятанные рождественские подарки. Самые важные. Он смотрит на меня, проверяет, не причинил ли мне боль.

– Я не уверена, – говорю. – Когда будешь писать им в следующий раз, почему бы не спросить.

Он пишет своей биологической семье два раза в год: что-то вроде «почтового ящика». Контакты между усыновленными детьми и их биологическими семьями поощряются, это может происходить в специализированных центрах либо через письма. Каждый январь и август мы отправляем письмо и фотографии в контакт-центр, который затем передает их дальше, и наоборот. Эти письма так важны для моего сына. И когда я упоминаю о них, беспокоюсь, что глубоко внутри него засела тоска. До него трудно достучаться, но я всегда буду стараться. Начинаю рассказывать ему то, что знаю. Что я обещала. Чего нельзя прочитать в отчетах или узнать у социальных работников.

На свету глаза твоей биологической мамы меняют цвет с коричневого на ореховый, и они покрываются золотыми крапинками, прямо как твои.

Ты много смеешься, как и она, и она тоже часто фыркает.

У тебя такие же длинные пальцы.

Она скрещивает ноги точно так же, как и ты.

Она такая же красивая, как и ты.

– Да, я тот еще красавчик, – отвечает он.

Он смотрит на свои пальцы и улыбается. Затем берет мою руку и кладет на нее свою, ладонь к ладони.

– У тебя смехотворно короткие пальцы, – говорит он.

– Когда ты был маленьким, ты называл их колбасками, – говорю я, и мы почему-то смеемся.

И я держу его за руку, теплую, с длинными пальцами. Затем смотрю на его загипнотизированное лицо и понимаю кое-что важное. Я всегда буду держать его за руку, куда бы нас не завела жизнь. Это моя привилегия. Все не всегда будет правильно. И никогда не будет идеально. Усыновленный ребенок никогда не будет принадлежать вам полностью. Не совсем. Но это не имеет значения, ведь я-то принадлежу ему навеки.

Послесловие

Я снова иду по мосту. Позади меня пустое здание парламента. Передо мной больница, переполненная тяжелобольными и умирающими людьми. Ни семей, ни родственников. На мосту нет ни машин, ни людей, нет даже бездомных. Интересно, куда они ушли? Возможно, умерли. Я закрываю глаза на долю секунды и вижу приходскую медсестру Рэйчел, такую же мать-одиночку, как и я, бродящую по улицам ночью в свои выходные в поисках бездомных, которым она могла бы помочь: накормить супом, принести одеяло, оказать первую медицинскую помощь. Я представляю ее сидящей рядом с кем-то сломленным, одиноким и уязвимым, кем-то трудным и злым, и, возможно, даже жестоким. Я вижу, как она тянется за рукой этого человека. Когда открываю глаза, смотрю на воду, уже не такую грязную, снова поменявшую цвет с серо-зеленого на синий, как глаза моего отца меняли цвет в зависимости от освещения или его настроения, как он настаивал.

Этот мост повидал многое. Террористическая атака в марте 2017 года, когда медсестры и врачи спасли столько жизней, сколько смогли. Бригады медсестер, врачей и медицинских работников страдают от стресса, посттравматического стрессового расстройства, выгорания, инфекций, терроризма.

Я думаю об Имонне, о фотографии на его столе, его семье, которая нуждается в нем. Я представляю их сейчас. Они ждут его и знают, что он вернется домой другим, со своими привидениями. Так может случиться со всеми нами, где бы мы не работали. Я думаю о его жене, которая скучает по нему, и представляю улыбку, которую она, без сомнения, изобразит на своем лице. О ее храбрости. Выдержке семей медсестер.

Глядя на реку, я слышу голос Джесс из Королевского института медсестер Шотландии. Голос Джесс придает мне больше всего сил. Он заставляет меня смеяться, даже когда совсем не весело. Сейчас в ее юморе есть прорехи, тьма пробивается даже через ее силу. У ее мужа рак. Завтра ему предстоит сложная операция, а она останется работать на передовой, в полицейских изоляторах. Им придется ненадолго расстаться в это худшее время в их жизни. Я спрашиваю, рассмотрят ли они возможность отложить операцию, так как риск того, что он заразится COVID-19, крайне высок. Она отвечает, что они думали об этом. Но, как и я, она знает, что это может продолжаться год или даже несколько лет. Здравоохранение может никогда не наверстать упущенное и восстановиться. Она, как и я, знает, что год для онкобольного – это очень долгий срок. В то время, как вирус распространяется по нашему миру, рак распространяется по телу ее мужа.

– Мы пойдем на риск, – говорит она. Голос снова стал сильным, как для мужа, так и для себя самой. – Потому что он мне еще пока нравится.

Сначала я иду медленно, размышляя, пытаясь чему-нибудь научиться у этих людей. Я так беспокоюсь за свою маму, она одна на острове Мэн. И за бабушку в ее девяносто. Эти невероятные женщины, которые меня вырастили, научили языку доброты. Я ненавижу думать о том, что они в одиночестве. Эти времена делают многих из нас одинокими. Не только стариков.

Я останавливаюсь на мгновение и пишу своим детям. Они выросли. Я мать-одиночка, и моя пятнадцатилетняя дочь вместо того, чтобы ходить на вечеринки и влюбляться в первый раз, рисковать и делать все то, что должны делать пятнадцатилетние девочки, помогает присматривать за младшим братом, чтобы я могла работать медсестрой. Она планирует приготовить что-нибудь, чтобы меня по возвращению с работы ждала вкусная еда. Я пытаюсь отговорить ее, ссылаясь на то, что старшая дочь ее папы предложила остаться с нами, чтобы помочь, пока я работаю, но она уже пишет меню. Сегодня в нем паста с Песто. Мой бывший муж и его новая жена, тоже консультант по интенсивной терапии, предлагают помощь. Дети могут мигрировать в зависимости от того, кто работает или кто заболеет, а это неизбежно случится на каком-то этапе. Семья – забавная штука. Смешанные и сложные эмоции в эти времена становятся очень ясными.

– Мне неловко из-за того, что я не сосредоточилась на вас. Я чувствую, что мы должны быть вместе в это время. Я должна поставить вас на первое место, – говорю я дома.

– Ты будешь помогать людям? – спрашивает дочь.

Я киваю и говорю им, что с обучением и поддержкой я смогу помочь медсестрам, пациентам и их семьям. Я планирую помочь на первом пике, хотя понятия не имею, как долго этот пик продлится.

– Тогда сделай это, – говорит она.

И сын кивает с решительным выражением лица:

– Ты должна.

В это время люди много говорят о храбрости. Но я совсем не чувствую себя смелой. Я чувствую страх и вину. Я провожу день, наблюдая, как мой сын играет в баскетбол в саду. Я плачу. Как я могу рисковать заболеть? Как можно быть такой эгоисткой? Он слишком далеко, чтобы увидеть мои слезы. Он смотрит в окно и машет рукой, затем крутит баскетбольный мяч на пальце и делает какое-то глупое танцевальное движение. Дочь входит в мою спальню, неся чашку чая. Она ставит ее и улыбается.

– Знаешь, у нас все будет хорошо, – говорит она и смотрит на своего брата. – С ним все будет в порядке, – она откидывает голову назад, как всегда вызывающе. – Мы хотим, чтобы ты сделала это. Кроме того, когда ты не на работе, ты сидишь дома и раздражаешь нас.

И я смотрю на ее ухмылку, вспоминаю ее новорожденную, свернувшуюся клубочком. Какой удивительной она выросла. Может быть, я не чувствую себя храброй, но, благодаря моим детям, я всегда нахожу в себе смелость заботиться.

Тем не менее я чувствую еще и боль. Боль за пациентов, которые погибнут, за родственников, которых не будет рядом, чтобы держать их за руки. Я думаю о медсестрах, врачах, медицинских и социальных работниках, которые будут рисковать своей жизнью (даже до того, как узнаю о проблемах со средствами защиты по всей стране) и получат моральные травмы и психические заболевания в результате своей работы. Эти обычные женщины и мужчины, живущие в необычные времена. Я боюсь. Но тяга к работе преобладает над всем остальным и сидит в моей груди, заполняя дыру, о существовании которой я даже не подозревала. Я чувствую ее во рту и ощущаю кожей.

Я убираю телефон и бросаю последний долгий взгляд на воду. Эта река поглощает все истории. Одну огромную историю мы переживаем прямо сейчас. Мою историю и вашу. Я начинаю идти, сначала медленно, потом почти бегу. Бегу к больнице и ничего не слышу, кроме тишины: на улицах и дорогах нет ни машин, ни людей. Но в больнице включают аварийный сигнал, и я различаю крики из палат впереди, и сирену скорой помощи, и детский плач. Я поднимаю глаза и вижу свою маму, каким-то образом она оказывается рядом со мной, и я впервые понимаю, что это значит. Что бы ни случилось, когда бы моя дочь и мой сын ни посмотрели наверх, я всегда буду рядом. Всегда.

Я бегу сейчас не потому, что тороплюсь, а потому, что не могу остановиться. И я слышу свое сердцебиение и звук своих каблуков на мосту. Я слышу своего папу. Голос родной матери моего сына. Как моя бабуля просит у Дороти джемпер Marks & Spencer, вишневый. Как мама говорит мне, что все будет хорошо, а мой брат заявляет, что открыл Ибицу. Слышу, как мои дети смеются, и их смех густой, как кровь. Я думаю о медсестрах, с которыми работала, об этих опытных и сострадательных людях, и о том, чему они меня научили: Рэйчел – доброте, Имонн – командной работе, Джесс – стойкости. Я стою рядом с ними, по крайней мере какое-то время, и у меня кружится голова от всего, что было до и будет после. Я не была прирожденной медсестрой. Но эта тяга глубже и сильнее, чем я могу описать словами. Может быть, я ошиблась. Может быть, мы все ошиблись. Возможно, наоборот, я нашла призвание.

Я притормаживаю у входа и перевожу дыхание. Больницы всегда были моим убежищем, как и сейчас. Но я предполагала, что они будут убежищем и для пациентов. Я ошибалась. Ошибалась во многих вещах. Тем не менее, когда жизнь бросает мне вызов, именно в уходе за больными я нахожу больше всего ответов, больше всего утешения, больше всего уроков. Медсестры напоминают мне о том, кто мы и кем должны быть. Именно медсестры заставляют меня становиться лучше.

Моя коллега Сандра ждет у входа в халате и с запасной униформой, чтобы я могла переодеться. Мы не виделись несколько лет, но времени на светские беседы нет. Она передает халат и кивает: «Добро пожаловать домой».

Благодарности

Я хочу поблагодарить своих детей, которые вдохновили меня рассказать часть своей истории в надежде, что это поможет другим семьям пережить усыновление. Воспитывать вас – величайшая привилегия в моей жизни.

Эта книга посвящена медсестрам. Ее публикация не состоялась бы без помощи всех сотрудников литературного агентства C&W и моих издателей Chatto & Windus и Vintage. Спасибо им, а также всем, кто их поддерживал.

Я в долгу перед теми сотнями медсестер, пациентов и членов их семей, которые поделились со мной своим временем и опытом. Многие из вас просили меня не называть вас лично, и, помня об этом, я не буду перечислять имен. Я так благодарна за все, что вы делаете. Мы все благодарны.

Спасибо вам, медсестры!

И санитары, акушерки, медицинские помощники, врачи, смежные медицинские работники, фармацевты, рентгенологи, логопеды, диетологи, сотрудники морга, хирурги, менеджеры по здравоохранению и социальной помощи, исследовательские группы, ученые, лаборанты, уборщики, психологи, советники, пожарные, повара, кухонные работники, флебологи, персоналы банка, аудиологи, фельдшеры, водители скорой помощи, физиотерапевты, терапевты, персонал поддержки скорбящих, капелланы, кардиологи, персонал хосписа, благотворительные работники, водители такси, ученые-биомедики, волонтеры, охранники, учителя, помощники преподавателей, стоматологические медсестры, все работники Королевской почты, офицеры полиции, водители доставки, работники супермаркетов, водители автобусов, поездов, трамваев, сотрудники метрополитена, обработчики вызовов, дантисты, социальные работники, опекуны.

Фонд RCN стремится заботиться о медсестрах, которые заботятся обо всех нас. На протяжении пандемии COVID-19 Фонд предоставлял экстренное финансирование и психологическую поддержку сотрудникам, работающим на передовой. Фонд RCN защищает медсестер, акушерок и медицинских работников, сталкивающихся с трудностями, предоставляя советы и финансовую помощь тем, кто находится в кризисной ситуации. Они инвестируют в будущее сестринского дела, финансируя обучение и развитие, и продвигают жизненно важные исследования под руководством медсестер. Я горжусь тем, что являюсь их покровителем.

Сделать пожертвование в Фонд RCN можно на сайте https://rcnfoundation.rcn.org.uk/donate

Примечания

1

Аналог 103 в России (Прим. ред.).

Content

Кристи Уотсон
Истории медсестры. Смелость заботиться

Введение

Сморщенный японский мандарин

Корова, которая запрыгнула на луну

Вкус желе из личи

Банка солений

Награжденные ветераны

Хомяк по имени Бэтмен

I Got You Babe

Баскетболист

Дженет, иди к черту

Золотой час

Драгоценные шрамы

Руки медсестры

Послесловие

Благодарности

Примечания